Book: Коррида на Елисейских Полях



Коррида на Елисейских Полях

Лео Малле

Коррида на Елисейских Полях

Глава первая

Шрам на груди

Оставив журналиста-выпивоху Марка Ковета помечтать перед большим запотевшим стаканом с янтарной жидкостью и кубиками льда, я пересек с трубкой в зубах роскошную комнату, получил неподдельное удовольствие от того, что мои плебейские ноги прошлись по ковру, которым был устлан паркет, и вышел на балкон.

Июньское солнце заливало светом Елисейские поля, отражалось в блестящих боках шикарных автомобилей, несущихся непрерывным потоком. Тротуары были черны от народа, терраса ресторана "Фукетс" напротив ломилась от посетителей. В конце проспекта верхняя площадка Триумфальной арки щетинилась туристами. Деревья, люди, вещи – все излучало радость жизни. Четырьмя этажами ниже, как раз перед гостиницей "Космополитен-отель", недавно началось строительство не знаю уж чего, очевидно, согласно нерушимой традиции, по которой в Париже всегда должно быть место, перевернутое вверх тормашками по случаю дорожных работ. Но даже здесь чернорабочие как бы принимали участие в общем веселье, сгружая мешки с песком. Понятно, что по сравнению с другими местами работать на Елисейских полях более престижно, хотя и здесь трудно рассчитывать на что-нибудь большее, чем рассеянно-любопытный взгляд проходящих мимо распрекрасных девиц. И вообще, потеется приятнее там, где красиво.

Я вернулся к Марку и в свою очередь налил себе.

Вот так! Она уехала, и я, наверняка, никогда ее больше не увижу. "Never more"[1], как говорится на ее языке. Слабый запах ее духов еще витал в комнате, но скоро и он исчезнет. Редактор газеты «Крепюскюль» поднял на меня свои водянистые глаза:

– Вы ее напугали? – спросил он.

– Кого?

– Ну, о ком я еще могу говорить? О мисс Грес Стендфорд, черт побери!

– Грас[2], – поправил его я. – Никогда не подражайте этим идиотским дикторам на радио. Я произношу это слово так, как оно пишется... Звучит... красиво.

– Да, действительно.

– Я ее не испугал. Ее неожиданно вызвали в Голливуд.

– И вы сильно расстроились?

– Признаюсь, да.

Я осушил свой стакан, освободил одно кресло от всевозможных журналов на разных языках, с обложек которых мило улыбалась мировая кинозвезда мисс Грас Стендфорд, сед, ослабил узел на галстуке и вытер лоб. Марк Ковет опять принялся за свое:

– А вы, случайно, в нее не влюбились?

– Весьма похоже, что так, – с улыбкой ответил я. – Ну что вы хотите? Ведь никто не может оставаться оригиналом до конца своих дней. Если я втюрился в эту актрису, то это означает, что я согласен с мнением примерно десяти миллионов ее поклонников, не правда ли? Но, ради Бога, Ковет, не публикуйте моего признания в газете!

– Слушайте, Нестор Бюрма. Я выпустил в свет достаточно откликов на эту американскую девицу и ее окружение благодаря вашему привилегированному положению при ней. И мой главный редактор не пропустит больше ни одного. Так что не переживайте... – Тут он прервался, чтобы опять наполнить свой стакан. Затем промочил горло и продолжал: – Сколько времени вы пробыли ее телохранителем? Когда я встретил вас в Каннах, в апреле на кинофестивале, вы были уже при исполнении обязанностей?

– С восьмого марта она жила инкогнито в Париже.

– Добрых три месяца, – резюмировал Марк Ковет, который, кроме своих журналистских талантов, обладает еще и бухгалтерскими способностями. – Да, конечно, три месяца...

– Хватит, – сказал я. – Поговорим о другом. От этого я не заболею. Просто тоска на минуту напала. Не ожидал, что она смоется так быстро, думал, что останется еще на месяц-другой во Франции, но, как вы знаете, она неожиданно понадобилась в Голливуде и вчера уехала.

– Сейчас вам опять надо искать работу.

– О! Я не спешу. Думаю взять отпуск. Уж очень давно этого не было. Агентство "Фиат Люкс" в простое. Элен у своих, в провинции. Я один как перст.

– Поезжайте к Элен.

– В эту забытую Богом дыру, где она живет? Что вам сделала моя секретарша, что вам так хочется подорвать ее репутацию?

– И куда вы думаете поехать?

– Никуда. Я люблю Париж. Мне трудно оторвать подошвы от его мостовых. Я проведу свой отпуск на Елисейских полях. Это местечко стоит любого другого.

– О, конечно! Но... здесь? В "Космополитен"?

– Эти апартаменты, которые я занимал как телохранитель мисс Стендфорд, оплачены до конца месяца. А я приобрел некоторые привычки...

– Эта женщина всегда все делает хорошо, – утвердительно кивнул Ковет.

– Да, – подтвердил я. – Передайте-ка мне бутылку. Мне хочется надраться. Надеюсь, вы не откажетесь принять участие в маленькой попойке?

– Как раз не угадали, – сказал в ответ журналист, подняв руку, – сегодня вечером я иду в свет и предпочитаю сохранить ясный ум. Но после сеанса я весь к вашим услугам.

– Какого сеанса?

– Так вот, поскольку вы теперь член великой семьи киношников, вам должно быть известно, что два, говорят выдающихся, фильма – "Глухие угрозы" и "Хлеб, брошенный птицам" – не были представлены в Каннах. Тогда они еще не были готовы. А теперь закончены. Продюсеры этих фильмов решили воспользоваться Большим Парижским сезоном, чтобы дать их международную премьеру соответственно в кинотеатрах "Франсуа I" и "Голубая лента". Сегодня вечером я приглашен посмотреть "Глухие угрозы". Но главное будет завтра – "Хлеб, брошенный птицам" постановщика Жака Дорли с Люси Понсо в главной роли.

– Люси Понсо?

– Ах, ах! Одна пассия вытесняет другую, не так ли? Вы, конечно, в свое время тоже были влюблены в Люси Понсо. Как, впрочем, почти все остальные.

– Люси Понсо? А я думал, что она умерла.

– Ничуть. После долгого периода забвения – почти 15 лет ни одного контракта – она выныривает на поверхность. Молодой Жак Дорли – идеалист. Он вбил себе в голову, что сможет дать ей последний шанс. И как будто она его не разочаровала. Как говорят эксперты, ее возвращение обещает сенсацию.

– Мне кажется, она уже не первой молодости?

– Не совсем так, она еще способна заткнуть за пояс все подрастающее поколение... Ладно, я должен уходить... (Он встал.) Оставляю вас с вашими сердечными огорчениями.

– Кончайте, надоело!

– Послушайте, Нестор Бюрма, а что если вы составите мне компанию сегодня вечером и пойдете со мной на презентацию фильма "Глухие угрозы" в кинотеатр "Франсуа I"? Я могу достать вам пригласительный билет. Таким образом, нам не придется назначать друг другу свидание, чтобы пойти напиться. Мы будем уже вместе.

– И потеряем меньше времени, – усмехнулся я в ответ. – Согласен, старина. В Каннах я заглотал Бог знает сколько километров кинопленки, но в памяти у меня ничего не осталось. Я чаще глядел на свою клиентку, чем на экран... Профессия обязывает... Сейчас хоть смогу спокойно посмотреть фильм. Итак, договорились. Что одевать?

– Ах, да. Желательно, вечерний костюм. Вам бы уже пора привыкнуть.

– Более или менее.

– До вечера.

* * *

...Шейла нажала на курок почти бессознательно... Человек рухнул... Шейла механически продолжала стрелять... Ее лицо выражало целую гамму противоречивых чувств... Теперь патетическое лицо Шейлы стало таять... Облачко дыма от продолжавшего греметь пистолета стало закрывать ее от глаз зрителя... Послышалось несколько тактов грустной музыки.

Слово "КОНЕЦ", родившееся в центре экрана, постепенно заполнило его целиком, и вспыхнувший в зале свет осветил изысканную публику, пришедшую в этот шикарный кинотеатр на презентацию фильма "Глухие угрозы". Раздались бурные аплодисменты, со всех сторон послышались возгласы восхищения, все встали, словно невидимый оркестр заиграл чей-нибудь национальный гимн. Я присоединился к массе. Хотя в зале работал кондиционер, жажда давала о себе знать, тем более что жесткий воротник несколько давил мне на глотку.

Красивая блондинка с великолепными плечами, чей профиль был мне смутно знаком, занимавшая соседнее кресло, вставая, уронила крошечную сумочку, лежавшую у нее на коленях. Прежде чем я успел сложиться вдвое и подобрать ее, она наклонилась с той же целью. И моя галантная предупредительность, задавленная в зародыше, была щедро вознаграждена. Ее асимметричное декольте, щедро открывавшее левую грудь и целомудренно скрывавшее правую, открыло головокружительные глубины, в которые погрузился мой взор. Золотой крестик на цепочке болтался между двумя соблазнительными холмами. Эстетическое зрелище длилось недолго, но я успел заметить, что та грудь, которую скрывали от восхищенных взоров, имела одну странную особенность. Красивая блондинка, подобрав свою сумочку, встала. Я сделал вид, что ничего не видел, и проложил себе путь в толпе до центрального прохода. В холле кинотеатра я стал переходить от группы к группе в поисках Марка Ковета, который в момент нашего прибытия был отделен от меня билетершей, рассаживавшей народ, исходя из своих стратегических соображений. Наконец я поймал его.

– Куда пойдем? – спросил я, поднимая локоть, как горнист, дающий сигнал атаки.

– "Камера-клуб" вас устроит?

– Согласен на "Камера-клуб".

Мы прошли по Елисейским полям, оживленным, как средь бела дня, сверкающим световой рекламой и освещенным витринами магазинов. Мы прошли между издательствами "Жур де Франс" и "Ле Фигаро", свернули под деревья проспекта Матиньон, где в особняке располагался "Камера-клуб" – место полуночных встреч всех избранных мира кино. Помещение клуба тонуло в роскоши: огромные, как озера, зеркала на стенах везде, где только возможно, позолота, повсюду шелк и бархат. И даже под пыткой швейцар никогда бы не признался, что он родом из Бельвиля[3]. А между тем, это был самый обычный холуй, как и все прочие, но те не щеголяли в униформе. В зале ресторана все столики, покрытые узорчатыми скатертями, уставленные серебром и хрусталем, были заняты. Вокруг сновали официанты во фраках. Мы вошли в бар, где кишело тараторящее человечество. Марк Ковет нашел свободный табурет, но почти тотчас же бросил меня одного, поскольку ему надо было кого-то срочно повидать. Я взобрался на сиденье, вытащил трубку, набил ее и заказал выпивку. Потом расстегнул воротник, который сдавливал мне шею, и принялся размышлять о тайком увиденной груди. Вокруг меня шло бурное обсуждение «Глухих угроз». Кто-то оглушительно провозгласил, что это было сен-са-ци-он-но. Этот тип, отделяя слог от слога, выдавал слово по частям, как колбасу.

– ...Полностью разделяю ваше мнение. Этот язык просто первоклассен.

– Да, большое искусство. Если бы этот фильм был представлен на фестивале, он сорвал бы все премии.

– Подождите еще "Хлеб, брошенный птицам", – охладил их пыл другой пророк. – Если бы он участвовал в конкурсе...

Тут вернулся Марк Ковет в сопровождении молодого разбитного парня с рыжей шевелюрой, в смокинге, взятом напрокат.

– Разрешите представить вам Рабастена, – сказал Ковет. – Собрат. Мой собрат. Он непременно хочет познакомиться с вами.

– Жюль Рабастен, – добавил рыжий, улыбаясь и протягивая мне руку. (Я ее пожал, поскольку это ни к чему не обязывало.) – Жюло для дам и друзей. Я работаю в "Кино-газете"... (И он принялся тискать мне руку. Глаза его сверкали.) ... Ах, мсье Бюрма, я так счастлив с вами познакомиться. Просто в восторге. Право слово. Вы не можете себе представить...

И он многократно повторил, что я не могу себе представить. Вопреки явному интересу к моей персоне, он, видимо, не очень мне доверял, но традиции знал хорошо:

– Это надо обмыть, а? – сказал он. Я не отказался.

– Итак, – продолжал он. – Теперь, когда Грас Стендфорд вернулась в Америку, чьим телохранителем вы состоите?

– Ничьим. Но продолжаю посещать кинематографические круги.

– Вам должно было надоесть, – вздохнул он. – Это, быть может, живописно, но здесь не происходит ничего особенного. Много ли трупов подобрали вы вокруг Грас Стендфорд?

– Я оставил мой катафалк в гараже.

– Так я и думал. Но, может быть, теперь это изменится. Говорю это, потому что занимаюсь не только киношниками. Я работаю корреспондентом криминальной хроники для нескольких провинциальных газет. Мне известно, что Ковет пользуется у вас исключительным правом, черт возьми! Все, что написано о Грас Стендфорд, вышло из-под его пера. И теперь он мог бы оставить жалкие крохи своим коллегам. Я...

Марк Ковет выругался. Рабастен продолжал:

– Короче, если вы наткнетесь на какой-нибудь труп, дайте мне знать. Вот на всякий случай моя визитная карточка.

И он вручил мне карточку, которую я положил себе в карман.

– Вот оно, новое поколение, – проворчал Марк Ковет. – Честолюбиво. Крайне честолюбиво и готово вырвать хлеб изо рта у старших, лишь бы добиться успеха. Ах! Кровопийцы!

Они принялись переругиваться, когда еще один юнец в очках и с усами, с фотоаппаратом на животе и вспышкой в руке, ударил рыжего по плечу:

– Привет, Рабас. Я удираю. Ты берешь машину?

– Нет, – ответил тот. – Эй! Фред! Ты знаком с этими господами?

– Марк Ковет из "Крепюскюль", не так ли? – сказал Фред. – Фред Фредди из "Радара".

Журналисты обменялись рукопожатием.

– А этот господин – Нестор Бюрма, – продолжал Рабастен.

Фред заинтересованно раскрыл глаза:

– Ах, да. Ну, конечно! Ковет... Бюрма... Два сапога – пара, а?

– Прекрасная пара, – поддержал Ковет.

– Детектив-таран, бывший телохранитель очаровательной Грас Стендфорд, – сказал Рабастен.

– Он самый, собственной персоной, – скромно сказал я.

Яркая вспышка на мгновение ослепила меня. Фред Фредди не терял времени:

– А вот тебе и хорошенький документ для твоих личных архивов, Жюло, – рассмеялся он. – Ты его получишь завтра, если я, конечно, не забуду. Это стоит стаканчика виски, или нет?

– Мне выдали на расходы, в том числе и на выпивку, – сказал Рабастен.

Он заказал виски для фотографа и для нас. Фред Фредди проглотил свою порцию залпом до дна.

– А теперь я смываюсь, – сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Какая свинская профессия! Все время только фотографии. Привет, ребята.

И он исчез в толпе.

– Да, свинская профессия, – простонал Рабастен, запустив руку в свою рыжую шевелюру. – С тех пор, как я взял в руки перо, мне пришлось сто раз рассказывать об одном и том же. И ни разу не напасть на сенсационное сообщение, которое сделало бы меня знаменитостью...

– Что опять хочешь поживиться на халяву? – проворчал Марк Ковет.

– Замолчите, – сказал я. – Между вами двумя я чувствую себя товаром.

Рабастен выругался и осушил до конца свой стакан, а заодно и стакан своего соседа по стойке, потом заказал новую выпивку для всех. Где-то рядом было произнесено имя Денизы Фалез. Рыжий пожал плечами:

– Меня уже мутит от них, – сказал он, – с их Денизой Фалез.

Я прищелкнул пальцами:

– Она сидела рядом со мной в кинотеатре "Франсуа I". Я чувствовал, что ее лицо было мне чем-то знакомо, но не мог подобрать к нему имени. Теперь все стало на место.

– Да, – усмехнулся Ковет. – Теперь ее узнают в лицо. Она, видимо, изменила политику и не хочет больше показывать свою грудь. Однако, в фильме "Стоп, граница" она имела колоссальный успех.

– И своим успехом фильм обязан только ей, – добавил Рабастен. – В наклоне, крупным планом и так далее. Но в своем последнем фильме, который вышел десять дней тому назад, "Мое сердце летит" она упакована, как мумия. Над публикой издеваются, иначе не скажешь. Если Дениза будет продолжать в том же духе, то она очень скоро станет статисткой...

– Вот и она, – сказал я, указывая подбородком и своей трубкой на вход в зал.

В зал входила пара, встреченная одобрительным шепотом. Мужчина – лысый, обливающийся потом пузан, я встречал его уже в коридорах "Космополитена". Спотыкаясь, он сопровождал Денизу Фалез, мою соседку по кинозалу, красивую блондинку с изумительными плечами и асимметричным декольте, и все эти почести были обращены именно к ней. Она улыбалась усталой деланной улыбкой, настолько усталой, что глаза как бы отсутствовали. Мелькнули две-три вспышки.

– Шампанское для всех! – громко крикнул пузан.

– Что я вам говорил? – пробурчал Рабастен. – Немножко видно слева и ничего справа. Это позор! – Он одним махом проглотил свой стакан. Возмущение помогло ему быстро допиться до положения риз.

– Налейте по новой, бармен, – сказал он с отвращением.

– Я как раз об этом думал, месье, – ответил человек в белой куртке, такой же бесчувственный, как его целлулоидный воротничок. Он убрал наши пустые стаканы и поставил перед нами три бокала.

– Что это такое? – спросил рыжий.

– Вы не слышали, месье? Месье Ломье угощает шампанским.

– А? Ну что ж, давайте, дорогой. По справедливости он нам это должен.

– Ломье – это лысый толстяк? – осведомился я.

– Да.

– Продюсер? Режиссер?

– И то, и другое, – сообщил мне Марк Ковет, – режиссер без всякого таланта и разорившийся продюсер. Ладно, выпьем все-таки.

С бокалом в руке Рабастен направился к Ломье. Толстяк опасно покачивался, уцепившись за стойку. Обливаясь потом и громко пыхтя, он беседовал со своим окружением о ближайшем фильме. Потом вытащил из кармана желтый шелковый платок и провел им по голове, затылку и обвисшим щекам. По всему было видно, что он здорово надрался.



– ... Смерть кормит человека, – гортанно бормотал он, еле ворочая языком. – Это название фильма. Ну как? Только вчера запустили первые кадры...

– Вы дадите этот фильм на ближайший фестиваль? – поинтересовался Рабастен.

Его голос ничуть не выигрывал по сравнению с голосом Ломье.

– Мне на фестивали нас... – выдал тот.

– А мадемуазель Дениза Фалез играет в этой штуке?

– Очевидно.

Рабастен разразился долгим и нахальным смехом.

– Так, – бросил он. – Так это будет еще один фильм, запущенный с благотворительными целями.

– Что? Что такое? – завопил Ломье. – Что вы хотите сказать?

– Вы меня отлично поняли... – Рыжий журналист высоко поднял свой бокал, пролив на рукав половину шампанского. – ... За ваше здоровье!

– Дамы и господа, – громогласно провозгласил Ломье, размахивая короткими руками. – Дамы и господа, я не знаю, на что этот молодой человек намекал, говоря о мадемуазель Фалез, которая... (Желтый шелковый носовой платок вновь появился на свет.) ...А где мадемуазель Фалез?

– Мадемуазель Фалез уехала, месье, – произнес кто-то металлическим голосом, разрезавшим, словно лезвие топора, месиво общей болтовни.

В дверях бара стоял прямой, словно проглотивший кол, верзила, донельзя похожий на холуя из барского дома, глаза которого уже давно приобрели форму замочной скважины.

– А! Это вы, Жан? – произнес Ломье. – Да, месье.

– Вы говорите, что мадемуазель Фалез...

– Уехала, да, месье. Она почувствовала себя усталой.

– О-о. По-видимому, она подумала, что я слишком пьян.

Жан не ответил. Ломье вытащил из нагрудного кармана сигару, осмотрел ее со всех сторон и, не зажигая, воткнул себе в рот. Жан растолкал толпу и подошел к своему шефу:

– Вам тоже следовало бы вернуться домой, месье, – настойчиво сказал он.

В голосе, похожем на острое лезвие топора, прибавилось несколько презрительных ноток.

– О'кей! – проворчал Ломье. Он пошарил в кармане, извлек оттуда несколько ассигнаций и положил их на стойку. – Ну что ж, всем привет!

Он обернулся и тут его взгляд упал на Рабастена. Он посмотрел на него угрожающе. Рыжий счел необходимым ухмыльнуться. Глаза продюсера еще больше помутнели:

– Вот как!

– Это что, полицейский фильм – ваша "Смерть что-то там такое"? – спросил молодой человек.

– Вот как! – повторил тот.

– Не требуется ли вам технический советник? Ваши фильмы всегда грешат в одном направлении. Если вам нужен такой советник, то разрешите представить вам частного детектива, господина Нестора Бюрма.

– Вот как.

Нетвердый взгляд продюсера переместился с Рабастена на меня, пройдясь по Марку Ковету и еще нескольким другим посетителям. Видимо, он насчитал человек шесть, если не двенадцать.

– Все вы мне осточертели, – сказал Ломье, не обращаясь ни к кому конкретно.

Он сжал левый кулак и подтянул его под мышку.

– Месье, месье, прошу вас! – вмешался директор "Камера-клуба".

Слишком поздно! Ломье выбросил вперед свой кулак. Целился он в рыжего, но схлопотал я. Это мне не причинило особого вреда, но оставить без последствий этот жест я не мог. Присутствовало слишком много дам. Я ударил в ответ, попал по второму подбородку, если считать снизу, и Ломье мог бы основательно приземлиться, не схватись он за стойку и не будь позади него нескольких человек, которые послужили ему опорой. Его сигара разлетелась в разные стороны. Передо мной возник Жан, его холуй. Он ничего не сказал. Посмотрел на меня, пожал плечами и обернулся. Затем подхватил своего босса под руку и потащил к дверям, сопровождаемый восклицаниями и директором клуба, которому этот инцидент, по всей видимости, не понравился, и он хотел удостовериться, что на этом все и закончится.

* * *

– Этот Ломье не умеет пить, – заметил я.

– Он не такой, как мы, – ответил Марк Ковет сухо, хотя слово "сухо" не очень подходило к его персоне. – Мы могли бы остаться в "Камера-клубе" и опрокинуть еще пару-другую стаканчиков. Какого черта вы решили свалить оттуда?

– Из соображений корректности. Мы вели себя там довольно скандально. И потом я нахожу этого Рабастена слишком приставучим. Он остался там. Мы от него избавились. И потом, прогулка по воздуху пойдет нам на пользу.

– По воздуху? (мой приятель вытер пот) ...Какой воздух? Где вы видели воздух?

Неторопливым шагом, делая небольшие зигзаги, мы с журналистом шли по Елисейским полям, освещенным лучше, чем в эпоху Филиппа Лебона. Этот ученый-химик, изобретатель газового освещения, был убит здесь в темном месте, что внесло нотку черного юмора в это событие. Марк Ковет был прав. Ни малейшего дуновения воздуха, как говорится. Деревья, под которыми мы проходили, были неподвижны, как театральные декорации.

– Пошли к Сене, – предложил я. – Может быть, там попрохладнее.

Петляя между газонами, украшающими подходы к Большому дворцу, мы шли по направлению к мосту Александра III, типичному памятнику 1900 года, у входа на который стоят знаменитые позолоченные фигуры, трубящие в фанфары и одновременно, сдерживающие бег резвых коней. Этот мост, такой же величественный, как и царь, имя которого он носит, по моим сведениям, уникален тем, что под ним имеется надпись, строго-настрого запрещающая выбивать здесь ковры. Я не знаю, имеются ли здесь в виду ковры Большого и Малого дворцов.

Мы облокотились о парапет невдалеке от двух огромных центральных статуй с серо-зелеными спинами, исцарапанными надписями. Сена потихоньку с обманчивым журчаньем текла себе внизу, не принося никакой прохлады. Вдали, на мосту Инвалидов, зеленые и красные сигналы светофоров отражались зигзагообразно в черной ряби реки. Вращающийся маяк на Эйфелевой башне с правильными интервалами освещал небо Парижа.

Я первым нарушил затянувшееся молчание:

– Не пойму, что мне до всего этого тар-тарама?

– Я тоже, – ответил журналист. (Он встряхнулся, как бы стряхивая с себя оцепенение. Возможно, так оно и было.) – Э! А о чем, собственно, речь?

– Расскажите мне, если можно о Денизе Фалез? – сказал я вместо ответа.

– Дениза Фалез? Да, действительно! Быстро же вы забыли Граc Стендфорд!

– Не ваша забота. Расскажите мне о Денизе Фалез.

– Зачем? Это утомительно. Любой киношный еженедельник сообщит вам больше, чем я могу рассказать.

– Киоски закрыты. С этой Денизой недавно ничего не случалось?

– Нет, насколько мне известно.

– Никаких несчастных случаев между съемками последнего фильма, где она играла раздетой, и следующего, где она была одета?

– Несчастный случай?

Он бережно поместил это предположение между двумя полушариями своего мозга, потом помотал головой, чтобы посмотреть, что из этого получится. Ничего не получилось. Просто вызвало у него зевоту. Затем он сомкнул челюсти и тут же расцепил их:

– По-моему, нет... А не выпить ли нам? – И, указывая на речку: – Вся эта жидкость вызывает у меня жажду.

Он дважды икнул и начал напевать модную песенку.

– Бросим все это, – сказал я, отстранясь от парапета. – Пошли пропустим по одной в "Бешеной лошади".

– Наконец-то одна здравая мысль, – сказал Ковет.

* * *

В "Бешеной лошади", следя восхищенным взглядом за Ритой Кадиллак, раздевающейся под музыку, я вновь принялся думать о Денизе Фалез и рассуждать, стоит ли поделиться своими мыслями с Марком Коветом. После зрелых размышлений решил, что не стоит. Вполне возможно, вообразил я себе невесть что и плохо разглядел это... Плохо разглядел? Гм... Так уж плохо? Они не экономили электричество там, в зале кинотеатра "Франсуа I". И, в конце концов, глаз у меня натренированный. Нет, ошибки не было. Если Дениза Фалез уже не выставляла так щедро напоказ свою вызывающую грудь в недавних фильмах и если на светских приемах она появлялась с асимметричным декольте, которое слишком целомудренно прикрывало ее грудь, значит, на ней было нечто такое, что следовало скрывать. Что-то такое, что попалось на глаза мне, зоркому, удачливому, дипломированному детективу.

... Шрам от давней раны, наверняка нанесенной не детским пугачом.

Глава вторая

Ночная посетительница

Выйдя из "Бешеной лошади", Марк Ковет подозвал такси, чтобы вернуться домой. Я пошел пешком на Елисейские поля. Несмотря на поздний час, холл "Космополитена" был ярко освещен. Свежевыбритый, корректный и элегантный администратор за своей конторкой отдавал приказания молодому рассыльному. Из танцевального зала в подвале доносились приглушенные звуки оркестра. Для такого часа это было необычно.

– Что происходит? – спросил я служащего, когда он протягивал мне ключ.

– Это – люди кино, месье, – объяснил он мне. Вышколенный лифтер словно вырос из-под земли и открыл мне дверь лифта. Бесшумная быстрая машина доставила меня на мой этаж. Я вошел в свои апартаменты, пересек гостиную и прошел в спальню. Зажег свет и направился к постели, И тут я увидел ее.

* * *

Не все то правда, что люди говорят. К примеру, что у пьяниц бывают ужасные галлюцинации. Что им мерещатся крысы, пауки, слоны, разные там существа, чудовищные и отвратительные. Это не всегда так... а если так, то надо согласиться, что когда я хорошо под мухой, то пользуюсь в этом плане режимом наибольшего благоприятствования.

Существо, которое спало на моей собственной постели, откинув верхнюю простыню, не было ни крысой, ни пауком. Его можно было бы назвать по меньшей мере киской.

Ей было не больше двадцати лет, а может, и меньше. Красивая мордашка под искусным макияжем, обрамленная каштановыми с рыжеватым оттенком волосами. Сильно надушенная. В прозрачных чулках, подчеркивавших безупречную форму ног, с лакированными ногтями и наручными часами.

Я взял стул и сел. Откровенно говоря, все это застигло меня несколько врасплох.

Голая девушка вздохнула, состроила капризную гримаску, ее голова скатилась с подушки, а рука принялась шарить сбоку по постели. Почти одновременно она открыла глаза и тут же опять закрыла от яркого света. Я встал, потушил люстру, зажег менее мощный стенной светильник и опять сел, ничего не говоря. Девушка села, сжала руками голову, взъерошила волосы. Потом зевнула, раскрыла глаза до их нормального размера и поглядела на меня. Она выглядела смущенной и растерянной как раз настолько, как если бы, одетая с головы до пят, вдруг подошла к табачному киоску и попросила продать ей почтовую марку.

– Извините меня, – сказала она, – мне кажется, что... что я заснула...

Ее голос был ласковым, теплым, провоцирующим. Заученным. Чертовски заученным. Ее живот был плоским, груди маленькими, крепкими, хорошей формы, лицо приятным, я заметил это еще раз, но мне приходилось иметь дело с совками для уборки пыли, интеллект которых был повыше, чем у нее.

– Я заснула, – повторила она.

– Да, – сказал я доброжелательно. – И перепутали номера.

– О! Месье... не... (она вытаращила глаза) вы – не... о!

Запоздалая стыдливость вернулась к ней, она натянула на себя простыню и глядела на меня почти с испугом:

– Кто... кто же вы такой?

– Мое имя вам ничего не скажет.

– Вы работаете... в кино?

– Не совсем, – усмехнулся я, уже понимая что к чему, – в этом отеле, возможно, я единственный человек, который не занимается кинематографом. Ну что, не повезло? (Я встал.) Придется досыпать в другом месте, малышка.

– Да, правда! Какая же я дура! – воскликнула она, не подозревая, как близка к истине.

– Где ваша одежда?

– Здесь.

Она показала пальцем на стул, где валялись принадлежности ее легкого туалета – блузка с большим вырезом, светлая плиссированная юбка и минимальное количество нательного белья.

– И только не просите меня глядеть в другую сторону, когда будете одеваться, ладно? – предупредил я, протягивая ей в первую очередь туфли на высоком каблуке, которые я подобрал возле шкафа. – Я не послушаюсь.

Она яростно отшвырнула простыню и спрыгнула на коврик перед кроватью, сознавая свою красоту и как бы подтрунивая надо мной. Я подавал ей шмотки одну за другой. После классического стриптиза великолепной Риты Кадиллак этот стриптиз наоборот не был мне неприятен. Но если я рассчитывал ее унизить, то тут я остался с носом.

– Вы, очевидно, хотите работать в кино? – спросил я.

– Да.

– И вы рассчитывали таким вот методом...

– Да.

– Разве не существует других? К примеру, вы никогда не слышали о таланте?

Она выгнулась, чтобы застегнуть свой бюстгальтер, любуясь собой в зеркале и предоставляя мне возможность детальнейшего обзора.

– Когда-то, – продолжал я, – актеришки имели обычай говорить, что все зависит от маски. А теперь... Ну, ладно, не будем спорить. Как вы проникли ко мне?

Она не ответила, будучи занята аранжировкой своего декольте, которое оставляло открытыми ее плечи. Я успел заметить ее имя: Моника, вышитое на блузке на уровне сердца. Не хватало только номера телефона и расписания, когда ее можно было бы зарезервировать на другом конце провода.

– Готовы? Ну ладно, без обиды, Моника. В другой раз вам улыбнется счастье и вы не ошибетесь дверью. Счастье... если можно так выразиться... (Злость овладела мною. Я схватил ее за руку и сильно тряхнул. "Чертов дурак, – подумал я, – кто тебя заставляет читать ей мораль в три часа утра, когда ты сам наполовину пьян?") Вы не можете оставить эти дурацкие идеи и создать для себя хорошую тихую семейку вместо того, чтобы продавать себя не знаю уж скольким свиньям и, может быть, просто за так? Господи, ведь в мире же нет недостатка в отличных мальчишках, которые работают руками: механик или кто другой, не знаю уж там – какой-нибудь симпатичный парень, который сделает счастливыми и себя, и вас.

– Механик? – засмеялась она. – Нужна мне такая какашка! Спасибо за шутку!

Я ее отпустил:

– Мотайте отсюда!

Я проводил ее до коридора и открыл дверь. Она прошла мимо, и я чуть не задохнулся от ее дорогих духов, которые она, очевидно, оплачивала натурой. Мисс Грас Стендфорд душилась такими же. Ступив одной ногой в коридор, она впилась в мои глаза своими – темными и теплыми, – в которых можно было прочесть: "Чудак ты на букву "м"... " Потом сказала:

– До скорого свидания. Увидимся, когда я найду себе механика!

Она удалилась на своих ладных ножках походкой Мэрилин Монро, покачивая бедрами. Ковер скрадывал стук ее каблуков. Я закрыл дверь, не дожидаясь, пока она дойдет до лестницы.

В конце концов, она была права. Механик! Честное слово, я становлюсь пролетарским поэтом. Знавал я механиков. У них были симпатичные жены, но в кинозвезды они не годились.

Я пошел в направлении к ванной, но в этот момент мне послышался неясный шум в коридоре. Она вернулась? Я опять открыл дверь. Коридор был пуст и погружен в обычный полумрак.

Я зашел в ванну, выпил стакан тепловатой воды и разделся. Постель еще хранила отпечаток тела маленькой шлюхи. Я заснул, вдыхая запах ее духов.

Глава третья

Странная драма

Я проснулся около полудня с болью в башке и махровой тряпкой во рту вместо языка. Как раз вовремя, чтобы снять телефонную трубку и услышать не совсем внятный голос Марка Ковета:

– Послушайте, мне сдается, что вчера вы говорили что-то там насчет Денизы Фалез. Несчастный случай, да? Меня это мучило всю ночь.

– Бросьте, – посоветовал я. – Ничего важного.

Похоже, что мой ответ его удовлетворил. Он сказал:

"Да? Ладно! " – и положил трубку. Но когда немного позже я спустился вниз, он ждал меня в холле "Космополитена".

– У вас что, больше нет никакой работы в вашей газете? – спросил я.

– Работа есть, но ничего интересного, – улыбаясь, ответил он. – Тогда как возле Нестора Бюрмы... Мне кажется, я кое-что обнаружил, но предпочел не говорить об этом по телефону... Пошли выпьем аперитивчик в баре "Париж"!..

– Мне кажется, я кое-что обнаружил, – повторил он, устроившись перед полными стаканами.

– По какому поводу?

– По поводу Денизы Фалез, черт побери! Вы говорили вчера... я был здорово пьян, но потом я вспомнил... о возможном несчастном случае. А несчастный случай предполагает перерыв в работе, не так ли? Так вот, перед тем, как она снялась в фильме "Мое сердце летит", закутанная до ушей в своих одеждах, в жизни этой женщины есть провал. Быть может, мои воспоминания не очень точны, но кажется, что она добрый отрезок времени провела вдали от киностудий. Вы хотите, чтобы я продолжил расследование? Я... (Он остановился на полуслове и выругался.) Что за черт, невозможно поговорить спокойно. Опять этот зануда.

И тут за нашим столом появилась пылающая шевелюра над здорово помятой физиономией. Месье Рабастен, Жюло для дам, еще не пришедший в себя от вчерашней попойки. Он сменил свой смокинг на рубашку фирмы "Лакост", больше гармонирующую с его волосами. Из-под руки у него торчал пухлый конверт.

– ... Привет, парни, – сказал он. – Я не разыскивал вас, но поскольку вы тут, это очень здорово. Скажите-ка, вы не видели этого олуха Ломье? Право, он становится злобным. Хочется сообщить вам, что в "Камера-клубе" ему здорово промыли кости после его и вашего ухода. Да, кстати, вы меня бросили, кажется?

– Устали, – ответил Ковет (глаза его блеснули). – Мы как раз разговаривали о Денизе Фалез, – добавил он.



– О?

– Да. Нестор Бюрма положил на нее глаз.

– Ах! Ах! Так вы коллекционируете кинозвезд, месье Бюрма?

– Да, уж, – произнес я.

– Конечно... (Рабастен вытащил несколько фотографий из конверта и протянул по одной каждому из нас). Вот шедевр Фреда.

– У нас тут у всех довольно идиотский вид, – заметил я, взглянув на отпечаток.

– Да, – согласился рыжий (он повернулся к своему коллеге). – Сегодня вечером состоится гала-премьера фильма "Хлеб, брошенный птицам" в кинотеатре "Голубая лента". С Люси Понсо. Кажется, это будет нечто сенсационное. Ты идешь?

– Еще не знаю, – ответил Ковет.

Поболтав еще минуту ни о чем, он снова перевел разговор на Денизу Фалез, и молодой человек сообщил нам все, что он знал о белокурой актрисе.

Так я узнал, что несколько месяцев тому назад она вдруг исчезла из поля зрения. Это было довольно таинственно. Болезнь? Может быть. Какого рода? Нервная депрессия – это присуще кинематографистам? Никто ничего не знал. Злопыхатели из корпорации утверждали, что она забеременела от Ломье и сделала аборт, так как заполучить ребенка от пузана – это уж никак нельзя было отнести к числу подвигов, которыми можно было бы гордиться даже в рекламных целях. Говорили также о жестоком разочаровании профессионального порядка. Однако, в общем и целом ничего определенного. Рабастен добавил, что не было никаких доказательств тому, что между Ломье и Денизой существовали какие-либо иные отношения, чем те, которые обычно имеют место между продюсером или режиссером и киноактрисой. Правда, Ломье не выставлял на всеобщее обозрение свою личную жизнь. Он жил отдельно от своей жены, но тем не менее продолжал находиться в законном браке с мегерой, которая только и ждала случая подать на развод и получить солидные алименты в лучших кинематографических традициях. Возвращаясь к Денизе Фалез, основные факты сводились к следующему: во-первых, она неожиданно отошла от дел; во-вторых, скрывалась в таком месте, которое ни одному журналисту не удалось обнаружить. Возвратившись из изгнания, если можно так выразиться, она снялась в знаменитом фильме "Мое сердце летит", чистом и добродетельном. Рабастен высказывал предположение, не удалилась ли она в какой-нибудь монастырь (в тот год на многих актрис нисходила благодать: обычная мода), который она потом покинула, не найдя в себе достаточной веры, но откуда она вынесла более скромную манеру поведения. Как бы там ни было, если она будет упорно придерживаться добродетельной линии поведения, то, в конце концов, – а Рабастен категорически утверждал это, – карьера ее лопнет. Она не обладала достаточным талантом, чтобы всплыть снова. И сама страдала от недостатка таланта, так как отнюдь не была глупа. Однажды она с кем-то поделилась, что самым горячим ее желанием было утвердиться в профессии благодаря силе драматической игры. Как бы не так! Она попробовала – и лучше не говорить о результате.

Ни разу рыжий не намекнул на что-либо похожее на любовную драму, которая могла бы оправдать употребление заряженного револьвера. Я даже предположил вмешательство зловредной супруги Ломье, но не настаивал на своем соображении. Данная законная супруга ни в коем случае не допустила бы, чтобы затеянный ею скандал обошли молчанием. Я воздержался и не стал подталкивать Рабастена развивать этот вариант. Он вскоре покинул нас, так как работа призывала его в иные сферы.

– Итак, выводы? – спросил Марк Ковет, снова заказав выпивку.

– Никаких.

– Но, в конце концов, Бюрма! Что-то же ведь было!

– Миражи! Миражи кино!

– О! Ладно, как хотите!

Мы пробыли там еще некоторое время, оставив друг друга в покое. Потом позавтракали, и Ковет ушел. Может быть, он отправился добывать сведения о Денизе Фалез. Оставшись один, я пошатался туда-сюда, размышляя над тем, что нам сказал Рабастен. И пришел к заключению, отвечая своему отсутствующему приятелю, что мадемуазель Фалез не уходила ни в монастырь, ни в родильный дом. Она удалилась в глубокое подполье, чтобы залечить свою рану на груди и прийти в себя от вызванной ею депрессии. А может быть, все эти странности имели самое примитивное объяснение? Но во всяком случае, мне никто не платил, чтобы я их разгадывал.

* * *

Ближе к вечеру я вернулся в "Космополитен". Служащий за конторкой сообщил мне, что недавно звонил Марк Ковет. Он просил меня перезвонить ему по номеру ЖУ Тенберг 80-60, что я тут же и сделал.

– Что нового? – спросил я его.

– Ничего особенного, – ответил журналист. – Хотите пойти сегодня вечером в кино? На фильм "Хлеб, брошенный птицам" с Люси Понсо?

– Было бы неплохо.

– Ладно. Тогда встречаемся в "Фукетс". Хорошо бы вы взяли свою машину.

– Чтобы проехать двести метров? Вас что, парализовало после полудня?

– Не исключено, что сразу после просмотра у меня будет срочная поездка. Я все объясню сегодня вечером. Мне нужна тачка. Могу я рассчитывать на вашу?

– Конечно.

Немного разочарованный, я положил трубку. Я лелеял надежду, что он расскажет мне что-нибудь интересное о Денизе Фалез. Когда я вышел из телефонной кабины, ко мне подошел администратор:

– Извините меня, месье, но я забыл сказать...

Он взглянул на листок бумаги, который держал в руке.

– Г-н Ломье... Вы знакомы с ним, конечно, не так ли?.. Г-н Ломье, продюсер, который живет в отеле ... так вот он звонил из киностудии. Хотя он и не просил вас перезвонить ему, но на всякий случай оставил номер телефона.

Я записал номер, но звонить не стал, так как время, указанное пузаном, уже прошло. Впрочем, в отеле Ломье тоже не было.

* * *

Некоторое время спустя, когда на террасе ресторана "Фукетс" мы встретились с Марком Коветом, он немного нервничал.

– Тачка с вами? – спросил он вместо приветствия.

– Она перед вами. Но хотел бы я знать...

– Старина, если этот фильм, который мы идем смотреть, будет таким, как о нем говорят, то я хотел бы быть первым, кто поздравит Люси Понсо и возьмет у нее интервью. Мощная статья в перспективе.

– И для этого вам нужна тачка? Разве Люси Понсо не будет присутствовать на презентации фильма?

– Нет, – ответил журналист, понизив голос и искоса оглядев наших соседей на террасе. – Нет. Она безумно трусит. Господи Боже мой! Поставьте себя на ее место. Уже пятнадцать лет о ней никто ничего не слышал; она не видела своего имени ни на одной афише. И она до сих пор сомневается, что все с ней случившееся – правда. И не хочет верить, из суеверия конечно, всему тому, что ей рассказывают, что ее талант не изменился и т. д., и т. п. Знаете, старина, сегодня вечером ее ждет триумф, и я знаю, по крайней мере, трех продюсеров, которые только и ждут конца просмотра, чтобы бросить ей под ноги горы золота, лишь бы она согласилась подписать с ними... (Он потер руки, словно он сам воспользуется этими изумительными контрактами). Сегодня вечером для меня, Бюрма, никаких баров. В то время, когда банда идиотов набросится на Жака Дорли, режиссера фильма, я рвану к Люси Понсо. Она живет в маленьком особнячке, вернее в небольшой вилле, которая является пристройкой к особняку рядом с Парком Монсо. Послушайте... Понсо... Монсо... это рифмуется. Свою статью я начну с поэтической нотки. Теперь вы понимаете, почему мне нужна ваша тачка, Бюрма? Мне надо быстро подсуетиться.

– Я поеду с вами, – сказал я. – Мне совсем не улыбается, чтобы вы ее угробили.

* * *

В холле кинотеатра "Голубая лента", украшенном соответственно случаю, я напрасно искал Денизу Фалез среди элегантных зрителей и знаменитых кинодеятелей. Ковет, в свою очередь, бросал бдительные взгляды направо и налево, чтобы вовремя смыться от Рабастена и ему подобных. В этот вечер никакой билетерше не пришло в голову нас разлучать, и моей соседкой справа оказалась красивая дама – насмешливая кинозвезда Жаклин Пьерре.

"Хлеб, брошенный птицам" не был захватывающим кинофильмом. Сценарий попахивал нафталином, а актерам, занятым в диалогах, надо было бы выпить по чашке крепкого кофе, чтобы вдохнуть в эту бездарь больше жизни. Но мизансцены Жака Дорли были добротными, игра Люси Понсо превосходила все ожидания. За пятнадцать лет бездействия ее талант ничуть не поржавел, и она казалась такой же молодой, какой я видел ее в "Раненом ангеле", – фильме, который не молодил никого. Когда слово "КОНЕЦ" возникло на экране, публика, стоя, устроила бурную и долгую овацию.

– Поехали, – сказал Марк Ковет.

Мы спешно покинули здание кинотеатра. Перед сеансом мне удалось припарковать машину прямо у входа. Мы быстро уселись, и я рванул с места. Жаркое лето продолжалось – ветер от быстрой езды трепал нам волосы, ничуть не освежая. И тем не менее, ночь была прекрасна. Я думал о Денизе Фалез и о тех штуках, которые вместо таланта поддерживали ее статус, пока, разумеется, держались сами. И в то же время было приятно осознавать, что талант, настоящий талант, восстанавливает свои права даже тогда, когда он долгое время был в загоне...

– Стоп, – сказал Ковет, – приехали.

Вилла, возвышающаяся перед нами, была кокетливым строением в стиле Ренессанса, отделенным от улицы небольшим садом. В одном окне на втором этаже был виден свет.

– О'кей, – выдохнул журналист, – мы первые.

Он выпрыгнул из машины и повис на шнурке, приводящем в действие колокольчик. Потом, когда до него дошло, что калитка полуоткрыта, он не стал ждать ответа и бросился вперед по аллее, усыпанной гравием, со смелостью парня, который считает, что ему все можно. Будучи противником любой потери времени, он уже сжимал в руке блокнот и авторучку. Я следовал за ним, и, когда мы поднялись на крыльцо, ни одна живая душа все еще не отреагировала на звон колокольчика, возвещающий о нашем визите. Редактор "Крепюскюль" нашел и вдавил со всей силой кнопку дверного звонка. Зазвонило где-то далеко, очень далеко. И потом, когда мой приятель отпустил кнопку, – тишина. Ничего, кроме тишины. Потом эта тишина была нарушена порывом ветра. Недовольно зашелестели листья деревьев Парка Монсо. Ветер был теплым, жара держалась, может быть, даже усилилась. Я вынул из кармана платок и вытер лоб.

– Никого, – проворчал Марк Ковет. – Меня надули, подсунули неверную информацию...

Я отступил назад, поднял голову и посмотрел на фасад.

Окно на втором этаже все еще было освещено.

– У нее есть прислуга? – спросил я.

– Ничего не знаю. Если и есть, то она не торопится.

– А она, случайно, не оглохла с возрастом?

– Ничего не знаю.

Он опять принялся давить на кнопку. Звонок мне показался другим, чем был в первый раз, – жидким, неприятным, как бы ироничным.

– Вот те на! – воскликнул вдруг журналист.

Он машинально надавил на дверь, и она стала поворачиваться на своих смазанных петлях.

– Раз уж мы дошли сюда, пошли дальше, – сказал я. Мы вошли в темную прихожую.

– Мадемуазель Люси Понсо! – позвал Ковет. – Это пресса! "Ле Крепюскюль". Триумф, мадемуазель... Настоящий триумф...

Слова потерялись в недоброжелательной тишине, в липких потемках.

– Надо посмотреть наверху, – сказал я. – Там, где горит свет.

Мы поднялись по лестнице. Луч света пробивался из щели под дверью. Эта дверь оказалась незапертой, как и все те, что мы уже прошли, и привела нас в уютную, роскошно обставленную комнату. Одна стена была занята книжными полками с дорогими безделушками наверху. На маленьком столике стоял телефонный аппарат. На стене застенчиво тикали маленькие ходики. Две большие книги в кожаных переплетах валялись на пушистом шерстяном ковре, как бы брошенные хозяйкой в припадке усталости. Как я установил позже, первая книга была подшивкой уже несуществующих киножурналов, вторая – подшивка пожелтевших газетных вырезок со статьями, воспевающими кинозвезду в зените славы. По обе стороны книжных полок висели портреты Люси Понсо, подписанные именами прославленных художников. Там и здесь на глаза попадались застекленные фотографии актрисы в период ее триумфа, позирующей в одиночку или со своими коллегами по профессии. Сама актриса лежала на кровати с закрытыми глазами, с лицом, освещенным изящным светильником. Это была старая женщина, старее, чем было записано в ее метрике, гораздо старее, чем та актриса, которую я видел на экране кинотеатра "Голубая лента" всего четверть часа тому назад. На ней была шелковая пижама, расшитая вышедшими из моды узорами в дешевом китайском стиле. Ее крашеные волосы составляли подобие бесформенной подушки для ее исхудавшего с землистым цветом лица.

– Будь оно все проклято! – выдавил из себя Ковет, сжимая в руке блокнот и авторучку.

– Она не умерла, – сказал я.

Но и хорошим ее состояние тоже не было. Пульс едва прощупывался, дыхание было слабым, хотя и частым, как будто она спешила. Она могла и поспешить. Ей оставалось недолго.

Глава четвертая

Тень сомнения

Я протянул руку к телефону, и можно было поклясться, что он только и ждал этого жеста, чтобы зазвонить. Я снял трубку:

– Алло!

– Алло! Э-э-э... (похоже, что мой собеседник был удивлен, когда услышал мужской голос на другом конце провода) ... Э-э-э... я попал к мадемуазель Люси Понсо?

– Кто говорит?

– Норбер, ассистент Жака Дорли. Я...

– Кто вам нужен?

– Мадемуазель Люси Понсо.

– Очень жаль, папаша. Мадемуазель Люси Понсо здесь нет.

– Как нет? Вы хотите сказать, что я ошибся номером или что-нибудь в этом роде?

– Я не знаю. А что я сказал?

– Тьфу, черт! – произнес он.

– Это как раз то, что я думал, – ответил я.

Он положил трубку. Я тоже. Потом снял ее и набрал домашний номер моего старого друга, комиссара полиции Флоримона Фару. Его не было. Тогда я позвонил на Кэдез-Орфевр[4].

– Комиссара Флоримона Фару, пожалуйста. Его просит Нестор Бюрма.

– Алло! Бюрма, – зазвучал через несколько секунд ворчливый голос грозы нарушителей закона, – если вы думаете, что это подходящее время...

– Время сейчас не имеет значения, раз я нахожусь там, где мне следует находиться.

– И где же вы находитесь?

– У Люси Понсо, актрисы... (я дал адрес) ...Быстро сюда со "скорой помощью" и врачом, это все, что я могу вам сказать. Может быть, остался еще крохотный шанс спасти ее...

– Черт побери, Бюрма, я...

– Ругаться будете позже.

Я положил трубку и вернулся к Люси Понсо. Она еще была жива. Крохотный шанс. Совсем крохотный. И вряд ли он возрастет.

– О! Право! – проворчал Ковет. – Вы что думаете...

Я пожал плечами:

– Ничего я не знаю.

– Но мы ведь не пьяны!

– К счастью. Я...

Меня прервал телефонный звонок. Я взял трубку:

– Алло!

– О! Извините меня.

– Неважно. Что...

Трубку положили. Я сделал то же самое.

– Что там еще? – спросил Марк Ковет.

– Женщина.

– Что ей надо?

– Не сказала.

– Гм... (он облизнул сухие губы) ... Охотно выпил бы.

– Я тоже.

– О! Этот телефон!

В самом деле он снова зазвонил. Проклятое изобретение.

– Алло!

– О! Черт!

– Вы это уже говорили, папаша!

– Да что это такое! Я все время попадаю не туда. И меня же поносят!

– Уж не знаю, папаша... (я положил трубку) ...Мне не хотелось бы видеть тут всех этих киношников, прежде чем прибудут фараоны, – сказал я, обращаясь к Господу Богу.

Марк Ковет, который не был Господом Богом, промолчал.

Он присел на край табурета. Я сделал то же самое. "Ждать и надеяться", – как советовал Эдмонд Дантес[5]. Больше нечего было делать. Я дважды посмотрел на часы, в промежутке мой взгляд задержался на подшивке старых газет, полной хвалебных статей, и на альбоме с вырезками из журналов того же содержания. Это было все, что осталось от блестящего прошлого... Брошенные усталой рукой альбомы упали на пол возле постели. Я заметил настольные часы, старинное произведение искусства, нечто вроде роскошного будильника. Стрелка звонка стояла на десяти часах. Не исключено, что они позвонили именно в этот час. Десять часов... двадцать два часа... В тот момент, когда в «Голубой ленте»... Я прошептал:

– Она не верила в это, правда, Ковет?

– Во что?

– В свою новую удачу.

– Я ведь вам говорил... (Ковет покачал головой) ...Она сомневалась. Она все время сомневалась, как мне рассказывали.

– Во всяком случае, если вы мчались за сенсационной статьей...

– О! Правда!

Он вытащил свой блокнот и отправился в соседнюю комнату писать статью. Я не тронулся с места. Через открытое окно из Парка Монсо вливались ночные ароматы растений. Часы на маленьком столике отмеривали время, тот короткий отрезок времени, который остался Люси Понсо, с каждой минутой все больше слабеющей. Она лежала на своей постели в той самой пижаме, в которой играла в фильме "Раненый ангел". Я невыносимо страдал от бессилия чем-либо помочь ей. Тик-так, – отстукивали часы, стрелка звонка замерла на цифре 10... В этот час в кинотеатре "Голубая лента" бежали титры фильма, в успех которого только одна эта несчастная и не верила, и который вновь сделал ее кинозвездой. Ее уход, обставленный несколько театрально? Да. Даже очень театрально. Но это шло от ее артистической природы, и осуждать за это актрису было невозможно.

* * *

К моему большому облегчению, остановившиеся у трагического особняка машины принадлежали слугам закона. Из первой вышли два полицейских в форме, хилый тип в гражданском одеянии с саквояжем в руке и Флоримон Фару в лихо сдвинутой набок шоколадного цвета шляпе. Из второй никто не вышел. Это была "скорая", чтобы забрать ее.

– Ну и что? – загремел комиссар. – Кажется, вы опять влипли в историю? И Марк Ковет вместе с вами? Это упростит дело. Что вы тут делаете в смокинге?

– Не заводитесь, – сказал я. – Черный цвет надевают на похороны.

– И что же? Что тут происходит?

Я ввел его в курс дела: как и зачем мы прибыли сюда, что обнаружили и так далее.

– Ладно, – ответил он. – Где труп?

– Это еще не труп. Я...

– Скажем тело. Так где тело?

– Наверху.

– Пошли туда. Идемте, доктор. И вы тоже, Бюрма. Ковет, оставайтесь тут. Для моего счастья хватит одного частного детектива. Журналист не нужен.

Мы вошли в спальню.

– Ничего не трогали? – спросил комиссар.

– Ничего, – заявил я.

– Вы, кажется, пристрастились к кино. Телохранитель Грас Стендфорд. У этой тоже были телохранителем?

– Нет.

– Вы для нее работали?

– Да. Я должен был быть ее дублером в следующем фильме.

– Не завирайтесь, – пробурчал он, пожав плечами.

Врач с саквояжем в руках подошел к Люси Понсо и принялся ее осматривать. Флоримон Фару, стоя посреди комнаты, осматривал стены, мебель, картины. Я же уставился на носки своих лакированных туфель. На лестничной площадке инспектор, пожевывая спичку, размышлял о смысле жизни.

– Мгновенное общее отравление, – произнес эскулап через минуту. – Вот что я нашел рядом с телом, комиссар. Это почти закатилось под него.

Соблюдая необходимые предосторожности, он протянул полицейскому комиссару металлическую коробочку, которую тот принял от него так же осторожно. Она содержала плоские пастилки красно-коричневого цвета, издававшие сильный запах мака. Здесь хватило бы на целое стадо носорогов! "О, тонкий и могучий опиум! "

– А крышка есть? – поинтересовался Фару, словно это было главное, на что его натолкнула эта находка.

– Вот она.

Он закрыл коробочку, завернул ее в носовой платок и сунул в карман. Я кашлянул:

– Она очнется?

Врач посмотрел на меня так, будто я свалился с Луны.

– Кино кончилось, – сказал он. – Она умерла, когда я ее осматривал.

Это напомнило ему, что голову его украшала шляпа. Он снял ее с комичным достоинством.

– Гм, – проскрипел Флоримон. – Скажите, доктор, она имела привычку пользоваться этой дрянью?

– Не могу вам сказать. Узнаем после вскрытия.

– Это все же не такое лакомство, которое можно заставить вас проглотить против вашего желания, не так ли?

– Нет. Я не обнаружил никаких следов насилия Она, видимо, приняла яд добровольно.

– Тогда самоубийство?

– Похоже.

– Еще одна тронутая, – изрек комиссар. – Что вы думаете об этом, Нестор Бюрма?

– Не тронутая, – сказал я. – Усталая. Разочарованная. Так случается. Марк Ковет скажет вам: эта женщина была беспокойной, сомневающейся в себе. И особенно в эти дни, когда она очутилась на крутом повороте своего существования. Поймите, Фару. В течение пятнадцати лет она сидела тут, оставив свое искусство. Ее все забыли: продюсеры, публика, коллеги. И вот однажды этот смелый парень, молодой режиссер Жак Дорли снова дает ей шанс. И какой! Я только что видел этот фильм. Он удался только благодаря игре этой женщины, которую считали конченой... которая считала себя конченой... и теперь так оно и есть, но совсем иначе. Она ни на что больше не надеялась. И согласилась сниматься в фильме потому, что в этой профессии от такого случая не отказываются, потому что люди влюблены в свое искусство, но каждый день она спрашивала себя, – допускаю, что с болезненным надрывом, – не совершила ли она ошибки, не лучше ли было бы продолжать оставаться в тени. Все ей поют, что, она превосходна, но она слишком давно живет в этом мире, чтобы не верить всему, что рассказывают. Даже допуская, что она произведет сенсацию с этим фильмом... сможет ли она и дальше выдержать тот же темп? Ее ждут другие контракты, и это фатально. А быть может, не так уж она и хороша, в конце концов, она же видела этот фильм сама. В наши дни все привыкли к тому, что успех актрисы зависит от ее зада, и, если она произносит текст в десять строчек, все кричат о гениальности. Наши суждения искажены. А ее мнение, вероятно, осталось неизменным, обостренным более, чем когда-либо, не знаю уж, это просто моя гипотеза. Короче, лучше все, что угодно, чем окончательный упадок после такого высокого взлета. И вот тогда, когда в "Голубой ленте" демонстрируют фильм, она не присутствует на сеансе. Она остается дома, как спокойная старая женщина среди своих воспоминаний. И в тот момент, когда начинается демонстрация фильма, последним театральным жестом...

– Ладно, хватит, – сказал Фару. – Это как раз то, что я говорил. Полностью тронутая. Ваше мнение, доктор?

– О теории месье Бюрма, – улыбнулся врач. – Это все психология. Может быть, так оно и есть? А может быть, болтовня?

– Я работаю своими извилинами, – сказал я. – А теперь другое, Фару...

– Давайте, – проворчал тот. – Доказав более или менее самоубийство, приведите нам явные и четкие доказательства того, что какой-то садист расчленил эту несчастную на куски.

– Так далеко я не зайду. Но попрошу вас заметить, что в ее распоряжении было странное количество наркотика, слишком большое даже для человека, решившего заглотать его сверх меры. Если вскрытие покажет, что она увлекалась наркотиками, – что в какой-то мере могло бы объяснить наличие такого запаса опиума, – кто-то ведь доставлял их ей. Хорошая сволочь этот кто-то!

Флоримон Фару широко раскрыл свой и без того огромный рот. Потом он медленно довел его до нормальных размеров и присвистнул:

– Вот как.

– Теперь, в свою очередь, включайте в работу свои извилины, – сказал я ему.

* * *

Прежде чем отдать распоряжение увезти тело, комиссар, из соображений порядка, велел обшарить все вокруг. Где-то в углу он выудил третий альбом, полный фотографий, по большей части украшенных нежными подписями.

– А она любила молоденьких, – заметил он.

– Все зависит от того времени, когда они были сделаны, – сказал я ему. – Не исключено, что все эти типы ходят сейчас с длинной седой бородой.

В этот момент с первого этажа послышался шум, на который все мы вышли из спальни. Флоримон Фару наклонился над перилами:

– Что там такое?

– Слуги и киношники, как они говорят, – объяснил инспектор.

– Спускаюсь.

Я спустился вместе с комиссаром. В вестибюле, кроме представителей закона и Марка Ковета, совершенно ошеломленные, стояли шесть человек. Прежде всего – трое в смокингах. Мы тут же узнали, что их зовут: Самми Бокра – продюсер фильма "Хлеб, брошенный птицам"; Жак Дорли – режиссер; Норбер – первый ассистент. Этот последний был тот самый парень, который звонил по телефону. Троицу сопровождала высокая дылда с плоской грудью, плоскими волосами и в туфлях на плоской подошве. Типичная ассистентка режиссера. Так оно и оказалось. Позади них, на втором плане, двое принаряженных славных стариков. После расспросов оказалось, что это была супружеская пара по фамилии Бальди – слуги мадемуазель Понсо.

– Что происходит? – с легким беспокойством в голосе спросил Жак Дорли.

– Ничего особенно выдающегося, – резко бросил комиссар. – Мадемуазель Люси Понсо покончила с собой.

Кинематографисты, как женщина, так и мужчины, звонко выругались. Это были ругательства неореалистического стиля, которые не осмелился бы употребить из страха перед цензурой ни один составитель диалогов, заботящийся о своем будущем. А старичок и старушка издали глухой стон.

Затем последовала небольшая суматоха, которой положил конец Фару, пригласив всех в гостиную для выполнения своих служебных обязанностей. Здесь он начал выслушивать первые показания.

Под градом вопросов супруги Бальди – Баптист и Жанна – показали, что сегодня, желая остаться одна, мадемуазель отпустила их на целый день. Они только что вернулись из Буа-Коломб, где навещали своих родственников. Перед тем, как уйти, они приготовили еду и накрыли стол. (Эти яства были найдены нетронутыми. Люси Понсо к ним не притронулась, приберегая свой аппетит для других субстанций.) Да, сегодня мадемуазель желала остаться одна. Отказывалась ли она верить, что сможет возобновить свою карьеру? В последние дни она казалась немного грустной. Больше, чем обычно, вспоминала свое прошлое. Но они не понимали, почему мадемуазель покончила с собой. Это выходило за рамки их понимания, и, если бы они заподозрили хоть что-нибудь, они не поехали бы в Буа-Коломб. Мадемуазель принимала наркотики? Пила? Старики возмутились подобным предположениям. Фару сказал, что ни одна из дверей не была заперта, что любой мог войти в дом как на мельницу. Это что, было привычно? Супруги Бальди ответили, что это не было привычно, но ведь не мадемуазель занималась дверьми, и в отсутствии прислуги она могла забыть. И если она покончила с собой, то, наверное, думала о другом.

– Пока с вами все, – сказал Фару и принялся за Жака Дорли.

Молодой постановщик доложил, в основном, следующее:

– Мадемуазель Люси Понсо выразила мне свое желание не присутствовать на торжестве. Она сомневалась... она боялась... Господи! Я себя спрашивал: чего она могла бояться? Ведь с сегодняшнего вечера она стала королевой седьмого искусства. Но я отнесся с уважением к этому желанию и решил, что после сеанса приду поздравить ее в сопровождении продюсера месье Бокра и двух моих ассистентов. И если мы не прибыли раньше, то только потому, что... ну, вы знаете, как это происходит? Ведь мы не можем всех послать к черту, даже тех, которые нам надоедают. Но я просил Норбера позвонить. Не повезло. То телефон не отвечал, то соединялось не с тем номером. – Он помолчал немного и добавил: – Впрочем, один и тот же неправильный номер. Странно, не правда ли?

Я вмешался:

– Это не был неправильный номер. Это отвечал я. Но мне было не с руки объяснять вашему ассистенту, что мадемуазель в состоянии агонии. Я ждал прибытия полиции. Комиссар в курсе.

– Вы из полиции?

– По соседству. Только по соседству.

– По соседству с...

– По соседству с полицией, – отрезал Фару. – Вернемся к нашим баранам. Дальше, месье Дорли?

– Это все, – сказал режиссер. – Извините меня, но я не знаю, что я мог бы добавить.

– Кажется, мадемуазель Понсо трудно было убедить себя в том, что перед ней может вновь открыться путь к карьере. Точно?

– В некоторой степени – да. Она была женщиной нервной, крайне впечатлительной, что говорить – художественная натура! Она сама себе не верила. Но я все это относил на счет своего рода кокетства. И не верил в настоящую депрессию. А в том факте, что она не захотела присутствовать на празднике сегодня вечером, не усмотрел ничего для себя обидного. Я понял, что она относится с презрением к возможным почестям со стороны тех, кто оставлял ее в забвении в течение пятнадцати лет.

– Ладно... (Фару обернулся ко мне.) Давайте вы, Нестор Бюрма.

– В каком смысле?

– Излагайте свою теорию.

Я стал говорить. Когда закончил, воцарилось тягостное молчание, которое прервал комиссар:

– Вы с ней были близко знакомы, месье Дорли. Я хочу сказать, знали ее лучше, чем все мы. Я видел ее в кино черт знает как давно. Та теория, которую вы только что слышали, совпадает с характером покойной?

Режиссер закашлялся и глухим голосом ответил:

– Все сходится. И чертовски точно. Не знаю, происходило ли все так, но во всяком случае объяснение очень убедительно.

– Речь идет не о том, насколько оно убедительно. Годится или нет?

– Да, черт побери!.. (Казалось, до кинодеятеля только сейчас дошла реальность происшедшей драмы) ...Мне следовало об этом подумать раньше. Остеречься. Это беспокойство, эти сомнения не были естественными. Мне следовало бы...

– Да, Жак, вам следовало бы, – злобно выкрикнул Самми Бокра.

Будущий фильм, который он предполагал снимать с Люси Понсо, летел к чертям. И он без стеснения выражал свое разочарование. Жак Дорли искоса взглянул на него.

– Она принимала наркотики? – спросил Фару.

– Насколько я знаю, нет, – ответил тот. – Но некоторые умеют скрывать свои дела.

– Ладно. По всей вероятности, расследование придет к заключению о самоубийстве. Во всяком случае... (комиссар взглянул на продюсера) ...реклама фильма не пострадает от этого... (И добавил, словно сплюнул.) ...Наоборот.

* * *

Наконец наступил такой момент, когда ни я, ни Ковет не нужны были больше Флоримону Фару. Мы снова сели в мою машину.

– В газету, – сказал журналист. – Мне надо протолкнуть эту громоубийственную статью в первые выпуски.

Я тронулся с места, едва не зацепив шикарную машину, на которой прикатили Самми Бокра и компания. Она ломилась от букетов цветов, предназначавшихся отпраздновать триумф Люси Понсо. Теперь их можно будет использовать при погребении.

Высадив журналиста возле редакции "Крепюскюль", я вернулся в "Космополитен". Моя постель была пуста. Туда не забралась никакая актриса или что-либо подобное. Очевидно, это произойдет следующей ночью. Ничего не будет удивительного, если ночи моего пребывания в шикарных кварталах будут организованы по принципу чередования. Один день живая, очень живая; на следующий день агонизирующая, потом очень мертвая. Я лег и провалился в сон.

Глава пятая

Дети искусственного рая

На следующий день я проснулся около одиннадцати часов и тотчас же попросил дежурного по этажу принести мне вместе с утренним завтраком весь набор ежедневных газет. Марк Ковет обскакал всех своих собратьев из утренней прессы. Только в "Крепю" сообщалось о драме в Парке Монсо. Эта статья занимала три колонки на первой странице и была напечатана жирным шрифтом. Под заголовком "Сенсационное самоубийство Люси Понсо" я прочел полный рассказ о ночных событиях, сдобренный моей теорией. Меня многократно цитировали, и, если можно так сказать, я был объектом сенсации наравне с мертвой. Только что вышедшая газета "Франс-Суар" писала о том же самом, но сверх того опубликовала сообщение полиции. По обыкновению, очень уклончивое сообщение. Я схватился за телефон и соединился с Фару.

– Алло! Фару? Говорит Нестор Бюрма:

– М-да? Что дальше?

– Вскрытие было?

– Мм-да.

– Принимала наркотики?

– Нет.

– Так, вы...

– Мм-да.

Он бросил трубку. Я закончил свой поздний завтрак, набил трубку и выкурил ее, размышляя над происшедшим. Потом принял ванну, побрился и оделся. Я кончил завязывать шнурки на ботинках, когда зазвонил телефон. Это был Марк Ковет.

– Мои поздравления, – сказал я.

– Правда, интересная статья? – заважничал он. – И я также поспел вовремя, чтобы передать ее в провинциальные издания. Надеюсь на этом не остановиться... Благодаря вам.

– Мне кажется, я не смогу вам сказать больше ничего особенного.

– Чепуха, Бюрма. Будет. Я это чувствую. Мне только что позвонила секретарша Монферье, вам тоже скоро оттуда позвонят.

– Монферье? Кто такой Монферье?

– Продюсер фильмов. Жан-Поль Монферье. Кажется, он хочет вас видеть, я думаю, что это связано со смертью Люси Понсо. У меня такое впечатление, что он прочитал мою статью, и это подействовало на него как разорвавшаяся бомба. Ко мне обратились, чтобы добраться до вас, не потому что я – журналист, а потому что я – ваш приятель. Они безуспешно звонили по телефону к вам домой и в контору, а потом обратились ко мне. Я сказал, что вы сейчас живете в "Космополитен". Вот так.

– Вот так, ладно. Но объясните поподробнее.

– Я ничего не могу сказать вам больше того, что знаю сам. А я знаю, что Монферье хочет вас видеть и что этот Монферье в настоящий момент живет не в Париже. Он где-то на Лазурном берегу. А если уж он стронулся с места, то это, видимо, стоит того.

– Несомненно.

– И если это стоит того...

– Я вас не забуду. И раз вы на проводе, Ковет, вы можете сообщить мне какие-нибудь данные об этой личности? Вы говорите: это продюсер. Надеюсь, иного типа, чем Ломье?

– Совсем иного. Довольно молод, умен, богат, это человек, который делает честь французскому кинопроизводству. Сейчас ходят слухи, что он готовит какую-то сверхграндиозную цветную штуку с Тони Шарантом. Но все это вас вряд ли интересует. Это имеет отношение к его работе, а не к вашей.

– Как сказать, – ответил я, нахмурив брови. – Вы только что произнесли какое имя? Тони Шарант?

– Да, Тони Шарант.

– Это мне о чем-то говорит.

– Правда? – усмехнулся журналист. – Вы были бы единственным, кому это ни о чем не говорило бы. Это гангстер из фильма "Белое метро".

Я ответил "понятно", думая об ином, а не об этом гангстерском фильме. И добавил:

– Хорошо, спасибо, старина. Подожду обещанного телефонного звонка. Буду держать вас в курсе.

Я закончил разговор, снова взял свою трубку и уселся поглубже в кресло. Может быть, меня в мире кино что-нибудь и ждет в будущем. Ломье... Монферье... Телефонный звонок оторвал меня от моих мыслей.

– У телефона Нестор Бюрма, – сказал я.

– С вами говорят из секретариата господина Жана-Поля Монферье из фирмы "Монферье-Глоб-фильм", – ответил звонкий голосок. – Я мадемуазель Анни. Вы месье Нестор Бюрма... (У нее, по-видимому, перед глазами лежали записи, которые она читала.) ...частный детектив, бывший телохранитель мисс Грас Стендфорд?

– Да, мадемуазель.

– И сегодня ночью вы присутствовали при последних минутах жизни мадемуазель Люси Понсо?

– Да, мадемуазель.

– Ваш номер телефона сообщил нам месье Марк Ковет из "Крепюскюль".

– Знаю. Я также знаю, что месье Монферье хочет меня видеть.

– Да, месье. Чтобы поручить вам одну работу. Смогли бы вы, скажем в пятнадцать часов, приехать в резиденцию Монферье, в Нейи...

Она дала мне точный адрес. Я записал и спросил:

– Сегодня в пятнадцать часов пополудни?

– Да, месье.

– Я полагал, что месье Монферье находится на Лазурном берегу?

– В настоящий момент месье Монферье находится на пути в Париж, на борту личного самолета, месье.

– А! Очень хорошо. Тогда договорились на пятнадцать часов.

– Если у вас нет машины, я могу послать за вами в "Космополитен" шофера.

– Благодарю вас. У меня есть машина.

– Отлично. До свидания, месье.

– До свидания, мадемуазель.

Я положил трубку на рычаги телефона и скорчил ему рожу. Личный самолет? Ого!

* * *

В три часа пополудни солнце заливало своими лучами резиденцию Монферье. На первый взгляд, это была роскошная резиденция, чуть поменьше нормально развитого департамента, окруженная стеной с растительностью наверху, за которой виднелся целый лес деревьев самых различных пород. Я остановился перед монументальной решеткой из кованого железа. Сторож, видимо уже получивший инструкции, открыл мне ворота и указал путь к дому, который более или менее просматривался в конце асфальтированной аллеи шириной этак в современную автомагистраль. Над моей головой деревья образовывали прохладный тоннель. Я поставил свою тачку перед сооружением цвета охры, которое как бы олицетворяло грезы архитектора-кубиста. Первый этаж был поднят настолько высоко, что никакие наводнения ему были не страшны. На него надо было подниматься по широкой лестнице с площадками, примерно, из сорока ступенек. Они были сделаны из массивного стекла цвета морской волны и создавали освежающее впечатление бесконечно падающей воды. Ивы, посаженные внизу этого потока, плакали, как им полагалось. Все вместе создавало впечатление настоящих киношных декораций.

Я вылез из тачки и рискнул ступить на стеклянную лестницу. Дверь, к которой она вела, открылась, и появился лакей классического вида, неприятный блондин, почти альбинос. Являюсь ли я господином Нестором Бюрма?

– Да, – ответил я.

– Месье вас ждет. Если вам будет угодно, месье, следуйте за мной.

Мы пересекли обширную безлюдную гостиную с кондиционером, вошли в лифт, доставивший нас на третий этаж, прошли по коридору, который мог бы служить беговой дорожкой для Затопека[6]. Лакей постучал в одну из дверей, доложил о моем прибытии и отошел в сторону, пропуская меня. Господин Жан-Поль Монферье царил в помещении размером с костел за письменным столом, сделанным по заказу пропорционально всему архитектурному ансамблю. Комната походила на музей из-за развешанных повсюду картин. Даже мебель здесь была от антиквара. Широченные окна открывались в парк, но легкий ветерок, шевелящий листы газеты, которую читал продюсер при моем появлении, шел от невидимого вентилятора.

– Весьма рад с вами познакомиться, месье Нестор Бюрма, – приветствовал меня хозяин.

Он вышел мне навстречу и с сердечной теплотой пожал мою руку. Метр восемьдесят роста. Лет сорока. Крепыш. Коротко остриженные волосы. Загорелое лицо. Симпатичные серые глаза за толстыми стеклами очков в золотой оправе. Деталь, которая мне понравилась: он курил трубку. Хозяин пододвинул мне стул, пригласил садиться и вернулся на свое место за письменным столом. Потом пододвинул в моем направлении коробку с табаком и газету, о которой я упомянул выше. Это была "Ле Крепю", в чем у меня и не было никаких сомнений. Я начал набивать трубку.

– Естественно, – раздельно произнес Монферье, показывая на газету, – вы читали эту статью?

– Я ее даже пережил.

– Да, вот именно. А он врунишка, этот Марк Ковет?

– Не больше, чем требует его профессия.

Телефон, находящийся под рукой продюсера, заявил о своем существовании.

– Извините, пожалуйста, – сказал он и снял трубку. – Да. Да... Ах! (он раздраженно махнул рукой) ...Ну, хорошо... ладно... соедините меня с ней (его голос стал более любезным). Здравствуйте, дорогая. Действительно, трудно сохранить инкогнито. Я себя спрашиваю, как выкручиваются царствующие монархи? Действительно, в нашей среде новости распространяются быстро, быстрее, чем 24 кадра в секунду. На Елисейских полях уже знают, что я махнул из Канн в Париж? Это невероятно. Да... Да... Да... Ах, распределение сейчас уже почти закончено. Вы не участвуете в съемках? Ну конечно, я с удовольствием с вами повидаюсь... (он посмотрел на свои наручные часы) ...В пять часов, если вас это устраивает... Да, да, именно. До свидания, дорогая... (он положил трубку, вы ругался, поднял ее опять). Меня нет дома ни для кого, Анни, вы меня слышите? Абсолютно ни для кого. Кроме мадемуазель Денизы Фалез, которая должна приехать через два часа. Сообщите это на ворота и пришлите мне Фирмена... (еще держа руку на телефоне, он мне понимающе улыбнулся) ... Извините меня, – повторил он. – Ох, уж эти артисты...

Он оставил свою фразу неоконченной. Я тоже сообщнически улыбнулся. И моя улыбка стала еще шире, когда Фирмен, лакей-альбинос, появился, толкая перед собой бар на колесиках. С большим знанием дела он приготовил нам прохладительные напитки и тут же исчез. Хозяин дома отпил из стакана, поставил его на стол и снова показал на экземпляр газеты "Крепю".

– Ваш приятель журналист, – сказал он, – упоминает о необычно большом количестве опиума, найденного у Люси Понсо. Это точно?

– Абсолютно точно.

– Никакого преувеличения?

– Никакого.

Он нахмурил брови:

– Вот этот момент меня крайне интересует: такое невероятное количество наркотика. Я должен сказать вам одно, месье Бюрма: я знал Люси Понсо. Она не употребляла наркотиков.

– Вскрытие подтвердило эту точку зрения, месье.

– Ах, так... (он побарабанил пальцами по углу своего стола) ...Знаете ли вы Тони Шаранта? – спросил он, не показывая вида, что он хочет переменить тему разговора. (И в самом деле, он ее не менял.)

– Это великий актер, – сказал я.

– Великие актеры тоже люди, как и все другие, – возразил он, скривив губы. – Те же недостатки, те же слабости, и их надо держать в руках, чтобы получить какую-нибудь отдачу. В настоящее время я готовлю один потрясающий фильм. Тони Шарант является в нем основой основ, и я не хочу, чтобы он скис у меня до конца съемок. Поэтому и держу его здесь у себя под арестом, если можно так выразиться. Я предоставил в его распоряжение бунгало в конце моего участка. Обеспечиваю ему все, чего он только ни пожелает, кроме одного – права наделать глупостей. Он заработает для меня много денег... Я кажусь вам циником, месье Нестор Бюрма?

– Скажем просто – откровенным, месье.

– На мой взгляд, циник будет точнее. Может быть, потому что я живу в такой среде, где все преувеличивают. Страхи тоже... Вот видите, я беспокоюсь за Тони, а он, однако, до сих пор не дал мне никакого повода для волнений...

Я начал понимать связь между актером-капиталом и смертью Люси Понсо и тут же решил продемонстрировать мою проницательность:

– Ясно, – сказал я. – Он употребляет наркотики.

– Принимал, – поправил Монферье. – Он был наркоманом, потом прошел курс дезинтоксикации. Слышали ли вы когда-нибудь о Раймонде Мурге?

– Тоже актер?

– И, кроме того, тоже наркоман. Он тоже вылечился от этой пагубной привычки... до одного прекрасного дня, когда он начал снова. Результат: невозможность качественно завершить фильм, в котором он играл главную роль. Подобная история имела место с Пьером Люнелем. Тот же сценарий. Теперь вы легко поймете, что, опираясь на опыт, я стараюсь принять свои меры предосторожности. Трагический конец этой бедной Люси наделает много шума. Журналисты используют его на всю катушку. Направо и налево будут болтать о наркотиках. Мне очень не нравится, что такая женщина, как Люси, не принимавшая наркотики, сумела раздобыть огромное количество опиума. Короче говоря, я опасаюсь, как бы вся эта история не подтолкнула Тони к мысли снова вернуться к старому, понимаете?

– Превосходно, а что вы ожидаете от меня в данном случае, месье?

– Я хочу, чтобы вы присмотрели за ним, месье Нестор Бюрма. И в случае необходимости помешали ему снова взяться за старое. Я прошу вас быть его телохранителем, вот чего я хочу от вас. Вы ведь состояли в этом ранге при Грас Стендфорд. Будьте же им при Тони Шаранте. Телохранителем особого рода.

Я допил свой стакан и как бы поставил точку в конце его речи. Потом, прокашлявшись, сказал:

– Гм... Не могли бы вы устроить мне встречу с Тони Шарантом? Я хотел бы иметь представление о человеке, прежде чем говорить о чем-либо. У нас, частных детективов, имеются свои маленькие капризы.

* * *

Бунгало, расположенное в конце парка резиденции Монферье, которое продюсер предоставил в распоряжение своей кинозвезды, представляло собой кокетливое и нарядное строение, потонувшее в цветах от самого основания до декоративной трубы. Оно находилось неподалеку от теннисного корта и бассейна, а столетние деревья скрывали его от глаз людских.

Я тотчас же узнал его, этого господина Тони Шаранта. Детектив есть детектив. Он был один, это ограничивало возможность ошибки, но все же. Черты его лица были мне знакомы, поскольку я их видел совсем недавно и не у входа в кинотеатр, а совсем в ином месте, и это было связано с только что происшедшей драмой. А если точнее, то с сентиментальным архивом Люси Понсо, где его фотография с нежным посвящением лежала в куче других таких же.

Когда мы появились, актер читал, лежа на диване, одетый в очень короткие шорты, которые едва прикрывали его бедра. Он читал или делал вид, что читает, так как молодой шумный пес не мог не предупредить своего хозяина о нашем приближении. Не исключено, что некая мизансцена – профессия обязывает – имела тут место. Из-под поспешно положенной диванной подушки торчало что-то больше похожее на подол юбки, чем на шахматную доску, хотя ткань и была в клетку. Мягкая музыка струилась из радиоприемника, комбинированного с телевизором.

Согласно нашей договоренности, Монферье представил меня под именем Артура Мартена, приписав мне, не знаю уж какое, занятие в кинопромышленности.

Тони Шарант не обладал особой грацией. Он начинал толстеть. Привычка по требованию выражать самые различные чувства создала ему такую подвижную маску, что она стала непроницаемой. Разгадать его мысли, – допуская, что они у него были, – пустой номер! В общем и целом, вопреки ослепительной улыбке, которой он нас одарил, от знаменитого актера разило ужасной скукой, что представляло некоторую опасность для бывшего наркомана, обладавшего материальными возможностями удовлетворить свою страсть, если на него снова накатит такое желание.

После десятиминутного банального разговора, во время которого я смог оценить подлинное очарование знаменитого голоса кинозвезды, Монферье удалился, оставив меня одного с актером. Тот не старался скрыть свое удивление, увидев, что я задержался у него. Решив играть в открытую, я сразу сказал:

– Я должен вам кое в чем признаться, месье Шарант. – Я занимаюсь кино только в качестве зрителя. И меня вовсе не зовут Артур Мартен. Это я предложил вашему продюсеру представить меня под этим именем, чтобы не испугать вас. На самом деле, не знаю уж почему, но частные детективы вызывают предубеждение. А между тем, я и есть – частный детектив. Мое имя Нестор Бюрма.

Он посмотрел на меня круглыми глазами:

– Знаю, – сказал он, наконец, как равный равному. – Вы были телохранителем Грас Стендфорд, не так ли?.. – И, указав на свой радиотелевизор, добавил: – И это вы сообщили полицейским о драме в Парке Монсо, да?.. Вы не испугали меня, но я не вижу причины вашего присутствия здесь... (он проглотил слюну). Я... Что, я имею какое-нибудь отношение к смерти Люси Понсо?

Золотой голос слегка дрогнул.

Глава шестая

Он очарователен

Я выпустил несколько клубов дыма к лепному потолку:

– Не волнуйтесь, – тихо ответил я. – Не хочу ни ловить вас на слове, ни считать маленьким мальчиком, несмотря на ваши короткие штанишки. Я непременно хотел сообщить вам обо всем. Монферье желает, чтобы я стал вашим телохранителем.

Он прыснул:

– Телохранителем? Он что, принимает меня за Грас Стендфорд? Телохранитель!

– Я называю это иначе. Больше подошло бы – нянька. Вы никакого отношения не имеете к самоубийству Люси Понсо, но я нахожусь тут именно потому, что Люси Понсо умерла при особых обстоятельствах. Можно говорить с вами, как мужчина с мужчиной, месье Шарант?

Такой псевдомужской разговор в духе тех текстов, которые он привык выдавать звукооператору, по-видимому, пришелся ему по вкусу.

– Идет, – сказал он, оставаясь в той же тональности.

– Монферье сообщил мне, что вы прежде... (И я жестом как бы понюхал что-то, потом сделал движение, словно вкалывая себе иголку в руку) ...Одно или другое. Либо оба.

Он нахмурил брови:

– Во что он лезет?

– В ваши общие интересы.

– Вот как? И его особенно интересуют те миллионы, которые я добуду для него. А?

– Возможно. И тем самым заботится о вашем здоровье и вашем будущем.

– Не волнуйтесь о моем здоровье. Собственно, вы-то что во всем этом делаете?

– Я вам уже сказал. Изображаю няньку. Роль несложная – помешать вам снова вернуться к вашим заблуждениям. Идея, слегка попахивающая "липой", ибо следовало бы, чтоб я ходил за вами словно тень, а мне это кажется практически нереальным. Поэтому прежде чем согласиться, я непременно хотел сообщить вам обо всем. И посоветовать кое-что, хотя проповедовать мораль не по моей части. Но вы мне симпатичны. И я постараюсь, чтобы все было хорошо. Достать наркотики нетрудно для любого, кто захочет, но фильм, который сейчас готовится снимать Монферье, сорвется, если вы приметесь за старое. Поэтому заключим с вами договор. Я соглашусь на предложение вашего продюсера, а вы постараетесь не быть м... до конца съемок. К тому времени, если вы пожелаете тонну порошочка, постараемся раздобыть вам его. Но мы оба получим свои бабки. Я, конечно, буду время от времени навещать вас, пусть будет похоже, что я присматриваю за вами. Подходит?

"Я кажусь вам циником, месье Бюрма? " – спросил меня Монферье. К счастью, он не видел меня сейчас.

– Что, все частные детективы такие наглецы? – спросил с ноткой восхищения в голосе Тони Шарант.

Я пожал плечами:

– Я вовсе не наглец. Я – реалист и полон здравого смысла.

Он посмотрел на меня и расхохотался. Настоящим смехом, не театральным.

– Соглашайтесь на предложение Монферье, Нестор Бюрма, – сказал он. – Это самая забавная хохма, какую я знаю.

– Ладно. Но я рассчитываю на ваш здравый смысл, чтобы вы не наделали глупостей. Так как должен честно вам признаться: если вы захотите их наделать, не в моей власти будет вам в этом помешать.

– Не ломайте себе голову на мой счет. Я вовсе не собираюсь завтра же снова взяться за наркотики... – Он помолчал какое-то время, снова стал серьезным и мечтательно продолжал: – Понимаете, это было в начале моей карьеры. Я попал на одну девицу, каких нечасто встречаешь у Ситроена, где работал разнорабочим. Потому что я был разнорабочим в разных отраслях. И всегда без гроша. И всегда один... (Голос его вновь набирал силу и постепенно наполнялся чистейшей патетикой. Он выключил радио, чтобы ничто не вступало с ним в соперничество) ...Я все вечера проводил в районных киношках, впитывая в себя игру моих любимых героев: Спенсера Трэси и Жана Габена. Вернувшись домой, я переигрывал перед зеркалом их сцены... (он усмехнулся) ...Перед треснутым зеркалом...

– Быть может, это было предзнаменованием?

– Еще бы! Я ведь немного играл в любительском театре в возрасте семнадцати лет. И однажды мне повезло. Меня сняли в эпизоде в одном фильме. Эта работа тоже дает заработок!

– Знаю.

– Кроме шуток?

– Я ведь тоже чем только ни занимался.

– Тогда вы должны знать, что в этой корпорации придурков хватает. И вот один из этих бездельников, желая поиздеваться надо мной, снял меня на пробу. Я выложился весь, призвав на помощь Спенсера Трэси и Жана Габена. Через неделю один туз, который не знал, куда деваться в дождливый вечер, просмотрел эти пробы. И мою в том числе. Вызов. Небольшая роль. Это была моя единственная маленькая роль. Начиная со второго фильма, я уже играл только заглавные роли. Знающие люди нашли в моем голосе что-то чарующее. Короче говоря, при съемках этого второго фильма я познакомился с той самой женщиной. К несчастью, она курила. И вовсе не сигареты "Голуаз". Я был сопляком и воображал, что курить наркотики – признак богатства. Так я стал наркоманом. Сначала – потому что я любил или думал, что люблю ту женщину, во всяком случае, я был под ее влиянием. Потом – потому, что я ее потерял. С тех пор... я, скажем, повзрослел, разбогател и приобрел опыт. Мало что может опьянить меня. По сути дела, у меня психология человека от сохи. Сейчас Монферье запер меня как бы в золоченую клетку. Я тоже не хочу разрушать ту репутацию, которую он мне создал. Я не скучаю. Меня забавляет любой пустяк. Я человек простой, говорю вам. Позже я постараюсь разыскать себе настоящую бабу, которая хорошо готовит и все прочее. А в настоящее время не скучаю...

Он повторил это трижды, что было три раза лишним. Он не мог отказать себе в том, чтобы не сыграть комедию для поддержания формы.

– Когда мне все осточертевает, – продолжал он, – ну что ж, все просто. Мне надо лишь сделать знак. И они приходят и едят из моих рук. Из рук Тони Шаранта. Потому что, когда Тони Шарант носил более вульгарное имя – Дюпон, как и все прочие, его же и знать никто не хотел... Это все же потрясающе, а? Все эти девки...

Я не совсем понимал, почему он выкладывает мне все это. Быть может, у него была реальная потребность излить душу, либо, оказавшись перед незнакомым человеком, сыграл автоматизм, приказывающий ему непременно дать образ себя самого. А может быть, для того чтобы сказать о себе как можно меньше. Он продолжал скрывать от меня тот факт, что спал с Люси Понсо, а между прочим, это не было бы тем откровением, которое могло меня шокировать! Но во всяком случае, его злословие по поводу своих легких побед на любовном фронте принесло немедленный результат, которого он не ожидал. За его спиной резко открылась дверь, и молодая персона, которая подслушивала за ней, буквально ворвалась в комнату. За исключением ее юбки в клетку, засунутой под диванную подушку, она была, можно сказать, полностью одета. Но не факт быть голой ниже пояса заставил ее покраснеть. Краска на ее щеках была результатом глубокого возмущения:

– Ах! Так вот как месье к нам относится? – завизжала она вне себя. – Посмотрите на этого сердцееда!

Слова, которые она употребляла в дальнейшем, были пожестче жевательной резинки, поэтому во рту у нее они не задерживались. Когда она остановилась перевести дыхание, пришедший в себя после сюрприза Тони Шарант усмехнулся:

– Надо же, смех какой. Я про тебя забыл!

– Зато я тебя не забуду. Больше меня не увидишь, хоть тресни!

Она схватила свою юбку и стала прилаживать ее на положенное место, решительно отвергая помощь, которую предлагал ей актер.

– Ну, постой, – успокоительно сказал он. – Сейчас я выведу тачку.

– Оставь свою тачку, – ответила она. – Я достаточно большая, чтобы поехать на автобусе, пойти пешком или попросить кого-нибудь подвезти.

– О! Делай как хочешь, черт с тобой!

Она пробормотала что-то и выкатилась из бунгало.

– Это немного я виноват, – сказал я.

– Одну потеряешь, десять найдешь, – философски ответил он. – Может, выпьем чего-нибудь?

Он все больше и больше становился философом. Но ссора со своей пассией все же отбила у него охоту болтать. И с этого момента до того, как мы расстались, он не произнес ни одной мало-мальски значительной фразы. Мы расстались добрыми друзьями. Идя по аллее обратно к кубистскому дворцу, где меня ждал Монферье, я размышлял. Этот разрыв между любовниками был подарком судьбы, он давал мне возможность устроить своего человека на это место. Девочка Моника, при условии, что мне удастся ее найти, казалась мне идеальной кандидатурой для этого дела. Она и Тони Шарант составят прекрасную пару. Идеальную пару. Ни он, ни она не обладают достаточным интеллектом, чтобы изобрести, к примеру, кипяток, но у Нестора Бюрма хватит хитрости на многих. Итак, оказалось, что от кино до театра марионеток дистанция не так длинна, как кажется.

* * *

– Итак? – с беспокойством осведомился Монферье. Он находился в компании молодой женщины, звали ее мадемуазель Анни, она была его секретаршей и имела весьма компетентный вид.

– Я согласен, – сказал я. – Но вы зря транжирите свои деньги. Ничего не произойдет.

– Я не страхуюсь от пожара в надежде, что мой дом сгорит. Какое впечатление произвел на вас Тони?

– Симпатяга. Большой ребенок.

– Совершенно верно. Именно поэтому я и не хотел бы спускать с него глаз...

Мадемуазель Анни забрала одну папку и исчезла. Монферье принялся выписывать чек на мое имя:

– Излишне повторять, что полностью рассчитываю на вас, не правда ли? Отлично. О чем вы разговаривали с Тони? Вы долго оставались вместе.

– Я ему рассказал, кто я. И чтобы оправдать мое присутствие здесь, выдал одну байку.

Я не сказал какую.

– О'кей! – сказал Монферье с понимающим видом. – Вы хорошо ведете дело. Он вам рассказал про свою жизнь?

– Частично...

Я ждал, что он заговорит об идиллии Люси – Тони. Ноль. Возможно, что он об этом ничего и не знает.

– Это большой ребенок, как вы сказали, – повторил он и этим ограничился.

Он поглядел на свои наручные часы. Зазвонил телефон. Он снял трубку:

– Да... да... проводите ее наверх, прошу вас... (он положил трубку, улыбнулся и встал). В принципе, завтра я возвращаюсь на Лазурный берег. Поддерживайте контакт с моей секретаршей, мадемуазель Анни, она живет здесь. До свиданья, месье Нестор Бюрма.

Он проводил меня до дверей своего кабинета-музея, пожал мне руку. Я пошел по нескончаемому коридору, где искусственный сквозняк боролся с жарой, подошел к лифту как раз в тот момент, когда кабина с лакеем-альбиносом и Денизой Фалез остановилась на этаже. Одетая с роскошной простотой в широкую юбку и открытое болеро, которое оставляло голыми руки, плечи и, предположительно, спину, с зеленым газовым шарфом, завязанным на шее, актриса была прекраснее, чем когда бы то ни было. Фирмен отодвинул решетку и пропустил гостью вперед. Не знаю, как она рассчитала свой маневр. Она споткнулась и задела меня. От сквозняка шарф взвился и прилип к ее лицу, превратив актрису в белокурую мавританку.

– О! Прошу у вас прощения, – произнесла она очень мило.

– Пожалуйста...

И я рассыпался в извинениях, как и подобает галантному мужчине, которому высоким каблуком отдавили палец на ноге. Когда она удалялась по коридору в сопровождении слуги, я проводил ее взглядом. У нее была красивая спина.

Глава седьмая

Отличная статья для Рабастена

Встреча с Денизой Фалез напомнила мне о Ломье. У меня еще не было времени отреагировать на его телефонный звонок, и я по-прежнему не знал, почему у него вдруг появилась потребность связаться со мной после нашего обмена зуботычинами. Ну что ж! Сегодняшний день я вполне могу посвятить общению с продюсерами. Пока что я неплохо преуспел на этом поприще. Я поискал в своей записной книжке номера студий, из которых он мне звонил. Конкорд 78-56. Доехав до площади Звезды, я тормознул у табачного киоска и воспользовался телефонной будкой.

– Студия "Сонорэкран" слушает, – произнес нейтральный голос.

– Кажется, месье Ломье проводит съемки у вас?

– Да, месье. Снимается фильм "Смерть кормит человека".

– И где находится ваша студия?

– Улица Марбеф. Весь Париж это знает.

– Я – не весь Париж.

Пришлось опять влезть в машину и взять курс на улицу Марбеф.

* * *

С первого взгляда показалось, что проникнуть туда просто, как зайти на мельницу, но это было не совсем так. Слов нет, широкие ворота были распахнуты настежь, но трудности начинались сразу после того, как вы поставили тачку на участке просторного внутреннего двора, предназначенного для этой цели. Вам надо было пройти мимо не очень приветливого цербера, дремавшего с сигаретой во рту под надписью "Не курить". Цербер глянул на мою трубку, но ничего не сказал. Я осведомился о месье Ломье, и опять он не произнес ни слова, ограничившись тем, что передвинул по столу, который время от времени служил ему подушкой, блокнот с отрывными листами. Очевидно, это был горячий поклонник немого кино. Я вывел в соответствующем месте свои имя и фамилию, а в графе "Цель визита" написал: "По поводу телефонного звонка". В течение этого времени сторож нажал на кнопку, прибежал разбитной мальчуган, взял мой автограф и тут же исчез внутри строения, обозначенного как "Студия Д". Немного погодя, мальчуган вернулся в сопровождении другого представителя двуногих, почти его сверстника. По подчеркнуто разболтанному виду с расстояния одного лье можно было определить, что это ассистент режиссера:

– Месье Ломье просит вас его извинить, он сейчас на съемочной площадке, но ему осталось недолго. Он велел мне проводить вас в бар, если вы хотите подождать.

Я пошел за ним по довольно темному и очень прохладному коридору, где слонялись, волоча ноги, незанятые статисты. Мой провожатый открыл дверь вышеупомянутого бара и пригласил меня войти. Если не считать троих механиков, играющих в кости на конце стойки, бар был пуст. Несколько помятая барменша слушала урчание радиоприемника.

– Что вам угодно выпить, месье? – осведомился ассистент.

– Виски.

– Мне тоже, Мели. Запишите в счет месье Ломье.

Барменша без лишних комментариев приготовила напитки. Мой спутник пил, разглядывая меня с нескрываемым любопытством. В конце стойки игроки шумно собрали кости. Выигравший громко выразил свою радость.

– Смоемся или как? – предложил один из проигравших.

– А вдруг мы понадобимся на площадке... (выразивший это сомнение покосился на ассистента) ... Что вы об этом думаете, Чарли?

– Можете идти, – разрешил Чарли. – Месье Ломье не спешит.

– Вполне тебе верю, – усмехнулся третий механик, – ну и работа! Ни дать, ни взять – замедленная съемка.

– Не будем жаловаться, – заметил его коллега, – ведь платят нам по дням, так что чем больше это тянется...

– А может, он экономит пленку.

– Вполне возможно. Один раз пришлось простаивать, поскольку запас кончился.

– Это случилось не у месье Ломье, – заметил ассистент, нахмурившись. – И сейчас это не грозит. На днях привезли партию девственной.

Механики прыснули со смеху.

– Здесь появилась девственница? Вот это да!

– Такое? Ну, это точно в первый раз!

И пошло-поехало. Чарли пожал плечами. Барменша последовала его примеру и, более того, воздела очи горе, что на короткое время придало ей вид девственницы, правда, несколько траченной молью. Она сохранила эту высокофотогеничную позу до прибытия группы статистов. Механики принялись за новую партию. Несколько статистов последовали их примеру, другие ограничились выпивкой. Один отклеил фальшивые усы, которые ему мешали, и с удовлетворением поделился своим мнением, что вроде бы сегодня уже больше ни хрена делать не придется. Прошло еще немного времени, и за спиной барменши зазвонил телефон, перекрывая гомон. Барменша сняла трубку, выслушала, положила трубку и обратилась к Чарли:

– Это месье Ломье. По поводу месье, который хочет видеть месье Ломье.

– Пойдемте, пожалуйста, – пригласил меня ассистент.

Мы пересекли двор, где группа других статистов галдела вокруг только что припаркованной огромной тачки, и Чарли увлек меня в целый лабиринт коридоров, кишащих людьми, неизвестно чем занятых, но очень возбужденных – хорошо знакомая мне киношная атмосфера. Следуя по пятам за моим киноподмастерьем, я пересек две съемочные площадки, погруженные в пыльную тоскливую темноту, со змеящимися кабелями на полу в ожидании, что кто-нибудь о них споткнется, поднялся по лестнице и добрался до кабинета продюсера-режиссера. Чарли постучал в дверь, открыл ее, доложил обо мне и ушел. Человек, который теперь взял меня на свое попечение, оказался выше меня на целую голову. Это был верзила Жан, который, судя по его поведению позавчера в "Камера-клубе", явно пользовался у Ломье авторитетом. На пятьдесят процентов – холуй, на остальные пятьдесят – что-то другое. Холуй по взгляду, улыбке, хотя адресованная мне, она казалась даже искренней. Что-то другое – может быть, секретарь? По своей одежде хорошего покроя, которую он носил непринужденно. И в то же время, будучи киношником, он производил впечатление человека, все время выставляющего себя напоказ.

Кабинет был уютным, с глубокими креслами, мягким диваном и прилегающей ванной комнатой. На столе, в центре комнаты, валялась груда газет, пачка сценариев и стопка коробок с кинопленками. Струя воздуха от вентилятора шевелила сигарный пепел на дне хрустального бокала.

– Входите, месье Нестор Бюрма, – произнес с несколько холодной вежливостью слоноподобный продюсер с дивана, на котором он развалился. Он встал и протянул мне влажную руку. Его пестрая рубашка была расстегнута на волосатой груди. Он был потным и красным:

– Желаете выпить аперитив или ваше правило – воздержание, когда вы на службе?

– Я не на службе, – ответил я. – И даже не знаю, что вы в данном случае имеете в виду, но охотно выпью чего-нибудь.

– О'кей! Пожалуйста, Жан!

Жан пошел в ванную комнату, в которой, видимо, стоял холодильник, погремел стеклянной посудой, вернулся и поставил перед каждым из нас по стакану с ледяным напитком. Между тем продюсер снова сел на диван, а я занял место в кресле. Ломье отпил глоток:

– Я... гм... – произнес он наконец, следя глазами за лакеем, который возился в комнате, – гм... я извиняюсь за позавчерашний вечер, за происшествие в "Камера-клубе". Я был пьян, но помню, что ударил вас кулаком...

– Я вам вернул ваш удар, – сказал я. – Мы в расчете.

– Совсем нет, и я должен извиниться...

– И во всяком случае, этот удар кулаком предназначался не мне, насколько я понимаю, не правда ли? Вы целились не в меня, а в того приставалу, молодого журналиста, верно?

– Э-э, да, можно и так, но тем не менее я настаиваю на извинении. Именно поэтому я и позвонил вам по теле фону на следующий день. И дал вам понять, что вы можете мне перезвонить. Я знаю, что вам передали также и эту мою просьбу, но вы со мной не связались ни по каким каналам, – добавил он тоном упрека.

За кого же этот тип меня принимает?

– Когда я получил ваше послание, то было уже поздно вам звонить, – объяснил я. – Потом я забыл. И только сегодня, благодаря одному совпадению...

– Совпадению?

– Да. Один продюсер напомнил мне о другом. Я только что навестил одного из своих друзей – Жана-Поля Монферье...

– Монферье? Ах да, правда, я узнал, что он вернулся из Канн... (элегантным жестом он отправил Монферье в аэропорт) ...Вернемся к нам. Да, я отнесся очень отрицательно к вашему молчанию, месье Нестор Бюрма... (он замолчал, встал и пошел к вентилятору изменить его направление) ...Какая жара! (он вернулся и сел, обмахивая свою массивную шею желтым шелковым платком) ...Да, очень отрицательно. Я подозревал вас, и ваше поведение только укрепило меня в моих подозрениях. Я вывел из него заключение, что вы не желаете встречаться со мной, а из этого заключения сделал и другие. В нашей профессии мы называем это "цепочкой". Ладно. Теперь вы тут, и мы можем, наконец, откровенно объясниться.

– Вы меня подозревали, но в чем же?

– Я ужасно не люблю частных детективов, месье, – сухо произнес он. – Можно даже сказать: я их ненавижу.

– Это не ответ.

Он поднял на уровень лица свою огромную ручищу и, размахивая перед рожками на голове быка, украшавшего мою трубку, платком, к счастью, не красным, продолжал:

– Одну минуту... Роланда нанимала многих частных детективов, чтобы шпионить за мной. Поэтому, когда в тот вечер я вас увидел перед собой, кровь бросилась мне в голову. Я вас знал. Знал, что вы были телохранителем Грас Стендфорд, но поскольку она вернулась в Америку, вы уже не были им. Но вы по-прежнему болтались поблизости. Буду откровенен. Я не целился в того молодого журналиста. Если бы надо было бить морду всем журналистам, которые позволяют себе невежливые высказывания, то этому не было бы конца. Я целился именно в вас. Я был пьян и вообразил себе Бог знает что. Извините меня еще раз...

– Вообразил что?

– Всякое.

– Понятно. По поводу этой Роланды, да?

– Да.

– Кто эта Роланда?

– Моя жена. Мадам Роланда Ломье. Недавно я заключил с ней соглашение, и мы договорились, что она оставит меня в покое...

– Я никоим образом не работаю для вашей жены, – сказал я. – Если это может вас успокоить...

– Гм, гм... – проворчал он с недоверчивым видом. – Ладно... Во всяком случае, Роланда ошибется в своих расчетах. Я умею быть начеку. Она научила меня действовать потихоньку. Я и буду действовать потихоньку.

– Так тихо, как вам будет угодно, – улыбнулся я. – Какое мне дело до всего этого?

– Ну что ж, не будем больше говорить обо всем этом, – предложил он, облегченно вздохнув. – И выпьем последний стаканчик, если вы ничего не имеете против.

Я согласился. Жан налил нам и позволил глоток себе за занавеской ванной комнаты. Потягивая из своего стакана, я перевел разговор на смерть Люси Понсо. Ломье не сообщил мне ничего интересного и добавил, что все это очень грустно. Я присоединился к этой мысли, но тут зазвонил телефон. Ломье снял трубку:

– Да... да... о! Черт!.. Ладно... (Он положил трубку, все такой же красный и потный.) В этой профессии всяких зануд в избытке, – сказал он.

И безо всякого перехода снова заговорил о Люси Понсо, повторяя при этом, что все это очень грустно для актрисы, которая доказала, что ничего не растеряла из своего таланта. Я воспользовался короткой паузой в его речи, чтобы вставить имя Монферье и сообщить о визите Денизы Фалез к продюсеру.

– Я не знал этого, – вздохнул Ломье. (Он посмотрел на часы. Часы и телефон – это два столпа кинопроизводства.) ...Ей не надо забывать о нашей договоренности (он снова вздохнул.) ...Я вам говорил недавно, что эта профессия полна зануд. А также и неблагодарных. Это я создал Денизу. А теперь она, без сомнения, будет стараться отхватить роль в фильмах Монферье. Моих ей больше недостаточно. Они для нее малопривлекательны. А! Ничтожество! Но я тоже делаю выдающиеся фильмы, когда захочу, как тот Монферье!

Он снова вздохнул, и новая волна жара охватила его. Он скривился под своим желтым платком, которым вытирал пот. Похожий на малыша с рекламы глистогонного средства, на ребенка, который вот-вот заплачет.

– В конце концов... я не сержусь на нее... Она свободна... конечно, за пределами контракта... но ведь контракт может быть нарушен, если уплатить неустойку. Нет, право, я на нее не сержусь... Со времени ее нервной депрессии бывают моменты, когда...

– А у нее была нервная депрессия?

– Да. Строго между нами, не так ли? Жизнь артиста не всегда бывает радостной. Из разного рода соображений мы постарались не разглашать это дело... Видите, я доверяю вам, – усмехнулся он.

– Можете вполне, – ответил я. – Мадам Ломье не является моей клиенткой.

Он пожал плечами, словно приводил в равновесие нормандский шкаф. Допил свой стакан и, все больше и больше обливаясь потом, предложил мне пойти с ним на съемочную площадку. Там должны были снимать тот фильм, что непременно должен был меня заинтересовать как детектива. Я согласился, втайне надеясь встретить Денизу Фалез, которую вышеупомянутое соглашение должно было призвать в студию.

Так вот, я должен сказать, что из этой сцены я увидел мало интересного. Механики были правы. Как режиссер Ломье был вялым. Сварливый, мелочный и так далее, ему нужно было долго думать, прежде чем решиться на что-нибудь. В конце концов, ко всеобщему удовлетворению он объявил, что на сегодня довольно. Свет зажигали, потом гасили, снова зажигали юпитеры, переставляли мебель, изменяли декорации, несчетное число раз репетировали, но не использовали ни сантиметра пленки. А Дениза Фалез, которой, видимо, понравилось быть в обществе Монферье, бойкотировала соглашение. Короче, Ломье заставил меня потерять время, но позволил констатировать, что с тех времен, когда я работал статистом, кино осталось таким же.

Я сел в свою тачку и взял курс на "Космополитен". Как раз напротив входа в отель появился новый с иголочки газетный киоск, весь сверкающий стеклом и металлом. Припарковав свою машину у тротуара, я прошел вперед и заметил знакомую физиономию на витрине. "Голливуд-магазин" – издание так называлось, но в нем редко упоминалось о Голливуде, а на его обложке красовалась хорошенькая рожица Моники, моей ночной посетительницы. Это было очень кстати. Я купил этот иллюстрированный журнал и на шести страницах смог любоваться этой очаровательной девицей. Вид со спины, в профиль и в фас; одна или вместе с подружкой; на ней (и на подружке, естественно) был надет только необходимый минимум: ажурный фартучек, прозрачный, весь в кружевах, трусики, чулки и туфли. Я поискал адрес журнала, чтобы раздобыть через него адрес Моники, и мои глаза упали на имя автора под текстом. Чем дальше, тем лучше. Автором текста был Жюль Рабас. От Рабаса до Рабастена недалеко ходить. Стало быть, чтобы добраться до Моники, журналист подходил мне, как нельзя лучше. Тем более, что он, казалось, очень расположен ко мне. На визитной карточке, которую он мне вручил в "Камера-клубе", не было указано, в какой газете он работал, только его домашний адрес: 216, улица Фобур Сент-Оноре, то есть два оборота колес – и я на месте.

В любом случае, я мог подъехать осведомиться о нем у консьержки, если мне не повезет застать дома его самого.

216, улица Фобур Сент-Оноре, представлял собой не очень новое здание, недалеко от бывшего госпиталя Божон, превращенного в тренировочный центр для стражей порядка или в какую-то школу, почти напротив особняка Ротшильдов на углу улицы Берье, там, где в 1932 году во время ежегодной распродажи книг писателей-ветеранов некий Горгулов сделал несколько на редкость прицельных выстрелов по господину Полю Думье, президенту республики. Я с трудом нашел вход в дом, это был узкий коридор между лавкой антиквара и рестораном. Консьержка находилась в своей швейцарской, там, где открытый коридор переходил в своего рода длинный двор. Месье Жюль Рабастен? Да, он здесь проживает. Он дома? Да, он дома.

* * *

Когда я его увидел, он был дома, и мне на память пришла фраза, произнесенная этим молодым человеком: "Если вы наткнетесь на труп, сообщите мне об этом... " Так вот, он был тут, труп, о котором мечтал жизнерадостный рыжий парень. Только Рабастен ничего не накропает о нем. До каких бы высот журналист не доводил свою профессиональную добросовестность, я не знаю ни одного из них, кто был бы таким ловкачом, чтоб выдать статью о своей собственной смерти.

Глава восьмая

Парень из дансинга "Элефан"

Для меня это не было совсем уж сюрпризом. По смущенному виду консьержки я мог почуять нечто необычное. И когда на лестнице я встретил полицейского из бригады Фару, а несколькими ступеньками выше его самого...

– Восьмой район Парижа, – сказал он, – был спокойным, пока вы не решили переселиться сюда. Я спрашиваю себя, действительно ли уехала в Америку та актриса, чьим телохранителем вы недавно были. Если хорошо поискать, то, наверное, можно найти где-нибудь в уголке и ее труп.

– Не заговаривайтесь.

– Я не заговариваюсь. Допускаю, что пытаться спросить у вас что-либо, уже само по себе означало бы заговариваться. Я хотел вас видеть. Поскольку вы тут, это упростит мою работу. Вы были приятелем Рабастена? Мы нашли это в его архиве...

И он протянул мне фотографию, сделанную Фредом Фредди из "Радара" в "Камера-клубе".

– Марк Ковет, вы и Рабастен, не так ли?

– Точно.

– Вы были одним из его приятелей?

– Я видел его раза два-три.

– И пришли повидать его снова?

– Да.

– По какому поводу?

– Я хотел, чтобы он познакомил меня с несколькими красотками. Я интересуюсь красотками. Видимо, это соответствует моему возрасту.

– Господи Боже! Если бы вы могли не интересоваться больше ничем иным! Итак, вы видели его два или три раза?

– Да.

Я объяснил, при каких обстоятельствах это произошло.

– Вы хотели повидать его в четвертый раз?

– И он привел меня к трупу.

Квартира, которую занимал Жюль Рабастен, состояла из кухни и двух комнатушек. Окна кухни и задней комнатушки выходили во двор бывшего госпиталя Божон, и из них внизу были видны различные сооружения и гимнастические снаряды, которыми пользовались полицейские во время своих тренировок. Рабастен растянулся на полу в этой комнате, служившей библиотекой и рабочим кабинетом, у подножья стола, на котором лежали авторучки, стопка бумаги и стоял "Ундервуд". Но это не значило, что он строчил какое-нибудь послание в тот момент, когда его застала смерть. На столе у пишущих людей всегда лежит бумага. Рабастен! Для дам – Жюло! Максимум двадцать пять лет от роду. Газетный мотылек, порхающий от знаменитости к старлетке. С черепом, в котором рождались хвалебные фразы. Но теперь, с таким проломом, в нем ничего больше не родится.

– Он заработал эту штуку не от того, что искал но вые мысли или стукнулся о дверной косяк, – сказал Фару. – Кто-то нанес ему удар. Может быть, чтобы ограбить, а может быть, и нет. В его карманах ни сантима, но и не похоже, что тронули его сбережения... (Он указал мне на шкатулку, которую один полицейский, рывшийся в вещах, поставил на стол) ...Следов обыска мы также не обнаружили. Если бы его рана была не так глубока, я подумал бы, что он стал жертвой нападения и ограбления со стороны бродяг на улице, а потом пошел себе спокойненько отдать концы у себя дома. Недавно у меня был такой случай. Жертва ночного нападения поднялась, не заметив, что у нее проломлен череп. Этот парень не имел более важных забот, чем пойти пожаловаться в ближайшее отделение полиции, и там, рассказывая свою историю, свалился замертво. Не думаю, что случай с Рабастеном повторяет это происшествие. Учитывая серьезность его раны, он, видимо, скончался сразу.

– Когда?

– На этот вопрос нам ответит вскрытие.

– Но, возможно, у него был на редкость крепкий череп и, несмотря на этот ужасный удар...

– Нет. Идти к себе залечивать рану (я спрашиваю себя, чем?) не могло стать его первым побуждением. Прежде всего он постарался бы сообщить о случившемся какому-нибудь полицейскому. Как раз то, что сделал тот, другой, и то же самое сделал бы я.

– Да, конечно. Я тоже думаю, что с ним разделались прямо здесь. Но, в общем, это же пустяк для вас. Не вижу причины, почему вы строите такую мину. Консьержка очень быстро вам сообщит, кто недавно нанес ему визит.

– Вашими бы устами да мед пить! – вздохнул Фару. – В этот дом входят и выходят без конца. Во дворе находится небольшая типография, и на этаже живет молодая женщина, которая дает уроки игры на фортепиано. Клиенты типографии и ученики преподавательницы музыки проходят мимо консьержки, ничего не говоря, а в течение дня тут ходит столько народа! И никто не спросил у нее, где живет Рабастен.

– Тогда это может быть только кто-то из знакомых.

– В этом я тоже не уверен. Вы что, не видели ряд почтовых ящиков в коридоре, не доходя до швейцарской? Рабастен на своем пометил свой этаж, а здесь, на двери, прикрепил визитную карточку. Поэтому сюда мог пройти любой, не спрашивая дорогу. Что же касается знакомых...

Он предложил мне рассказать все, что я знал о Рабастене. Я рассказал, но что я мог ему сообщить – ведь я, право, мало что о нем знал. Когда я кончил, комиссар объяснил мне, каким образом обнаружили эту драму. Это сделали полицейские, которые кувыркались во дворе своей школы. Один из них, забравшись на вышку, машинально взглянул в окно, находившееся не очень далеко от него, и заметил там какого-то человека, поза которого показалась ему странной. В тот момент он не лежал на полу вытянувшись, словно готовый к отправлению в морг. Он сидел, навалившись верхней частью туловища на стол. Полицейский сообщил об этом своим коллегам, и очень скоро на место прибыл Флоримон Фару.

– Нельзя тут не сделать некоторые сопоставления, – сказал он, исподлобья поглядывая на меня и приготовившись считать на пальцах. – Я заинтересовался этим делом, когда узнал, что речь идет о журналисте, специализирующемся по кино. Понимаете?.. (тут он начал загибать пальцы) ...Рабастен... Люси Понсо... оба проживают в Парке Монсо... Одна – вчера, второй – сегодня... ясно, не так ли? Здесь я снова сопоставил факты. Из-за этой фотографии (пальцы опять задвигались) ...Рабастен, Марк Ковет и Нестор Бюрма знакомы друг с другом. Рабастен занимался кино, Ковет – более или менее, Бюрма – почти. Ковет и Бюрма обнаружили Люси Понсо в агонии. Рабастена только что шлепнули.

– Вы полагаете, что между этими двумя смертями есть связь?

– Не знаю и не спрашиваю вас об этом. Может быть, это совпадение. Но все-таки это очень странно.

– В отношении Люси Понсо вы что-нибудь узнали?

– Черт возьми! Дайте нам вздохнуть. Мы занимаемся этим расследованием только сутки. До настоящего времени самоубийство не вызывало никакого сомнения, и, честно говоря, для меня оно по-прежнему несомненно, но смерть этого парня может дать расследованию новый толчок, если говорить о побочных обстоятельствах.

– Каких побочных обстоятельствах?

– Мы видели и более фантастические штуки.

Это соображение упало, словно волос в суп. Я сказал:

– Что еще?

– Я спрашиваю себя, не была ли Люси Понсо торговкой наркотиками. Мы видели и похуже, говорю я вам, а все эти бандиты здорово научились скрываться в последнее время. Нет сомнения, что в области всех этих ядовитых субстанций криминальная деятельность уменьшилась. Приблизительно год тому назад была обезглавлена банда гангстеров, торговцев наркотиками, по ним были нанесены сильные удары, затормозившие торговлю. А почему бы ей не возродиться с новыми людьми? Самоубийство этой женщины могло спутать некоторые планы, а ваш приятель Рабастен пронюхал об этой комбинации... Что вы скажете об этом, Бюрма?

– Я думаю, что вы выдаете желаемое за действительное, Фару, и не могу быть вам тут полезен. Я ничего не знаю. Но вы продолжайте копать в этом направлении, быть может, повезет.

Он недовольно заворчал, потом мы обменялись еще несколькими фразами, и он отпустил меня на все четыре стороны. Я отправился выпить в ближайшее бистро. Мне это было просто необходимо. Я обошел все кафе этой части Фобур Сент-Оноре до проспекта Фоша. Проходя мимо книжного магазина Денизы Верт, я мгновенно вспомнил о другой Денизе, белокурой кинозвезде. Проглотив последний аперитив в кафе на углу, я пошел обратно к дому № 216, где была припаркована моя тачка.

* * *

Когда я вернулся в "Космополитен", солнце уже садилось. Я пил, чтобы забыть Рабастена, его раздробленный череп и жалкое хилое тело, распластанное на коврике. Пылающий закат напомнил мне его огненную шевелюру.

Хотя я и не чувствовал себя вымазанным в грязи, у меня было такое впечатление, что добрая ванна будет не лишней. Мне казалось, что за мной тянутся запахи от трупа. Я принял ванну.

Едва я успел вылезти из нее, как появился Марк Ковет в большом возбуждении.

– Сегодня вечером для меня никакого кино, старина, – тотчас сказал я. – Я говорю вам это на тот случай, если предполагается еще какая-либо международная презентация или что-то в этом роде.

– Никакого кино сегодня вечером? – ухмыльнулся он. – Ну, вы даете! Знаете, с какой новостью я к вам пришел? Самая последняя из "Крепю", еще не напечатанная?

– Если это о смерти Рабастена, то я в курсе.

– Кроме шуток! Ну и быстрый же вы!

– Да. Я только что пришел из дома умершего.

– Да, правда...

Он придвинул к себе кресло и, вытирая пот, шлепнулся в него:

– Расскажите-ка мне об этом! Боже мой! Рабастен! А он еще хотел вырвать у меня кусок из глотки, бедняга, теперь уж не вырвет, но все равно он был неплохим парнем!

Одеваясь, я рассказал ему то немногое, что знал.

– И кто же это сделал? – спросил он, когда я кончил. И, не дожидаясь ответа, щелкнул пальцами и добавил: – А это, часом, не Ломье? Помните о стычке в "Камера-клубе"?

Я его разуверил:

– Я недавно видел Ломье. И он сам мне сказал, что если бы надо было бить морду всем журналистам (или, добавлю от себя, убивать их), которые позволяют себе невежливые замечания, то не хватит целой жизни. А его зуботычина предназначалась не Рабастену, а мне. – Я объяснил почему и добавил: – Фару думает, что смерть Рабастена имеет какое-то отношение к смерти Люси Понсо, и я не далек от того, чтобы разделить его точку зрения.

– Ну конечно же! – воскликнул Марк Ковет. – Мне следовало бы подумать об этом раньше! Я не говорил вам, что встретил его вчера, когда старался собрать как можно больше сведений о Люси Понсо, ее умонастроении и т. д. Когда я встретил его, у него был очень заносчивый вид. "Старина, – сказал он мне, – я натяну тебе нос", или что-то в этом роде. Думаю, что у него были какие-то каналы, отличные от моих, и, желая проверить их либо идя по следу, он и напал на что-то непредвиденное. К какому времени относят его смерть?

– Еще неизвестно.

– А Люси Понсо? В таком случае это тоже убийство?

– Это самоубийство, но я убежден, что стимулированное самоубийство, а это сильно меняет дело. Кто-то воспользовался моментом депрессии бедной женщины, чтобы избавиться от нее. Кто и зачем? Тайна. Фару, кажется, не рассматривает это дело в таком контексте. Он подозревает, не была ли Люси Понсо связана с торговцами наркотиками... не торговала ли ими сама... И пока он ищет в этой стороне, я поищу в другой. Посмотрим, кто первый придет к финишу. А пока мне нужна свободная красотка. Вы такой не знаете?

– Красотка? Что? Утешиться после смерти других?

– Не для моего личного потребления.

– Хорошенькая профессия! Прекрасное мышление! (он посерьезнел) А это имеет отношение...

– Эта мысль пришла мне в голову после визита к Монферье.

– Монферье? Ах, да, правда? Так вы его видели, в конце концов? Он влип в какую-нибудь историю?

– Не знаю...

Я рассказал ему о моем свидании с богатым продюсером, с Тони Шарантом и т. д.

– Да уж, на странную работенку согласились вы там, – прокомментировал журналист. – Как вы из этого выпутаетесь?

– Важно не то, как я из этого выпутаюсь, а что я смогу извлечь оттуда для дела Люси Понсо. Я хочу найти преступника – нет другого слова, – который раздобыл для этой актрисы средство перекинуться в иной мир. Во всяком случае, я впрягся в эту работу. А вмешательство Монферье облегчит мне задачу. Я реализую свой план при помощи его персонала.

– Его персонала? Не понимаю.

– Я буду болтать с Тони Шарантом и надеюсь так прожужжать ему уши наркотиками, что, в конце концов, ему снова захочется их попробовать.

– Как раз то, чего опасается его шеф?

– Как раз то. Эти наркоманы образуют настоящее сообщество. Актер, наверняка, должен знать пару адресов, не известных полиции. Такие есть, и только они меня интересуют. Я рассчитываю на него, чтобы добраться туда самому... или через то лицо, которое поставлю наблюдателем при нем. Как только что-нибудь узнаю, все остальное беру на себя.

– Да уж, старина, простите! – фыркнул Ковет. – Если я когда-нибудь женюсь и заподозрю свою жену в неверности, никогда не поручу вам этого дела. Вы переспите с ней, чтобы я не зря беспокоился.

– Не возмущайтесь слишком рано. Этот план может быть изменен. Все зависит от обстоятельств. Могут возникнуть новые факты. Один уже есть. Он меня интригует, этот Тони Шарант. Вы знали, что он был любовником Люси Понсо, не знаю уж в какие времена?

– Первая новость. Он вам об этом сказал?

– Вот именно нет, и это странно. Его подписанная фотография красовалась в альбоме, который передо мной перелистывал Фару. Этот альбом Люси Понсо посвятила своим возлюбленным. А подпись была, уж точнее не скажешь. Даже нескромная. И которая в дальнейшем не предполагала соблюдения тайны.

– Он, возможно, не болтлив.

– Не болтлив? Можно подумать, что разговорная речь была изобретена исключительно для него одного. Хватит, бесполезно ломать себе голову заранее. И довольно об этом бедняге Рабастене... (Я вытащил из кармана экземпляр "Голливуд-магазина" и протянул его Марку Ковету) ...Я рассчитывал на него, чтобы он познакомил меня с девицей, которую вы тут видите.

– А она прелестна, хорошая фигурка и все прочее. У вас есть вкус, – утвердительно кивнул головой редактор "Крепю".

– Ее зовут Моникой. С этой крошкой я немного знаком, но не знаю, где ее найти.

– У меня есть приятели в "Голливуд-магазине", и я знаю, в какой художественной фотостудии позируют эти манекенщицы и все прочие красотки. Хотите, я поинтересуюсь?

– Это меня очень бы устроило.

Он посмотрел на часы:

– Уже поздно, и все эти места уже закрыты, но по двум-трем телефонным номерам могут ответить.

– Ну что ж, пойдем перекусим, – сказал я. – Я вас приглашаю, и в промежутке между двумя блюдами вы узнаете, сможете ли вы быть мне полезны.

Марк Ковет встал, вернул мне журнал и сказал, подумав о чем-то:

– Что вы скажете, если мы пойдем пожуем у Беркли? Там можно встретить кое-кого из интересных людей.

– Кого же?

– Э-э... так вот... Это что – серьезно, эти подозрения Фару насчет Люси Понсо в том смысле, что она могла быть связана с торговцами наркотиками... если сама не занималась тем же?

– Я ничего не знаю. Во всяком случае, нахожу это предположение несколько преувеличенным. Фару говорит, что обезглавленная банда по наркотикам, может быть, имеет нового главаря. А, впрочем, то, что говорит Фару, и особенно то, что он не говорит...

– Вот именно. Послушайте, Бюрма. Вы слышали о Софи Карлэн и о Вентури?

– Софи Карлэн – это специалистка по сплетням из вашей газеты. Что же до Вентури... нет, не знаю.

– Это международный гангстер, торговец оружием, наркотиками, женщинами, сигаретами, всем, чем угодно. Говорят, более или менее уже отошедший от дел. Повторяю вам то, что мне рассказывали. Я с этим типом незнаком. Во всяком случае, лично. У меня перед глазами был его портрет, и только. Мои приятели по "Крепю", которые бегают по всему Парижу в поисках сенсационных сплетен для Софи, узнают порой странные вещи, которые не сообщаются публике. От Муассака из бригады Софи я узнал, что с недавних пор этот Вентури, конечно, под другим именем, болтается у нас на Елисейских полях, живет в Чарльстоне и обедает у Беркли. Полиция об этом, видимо, знает, по крайней мере надеюсь, но его не слишком беспокоят. Его присутствие в этом районе, по всей вероятности, имеет отношение к той заварушке, которая тут происходит.

– Эх, старина, – вздохнул я, – если перебрать список всех клиентов каждого отеля этого квартала, я уверен, два или три дружка этого Вентури нашлись бы среди них. У меня есть свой план, и я не брошу его, чтобы гоняться за этим гангстером, с которого полицейские, наверняка, не спускают глаз. Но спасибо за сведения, и пошли к Беркли. Может, повезет.

* * *

В "Беркли" я не увидел никакого международного гангстера, но Марк Ковет благодаря разговорам по телефону получил из хорошо информированного источника точные сведения о Монике с обложки иллюстрированного журнала "Голливуд-магазин" и о ее подружке.

– Ее зовут Моника Гранжон, – подал он мне новость на десерт после четвертого посещения телефонной кабины. – Та, которая на 6-й странице помогает ей стряпать, зовется Мишлин. Они позируют почти всегда вместе. Мне не смогли сказать фамилию Мишлин. У меня нет также их адреса. Но, кажется, они постоянно посещают дансинг "Элефан"[7] под аркадами Лидо. Туда можно было бы сходить попотеть танец-другой.

– Попотеть – это то слово, – ответил я.

* * *

Мы отправились туда пешком, оставив мою машину припаркованной неподалеку от "Беркли". Дансинг был расположен в подвальном помещении со входом с аркад и выходом на улицу Понтье. Неоновый слон издали сообщал о наличии этого комфортабельного заведения без чрезмерного шика, но хорошего вкуса. Все девицы, которые там находились, казалось, соперничали с картинками из журналов мод. Некоторые мужчины были очень "шикарны", от иных за версту разило принаряженными продавцами галантерейных магазинов. Мы прямым ходом направились к бару, следуя благородной старой привычке. Ковет сразу увидел какого-то знакомого. Он окликнул его, и тот подошел к нам. Ковет познакомил нас:

– Марсо, мой коллега, он знаком с Моникой. А этот тип, – он указал на меня, – Нестор Бюрма, но не стоит никому сообщать об этом. Он хотел бы познакомиться с Моникой.

– Моники тут нет, – ответил парень. – Но имеется вторая часть тандема – Мишлин. Она сейчас танцует с парнем с мерзкой рожей и, несомненно, только и ждет, чтобы отделаться от него. Скажите ей, что вы из кино, месье Бюрма, они все обожают это.

– А я все еще работаю в мире кино, – улыбнулся я.

Марсо выпил стакан за наш счет, произнес соболезнующую фразу по поводу смерти Рабастена и в момент, когда в танцевальном зале оркестр выдохнул последний аккорд трепетного танго, покинул нас. Вскоре он вернулся в сопровождении молоденькой девушки, которая, судя по ароматам, которые от нее исходили, должна была находиться какое-то время в ящике с парфюмерией. Волосы ее были немного растрепаны, но это ей шло. У нее были прекрасные светло-карие глаза и пышная черная шевелюра. Она казалась менее бесстыдной, чем Моника, и в ее взгляде, которым она меня окинула, не было ничего провокационного. Но для выполнения тех целей, которые я себе поставил, я все же предпочел бы Монику. Так же, как и Моника, Мишлин носила глубокое декольте, открывавшее грудь и плечи. После представлений я предложил ей выпить со мной, а Марк Ковет и его собрат по перу ушли в танцевальный зал, оставив нас вдвоем. Оркестр снова взялся за работу. Только я открыл рот, чтобы начать обрабатывать Мишлин, как к ней подошел какой-то тип:

– Ну что, красотка, – сказал он так, как если бы я вообще не существовал, – пошли танцевать со мной?

На нем был костюм хорошего покроя из дорогой ткани, но галстук был агрессивного цвета. Вообще, многое в нем дышало агрессивностью. Безусловно, это и был тот самый кавалер Мишлин с мерзкой рожей, о котором нам сообщил Марсо. Девушка попыталась поставить его на место, но он стал настаивать.

– Бросьте, – вмешался я. – Разве вы не видите, что вы надоедаете мадемуазель?

Бросив на меня злобный взгляд, он прошипел:

– А ты куда лезешь? У тебя еще все клыки целы?

– Не заботься о моих клыках и мотай отсюда!

– Господа, я вас прошу, – вмешался бармен. – У нас здесь спокойное заведение.

– То еще заведение... – выдал хулиган.

– Не надо так трепыхаться, – сказал я. – Это не подходит к здешнему кварталу, а кроме того, это уже устаревшие штучки, которые могут не понравиться Вентури, – добавил я немножко наугад.

Он вздрогнул:

– Вентури? А это что еще за зверь?

– Ничего не знаю. Ты доволен?

– А ты странный гусь. Надо бы встретиться в заведении не таком спокойном, как это!

– Вот, вот, приятель, когда захочешь. А пока что пойди глянь снаружи, может быть, я уже там.

Он проворчал что-то и ушел. Бармен с облегчением посмотрел ему вслед.

– Что это за злобный тип? – спросил я.

– Не знаю, – ответил тот, – но уж, конечно, этому хмырю я не доверил бы свою кассу.

Я вернулся к Мишлин:

– А вы с ним знакомы?

– Эти парни все время стараются навязаться, – сказала она, пожав красивыми плечами. – На днях он подкатывался к Монике, но у нее более дальний прицел. Если бы я знала, ни за что не согласилась бы с ним танцевать. Он прилипчивей, чем я думала, и, по-видимому, из тех типов, которые воображают, что раз мы позируем раздетыми и свободны в своей речи и поступках...

– Понимаю... (И вдруг я спросил себя, не был ли я тоже одним из этих типов.) Ну вот, теперь вы от него избавились. Думаю, что у него есть над чем поразмыслить, и он не явится снова приставать к вам.

– Спасибо, месье.

– Не стоит. Ладно. Перейдем к нашим делам. Марсо, журналист, сказал вам, зачем я хотел с вами познакомиться, не так ли? Я ищу Монику.

– Да, он мне сказал. О чем идет речь?

– У меня для нее есть контракт. Несколько особый контракт, но думаю, что он ей подойдет. Я столкнулся только один раз с Моникой, но этого мне было достаточно, чтобы оценить ее. Она была в моей постели...

– Тогда, по всей вероятности, ее надо искать в постели у кого-либо другого, – сказала Мишлин. – Мы живем в одной и той же гостинице, но я ее не видела со вчерашнего дня. Она ночевала не дома и, возможно, это будет продолжаться в течение всего фестиваля. Какой-то тип облапошил ее, и она вернулась домой в полном расстройстве. Но я не думаю, что это ей послужило уроком. А что это за контракт? На фильм?

– Это настоящее кино, хотя и не фильм. Послушайте, Мишлин, вы мне симпатичны. Слишком симпатичны, чтобы я вам предложил такую сделку, какую думал заключить с Моникой. Вы занимаетесь одним и тем же делом, и, без сомнения, у вас одни и те же амбиции, но вы отличаетесь друг от друга. Контракт, о котором идет речь, не для вас. Он хорош для Моники и когда вы ее увидите... в конце концов, ее отлучка не может быть длительной... скажите ей, чтоб она меня нашла. Я живу в "Космополитене". Видите, я доверяю вам. Марсо вам, конечно, сообщил, что я занимаюсь кино. Это не совсем так. Вот кто я такой на самом деле...

Я вытащил мое удостоверение частного детектива.

– О! Вот как! – сказала она. – Детектив! Нестор Бюрма! Я видела ваше имя в газете в связи с Люси Понсо. Но что же...

– А это, Мишлин, детективные истории. Так же, как в фильмах.

– Дайте мне закончить фразу. Что же я должна сказать Монике?

– Что в ту ночь я был не очень галантен по отношению к ней. И хочу это исправить... Познакомлю ее с гордостью экрана – Тони Шарантом. Это, конечно, грозит некоторой опасностью. Вам понятно, какого рода опасность, не так ли?

При упоминании имени знаменитого актера ее глаза заблестели.

– Конечно, – сказала она.

– Но я полагаю, что опасность такого рода не испугает Монику?

– Конечно, нет.

– Хорошо. Тогда я рассчитываю на вас, чтобы передать мое поручение. А теперь я поехал домой.

– Я сделаю то же самое, – сказала Мишлин, зевая. – У вас есть машина?

– Я оставил ее перед рестораном "Беркли".

– Вы не можете отвезти меня домой? Я живу в гостинице "Дьепп" на Амстердамской улице. Это далековато. А если случайно Моника вернулась...

– Согласен.

Я заплатил за выпивку и, оставив Марка Ковета и его приятеля выплясывать в танцзале, мы вышли на свежий воздух. Если не считать выстроившихся вдоль тротуара машин, улица Понтье была пустынной. Но тут из темной подворотни вышли два типа и направились к нам.

– Ну что, хохмач, – сказал один из них, – ты сказал мне пойти посмотреть, нет ли тебя снаружи, а?

– Не валяй дурака, Кловис, – сказал другой. – Помягче.

Тут я получил сильный удар по основанию черепа... Точь-в-точь, как Рабастен, но чуть полегче.

Глава девятая

Хищники

Я пришел в себя в месте, которое тут же определил: некая безликая контора в некоем здании торгового назначения. Я лежал на хорошо натертом паркете, жестковатом для моих ребер, но мои ребра могли это вытерпеть. Иначе было с головой. Едва я раскрыл глаза, как тут же со стоном снова закрыл. Две мощные конторские лампы слепили меня. Кто-то вежливым и размеренным тоном сказал:

– Он просыпается. Посмотри получше, как его дела, Альбер.

Какой-то человек потряс меня и убедился, что я еще не совсем умер. Я застонал.

– Ему лучше, – сказал тот, которому было поручено осмотреть меня, – по всей видимости, не очень требовательный парень.

– Дай ему что-нибудь выпить, – приказал тип со светской манерой разговора. – И перестань слепить ему глаза.

Я проглотил спиртное, поднесенное мне сострадательной рукой, и сел, на этот раз окончательно открыв глаза. Лампы отвернули в сторону и зажгли плафон под потолком. Три персонажа наблюдали, как я возвращаюсь к жизни: тот, который меня оглушил, его приятель и еще один. Этот, казалось, был шефом. Лет пятьдесят. Здоровый. С толстоватыми щеками и тощими усиками. В шелковой сорочке изысканного голубоватого оттенка, с закатанными рукавами. В безукоризненно отутюженных брюках с острыми складками, хоть хлеб режь. Человек стоял, опершись на массивный стол. Корректный, очень уверенный в себе, не вульгарный урка, но все же блатной. Некоторое время мы ничего не говорили, разглядывая друг друга в полной тишине пустого здания. Я инстинктивно поднес руку к нагрудному карману.

– Ваш бумажник здесь, – сказал тот, в шелковой сорочке. (Он взял его со стола позади себя и протянул мне.) – Слово джентльмена, ничего не было взято. Нам обязательно надо было знать, с кем имеем дело. Вполне законное любопытство, не так ли?

– Очень законное, месье Вентури.

Он улыбнулся:

– Вам не следовало бы все время произносить имена как попало, месье Нестор Бюрма. Вентури! Что это значит, Вентури? Я вернулся в Париж инкогнито. То есть под другим именем. Я руковожу небольшим дельцем, которое не имеет ничего общего с теми, которыми я занимался прежде. Я сохранил при себе нескольких друзей прошлых лет, с целью немного приобщить их к цивилизации, но не уверен, преуспел ли в этом. Кловис слишком охотно хватается за дубинку. Но, если бы вы не припутали ни к селу, ни к городу имя Вентури, Кловис не пытался бы узнать побольше. И я тоже. Придется рожать, частный детектив.

– Да, и в муках, – усмехнулся я.

– Первостатейный хохмач, – сказал Кловис.

– Ладно. Пододвинь стул господину, Альбер, – сказал Вентури.

Альбер – тот парень, совета которого Кловис не послушался, – придвинул мне стул и помог на него усесться. Я быстро приходил в себя.

– Вам придется, – отрубил Вентури, – сказать мне, зачем вы хотите вмешаться в мои дела. Я больше остерегаюсь частных детективов, чем официальных.

– Знаете, старина, – ответил я ему. – Я не собираюсь прикидываться большим хитрецом, чем есть на самом деле. У меня нет никакого намерения мешаться в ваши дела. Когда этот Кловис стал надоедать девушке, с которой я беседовал, я тотчас же учуял, с кем имею дело, а так как я о вас слышал, то наугад бросил ваше имя.

– Итак, вы знали о моем присутствии в этих краях. Именно это мне и не нравится. Как вы об этом узнали?

– Журналисты в курсе.

– Мне наплевать на это. Легавые тоже должны об этом знать. На это мне тоже наплевать. В настоящее время я ничего не делаю такого, что подпадало бы под букву закона. Но меня не устраивает, если ко мне будут приставать.

– Если вы не делаете ничего предосудительного, тем лучше для вас, так как очень скоро легавые сядут вам на хвост, и я не имею в виду скрытое наблюдение.

Элегантный гангстер огорченно продолжал:

– Вы подадите жалобу? Для вас это будет крайне огорчительно, предупреждаю.

Я рассмеялся. Это был в своем роде подвиг, потому что башка у меня основательно болела:

– Успокойтесь. Подавать жалобу – не входит в мои методы... допуская, что вы дадите мне такую возможность.

– Не думаете же вы, что я собираюсь вас убрать, месье?

– Кто знает? Рабастену же свернули шею.

– Рабастену?

– Одному журналисту. Он получил такой удар дубинкой за ушами, что умер от этого... и мне хотелось бы знать, не дело ли это рук Кловиса.

– Ну, ну, это несерьезно. Не один Кловис таскает при себе дубинку и при случае употребляет ее. Зачем же мне надо было отправлять к праотцам этого журналиста?

– Может быть потому, что он обнаружил что-то, что имеет отношение к наркотикам.

– Наркотикам?

– Вы, очевидно, никогда не слышали о наркотиках!

– Я уже давно этим не занимаюсь.

– Вот как. Но вы ими занимались. И именно из-за этого вам на хвост сядут фараоны, Вентури. Они сейчас разрабатывают дело о наркотиках, и было бы удивительно, если бы о вас не подумали.

– Вот что значит иметь прошлое, – вздохнул он. – Невозможно остепениться. И как раз тогда, когда я веду спокойный образ жизни. Но мне наплевать, я ничего не боюсь. Верите мне или нет, но я не имею никакого отношения к смерти этого Рабастена, а также и к этой истории с наркотиками... о которой я попрошу вас дать мне разъяснения, если только вы не блефуете.

– Вы что же, не читаете газет? Речь идет о деле в Парке Монсо. Самоубийство Люси Понсо.

– Ясно. Это ведь вы обнаружили эту драму, не так ли? Видите, я читаю газеты. Но я не понимаю, почему вы называете это историей с наркотиками. Правда, в какой-то степени – да, раз эта женщина отравилась опиумом... но не в том смысле, в каком я это понимаю.

– Вот-вот, Вентури, вы что, издеваетесь надо мной? Вы умеете читать или нет? Люси Понсо умерла, проглотив большое количество опиума. Большое количество. А Люси Понсо не была наркоманкой. Она не знала, как раздобыть его вообще. Но кто-то дал ей все, что требовалось, и даже больше, чтобы уйти в мир иной. Я видел этот запасец. Там был добрый фунт. Люси не могла собирать все это постепенно. А тот, кто сделал ей этот смертельный подарок, не скупился, чтобы достичь своей цели, он имел возможность черпнуть из хорошего запаса. Вывод: все это связано с торговцем наркотиками, только у него может быть такое огромное количество.

– Гм... – проворчал Вентури. – Так много? Вы уверены?

– Я это видел, – сказал я. – А газеты...

– Я не верю газетам. Они всегда преувеличивают.

– На этот раз нет.

Альбер выругался и сказал почти непроизвольно:

– Мельгано.

Вентури посмотрел на него. Альбер сразу замолчал. Я сделал вид, что ничего не слышал.

Мельгано. Это имя мне ничего не говорило, но оно могло быть мне полезным. Я отложил его в уголок своей больной башки и продолжал:

– Флоримон Фару, комиссар, занимающийся этим расследованием, наверное, тоже подумал обо всем этом. И он будет присматривать за вами из-за вашей прошлой деятельности в области наркотиков.

– Он расквасит себе нос. Я в этой заварушке не участвовал, – повторил Вентури необычайно искренне.

– Тем лучше для вас. В конце концов, я сообщил вам об этом.

– Спасибо за любезность, – усмехнулся он. – Чему я обязан?

Я усмехнулся в ответ:

– Немного вашему личному шарму.

– А также опасению разделить судьбу Рабастена...

– О, право! Нельзя быть героем каждый день.

– Вы делаете из меня большее чудовище, чем я есть на самом деле.

– Раз вы не чудовище, быть может, дадите мне уйти.

– Охотно. Видите, я человек добрый. Надеюсь, мне не придется в этом раскаиваться.

Я встал. В комнате воздух был как бы разрежен из-за закрытых окон и задернутых штор. Голова немного кружилась, но ничуть не больше, чем после приема различных алкогольных напитков.

– У меня вызывает отвращение то, как умерла Люси Понсо, – сказал я. – Это была великая актриса, хотя постаревшая, в депрессии она хотела покончить с жизнью, в которую больше не верила и которая была ей в тягость, но могла еще ей улыбнуться. Это доказал ее последний фильм. Самоубийству помогли, и так помогли, что я называю это убийством... Не знаю, понимаете ли вы мои чувства, Вентури?

Он улыбнулся с оттенком иронии:

– Они делают вам честь.

– От меня у вас не будет неприятностей. Но у вас их будет еще меньше, если это дело будет закрыто.

– Гм... Я очень хорошо понимаю, что вы хотите сказать. Но мне трудно направить вас по какому-нибудь следу, не так ли? По разным причинам. С некоторого времени торговля наркотиками идет не очень гладко, и все притаились.

– Все это я уже знаю, – ответил я.

– Это известно всем. Потому я вам об этом и говорю. Это никого не скомпрометирует. А теперь Кловис проводит вас. Чао, Нестор Бюрма.

– Чао, Вентури.

– Пошли, хохмач, – сказал Кловис.

Убийцами они не были. Во всяком случае, не сегодня ночью. Всего лишь предусмотрительными парнями. Они не хотели, чтобы я знал, в какое здание они меня привезли. Когда мы направлялись к лифту, идя по длинному, темному и глухому коридору, я получил дополнительную плюху по затылку и снова впал в беспамятство.

* * *

Сначала я подумал, что эти сволочи меня заковали. Я путался в цепях, огромных цепях, к которым обычно прикрепляют якоря. Но очень скоро я понял, что цепляюсь за эти цепи в похвальном стремлении встать на мои ватные ноги. Я переступил через цепи и рискнул пойти по щебню, с потухшими глазами, полумертвый от усталости. Невдалеке светился огонь – то ли дом Мальчика-с-пальчика, то ли дом Людоеда, то ли костер, то ли полицейский пост. Спотыкаясь, я потихоньку подошел к нему. Затем мои неуверенные шаги зазвучали по каменным плитам под звонкой аркой с хорошей акустикой.

Мне навстречу вышел полицейский в униформе:

– Что-нибудь случилось? – спросил он.

– Вероятно, меня сбила какая-то тачка, когда я переходил дорогу, – ответил я.

– Угу. А вы, случайно, не пьяны? Здесь не подходящее место для тех, кто напился.

Порыв ветра пригнул пламя к земле. Вокруг заплясали фантастические тени. Угловатые черты лица полицейского проступили резче, его нос вырос до невероятных размеров.

– Не знаю, – ответил я, глядя на могилу Неизвестного солдата, будто видел ее в первый раз. – Нет, я не пьян, просто оглушен.

– Документы есть?

Я ему их протянул. Он прочитал и покачал головой:

– Гм... Частный детектив... Гм... Живете далеко?

– "Космополитен".

– Надо идти домой. Сможете?

– Дорога идет под горку.

* * *

Придя домой, я прежде всего занялся своим черепом, потом схватил телефон и попросил телефонистку отеля соединить меня с гостиницей "Дьепп", на Амстердамской улице. Через пару минут заспанный голос мне сообщил:

– Отель "Дьепп" слушает.

– Мое имя Бюрма, я из "Космополитена". В вашем отеле живет девушка по имени Мишлин... я не знаю ее фамилии... мне надо с ней поговорить.

– Один момент.

После недолгого ожидания:

– Месье Бюрма? Я вас слушаю.

– Привет, малютка. Я хотел знать, не случилось ли чего с вами?

– Нет, это с вами...

– У меня все в порядке. Я всегда прекрасно выхожу из подобных ситуаций. Хотел вас спросить: вы сообщили в полицию?

– Да. Понимаете, когда я увидела, какой оборот принимает дело, нашла ажана[8] на соседней улице, но когда мы вместе вернулись на место, там уже никого не было. Ажан подумал, что я над ним подшутила, и посоветовал бросить эти штучки.

– Вы произнесли мое имя?

– Может быть. Не знаю. А что, не надо было?

– Ничего страшного. Спокойной ночи, Мишлин.

– Спокойной ночи, месье.

Я положил трубку на место, поменял свои компрессы и попытался поразмыслить. Потом решил, что лучше всего будет снова вернуться к телефону, и попросил телефонистку отеля соединить меня с квартирой Ребуля, моего верного внештатного однорукого сотрудника из агентства "Фиат Люкс", который, как и вся команда, находился в отпуске, но, поскольку он слишком любил Париж, я был почти уверен, что застану его дома. Немного погодя, в трубке зазвучал его голос:

– Я вам понадобился, шеф? Я прочел в газетах... По правде говоря, ждал вашего звонка.

– Сейчас развернулся невероятный скандал вокруг этой истории с наркотиками. Но похоже на то, что наркотиков-то больше нет. А тем не менее, у Люси Понсо их был чуть ли не целый фунт. Если у вас все еще есть кореши на Пигаль, не могли бы вы прощупать их немного, так просто, чтобы посмотреть, что из этого выйдет... (Я ему рассказал о Вентури, потом продолжал.) При мне было произнесено одно имя: Мельгано. Странно, но это имя мне о чем-то говорит. Сначала мне показалось, что я его слышу в первый раз, а сейчас я себя спрашиваю... Это, наверное, моя голова устраивает мне всякие шутки.

– Мельгано? – спросил Ребуль. – Вы газеты читаете?

– Конечно.

– Вы прочитали это имя в одной из газет. Мельгано – международный контрабандист. Коллега Вентури, можно сказать. Итальянец, только что задержанный на нашей стороне границы.

– Хорошо, – сказал я. – А пока рассчитываю на вашу информацию.

– Сделаю все, что нужно.

Я положил трубку, разделся и лег. Очевидно из-за головы спал я плохо. Усугубило дело то, что я позволял себе роскошь – заполнять рассуждениями мои периоды бессонницы.

Люси Понсо надоела жизнь, и, вместо того чтобы подбодрить, какая-то сволочь толкнула ее сделать роковой шаг и достала необходимый яд. Какая сволочь? Я ничего не знал. Для чего это было сделано? Тайна. Но преступник должен был быть контрабандистом. Первое: потому что он не скупился на расходы. Второе: смерть Рабастена. Рабастен узнал секрет, касающийся этого самоубийства, совершенного с чужой помощью... Подготовка, а может быть, и исполнение... Итак? Если бы лицо, снабдившее Люси Понсо ядом, было случайным преступником, ему не улыбалось быть раскрытым, но оно не стало бы усугублять свою вину ликвидацией свидетеля. Но все меняется, если мы имеем дело с профессиональным бандитом, для которого убивать просто рефлекс самосохранения, тем более, если, кроме Люси Понсо, у него есть еще что скрывать, а это вполне возможно. Возьмем, к примеру, контрабандиста, чтобы не ходить слишком далеко. Согласен, Нестор?

– Преступник, – ответил я себе, – должен одновременно быть близким человеком для актрисы, а причиной преступления – месть или что-то другое. Второй вариант – близкий человек в прошлом и контрабандист в настоящем.

– Да.

– Ну как, пойдет в общем?

– На первый взгляд, трудно сказать.

– Тогда поспи.

– Попробую.

Глава десятая

Сюрпризы для Нестора

В восемь часов утра я был уже на ногах, правда, чувствовал себя немного вяло. Но останься я лежать, было бы не лучше. Принял ванну и попросил принести аспирина, кофе, минеральной воды, не забывая о газетах – сегодняшних, вчерашних и позавчерашних. В одной из них я обнаружил заметку, рассказывающую об аресте Мельгано... Еррико Мельгано.

Служащий гостиницы из вестибюля сообщил по телефону, что некая Мишлин Колладан находился внизу и желает меня видеть.

– Пригласите ее наверх, – сказал я.

На этот раз она оставила дома свою униформу дипломированной секс-бомбы. Без утрированного декольте, без провокационно выставленного бюста. Ровно столько, чтобы задержать на себе внимание, и никакой агрессивности. В своем легком, хорошо скроенном платье, скромном по фасону и цвету, с минимальным макияжем, сдержанным поведением, она походила на девушку из хорошей семьи во время новогоднего визита... девушку из хорошей семьи, которая, тем не менее, не могла не быть объектом повышенного внимания со стороны своих кузенов.

– Я вам помешала, месье? – спросила она.

– Совсем нет. Какой счастливый ветер...

– Я... Я очень волновалась... хотела убедиться, что с вами ничего плохого не случилось...

– Мне кажется, я успокоил вас по телефону.

– Да, конечно, но... в конце концов, ведь это из-за меня, что эти люди... они вам причинили вред?

– Ничего страшного. Хотите кофе?

Я позвонил и заказал дополнительную чашку.

– До сих пор никаких новостей от Моники, – сказала Мишлин, ставя свою чашку на стол.

– У меня тоже, – улыбнулся я. – Вы думаете, что если я детектив...

– Это не то... (Она замолчала и в замешательстве стала рисовать пальцем круги у себя на коленке, в результате чего край ее юбки двинулся вверх, но, по всей видимости, это было не нарочно.) ...Вы ищите Монику, чтобы доверить ей одну работу, – наконец решилась она произнести, – ...поскольку Моника отсутствует, кто-нибудь, кто похож на нее... в плане морали... а вы думали, что в этом плане я на нее не похожа... так вот, между нами нет разницы!

Она бросила мне эту фразу как вызов. Я огорченно взглянул на нее. Она перехватила мой взгляд на лету.

– Я вас разочаровала, не правда ли, месье Бюрма?

– У меня нет мнения на этот счет, – проворчал я, пожимая плечами.

На самом деле мнение у меня было, и нелестное для этой девчонки. Что это? Все они одним лыком шиты? Эта, может быть, менее распутная, чем Моника... но все готовы на что угодно, лишь бы иметь возможность приблизиться к Тони Шаранту – кумиру экрана. Я сам себе стал противен за то, что придумал подобный план с участием девиц, рвущихся в кинозвезды, и это после того, как тоном, достойным добропорядочного буржуа, посоветовал Монике найти себе друга среди механиков!

Отвлекшись от этих мыслей, я опять обратился к Мишлин:

– Итак, вы предлагаете вашу кандидатуру?

– Да.

– Я думаю...

В гостиную, не постучав и не предупредив меня через портье, вошли двое. Два типа, приветливые, как тюремные ворота, – Флоримон Фару и инспектор из его полицейской команды.

– О! Салют, – сказал я. – Это что еще за манеры? Можно подумать, что вы из полиции!

– Кончайте шутить, Нестор Бюрма, – ответил комиссар. – Кстати, у вас нет никакого желания этим заниматься, я это вижу по вашей физиономии. Вы мне кажетесь усталым.

– Да, действительно. И это не...

– Ладно, – отрезал Фару, подняв руку.

Затем уставился на Мишлин с подчеркнутой настойчивостью.

– Не будьте мужланом, – сказал я.

– Вы тоже, и представьте ее мне.

– Мишлин Колладан, – буркнул я. – Вам стало лучше?

Один мускул дрогнул на лице комиссара:

– Мишлин Колладан? Чертов Нестор Бюрма! Чем вы занимаетесь в этой жизни, мадемуазель Колладан?

– Артистка, – сказал я.

– Вас вызывали? – зарычал он. – Артисты мне уже осточертели. Документы у вас есть?

– Что это значит? Ничего себе начало! – прокомментировал я.

– К сожалению, будет еще и продолжение. У вас есть документы? – повторил он. – Я вправе их у вас потребовать. Нестор Бюрма никак не хочет нас друг другу представлять. Я комиссар полиции.

– Да, месье, – прошептала Мишлин, немного напуганная.

– Не бойтесь, он вас не проглотит, – заметил я.

– И глотать без конца ваши шутки тоже не намерен!

Он проверил удостоверение личности, которое Мишлин достала из своей крохотной сумочки, и вернул его владелице.

– Где вы живете?

– Отель "Дьепп", Амстердамская улица.

– Чудесно, не правда ли, Фабр? – сказал Фару, обращаясь к инспектору.

– Да, – подтвердил тот мрачным тоном.

– Можно узнать... – рискнул я.

Человек из Островерхой Башни[9] впился своими глазами в мои:

– Произошло правонарушение, – сказал он.

– В этом я не сомневаюсь, – ответил я.

– Я имею в виду вас. Правонарушение совершили вы. 324-АБ-75 вам говорит о чем-нибудь? 324-АБ-75.

Из тона, которым он произнес этот номер, было ясно, что это не билет национальной лотереи, по которому он выиграл крупную сумму.

– 324-АБ-75? – переспросил я.

– Да.

– Черт побери, но ведь это же номер моей тачки!

– И где она находится, ваша тачка?

– Недалеко от ресторана "Беркли". Со вчерашнего вечера.

– Неверно, старина. Она в полиции.

– В полиции? Так это все еще продолжается? Не говорите мне, что у меня сперли тачку и использовали ее для нападения на банк. Это будет уже комплект.

– Да, нападение на банк весьма оригинально дополнило бы картину, – сказал он саркастически. – Но до этого мы еще не дошли. А пока мы поедем посмотрим вашу тачку. Всей компанией.

Мы вышли из "Космополитена" через черный ход, в нескольких метрах от которого стоял полицейский "рено". Мы заняли свои места, и автомобиль тронулся.

– Кажется, у вас шишка на основании черепа, – заметил Фару.

– Я ударился о дверной косяк.

– Вы передвигаетесь задним ходом?

– Конечно.

– Ну что ж! Система Нестора Бюрма. Никогда ничего не делать, как все. Если одна дамочка кончает жизнь самоубийством – быть у ее постели; если молодой человек получает смертельный удар по голове – быть его знакомым по бистро; если воруют автомобиль, то это именно ваш. Вы перебираете, Бюрма.

– А вы преувеличиваете, – сказал я.

После этого все мы надолго закрыли рты. Мишлин, видимо, начала раскаиваться в том, что пришла ко мне. Я похлопал ее по руке.

На площадке для бесхозных машин полдюжины парней крутились вокруг одной тачки. Моей.

– Ну и как? – спросил Фару. – Никакой ошибки, а? Это она?

– Она, – ответил я. – Но у нее на крыле не было вмятин.

– Результат столкновения.

– Можно вас спросить, как она тут оказалась?

– Ее обнаружили брошенной на одной маленькой улочке. Мелкая неполадка в моторе.

– Мелкая неполадка? Вы хотите сказать – разбитая вдрызг, а?

– Нет. Трижды нет.

– Я бы предпочел такой вариант. Когда я смогу ее забрать?

– Когда мы покончим с ней... (Он обратился к парням, окружившим машину.) Вы сняли все отпечатки пальцев?

– Да, шеф, – ответил один из парней. – Но не знаю, пригодится ли это. Когда их слишком много... А уж здесь их предостаточно.

– Посмотрим. А теперь, Нестор Бюрма, поедемте, пожалуйста.

Мы снова уселись в полицейскую машину. Тем временем инспектор Фабр и Мишлин куда-то исчезли. Я осведомился о том, где они.

– Увидимся с ними попозже, – сказал комиссар.

– А куда мы едем?

Он не ответил. Я нахмурил брови. И нахмурился еще больше, когда мы остановились перед... моргом, выглядевшим очень нарядно под горячим июньским солнцем. Но ничего не сказал. Не знаю, что я мог бы тут сказать. По-прежнему молча, в тишине, если не считать стука наших каблуков по необычайно чистому кафельному полу, мы дошли до зала с холодильниками.

– 15-й, – сказал Фару служащему в сером халате с лицом того же цвета. Тот принялся шарить по своим ящикам с мертвецами. Фару произнес: – Вот почему я считаю, что вы перебираете, Нестор Бюрма. Из-за того, что лежало в багажнике вашей тачки.

* * *

Она была совсем голая. Так она всегда будет голая! Ее тело не имело больше того теплого и тонкого янтарного оттенка и приобрело неприятный цвет слоновой кости. Груди, крепкие и полные, казалось, поднялись еще выше в последнем гордом рывке. Ее каштановая шевелюра, рассыпавшаяся в беспорядке, скрывала часть лица, прежде такого красивого, такого вызывающего; хорошенькая мордашка, теперь перекошенная от ужаса, недоверия и боли, на которой постепенно тускнел макияж, приобретая ядовитые отталкивающие краски. На шее виднелось маленькое противное отверстие. Крошечная дырочка, через которую выплеснулась жизнь этой жрицы любви. Да уж, Фару подавал те еще аперитивчики!

– Боже мой! – воскликнул я. – Моника!

– Да. Моника Гранжон, – сказал комиссар. – Проживавшая в отеле "Дьепп". Где также проживает ее подружка Мишлин Колладан, с которой вы, кажется, в прекраснейших отношениях... (Движением подбородка он указал на тело.) ...Вы были хорошо с ней знакомы?

– Я видел ее один раз.

– Людям, с которыми вы встречаетесь случайно, чертовски не везет. Это самое малое, что можно сказать. Ладно... Можете убрать, Альфред. Пошли, Нестор Бюрма. Едем в контору.

Я, спотыкаясь, последовал за ним. Мне казалось, что за мной тянется струя трупного запаха. Совсем, как накануне.

* * *

Флоримон Фару уселся на своем стуле позади заваленного бумагами письменного стола. Он выдохнул, расстегнул пуговицу на воротничке, ослабил галстук и принялся методично промокать пот на затылке, на шее, подбородке и лбу. Я тоже обливался потом. От жары и от иного. У меня даже не было сил вытереть его. Капли пота текли у меня по лицу, проступали сквозь сорочку. Комиссар достал сигарету и зажег ее:

– Вы не курите? – спросил он.

– Мне больше хочется блевать, – признался я.

– Трубка может помочь вам в этом.

– Черт! Ну и работенка. Что вы сделали с Мишлин?

– Она здесь. Она была подругой мертвой девушки, не забывайте об этом. Мне необходимо ее свидетельство... Так же, как и ваше. (Он встал со стула и пристроился на краю стола прямо передо мной) ...Я не подозреваю вас в убийстве девицы, которую мы только что видели там, в холодильнике... В холодильнике! (Он вздохнул, поднял глаза к небу и принялся еще основательнее вытирать пот.) ...Но, проклятье, признайтесь же чистосердечно, что все это просто немыслимо. Вы присутствуете при последнем вздохе актрисы, которая кончает жизнь самоубийством при помощи опиума; одному из ваших приятелей вышибают мозги; ваша тачка служит катафалком для девицы, о которой вам известно хотя бы ее имя, подругу этой девицы, Мишлин, встречают у вас, кстати, кажется, из-за нее вы подрались с незнакомцами... Да, эта Мишлин побеспокоила одного полицейского, и ваше имя было при сем упомянуто... Послушайте, старина Бюрма, каково ваше место во всей этой истории?

– Никакого. В настоящее время у меня есть один клиент, но он стоит вне всего этого. Однако, лучше рассказать вам об этом. Его зовут Монферье...

Я изложил все опасения продюсера, и почему я должен присматривать за Тони Шарантом. Я также рассказал о моем плане в отношении актера.

– Ваш план – это хорошая идея, – высказался Фару. – Но идея, которая могла возникнуть лишь у частного детектива. Не думаю, что она приведет вас далеко. И потому вам понадобилась красотка?

– Да. Лично меня даже со спины трудно было бы выдать за Мартину Кароль. Впрочем, для меня это даже лучше.

– Да. Следовательно, вы подумали об этой Монике. Почему?

– Потому что в ней соединялись все качества, необходимые для этой роли. Достаточно глупа, чтобы ничего не понять в том, что она может увидеть или услышать, но, однако, способна все повторить мне, и достаточно доступна, чтобы стать любовницей Тони Шаранта через десять минут после их знакомства.

– Скажите, а вы не преувеличиваете?

– Если бы вы ее знали в ином месте... то увидели бы, что нет.

– А как вы-то с ней познакомились?

– Три дня назад. В моей комнате. Она... спала в моей постели. В "Космополитене" немало киношников, они там арендовали дансинг и устроили танцы. Видимо, она там тоже была. Ей захотелось отдохнуть, и она ошиблась комнатой или вошла в первую попавшуюся... Немного под газами, понимаете?

– В вашу комнату... (он бросил на меня игривый взгляд) ...Ну и везунчик!

– Ужасный везунчик! Я вижу эту девицу одно мгновение, а потом ее находят в виде трупа в моей машине. Не знаю уж, какого качества это везение, но, во всяком случае, оно мне кажется чрезмерным.

– Вернемся к нашим баранам. Итак, вчера вы искали Монику, чтобы пристроить ее к Тони Шаранту?

– Да...

Я рассказал о хлопотах Марка Ковета, встрече в дансинге "Элефан" с Мишлин, обо всем, что она мне говорила про отсутствие Моники, о нашем выходе на улицу Понтье и о том, что там на меня набросились какие-то парни.

– Парни какого рода?

– Сейчас скажу. Они врезали мне как следует по башке и похитили, словно какую-то богатую наследницу... Вот почему, когда полицейский, к которому обратилась Мишлин, пришел на место происшествия, там никого не было... Они проводили меня немного побеседовать с их шефом. Некоторое время спустя я очнулся, весь запутавшись в цепях, окружающих Триумфальную арку, по-видимому, выброшенный из автомобиля. Можете проверить. Мое присутствие возле Неизвестного солдата показалось подозрительным одному из охранников, и он попросил меня показать документы.

– Гм... – произнес Фару. – Что за парни? Какой шеф?

– Боюсь, что придется кое-что от вас скрыть, – ответил я ему. – Я обещал не подавать жалобу, а также ничего не рассказывать о нашей встрече. Но смерть этой крошки несколько меняет пейзаж. Не считая удара дубинкой, моя беседа с этими господами носила скорее сердечный характер. Если поразмыслить, даже слишком сердечный. И пока мы беседовали, кто мог им помешать подстроить мне ловушку? А допуская, что они шлепнули Монику... Кажется, один из них приставал к ней, легко могу себе представить, с какой целью. Они могли знать – я говорил об этом Мишлин, – что мой автомобиль припаркован перед рестораном "Беркли". Пока шеф развлекает меня, другие парни забирают мою тачку, суют тело в багажник...

– Еще раз, – стукнув кулаком по столу, проворчал Фару, – какие парни и какой шеф?

– Вентури и его клика.

– Вентури?

Лицо его помрачнело.

– Международный жулик, если не больше. С недавних пор проживающий в одном из отелей на Елисейских полях. Извините, если я обучаю вас вашей профессии, Флоримон.

– Вы ничему не обучаете меня. Мы присматриваем за ними... (он вздохнул) ...О! Черт! Вентури сбавил обороты в своей игре. Он больше не убивает, но, кто знает, с этой стороны тоже можно что-нибудь почерпнуть, потому что... (он на минуту замолчал) ...Он и его дружки сегодня утром отвалили... Мы следили за ними, и они, видимо, узнали о нашем наблюдении, уж не знаю, как... Короче, они смылись. (Он еще раз стукнул кулаком по столу и выругался) ...Черт, побери! Если когда-либо... кое-кому здорово влетит.

Я дал ему успокоиться, потом спросил о подробностях смерти Моники.

– Пистолетный выстрел, – ответил он. – В затылок.

– У вас есть пуля?

– Прошла навылет.

– Когда наступила смерть? Давно?

– На первый взгляд – нет. Скорее всего, вчера. При этой жаре и, если судить по состоянию тела, маловероятно, что ее убили раньше.

– У вас есть теория? Конечно, не считая той, согласно которой вы все приписываете мне.

Он не ответил на мой сарказм:

– Теория? Где я могу ее выудить? Все, что я знаю, так это то, что сегодня утром на дальней улочке обнаружили брошенную машину с этой пассажиркой в багажнике. И все, что я могу вообразить, заключается в следующем: какие-то типы – парни Вентури или другие – вчера убили ее и, стараясь избавиться от тела, использовали вашу тачку, потому что такова ваша судьба всегда быть замешанным в историях подобного типа, а впоследствии они рассчитывали все скинуть в Сену. Произошла авария с мотором, которая вынудила их все оставить на месте... И единственная информация, которой мы располагаем, – вздохнул он, – водители они никудышные – о чем свидетельствует помятое крыло – и дрянные механики. Ремонт не требовал большого мастерства...

С горькой иронией я думал о последних словах Моники, когда я выпроваживал ее из своей комнаты: "До встречи на днях, когда я найду своего механика". Надо же было ей напасть на таких жалких типов!

– Мы очень быстро установили личность жертвы, – продолжал Флоримон Фару. – На нее была здесь карточка. Эта сволочная молодежь! И также очень быстро установили ее гнездышко. В гостинице "Дьепп" хозяйка сказала нам, что ее жиличка исчезла два дня назад. Но ей случалось часто не ночевать дома. Хозяйка же навела нас на подружку убитой. Это – Мишлин, которую я застал у вас в "Космополитене", когда пришел просить объяснений по поводу вашего автомобиля...

– Да. А в багажнике она... она была голая?

– Нет. Вы хотите посмотреть ее шмотки? Они ни на что нас не навели, но, быть может... Два осмотра лучше, чем один, если посмотреть свежим взглядом... (Он постучал в перегородку. Один из его подчиненных появился в дверях.) ...Одежду той рыжей, Андре. Фабр допрашивает ее подругу?

– Он только что закончил.

– Что-нибудь интересное?

– Нет.

– Принеси мне ее показания тоже.

Инспектор вышел и тут же вернулся с пакетом в руке и отпечатанным листком бумаги. Фару развязал пакет. Не без чувства неловкости я увидел, как он по очереди извлекал оттуда туфли на высоких каблуках, нейлоновые чулки, прикрепленные к подвязкам, черный эластичный пояс с позолоченной застежкой, легкую широкую юбку, сильно декольтированную блузку с подозрительным коричневым пятном на букве "О" в вышитом имени. Запах духов, которым все это было пропитано, еще держался. В кармане юбки лежали тюбик губной помады, два шелковых носовых платка – один желтый, другой сиреневый, – пудреница. Ни ключей, ни денег, ни удостоверения личности. А также – ни бюстгальтера, ни...

– Трусов не было? – спросил я.

– Не было. Так, вероятно, удобнее.

– Пожалуйста, не надо. Никакого особого насилия?

– Нет... Итак?

– Итак, ничего. Именно эту одежду я видел на ней при жизни, вот и все. Медицинский осмотр?

– Ноль... (Он кое-как перевязал пакет, положил на стул, взялся за показания Мишлин, быстро проглядел их.) ...Тут тоже ноль, – пробурчал он. – Кроме того, что она настойчиво повторяла свое утверждение относительно того типа, который все эти дни приставал к Монике – тот же самый, который повздорил с вами... Проклятье! Клика Вентури! Однако, эти типы больше не грешат убийствами! И в то же время, этот поспешный отъезд...

Он посмотрел на меня.

– Я вам больше ничего не могу сказать, – произнес я, – Что вы будете делать с Мишлин?

– Что мне с ней делать? Вы можете пойти с ней пообедать, если вам хочется... Неважно! Люси Понсо, Рабастен, Моника Гранжон... Все сходится, Бюрма.

– Я тоже так думаю. Что нового по поводу Рабастена?

– Ничего. За исключением того, что, по словам судебно-медицинского эксперта, вполне возможно, что он получил смертельный удар много времени спустя после первого, который только оглушил его, и что он умер почти в то же время, что и Люси Понсо.

– А! А!

– Я сказал то же самое.

– Но этого, очевидно, недостаточно для дедуктивных выводов. А о самой Люси Понсо?

– Тоже ничего нового... Скажите, пожалуйста, ведь ваш Тони Шарант был ее любовником, а? Его фотография была в ее альбоме... семейном альбоме, как я называю. А исходя из того, что вы мне говорите, он в это время принимал наркотики? Гм... гм...

– Послушайте, Фару. Мне платят за то, чтобы я последил за Тони Шарантом, и...

– А мне платят за то, чтобы я следил за всеми, – завопил он. – И я не ленюсь в своем деле. Мне наплевать на вашу болтовню и на ваших клиентов. Я буду делать то, что мне следует делать.

– Прошу вас, – сказал я ему, – не орите так. Подумают, что я вас укусил.

* * *

Некоторое время спустя вместе с Мишлин я покинул Кэдез-Орфевр. Бедная девушка была в полной растерянности, и мне пришлось как следует выложиться, чтобы вызвать бледную улыбку на ее губах. Мы пошли вместе пообедали, затем я вернулся в "Космополитен", весь разбитый, подавленный, покачиваясь и спотыкаясь среди гуляющих по Елисейским полям, толкая некоторых из них, пугая голубей, которых даже не различал, и создавая у всех впечатление, и у людей, и у животных, что я здорово набрался.

– Меня ни для кого нет, – сказал я консьержу отеля, вежливому, спокойному и соболезнующему. – Ни для кого, слышите? За исключением некоего Ребуля.

Я добрался до своей комнаты, одетый бросился на постель и тут же заснул.

* * *

Меня разбудил телефонный звонок. В темноте я открыл глаза. Посмотрел на светящийся циферблат своих часов. Десять с минутами. Снял трубку.

– Господин Ребуль, месье.

– Пусть поднимется.

– По телефону, месье.

– А! Хорошо.

– Ребуль на проводе, – сказал Ребуль. – Я здесь вместе с одним парнем, у которого есть какие-то сведения. Можно к вам зайти?

– Да, если ваш парень не слишком смахивает на бродягу. В конце концов, персонал "Космополитена" станет коситься на меня, если я буду принимать слишком смешанное общество. Полицейские, шпана...

– Ритон в порядке. В свое время его звали "С-иголочки". Кое-что у него с тех пор осталось.

– Тогда двигайте сюда.

Я надел халат, набил трубку, отдал соответствующие инструкции внизу и пошел в гостиную в ожидании гостей. Они появились через десять минут. Ритон-с-иголочки вовсе не был оборванцем, но костюм темно-синего цвета начинал изнашиваться. Он огляделся с видом знатока:

– Некогда в Милане у меня было такое же жилье. (Он сел и посмотрел на меня.) Я никого не хочу закладывать. Все, что я хочу вам рассказать, полицейским уже известно или напечатано в газетах. Если вы пойдете и просмотрите подшивку "Детектива" или других газет, узнаете все это сами. Я просто помогу вам сэкономить время. Считаю, что это стоит нескольких ассигнаций в тысячу франков, и, честно говоря, я не против вытянуть их у частного сыщика.

– Валяйте, – сказал я ему.

– Вот что...

Когда Ритон-с-иголочки отвалил, снабженный некоторой суммой и по-прежнему сопровождаемый моим одноруким другом, я стал размышлять над тем, что узнал (теперь я припомнил, что в свое время до меня доходили фрагментарные отголоски того или иного события): чуть больше года тому назад банды гангстеров по продаже наркотиков были разгромлены при драматических обстоятельствах. Ассоциация из трех банд – банда Люка, банда Гродюбуа и банда Вербрука – имела в своем владении запасы морфия, кокаина, героина и опиума, и это был невиданный прежде в анналах торговли наличный запас наркотических веществ. Оценивавшийся в сотни миллионов, он хранился на одной вилле в парижском пригороде, а сторожили его самые отпетые бандиты. Но в один прекрасный день этим отпетым бандитам нанесли визит еще более отпетые, которые прикончили их всех, прежде чем забрать всю наличность наркотиков. Никто не знал, чьих это рук было дело. Но в воровском мире прошел слух: главой тех незнакомцев был некий Бланшар, который неожиданно исчез. С тех пор этого Бланшара, так же, как и товар, больше никто не видел. А возвращаясь к краже этого запаса, можно сказать, что она развязала настоящую войну внутри ассоциации банд, которые стали соперничать и обвинять друг друга в этом налете. С этого времени торговля наркотиками не возобновлялась в прежних масштабах. Возможно, Вентури примыкал к банде Гродюбуа. Ритон-с-иголочки не знал... или не хотел ничего сказать. Что же касается Мельгано, то он поддерживал "торговые отношения" со всеми этими командами, не входя ни в одну из них.

Ритон-с-иголочки честно меня предупредил. Он не был доносчиком. Все это рассказано подробно и многократно в газетах по мере развертывания событий. Он мне просто сэкономил время, если допустить, что во всем этом для меня было что-нибудь полезное.

Глава одиннадцатая

Никакого отпуска для Нестора

На следующий день я встал в одиннадцать часов. Солнце сияло, и это само по себе было счастьем. После ухода Ребуля и его осведомителя я снова улегся в постель. Предупредил консьержа внизу, что меня ни для кого нет. Он сказал, что мне звонил месье Марк Ковет. Я ответил, что меня это не удивляет. И также пять минут тому назад звонил месье Тони Шарант. Ах, да. Тони Шарант? Теперь уж для него я ничего не мог сделать. Не мог же я помешать Флоримону Фару зайти к нему и задать несколько вопросов. Насчет Фару. Я позвонил на Кэдез-Орфевр:

– Ничего нового? – спросил я.

– Ничего.

– А моя тачка?

– Мы ее еще немного подержим.

– Отпечатки пальцев дали что-нибудь?

– Их изучают.

Я положил трубку, снова поднял ее и попросил соединить меня с резиденцией Монферье. Слуга подозвал мне Тони Шаранта.

– А! Нестор Бюрма, – сказал актер. – Я позвонил...

– Знаю. Я как раз хотел вас повидать. Это очень удачно.

– Приходите, когда захотите. Мы устроим партию на троих.

– Партию?..

– Ваша секретарша уже тут.

– Моя секретарша? Элен?

– Мне кажется ее не так зовут. Скорее Мишлин.

– А!.. А! Да, конечно. До скорой встречи.

Я вышел из "Космополитена" через черный ход, чтобы не наткнуться на Марка Ковета, если он караулит меня в холле. Отправился на улицу Шатобриан в специальный гараж взять напрокат автомобиль без шофера, потом взял курс на Нейи.

* * *

– К счастью, вы сказали мне, что будете действовать без обиняков, – бросил мне упрек вместо приветствия Тони Шарант.

– Не горячитесь, – посоветовал я ему. – Вас, кажется, заносит.

– Вот именно. Вам нужны объяснения?

– Нет. А где моя... секретарша?

– В бунгало. Нетронутая. Мне надо было только дунуть на ее одежду, чтобы она улетела, но я этого не сделал. Я тотчас же понял весь расклад... Вы, кажется, забыли свою трубку.

Я направился к бунгало. Ладно. Я недооценил его. Эх, Нестор... Мишлин сидела на диване и играла с псом. Она наклонилась вперед, и ее фирменное декольте полностью открыло взорам грудь.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Здравствуйте, месье.

– Оставьте нас на некоторое время, пожалуйста. Пойдите прогуляйтесь у бассейна с этим псом и попробуйте его утопить...

Она вышла. Тони Шарант тихонько посмеивался.

– Да уж, право! – сказал он. – Хороши уловки, знаменитый Нестор Бюрма! Я думал, что вся эта история с наблюдением – выдумки. Вы сами это сказали. А присылаете ко мне шпионку. Классический случай, если не считать того, что обычно шпионки бывают блондинками, а ваша – брюнетка.

– Это нарочно. Вопрос камуфляжа. А если говорить откровенно, то я сам себя спрашиваю, что надо было вам сказать? Позавчера вы мне рассказали почти всю свою жизнь, но забыли сообщить, что были любовником Люси Понсо.

– А что вам с того?

– Ничего. Но поскольку вы все сечете так быстро, поймите следующее: фараоны перетряхивают теперешние и прошлые связи старой актрисы...

– Почему? Разве это не самоубийство?

– Да, но особого рода. Они доберутся и до вас в своих грубых башмаках, потому что нашли вашу фотографию, украшенную посвящением, не оставлявшим никакого сомнения насчет ваших отношений с Люси Понсо. Не знаю, в какие времена...

– О! Очень давно.

– Давно или нет, вопрос не в этом. Они знают, что было время, когда вы баловались наркотиками. Короче, делайте выводы сами. Это нетрудно.

Он сел, внезапно поддавшись отчаянию:

– Черт! Что я сделал Господу Богу, проклятье? О! В конце концов, пусть приходят эти легавые, забирают меня в кутузку, а Монферье выпутывается, как хочет. И если только эта чокнутая Дениза Фалез может спасти его фильм, пусть расхлебывает...

Он чертыхнулся еще несколько раз.

– Не пытайтесь темнить, припутывая Денизу Фалез к тому, к чему она не имеет никакого отношения, – сказал я. – Не будете же вы мне рассказывать, что она участвует в распределении ролей?

– Почти. Вы знаете столько всего, но не в курсе этого, да? Сейчас ее стараются навесить мне в качестве партнерши. Она охмурила Монферье. Он снова отправился на Лазурный берег, взяв ее с собой в качестве дополнительного багажа. И у меня нет другой надежды, кроме той, что самолет развалится.

– Я считал, что у нее контракт с Ломье. В настоящее время она уже снимается у него.

– Монферье заплатит неустойку. Он не впервые занимается похищениями такого рода. А Ломье, тот всегда без гроша и будет рад получить какой-нибудь кусок. И когда она закончит тот фильм, о котором вы говорите, я буду иметь ее в работе. Бесподобная зануда! Завистливая и все прочее. А при том, ничего больше! Кажется, она чувствует в себе душу великой актрисы. Смешно! Великая актриса! С каких это пор?

– Говорят, всегда была.

– Ах, да? Вы тоже об этом слышали? Она никогда этого не доказала.

Он снова начал заводиться. Я перевел разговор:

– Вернемся к вам. Не понимаю, зачем вам скрывать вашу связь с Люси Понсо? Вы стыдитесь ее?

– Ни в коей мере! Можно испытывать только гордость, что женщина такого рода, такая великая актриса, была твоей любовницей, потому что она-то уж была действительно великой актрисой...

– Тогда почему?

– У меня не было никакой причины рассказывать вам об этом. И потом, черт возьми! Поставьте себя на мое место. Смерть Люси здорово подействовала на меня, но я не хотел быть впутанным во все это. И давно уже забрал все свои письма и фотографии... Как видно, забыл одну из них. Нет, я был вне всего этого. И хотел оставаться в том же состоянии из-за особых обстоятельств этого самоубийства и моих старых привычек... к которым я вернусь. Боже мой! Если бы это могло вразумить Монферье!

– Только не делайте этой глупости.

– Я сказал это для смеха. Выпьем что-нибудь?

Он полез в холодильник:

– Пригласим вашу шпионку чокнуться с нами?

– Нет никакой шпионки. Мишлин – одна из тех девушек, которые мечтают работать в кино и быть рядом с такой кинозвездой, как вы. Она знала, что я с вами немного знаком, и воспользовалась моим именем, чтобы проникнуть к вам... Не сердитесь на нее и даже, если сможете, сделайте для нее что-нибудь... Она далеко не глупа.

Он не ответил ни да, ни нет, и наполнил стаканы.

– К тому же больше нет никаких шпионов, – продолжал я. – Я бросаю это дело и возвращу все бабки Монферье...

Я не мог поступить иначе после того, как все выложил Фару.

– Монферье заболеет от этого, – ухмыльнулся Тони Шарант. – Он тут же увидит меня напичканным наркотиками и свою неспособность предотвратить катастрофу. Моя месть начинается с ваших добрых слов, Нестор Бюрма!

– Так вы никак не простите ему, что он хочет заставить вас играть вместе с Денизой Фалез? Это вам претит до такой степени?

– Это – зануда, сказал я вам. И потом, когда в сцене с вами она начинает раздеваться, вы тут же отходите на задний план, так ведь? Ни один зритель никогда не смог назвать ее партнеров-мужчин. Она закупоривает своим телом весь экран.

– Да неужели? Забавно!.. Но... кажется, что она раздевается все меньше и меньше.

– Так говорят. В ее последнем фильме и в том, в котором она сейчас снимается. По-видимому, она готовит почву для великих костюмных ролей, на которые претендует... За ваше здоровье, Бюрма, и спасибо за ваше решение. Когда Монферье узнает о нем, он будет настолько озабочен моей судьбой, что бросит Денизу. Она способна, слетев с таких высот, снова выдать нам нервную депрессию.

– А это случается с ней?

– Случалось. И всегда от разочарования. Это было в январе, а точнее, 12 числа. Я потому помню эту дату, что накануне была презентация фильма "Эта ночь будет моей", в котором Полетта Пуату, только благодаря силе своего таланта и не обнажая ни сантиметра тела, добилась огромного успеха. Это было больше, чем могла вынести Дениза. Она заболела. Связь между депрессией и успехом была так очевидна, что Ломье и компания решили замять это дело. Здесь были некоторые возможности использовать ситуацию в целях рекламы, но причина недомогания была настолько неприглядной, что все могло обернуться против них. Поэтому поставили точку, и Дениза, неизвестно куда, поехала лечиться.

– А после этого она снялась в фильме другого жанра "Мое сердце летит"?

– Да. Лажа. Но когда уж вы заболели манией величия... А сейчас эта круглая идиотка хочет играть вместе со мной в фильме Монферье. Весело, ничего не скажешь.

– Ладно, веселитесь. Я поручаю вам Мишлин еще на некоторое время, пока пойду сдам вахту мадемуазель Анни.

* * *

Перед лестницей из стекла цвета морской волны стоял "кадиллак". Я поднялся наверх, лакей-альбинос открыл дверь, узнал меня и поздоровался. Я сказал, что желаю видеть мадемуазель Анни. Она сейчас занята. Если я буду так добр и подожду... Я занял глубокое кресло в полутемном и прохладном холле и стал ждать. Через десять минут мимо проследовал в сопровождении лакея пожилой, хорошо одетый господин с озабоченным лицом, видимо, бизнесмен. Лакей проводил его до машины, и "кадиллак" тронулся. Через минуту Фирмен был в моем распоряжении или, наоборот, я – в его, в подобных ситуациях разобраться вообще бывает трудно. Во всяком случае, он провел меня к секретарше Монферье. На Анни был светлый костюм английского покроя, на лице приятный макияж, сигарета, которую она курила, была вставлена в мундштук длиной в пятнадцать сантиметров. Весь облик сочетал красоту с компетентностью, но лицо выражало недовольство.

– Добрый день, месье Бюрма, – сказала она. – Хотите доложить?

– Нет, я оставляю это дело и хочу сообщить господину Монферье, что возвращаю его чек. Чтобы его успокоить, можете добавить, что, по моему убеждению, Тони Шарант не наделает глупостей.

– Других объяснений нет?

– Я знаю лучше других свои собственные возможности.

– Отлично... я... (видимо, ей в голову пришла какая-то идея). Месье Нестор Бюрма, а что вы скажете, если... вместо того, чтобы согласиться с возвратом этого чека, я вам выпишу еще один?

– Откажусь.

– Но это больше не касается Тони, месье. Видите ли, месье Монферье полностью полагается на меня, а я имею право на инициативу. Вы видели человека, который только что вышел отсюда?

– Да.

– Адриен Фроман. Это делец, который, как я думаю, не забывая свои интересы, является доверенным лицом господина Бореля, ученого, который изобрел новый вид съемки. Полная стереоскопичность, одним словом. Мы уже приняли решение, но мне этот господин Фроман не кажется безупречно честным. Бывает так, что нечестные люди продают один товар несколько раз разным людям, и, я не уверена, не замышляет ли Фроман что-либо в этом духе? Перед тем, как сообщить об этом господину Монферье, я хотела бы удостовериться, так ли это. Фильм, который мы готовим, полностью основан на этом изобретении. Мы уже получили согласие другой стороны и выплатили задаток, так что изобретение уже наше, и мы имеем юридическое право, если потребуется, возбудить процесс и выиграть его, но это уже крайние меры, которых следует избегать. А мне кажется, что этот субъект затевает нечто вроде шантажа. Похоже, что новая клиентура толкнула его приехать сюда и потребовать от меня астрономическую сумму, которую мы совершенно не обязаны платить и которую я, само собой разумеется, отказалась дать. А он намекнул, что другие могут быть заинтересованы в его предложениях. Ни одно имя не было произнесено, однако, кажется, у него уже есть кто-то под рукой. Не хотите ли вы заняться этим делом, месье Нестор Бюрма? Задача состоит в том, чтобы узнать, с какими деятелями Фроман завязал контакты, а мы предупредим их об опасности, чтобы ограничить обоюдный ущерб.

Ничего не скажешь, в окружении Монферье умеют бороться с безработицей. Только вы плюнули на одну работу, как вот вам другая, берите, пожалуйста.

– Согласен, – сказал я после минуты раздумья.

– Прекрасно... (она заполнила чек и протянула его мне). Фроман. Адриен Фроман. Проживает на улице Жан-Гужон, катается на черном "кадиллаке" под номером 980-ВС-75.

– Мои поздравления, мадемуазель. Ни одна мелочь от вас не ускользнет.

Она улыбнулась настоящей киношной улыбкой, ослепительной, как юпитер.

– Мы сделали так много детективных фильмов! – произнесла она извиняющимся тоном.

Глава двенадцатая

Дурной глаз

Я попрощался с Тони Шарантом. Они с Мишлин сидели рядышком на диване и слушали пластинки. Ну что ж, оставалось лишь дать им подружиться. Я сел в свою прокатную машину и вернулся в "Космополитен".

Перед отелем стоял автомобиль, на который я сразу обратил внимание. Черный "кадиллак" под номером 980-ВС-75. В то же мгновение господин Адриен Фроман, по всей видимости, усердно размышлявший над какими-то сложными делами, пересек тротуар и сел в машину, которая тотчас же мягко тронулась с места, вспугнув голубей. У меня промелькнула мысль, что он приезжал, чтобы поручить мне узнать, кому заплатили за то, чтобы вывести на свет белый его махинации, провести расследование о финансовых возможностях продюсеров, способных заинтересоваться изобретением представляемого им ученого. Это была идиотская мысль, но с киношниками или близкими к ним людьми надо быть ко всему готовым. Я вошел в отель.

– Меня никто не спрашивал? – спросил я у консьержа.

– Нет, месье.

– Я полагал, что месье, который только что вышел... Видимо, я спутал его с другим.

– Конечно, месье.

Я сел в лифт. Лифтер сказал мне, когда мы поднялись на один этаж:

– Частные детективы не задают вопросов беспричинно. Я это знаю, потому что прочел много книг.

– Вы читаете хорошие книги, – сказал я. – И что же?

– Этот тип, который только что вышел, хотел повидать Ломье-жмота. Это вас интересует?

– Не знаю. Тем не менее, спасибо.

– Не стоит. Он поцеловал замок, потому что Ломье тут нет. Он куда-то уехал. Оставил за собой апартаменты, но со вчерашнего дня там не живет. Кажется, он должен вернуться, но мне что с этого. Он же, наверняка, вышлет чек на оплату своего долга, и нам ничего не перепадет. Так уже случалось.

Тем временем мы поднялись на мой этаж. Я вошел к себе. Ну вот! Все они куда-то уезжают, и каждый на свой манер. Дениза – самолетом, Ломье – не знаю как, по-видимому, в погоне за своей неверной кинозвездой, Рабастен – с проломленным черепом, Моника – в багажнике автомобиля... Адриен Фроман же мотался по своим темным делам. Если он воображал, что сумеет продать хотя бы четверть своего научного товара Ломье, он очень сильно ошибался. Если только тот не настолько разорен, как об этом говорят. О! Да! Сейчас я вспомнил! Ломье что-то там рассказывал мне о стереоскопическом изображении. Тогда это просто комедия. В то время, как Ломье пытался перекупить права Монферье на изобретение профессора Бореля, тот уводил у него из-под носа Денизу. Хороший сценарист мог бы написать отличный водевиль на эту тему.

А пока мадемуазель Анни заплатила мне, чтобы прозондировать намерения Адриена Фромана. Лучше всего будет побыстрее разделаться с этой работой, нанеся ему визит.

* * *

Вероятно, у этого Фромана среди предков были угри, так ловко он выскальзывал у нас из рук. Мне достаточно было появиться в каком-нибудь месте, как у него тут же возникало желание отвалить прямо на моих глазах. Когда я подъехал к его жилищу на улице Жан-Гужон, он уже садился за руль своего "кадиллака". Без колебаний я поехал за ним. Он, наверняка, приведет меня куда-нибудь.

Он привел меня в Нейи. В какой-то момент я подумал, что он возвращается к мадемуазель Анни, но это было не так. Он проехал по Мадридскому проспекту, по бульвару Ричарда Уоллеса, затем пересек Булонский лес. Если он гонялся за удачей, то я пока что ездил за ним впустую! Наконец, неподалеку от заставы Багатель он остановился перед небольшим ухоженным имением с обширным садом. Я тоже остановился и увидел, как он вышел из машины и позвонил у решетки. Через некоторое время ворота широко раскрылись, и он вместе с его "кадиллаком" исчез из моего поля зрения.

Я тронул с места, проехал мимо имения, остановился поодаль и вернулся пешком обратно, слоено любитель одиночных прогулок. Если судить по медной табличке на воротах, оно называлось "Приморские сосны". В самом деле, два таких дерева росли по другую сторону ограды. Нигде никакого имени владельца. В конце асфальтированной аллеи виднелся дом элегантной архитектуры. "Кадиллак" Фромана стоял перед ним. На горизонте ни одного двуногого существа. Из Булонского леса вылетела желтая бабочка, долетела до середины бульвара, потом, испуганная промчавшимися мимо двумя автомобилями, вернулась к своим кустам.

Влажная послеполуденная тишина внезапно была нарушена взрывами смеха и хихиканьем девиц, которых щекочут. Это проявление веселья имело место на соседней с "Приморскими соснами" вилле. По крайней мере, по моим предположениям. Ни там, ни в другом месте никого не было видно. Я прошел немного дальше до строящегося дома. Прикладываясь время от времени к бутылке красного вина, один рабочий готовил раствор для штукатурки. Я смотрел, как он трудится, пока тот не прервал свою работу и не обратил внимание на меня. Смех по соседству, который было затих, возобновился с новой силой. Я сказал:

– Вот уж кто не скучает.

– Денежные мешки с компанией, – сказал рабочий.

– Коммунист, папаша?

– Ни в коем случае. Особенно с тех пор, когда богачи-киношники обзавелись партбилетами.

– А это богачи-киношники?

– Не знаю. Но дальше живет баба, которая с ним, кажется, она принимает те еще солнечные ванны! И есть такие, которые пялятся на нее и веселятся по этому поводу. Скажите-ка, а у вас, часом, нет желания взобраться на леса и тоже поглазеть? Несколько дней тому назад я скинул оттуда двух типов... Говорю это, чтобы предупредить вас. Меня тошнит от этого свинства!

– Целомудрие и робеспьеровский дух, – сказал я.

– Целомудрие или нет, – возразил тот, – а вход на стройку посторонним воспрещен.

Я повернул голову на урчание мотора. По-прежнему, не изменяя своей роли угря, Адриен Фроман собирался улизнуть. Человек, стоявший на подножке "кадиллака", цепляясь за открытую дверцу, как алкаш за стойку в бистро, прощался с ним. Это был Ломье.

"Кадиллак" поехал по направлению к Сене. Ломье вернулся в "Приморские сосны". Я подошел к своей тачке, сел на раскаленное сиденье и застыл с трубкой во рту. В вибрирующем от жары воздухе тяжело кружили мухи. В вилле, где веселились, девицы продолжали повизгивать от щекотки и заливаться идиотским смехом. Итак... Дениза Фалез жила в "Приморских соснах". Вместе с Монферье она уехала на Лазурный берег, а Ломье занял ее место, быть может, потому что здесь для заключения сделок атмосфера была более подходящей, чем в отеле... Могучая логика, Нестор Бюрма. Из тебя что-нибудь выйдет, если по пути тебя не сожрут поросята. Я протянул руку к стартеру. Вдруг какой-то голос произнес:

– О, да это месье Нестор Бюрма! Какой сюрприз, месье!

И для меня тоже. Это был Жан, слуга – правая рука Ломье, прогуливающий пса. Я не обратил внимания, как он подошел, и криво улыбнулся ему в ответ. Ситуация мне явно не нравилась.

– Вы появились как раз вовремя, чтобы выручить меня, – сказал я. (Было как раз наоборот). – Я хотел повидать месье Ломье и не знал... Он принимает?

– По всей вероятности, месье.

– Он уехал из "Космополитена"... (кивок головой слуги) ...а в студии я узнал, что он не снимает... (новый кивок) ...и я... короче говоря, я детектив (идиотская улыбка с моей стороны) ...и я раздобыл адрес его убежища. Хотелось бы его повидать.

Вновь кивок головой.

– Конечно, месье. Заведете свою машину или оставите тут?

– Я ее заведу.

– В этом случае я вам открою решетку и предупрежу о вашем визите месье Ломье.

Заезжая во двор, я быстро соображал. Объяснение моего присутствия тут было приемлемым. Повидать его хозяина. Отлично. Но что я теперь выдам Ломье? Невозможно было заговорить об этой истории со стереоскопической съемкой. И вдруг я нашел. Мне пришла в голову идея, которая снимала все проблемы. Правда, от этого пострадает моя репутация в глазах Ломье. Но мне было наплевать на Ломье...

...Впрочем, в этот день его глаза мало что различали. Они были мутными и бессмысленными. Прошел добрый отрезок времени, пока они остановились на мне. Развалившись в кресле кокетливой гостиной, с сигарой во рту, с подносом на расстоянии протянутой волосатой руки, снабженный всем необходимым, чтобы мертвецки напиться, Ломье и сейчас уже был довольно хорош.

– Ну и что? – пролаял он. – Вы ведь приятель Монферье, как вы сказали. Это он вас прислал?

– Нет. Кстати, он вовсе не мой приятель. Я его немного знаю. Как и вас. Вот и все.

– Это подлец.

Он схватил бутылку и налил себе, не предлагая выпить мне.

– Возможно.

– Вы это ему скажите. Я хочу, чтобы вы это ему сказали.

В этот момент через балконную дверь до нас донеслись крики и смех.

– Послушайте-ка этих кретинов, – изрек продюсер. – Видно, у них не все дома. Вы знаете, что они стараются сделать? Еще чуть, и они ворвутся в имение. Смотрят поверх стены. Ищут Денизу Фалез. Пусть ищут. Ее у меня увели, Денизу. Да, но это не пройдет! Проклятье! Заткнутся ли они когда-нибудь!

– Покажитесь, – предложил я. – Это единственный способ.

Он уставился на меня угрожающим взглядом и выругался. Его ругань явно относилась ко мне, никакого сомнения. Это был хороший предлог, чтобы распрощаться.

– Я вернусь, когда вы будете более общительны, – сказал я.

– Останьтесь, – промычал он. – И скажите, зачем вы сюда приехали, поскольку вы тут не по поручению Монферье...

И он выдал мне еще одно ругательство. А! Вот как! Ну что ж...

– Послушайте меня внимательно, – сказал я. – Это стоит того. Позавчера я вам наврал. Я действительно работаю для мадам Роланды Ломье.

– Что?

Он бросил все. Сигару, которая была у него во рту и стакан, который держал в руке. И вскочил со своего кресла. Появись за моей спиной гримасничающий призрак, он не произвел бы на него большего впечатления.

– Да, – продолжал я. – Бывают сделки с Господом Богом.

Он посмотрел на меня, наполовину отрезвев.

– Сделки с Господом Богом, – повторил я, – если вам понятно, что я хочу сказать...

– Чушь, – произнес он. – Я не согласен.

– Хорошо. Тогда мне здесь больше нечего делать.

– Момент! – заорал он.

Его взгляд, устремленный в окно, вернулся ко мне.

– Жан!

Верный слуга явился на зов.

– Принесите другую бутылку. Мне кажется, что господин Нестор Бюрма...

– Не надо, – сказал я. – Раз вы ответили нет, значит нет. Я вам не продавец ковров, и не буду тратить свое время, чтобы торговаться.

Представилась возможность смыться и выйти из этой дурацкой и затруднительной ситуации. Я резко повернулся на каблуках и вышел из комнаты. За своей спиной я услышал, как Ломье разразился дребезжащим смехом пьяницы и чокнулся стаканом с бутылкой или с чем-нибудь другим. Жан проводил меня и, не произнеся ни слова, открыл решетку.

– Салют! – сказал я.

Его глаза были прикованы к юным весельчакам, крикунам и щекотунам, которые шумно возились на террасе соседнего дома.

– Мари Шанталь и компания, – сказал он. – Бездельники, паразиты, охотники подглядеть в замочную скважину.

Добропорядочный пуританин, его лакейское благородие. И в киношных кругах тоже есть всякой твари по паре.

* * *

Я опять взял курс на Париж. Может быть, Адриен Фроман не будет вечно проскальзывать у меня между пальцев. А вдруг он вернулся домой... и я решил побродить поблизости. Но перед тем, как поехать на улицу Жан-Гужон, я остановился у одного бистро и использовал его телефонную кабину, чтобы позвонить в резиденцию Монферье.

– Уже есть результат? – воскликнула мадемуазель Анни, не скрывая своего восхищения. Всего три четверти часа прошло, как она пустила меня по следу, и я произвел на нее впечатление рекордсмена по скорости исполнения.

– Не знаю, – ответил я. – Только что я общался с продюсером Ломье, шефом Денизы Фалез. Он вне себя от ярости по поводу удара, который ему нанес Монферье.

– Ах, вы в курсе?

– Да. Он очень сердит, и я не удивлюсь, если он придумает какой-нибудь трюк, чтобы отплатить Монферье той же монетой.

Мадемуазель Анни засмеялась несколько презрительно:

– В самом деле? Интересно, каким способом?

– Он недавно имел свидание с Адриеном Фроманом. У меня было явное впечатление, что она вздрогнула от неожиданности:

– Что? Фроман... Ломье... Но ведь это невозможно! У Ломье нет денег.

– Так говорят. А я считаю его скорее скупердяем, что не одно и то же.

– Нет, нет, нет. У него нет денег. Это общеизвестная истина. И такая сделка, которая стоит миллионы, особенно с господином Монферье, уже имеющим договоренность...

– Но Ломье все же находит деньги, чтобы делать свои фильмы.

– Ломье... он не идет ни в какое сравнение. (Я явственно слышал, как она барабанит пальцами по своему бюро). Это последний человек, о котором я могла подумать. Вот только, если... Одно из двух, месье Бюрма: или Ломье задумал выманить деньги у Фромана, что было бы довольно забавно, или он является подставным лицом, выбранным именно потому, что, в силу его безденежья, никому и в голову не придет мысль заподозрить его в намерениях ставить нам палки в колеса. Подставное лицо какого-нибудь синдиката... Изучите очень тщательно эту возможность, месье Нестор Бюрма.

– Я сделаю все, что смогу, мадемуазель. Теперь другое... Ломье и Дениза Фалез... – любовники?

– Не могу сказать. Возможно, но я не знаю. Любовные связи этого господина окутаны тайной.

– Да, в этом плане у него, пожалуй, сдвиги по фазе.

Я подошел к стойке, чтобы выпить заказанный мной стакан. Да, пожалуй, он со странностями, этот Ломье. Боялся ли он в самом деле своей жены или ему было на нее начхать? Похоже, что по этому вопросу он каждый день менял свое мнение. Скорее всего, не очень-то боялся и не так уж окружал себя покровом тайны. Тот факт, что он поселился в жилище Денизы Фалез, хотя и в ее отсутствие, мог бы послужить его супруге солидным и законным оружием. В том случае, конечно, если и сама эта супруга не уехала куда-нибудь. Период летних отпусков, как-никак. Его имя и его персона никак не выходили у меня из головы. Это что-то значило, но прежде всего это был отличный способ заработать себе хорошую головную боль, боль в моем бедном черепе, который после встречи с Кловисом не грех было бы и поберечь. Я постарался забыть о Ломье и поехал в сторону улицы Жан-Гужон.

* * *

Адриен Фроман был у себя дома. Он занимал нижний этаж здания, похожего на иностранное посольство, но которое в наши тяжелые времена сдают в пользование частным лицам. Женщина, по виду служанка, без особых сложностей провела меня в гостиную, где находился этот деловой человек. Поигрывая моей визитной карточкой, которую я передал заранее через ту самую служанку, Адриен Фроман внимательно меня рассматривал все с тем же сосредоточенным видом бизнесмена, размышляющего об очень важных делах.

– Месье Нестор Бюрма? – произнес он.

– Да, месье.

– Частный детектив?

– Да, месье.

– Я читал ваше имя в прессе, – осторожно заметил он.

– Возможно.

– И чем я обязан?..

– Частный детектив, месье, занимается самыми разнообразными делами. Слежка, сбор информации, разводы...

– Я не женат, – отрезал он, – а поэтому... (он посмотрел на свои роскошные ручные часы) ...мое время стоит дорого. Перейдем к делу, месье.

– ...разводы, контакты, сделки, переговоры, – продолжил перечисление я, напирая на последнее слово. – Как я понимаю, вы представляете интересы профессора Бореля, изобретателя съемки стереоскопического фильма.

Его глаза загорелись живым интересом:

– Да, я являюсь таким представителем, – сказал он после некоторого раздумья.

– О'кей. Одна очень влиятельная группа поручила мне вступить с вами в переговоры по поводу этого изобретения.

– Какая группа?

Быстрота, с которой он бросился на эту кость, убедила меня, по крайней мере, в одном: наверняка он не заключил никакой сделки с Ломье. Я сказал:

– В данный момент я еще не могу сообщить вам имена этих господ. Я хотел бы только узнать: расположены ли вы рассмотреть наше предложение?

– Только не в этих условиях... – Он пришел в себя так же быстро, как и потерял голову, когда попался на мою удочку. – Скажите сперва, кто вас послал?

– Могу вам только повторить, что в данный момент я обязан соблюдать строжайшую тайну.

– Тогда извините меня. Приходите в другой день, когда секретность будет снята.

– Ладно. Но я вас уверяю, что вы много теряете, не желая меня выслушать.

Я направился к выходу. Медленно. Очень медленно. Он мог передумать. И передумал. Он проводил меня до двери и, якобы собираясь мне ее открыть, закрыл проход.

– Только одно имя, – сказал он. – Чтобы я мог составить себе мнение.

Я отрицательно покачал головой:

– Невозможно сообщить вам, кто составляет эту группу, ни оптом, ни в розницу. Но я могу вам сказать, кто в нее не входит. Ломье.

Он вздрогнул:

– Вот как! Так вы в курсе?

– Всего. Давайте играть в открытую, месье Фроман. Мы знаем, что вы дали обещание кинофирме Монферье, но группа, которую я представляю, достаточно сильна, чтобы пренебречь фирмой Монферье, отстегнуть более крупную сумму, чем Монферье, и реализовать этот стереоскопический фильм раньше его. И если в это время состоится судебный процесс, то мы выйдем и из этого положения. А если Монферье пойдет против вас, что не только возможно, но даже неизбежно, мы надеемся, что вы также справитесь с этим.

Он рассмеялся оглушительным смехом сытого и самоуверенного мошенника:

– Положитесь на меня. Я умею выпутываться из любого положения. И не боюсь ловушек... если вы мне сейчас расставляете нечто вроде этого... что также возможно.

– Но не теряйте ваше время с Ломье, поскольку оно драгоценно, – продолжал я, словно не слышал его слов. – Ломье разорен. Он будет водить вас за нос, а за это время вы прозеваете хорошие возможности. Послушайте-ка, я уверен, что он обещал вам крупную сумму и не выплатил ее в срок, потому что в данный момент снимает очень дорогой фильм, а доходы, на которые он надеялся, задерживаются; а потому ему необходима отсрочка... и так от отсрочки к отсрочке – вы останетесь в дураках.

Хотя я все это кинул наугад, такое поведение Ломье соответствовало его образу. Адриен Фроман ничего не сказал. Однако, по его глазам я прочел, что попал в точку. Это не было сенсационным открытием. И тем не менее, подтверждало мое мнение, что Ломье оперировал один, причем с небольшими средствами, как и предполагала мадемуазель Анни. Она будет рада узнать об этом. Пока на пути Монферье будет всего лишь Ломье, тому нечего волноваться.

– В дураках, – повторил я молчавшему мошеннику. – Подумайте об этом.

– Хорошая мысль, – улыбаясь, ответил он. – Меня не устроит быть одураченным кем бы то ни было. Над вашим предложением можно подумать.

И на этот раз он открыл мне дверь. Я сказал ему, что когда он все обдумает, может позвонить мне по телефону в "Космополитен", и ушел.

* * *

Из кафе "У Франсиса" на площади Альма я позвонил в резиденцию Монферье. Мадемуазель Анни не сможет упрекнуть меня, что я не отрабатываю ее деньги, после того как я спасовал в первом поручении ее шефа:

– Видел Фромана. Вам ничего не грозит. Он и Ломье никогда не придут к соглашению. Ломье действует один, денег не имеет и морочит Фроману голову. Чтобы спутать им карты, я представился последнему посланцем от группы, соперничающей с Монферье. Фроман заинтересовался, но опасается ловушки. Я буду держать с ним связь.

– Отлично, – сказала она. – Но не пренебрегайте Ломье.

– Я думаю, что мне нечего опасаться.

– Не знаю. Со времени нашего последнего разговора я долго размышляла. И вспомнила кое-что о Ломье. У него дурной глаз.

Я не стал возражать, уважая суеверия, бытующие в театральных и кинематографических кругах. Только подумал, что лучше было бы им обратиться к заклинателю духов, а не к частному детективу. Мадемуазель Анни продолжала:

– Если бы какой-нибудь конкурент или собрат, имеющий капитал, захотел, даже нечестным путем, посягнуть на права господина Монферье в отношении этой новой технологии съемок, я не испытывала бы такого отвращения, как по отношению к этому оборванцу Ломье, который ходит кругами вокруг этого изобретения.

– Из-за его дурного глаза?

– Совершенно верно. И не смейтесь надо мной, прошу вас, – добавила она сухим тоном.

– Я и не думаю смеяться над вами. Естественно, у вас есть доказательства?

– Я не нуждаюсь в доказательствах. Я знаю то, что чувствую. И решительно осуждаю господина Монферье за то, что он ни с того ни с сего увлекся этой дурочкой Денизой Фалез и задумал похитить ее у Ломье. Ломье уже и раньше пытался нам нагадить, а господин Монферье своим поведением вообще сделает его своим заклятым врагом. Мне это не нравится, потому что Ломье человек мстительный и...

– И у него дурной глаз.

– Вы смеетесь?

Она не дала мне времени на ответ и продолжала:

– Я вам уже сказала, что мне пришли на память некоторые подробности. Вы слышали когда-нибудь о Пьере Люнеле?

– Пьер Люнель?

Интересно, кончится когда-нибудь эта фантасмагория с именами? Почему каждый раз, когда я слышу одно из имен, мои чувства обостряются, я чувствую необычное напряжение, как будто за ним кто-то стоит, кто-то странный... Мельгано, Ломье... а сейчас еще Пьер Люнель...

– ...Смутно.

– Был такой актер. Вы, безусловно, видели его игру. Примерно два года тому назад он должен был подписать контракт с Ломье. Но дело не состоялось, потому что Люнель предпочел ангажироваться у другого продюсера. Ломье рвал и метал, а также поклялся, что это никому не принесет счастья. И действительно, Пьер Люнель был наркоманом, вылечившимся наркоманом, но...

– Да, да. Монферье мне рассказал эту историю, я ее вспомнил. Этот Люнель предался прежнему греху с небывалым пылом, и начатый фильм не был окончен, или был окончен плохо – все на этом деле погорели.

– Совершенно верно.

– И вы думаете, что Ломье...

– Я сделала вывод об эффективности его дурного глаза... И поэтому считаю желательным, чтобы вы продолжали за ним следить.

– Отлично. Я сделаю все, что могу.

Я вышел из телефонной кабины, плавая в поту. Вернувшись в "Космополитен", справился в администрации, не валяется ли у них где-нибудь биографический справочник деятелей кино. У них этот товар был, я удивился бы, будь это не так. Поискал в справочнике статью, посвященную режиссеру Жаку Дорли, записал адреса и телефоны, по которым с ним можно было связаться, и опять пошел крутить диск. Дорли я нигде не застал, но зато узнал, что имею шанс встретить его в ресторане "Фукетс" в девять часов вечера. Хорошо. Между прочим, пользуясь удобным случаем, я посмотрел в справочнике, что там говорилось о Ломье. Новой для меня оказалась всего одна деталь: кроме уже известных мне – "Космополитена", "Приморских сосен" и бюро своей фирмы – толстяк-продюсер мог обитать еще в одном месте – частном особняке на Московской улице. Похоже, это был дом супругов, и, когда они разошлись, Ломье, наверное, оставил его своей жене. Я решил заглянуть туда и посмотреть, действительно ли мадам Ломье такая ведьма, как ее представляют.

Получилась осечка. Я уже приготовил целую кучу хитроумных вопросов для вытягивания информации из консьержки, но этот запас остался неизрасходованным.

– Господин и госпожа Ломье жили здесь, – сообщила мне привратница, – но они переехали уже почти два года назад.

– И у вас нет их нового адреса? – спросил я.

– Он у меня был, чтобы переправлять почту, вы понимаете? Где-то валяется, надо будет поискать... Но все-таки два года.

Я сунул ей в руку одну купюру:

– Если вы его найдете... Мое имя Бюрма. Живу в "Космополитене" на Елисейских полях. Заранее спасибо.

– Это вам спасибо, но я не могу ничего вам обещать, месье.

– Посмотрим. А как шли их семейные дела?

– Как у всех.

– То есть?

– Часто ругались.

* * *

Терраса ресторана "Фукетс" была полна посетителей, сидевших за запотевшими стаканами с разноцветной жидкостью. Гарсон любезно указал мне, где находился Жак Дорли среди всей этой толпы – в конце террасы, в компании двух господ, а также Софи Демаре. Очаровательная дочь бывшего директора зимнего велодрома, очевидно, оживляла беседу своими привычными остроумными репликами, поскольку за их столом вся компания смеялась.

– Извините меня, месье Дорли, – сказал я.

Он посмотрел на меня.

– Мы с вами уже встречались, – добавил я.

Он веселился меньше, чем все остальные. Тут он вообще прекратил смех.

– Я не скоро забуду, – вздохнул он. – Что...

– Могу я поговорить с вами?

Он встал, извинился перед своими друзьями и отошел со мной в сторону.

– Да?

– Я хотел бы задать вам несколько вопросов, – сказал я ему. – Учтите, что вы вовсе не обязаны на них отвечать. Я не официальный полицейский...

– Гм... потому что официальные полицейские (он нахмурился) ...Очевидно, возникли осложнения?

– Нет. Можно задать вам вопросы?

– Давайте.

– Когда вы предложили мадемуазель Люси Понсо роль в вашем фильме, она не снималась уже много лет. Это я знаю. Но кто-нибудь из других продюсеров предлагал ей сниматься, прежде чем ваш подписал с ней контракт на фильм "Хлеб, брошенный птицам"?

– Никто не вспоминал о Люси. Только у меня одного возникла мысль снова начать ее снимать.

– Вы в этом уверены?

– Совершенно уверен.

– Ладно. Итак, вы сняли этот фильм. Но уже в ходе работы прошел слух, что ваша кинозвезда была просто изумительна, не так ли?

– Да.

– И в этот момент не пытались ли конкурирующие продюсеры договориться с мадемуазель Люси... на будущее?

– Да, пытались.

– А их имена?

– Не знаю, надо ли...

– В любом случае, я их найду, месье.

– Гм... Приходили два продюсера: Шонель и Руже. Но Люси выпроводила их, и они не настаивали.

– Два продюсера?

– Да.

– Только Шонель и Руже?

– Да.

– Других не было? Подумайте получше, месье Дорли.

– Зачем? Я все же больше в курсе, чем вы, не так ли?

– Без всякого сомнения. Но разве... Видите ли, мне дали понять, что месье Ломье... Анри Ломье...

– Ломье? – засмеялся он. – Где вы выудили подобную мысль? (Он посмотрел на меня удивленными глазами и, по-видимому, подумал: "Да, старина, как детектив... Если бы в наших сценариях только такие и были, нас бы давно освистали!") ...Ломье никогда не интересовался Люси, к тому же она не была актрисой такого рода, какую он мог бы использовать.

– Вы абсолютно в этом уверены?

– Абсолютно.

– Тогда извините, что я вас побеспокоил.

Мы пожали друг другу руки, и он вернулся к своим друзьям. Посасывая трубку, я какое-то время ходил взад и вперед по проспекту. Итак... Тони Шарант, бывший наркоман, который, как кажется, не собирается приниматься за старое... Люси Понсо, женщина, которая никогда не принимала наркотиков, но кончила жизнь при помощи опиума... Пьер Люнель, парень, который снова возвращается к своему пороку, и все вокруг него летит вверх тормашками... А кто был тот, другой, из той же среды, упомянутый Монферье? Раймон Мург, а? Да, именно так. Раймон Мург.

Я зашел в первое попавшееся бистро. Телефон. Хорошо бы мадемуазель Анни была на месте и ответила мне... Она была на месте.

– Опять я, – сказал я. – Но у меня для вас нет ни каких сведений, наоборот, я хочу получить их от вас. Кроме той истории с Пьером Люнелем, месье Монферье рассказал мне аналогичную – о Раймоне Мурге. Тоже экс-наркоман, не устоявший перед соблазном и сорвавший фильм, в котором снимался. Вы лучше, чем я, можете узнать, был ли этот актер в то или иное время связан с Ломье. Конечно, вы не сумеете ответить мне на это так вот, сразу?

– Нет, – сказала мадемуазель Анни. – Но я могу поинтересоваться.

– Сделайте это, пожалуйста.

– Прямо завтра утром. Это имеет отношение?..

– Еще не знаю. Я хотел бы это знать, вот и все.

– Да, вы хотели бы знать, не было ли у Раймона Мурга переговоров с Ломье насчет фильма, – медленно сказала она. – И если это имело место... если Раймон Мург оставил Ломье ради другого продюсера и в результате этого разрыва снова взялся за наркотики...

– Что-то вроде этого, да.

– А если дела обстояли именно так? – продолжала она с торжеством. – Вы, наконец, поверите в его дурной глаз?

Я усмехнулся:

– Нет же, мадемуазель. Я в это не поверю. Ни в коем случае.

И я положил трубку.

Глава тринадцатая

Покушение

Я вернулся в "Космополитен", заказал в комнату ужин, съел его и улегся в постель. По моему мнению, на данный момент это был оптимальный вариант. Взял в руки книгу и начал читать, покуривая трубку. Героиня, как и многие другие героини современных романов, не выдерживала более трех страниц без того, чтобы не почувствовать срочной необходимости предстать перед читателем в костюме Евы. И вот, когда она начала расстегивать свой корсаж, я задремал. Это было великолепно, но телефон вернул меня в реальный мир.

– Алло!

– Добрый вечер, месье Нестор Бюрма. Я...

Это был Адриен Фроман.

– А! Добрый вечер, – произнес я, – вы подумали?

– Ну да... я решил, что второе небольшое свидание...

Он внезапно смутился и замолчал, как будто сожалея о чем-то. Я сказал:

– Вы у себя? Я могу подскочить к вам?

Он вздохнул:

– Если вам будет угодно.

И положил трубку.

Одеваясь, я сказал себе, что Адриен Фроман теряет педали. Он не смог заключить сделку с Ломье, и при всей его хитрости и изворотливости нужда в деньгах вынуждает его забыть о предосторожностях. Надо ехать и поводить его за нос еще разок, чтобы Монферье, получив достаточную информацию, принял необходимые меры. Я спустился вниз, вывел из гаража свою взятую напрокат машину и поехал по авеню Георга Пятого в направлении улицы Жан-Гужон.

Это произошло на площади Альма.

Движение было невелико. Время спокойное. Большая встречная машина внезапно включила фары, погасила их в ту же секунду и резко повернула в мою сторону явно с дурными намерениями. Я рванул руль вправо, но попробуй-ка спастись в таком идиотском месте! Уже много лет эта площадь Альма превращена в строительную площадку. И все эти годы я кляну всех и вся, проезжая это место. И я был прав, когда ругался и косо смотрел на эти ремонтные работы. Избегая столкновения с этим психом, который хотел меня протаранить, под звонкий аккомпанемент разлетающегося в мелкие осколки стекла, я пробил забор, своротил столбики с красными фонариками, предупреждающими об опасности, и нырнул в сырую и вонючую яму. Мне показалось, что кто-то приветствовал это сальто-мортале выстрелом из пистолета, но не уверен в этом. После знакомства с дубинкой Кловиса в моем черепе часто возникали шумы различного рода.

* * *

– Можно сказать, отделался легким испугом, а? – спросил меня какой-то тип, спустившийся в яму и смотрящий на меня через дверцу.

На первый взгляд, это был типичный сторож со стройплощадки, курчавой шевелюрой немного напоминающий цыгана. Его мудрое заключение относилось более или менее и к тачке, взятой напрокат (маловероятно, что в этом гараже мне дадут еще одну). Она воткнулась носом в кучу земли, возможно, осыпавшейся сверху в результате ее же падения, на волосок от стальной балки, которая едва не проткнула ее насквозь. Эта катастрофа не произошла только потому, что тот псих, желая как можно лучше выполнить свое дело, все же немного задел меня и тем самым изменил траекторию падения. На моей тачке лобовое стекло практически больше не существовало и одно крыло подлежало замене. Что касается моей персоны, то мне повезло, что я слетел с сиденья, иначе рулевое колесо врезалось бы мне в грудную клетку. Я немного ударился головой, но ей давно пора уже привыкнуть к этому. Я открыл дверь, которая осталась цела, и вылез из наклоненной машины. Полдюжины зевак, разочарованных тем, что я не пострадал, сгрудились на краю ямы. С помощью сторожа стройплощадки я выбрался на поверхность.

– Ну и прыжок! – сказал кто-то.

– Неплохой, – подтвердил я, – вы видели что-нибудь?

– Вашу машину стукнули.

– Кто?

– Большая машина.

– "Кадиллак"?

– Я в этом не разбираюсь. Большая машина, каких много.

– Полиции сообщили?

– Можно сказать, она уже здесь.

Сирена полицейской машины уже приближалась.

– Скажите им, что я сейчас вернусь, – бросил я.

Я растолкал зевак, взял ноги в руки, обогнул маленький сквер на площади Королевы Астрид, затем двинулся по улице Жан-Гужон. Дверь дома Адриена Фромана открыла мне служанка.

– Мне надо видеть вашего хозяина, – сказал я.

– Он вышел, месье.

– Давно?

– Не очень.

– На машине?

– Господин Фроман всегда уезжает на машине.

– Знаете ли вы, куда он поехал?

– Нет, месье.

Я вернулся на площадь Альма. Толпа зевак несколько увеличилась, и теперь среди них было еще четыре-пять полицейских.

– А вот и он, – сказал сторож со стройплощадки.

– Откуда вы идете? – спросил один из полицейских.

– Я прогулялся на пару сот метров, чтобы прийти в себя.

– Гм... Все это кажется мне подозрительным. Пошли в участок.

Они заставили меня сесть в машину и отвезли в участок на улице Клеман-Маро, где местные писаки так начали приставать ко мне с дурацкими вопросами, что я понял: есть только один способ от них избавиться – позвать на помощь, если это можно так назвать, Флоримона Фару.

– Разрешите мне позвонить Фару, – сказал я, – в криминальную полицию или домой.

– Позвоним сами, – ответил один из полицейских. Через пару минут он вернулся, широко улыбаясь: – Один к одному: комиссар Фару как раз хочет вас видеть.

Он взял меня под руку, боясь, чтоб я не улетел, хотя ветра не было.

* * *

– Ну? – произнес Флоримон Фару, скручивая себе папиросу. – Что это еще за история приключилась с вами и машиной? Вы и ваши машины, будь они неладны!

Он зажег свою самокрутку и выпустил перпендикулярно вверх струю дыма. Дым покрутился в абажуре настольной лампы и ушел в потемки под потолком. Зеленый абажур освещал нездоровым светом усталое лицо комиссара.

– Да, вы и ваши машины! Что это было? Авария?

– Давайте не будем играть в кошки-мышки, кто кого обдурит. Скорее всего это покушение. В этих киношных кругах очень легко нажить себе врагов.

– Кино! Да оставьте вы это кино. Если бы было только одно кино! Вы подозреваете кого-нибудь?

– Никого.

– Ладно. Как вам будет угодно. Во всяком случае, мы встретимся на финише. Как всегда... Итак... Кстати, о кино и о машине. Ваша машина, которая еще находится в наших руках, – это настоящая тачка с сюрпризами из детективного фильма. Мы изучили отпечатки пальцев, найденных на вашем катафалке. За исключением двух серий отпечатков, все они не известны в картотеке криминальной полиции. Ни один из них не принадлежит никому из известных нам членов банды Вентури, но он, может быть, обновил свой персонал. Как бы то ни было, остаются еще две серии отпечатков. Оставим в стороне первую, которая принадлежит одному ничтожному типу по имени Марсель Помье, который в последнее время попытался немного развернуться, его-то мы очень скоро заберем, а с ним, возможно, и другого; тот тип, давно уже не младенец, он работает в перчатках, но знаете, когда так жарко, как теперь, руки потеют, и перчатки малоэффективны...

Он передохнул и продолжал:

– Отпечатки несколько размыты, но, думаю, что это то, что мы ищем. Так вот, если мы наколем этого типа, то это будет благодаря вам и вашей привычке вмешиваться в то, что вас не касается, потому-то я и не могу слишком придираться к вам.

Подняв глаза к потолку и скрестив на животе руки, он, казалось, был в экстазе.

– Послушать вас, – заметил я, – можно подумать, что речь идет об Адольфе Гитлере. Я думал, что он уже умер.

– Того также считали умершим. Ан, нет. Кажется, этот Бланшар по-прежнему на этом свете.

– Так, так! – присвистнул я. – Бланшар! Жером Бланшар, не так ли?

– Да, вы его знаете?

– У меня было одно небольшое расследование...

Я повторил ему то, что мне рассказал Ритон-с-иголочки, не называя своего осведомителя.

– Все произошло именно так, – подтвердил Фару. – Этот Бланшар – крепкий орешек. Его разыскивает Интерпол. Я сейчас покажу вам его карточку...

Он поискал в своих бумагах и ничего не нашел.

– Она была нужна Фабру. Посмотрю в его кабинете...

Он встал, прошел в соседнюю комнату, оставив меня наедине с моей трубкой. Внезапно мне показалось, что я нахожусь здесь по иному делу, а не по поводу моей псевдоаварии. Бланшар – наркотики, Интерпол и компания. Я находился тут для... Туман. Никакого сомнения! У меня в голове была утечка. Тишину разорвал телефонный звонок. В соседнем кабинете Фару снял трубку, послушал, выругался, положил трубку, Я по-прежнему старался сосредоточить свои мысли. В кабинет влетел Фару и спугнул мотылька догадок, который порхал вокруг моего нахмуренного лба. Он тяжело сел за стол, выругался и сказал:

– Фабр, видимо, унес с собой карточку Бланшара. Я покажу вам ее завтра. Но не думаю, что у вас когда-либо представится случай встретить этого ловкача.

– Выводы из всего этого?

– Выводы? Люси Понсо умерла, и я не хочу ее обвинять, но чем больше копаю, тем больше у меня уверенность в том, что она была связана со всеми этими бандитами, которые в течение нескольких дней путаются у нас под ногами: банды Вентури, Мельгано, Бланшара. Ее самоубийство привело к событиям, значение которых мы еще не улавливаем, но, тем не менее, они безусловно имели место.

– Мельгано, – сказал я. – Еще один, которого я знаю только по имени.

– Да, – скривился Фару.

– На вашем месте я поискал бы вокруг этого итальянца. В течение последнего времени бизнес наркотиков как будто дремал, но, видимо, начал просыпаться? И Бланшар, укравший самый большой запас зелья, снова выплыл на поверхность; Вентури, якобы отошедший от дел, смылся, как вор; а этот Мельгано прибыл прогуляться по Франции... Я пошарю, где смогу, насчет этого итальянца. Может быть, у него было свидание с Бланшаром и через него...

– Это – идея, – с горечью усмехнулся комиссар. – У вас всегда хорошие идеи. У меня тоже хорошие идеи. К несчастью, у других они тоже бывают. Я тоже думал о Мельгано, старина. И связался с Лионом, где он сидел. Они только что мне звонили. Мельгано бежал и имели место потери. Подробности придут позже. Мне глубоко наплевать на их подробности!

Глава четырнадцатая

День начинается

Я возвратился в "Космополитен" усталый, весь вымотанный, с таким ощущением, будто я забыл что-то сделать на Кэдез-Орфевр: задать вопрос или поподробнее осветить какую-то деталь. Я отдал распоряжение ни под каким предлогом не будить меня до полудня, поднялся к себе и лег спать. Не знаю, понравилось бы все это мисс Грас Стендфорд. Это была кинозвезда скорее спокойного нрава.

* * *

На следующий день я встал в полдень, а в четверть первого появился Марк Ковет.

– Мы давно не виделись, – сказал он.

– Да.

– Я думаю, с вами что-нибудь случилось за это время?

– Да.

Я рассказал ему все. Едва закончил свой рассказ, как зазвонил телефон. Это была резвая мадемуазель Анни:

– У меня есть сведения о Раймоне Мурге, – сказала она. – Ломье никогда не имел его в своей конюшне, как говорится. Никогда даже не было намека на совместную работу. Ломье и Мург всегда были друг для друга незнакомцами. Мне придется пересмотреть мою теорию дурного глаза, – добавила она, смеясь.

– Может быть. Извините, что я вас побеспокоил. О! Подождите... Не имела ли каких-либо столкновений с Ломье продюсерская фирма, на которую работал этот актер в то время, когда он снова принялся за наркотики?

– О! Знаете, Ломье постоянно находится в состоянии конфликта со своими собратьями.

– Вот как? Ну что ж, спасибо. Сегодня я предполагаю повидаться с месье Фроманом. Буду держать вас в курсе.

И я закончил разговор.

– Ну и как? – заинтересовался Марк Ковет.

– Кинематограф обязывает. Я тоже начинаю сопоставлять... Кажется, из вашего кармана торчат газеты...

– Последний номер "Крепю".

– Говорят о побеге Еррико Мельгано?

– Вовсю.

Я взял протянутый мне экземпляр. Побег произошел в тот момент, когда торговца наркотиками перевозили из одного места заключения в другое. "Черный ворон" подвергся нападению моторизованных гангстеров, сообщников заключенного. На месте остались двое убитых, но сожалели только об одном: страже порядка по имени Лаверюн. Другой был бандит. Его никак не звали. При нем не нашли никаких документов, никакой метки на одежде, но так как это, наверняка, был рецидивист, его вскоре опознают. Мельгано исчез на автомашине атаковавших, и все предпринятые поиски до настоящего времени остались тщетными...

Все это было мне известно еще ночью из уст самого Флоримона Фару. Но я не знал, как выглядел убитый гангстер. Мастер сенсаций "Крепюскюль" публиковал его фотографию. Он был молод, с тонкими губами, которые стали еще тоньше после смерти. Его безжизненные неподвижные глаза были слегка выпучены. Месье Кловис. Больше он не сможет лупить дубинкой по драгоценным головам частных детективов. Он...

Телефон напомнил о своем существовании. Незнакомый голос сказал:

– Месье Бюрма?

– Да.

– Это мадам Мишон. Помните? Мадам Мишон – консьержка с Московской улицы.

– Ах! Да, да. И что же?

– Я нашла новый адрес месье и мадам Ломье. Уехав из нашего дома, они поселились на бульваре Мальзерб, 78-бис. У меня даже есть их номер телефона и номер телефона консьержки. Это шикарный дом. У консьержки есть телефон, это очень удобно. Итак, вот эти номера: Мадлен 12-34 и Мадлен 56-21.

– Спасибо, мадам Мишон... (я положил трубку) ...Мадлен 56-21... Я все же спрошу по телефону, находится ли сейчас в Париже мамаша Ломье...

Я соединился с Мадлен 56-21, и консьержка этого богатого дома, особа с молодым голосом, ответила мне, что мадам Ломье уехала за границу в январе, между 10 и 15. Очень хорошо. Так вот почему Ломье не боялся, если не показываться повсюду с Денизой Фалез, то, по крайней мере, поселиться у нее, когда той не было дома. Его тигрица была за границей с 10 или 15 января.

– 15 января, – повторил я. – О! Проклятье! 15 января. Между 10 и 15 января.

– Ну и что? – сказал Ковет. – Эта дата вам что-нибудь напоминает?

– Да. Срок. Боже мой! Ковет! Мне надо выпить что-нибудь покрепче. Здесь у них есть все необходимое, но я хочу, по крайней мере, литр. Пойдите раздобудьте что-нибудь подходящее...

Это была услуга такого рода, в какой мой алкаш-журналист никогда не отказывал. Он тут же направился к двери, выходящей в коридор, открыл ее и задержался в проеме:

– Вы мне кажетесь в полной форме. Это благодаря дате 15 января или делу Мельгано?

Я издал нечто вроде рычания.

– Эй! – сказал Ковет. – Что случилось?

– Я вот-вот рожу... Повторите, да повторите же!

– Что повторить?

– Мельгано!.. И не двигайтесь, Ковет!.. Я вижу вас... я вижу вас... (я протянул руки, точно собирался произнести заклинание) ...У вас хорошенькая мордашка, немного глупенькая, но хорошенькая. Красные губки, длинные черные ресницы, открытая шея и великолепная каштановая шевелюра... И знаете, что от всего этого осталось? Ничего!

– К счастью для меня, – усмехнулся он. – Если бы видение задержалось...

– Ничего. Или очень мало. Труп в морге... Идите за литрягой. Нет. За двумя. А впрочем, нет. Я спускаюсь вместе с вами. Мне надо съездить к фараонам.

Я знал теперь, что я хотел найти там, у полицейских. Какую деталь, увиденную вскользь, когда я еще находился под действием удара Кловиса, и мучавшую меня с того времени.

* * *

Флоримона Фару на месте не было. Инспектор Фабр без всяких возражений вытащил из ящика пакет с одеждой несчастной Моники, неосторожной старлетки. С замиранием сердца я снова увидел туфли на высоком каблуке, чулки, юбку, блузку, мелочи из кармана юбки: тюбик губной помады и два шелковых платка – один сиреневый и один желтый...

– Идея? – спросил инспектор.

– Да. Только идея. Я благодарю вас... Вы можете отточить ваши карандаши, – сказал я Ковету, когда мы были на улице. – Но сначала я закончу одно дело на улице Жан-Гужон.

* * *

Я оставил Марка Ковета в кафе на площади Альма и отправился посмотреть, дома ли Адриен Фроман. Служанка ответила мне утвердительно.

– Ладно, – сказал я, – прежде чем доложить обо мне, проводите в гараж.

– В гараж?

– Я хочу взглянуть на его "кадиллак".

– Но...

– Если я его не увижу, то пришлю фараонов осмотреть его.

– Полиция... Хорошо.

Она проводила меня в гараж, расположенный в другом углу двора, за бывшими конюшнями позади деревьев. "Кадиллак 980-ВС-75" сверкал, как новая монета. Нигде никакого следа удара. Я это подозревал, но мне надо было убедиться. Тремя минутами позже я стоял перед его хозяином:

– Извините за опоздание, – сказал я ему. – Этой ночью у нас было назначено свидание.

– Вот-вот, – проворчал Фроман. – А так как сегодня – уже не вчера...

– Вот именно, я скоро уйду. Но вы должны как следует понять одну вещь. Не пытайтесь обставить Монферье. Та группа, которую я представляю, с ней покончено. Я представляю Монферье. Так вот, действуйте прямо. Иначе я вас уберу с дороги. И немедленно. Мне всего лишь надо кликнуть полицейских.

– А вы странный тип, сказал бы я.

– Мы двое составляем прекрасную пару.

– Позвать полицейских! Но к кому это? Не заливайте, месье Нестор Бюрма.

– Я не заливаю.

– Полицейские не могут арестовать меня.

– Еще как, приятель.

– Под каким предлогом?

– Под тем, который я им приведу. Вчера вечером вы позвонили мне в "Космополитен" и попросили приехать к вам. Едва положив трубку на рычаги, вы хватаете свою тачку и выезжаете. В это время я собираюсь ехать к вам. Вы меня караулите... и сшибаете в яму на стройке на площади Альма, словно какого-нибудь вульгарного сорвиголову.

– Но это неправда!

– Я знаю. Я не говорю об аварии. Авария, вернее покушение, действительно имело место. Но вы тут не причем. Что произошло действительно с вами, я сейчас скажу: вам нужны деньги; и так как на Ломье больше нечего рассчитывать, вы говорите себе: "В конце концов, я могу прозондировать Бюрму, который представляет анонимную группу, набитую бабками". Но потом вы передумали, ваша недоверчивость берет верх. И вы соглашаетесь на мой приезд, а сами быстро отваливаете, чтобы не встретить меня. Очень досадно, но на меня действительно было совершено покушение. Вы не убийца, хотя и похоже, что все было подстроено вами. Я сам по ошибке так подумал.

– Но вы убедились в своей ошибке?

Он обливался потом и пыхтел, напоминая мне Ломье, правда, был менее противен.

– Да, но я не обязан в ней признаваться.

– У меня есть алиби.

– Ладно. Сидите спокойно и ждите встречи с Монферье так, чтобы прийти к окончательному соглашению по этим патентам на стереоскопические съемки. Это самое благоразумное. Ловко маневрируя, вы сможете вытянуть у него дополнительно один-два миллиона. Разве это не добрый совет?

– Ладно, – сказал он в свою очередь. – Эх! Честные люди не знают своего счастья!

– Сидите спокойно, – повторил я. – Договорились?

– Договорились.

– Хорошо. Ломье? С ним полностью покончено?

– Полностью.

– Когда вы должны были заключить с ним сделку?

– На днях. Заявленная сумма не поступила. Вчера он меня опять промурыжил. Но вы все это знаете. Сами мне об этом говорили.

– Я только высказал предположение. Рад, что вы его подтвердили.

– Да уж! Право, вы хитрец!

– Я нокаутирую любую тайну. Тяну день за днем, а потом: хлоп! В какой-то момент, не знаю почему, у меня в голове вспыхивает искра. Обычно это происходит после удара дубинкой. Есть детективы, которые реагируют на спиртное, на пиво, на табак. Я реагирую на табак, но особенно на удар дубинкой. До свидания, месье.

Я оставил его совершенно ошеломленного. Отправился забрать Ковета из бистро, в котором был телефон. Позвонил в резиденцию Монферье:

– Миссия выполнена, мадемуазель Анни, – сказал я. – Адриен Фроман не будет больше трепыхаться. Он нейтрализован. Но на вашем месте, я бы информировал Монферье и попросил его вернуться сюда и уладить это дело раз и навсегда.

– Спасибо, месье Нестор Бюрма, – ответила Анни ласковым голосом и положила трубку.

Все они говорили такими ласковыми голосами, когда хотели. Мадемуазель Анни... Дениза Фалез... Моника... Мишлин. А порой... их голос был сухим, компетентным... возглас неожиданности и ярости, любовные вздохи и хрип агонии...

Я очнулся и заметил, что все еще держу трубку в руках. Положив ее на место, подумал, что самое трудное еще впереди.

Глава пятнадцатая

Наркотики навалом

По всеобщему мнению, полицейского невозможно найти тогда, когда он нужен. Флоримон Фару не был исключением из этого правила. Я смог с ним связаться только поздно вечером. А дела, между прочим, не терпели отсрочки.

– Что новенького? – спросил я, входя в его бюро в компании Марка Ковета. (Журналист не отставал от меня ни на шаг.)

– Ничего, – сказал комиссар.

– Ну, тогда, наверное, я пришел первым к финишу.

– Да?.. А скажите – как, похоже, что вы рылись в одежде мертвой?

– Да. Кое-что забыл.

– Что именно?

– Носовой платок.

– Среди этих шмоток был и ваш носовой платок?

– Нет, платок Ломье, одного кинопродюсера. Вы можете готовить мандат на его арест по поводу убийства или сообщничества, может быть, и то, и другое сразу.

– Чего это вы мне здесь поете?

– Правду. А теперь, разрешите пару вопросов: ваш Жером Бланшар, который угнал мою тачку и убил маленькую Монику, как он выглядит? Вы нашли его карточку?

– Да. Вы...

– Не показывайте мне ее пока. Он высокий, худой, с угловатыми чертами лица, далеко не глупый на вид?

– Нечто вроде этого... (он протянул мне антропометрическую карточку). Естественно, вы его знаете, – вздохнул он.

– Да, но я никак этого не подозревал... (я постучал ногтем по карточке). Это слуга – секретарь – правая рука – доверенное лицо – личный советник Ломье.

Фару только пробурчал что-то.

– Был ли идентифицирован бандит, убитый при побеге Мельгано? – спросил я.

– Ничего не знаю, меня там не было. Но вы-то, наверняка, установили его личность, не так ли?

– Да. Это один из клики Вентури. Его имя Кловис.

– Очень хорошо, – произнес комиссар с удивительным спокойствием. – Я предполагаю, вы явились сюда, чтобы все мне рассказать?

– Да.

– Тогда выкладывайте.

– Вентури был наслышан о знаменитом запасе наркотиков, который Бланшар похитил у своих сообщников. То, что я ему рассказал о Люси Понсо, а также попытка Мельгано перейти границу, навели Вентури на кое-какие мыслишки. Он знал, что Мельгано из-за пустяков двигаться с места не будет. Сейчас Мельгано сидит в кутузке, и Вентури себе говорит: "Я его освобожу..."

– ...и он приведет меня к складу наркотиков.

– Зачем к складу? Вентури чхал на это дело. Он придумал кое-что получше. Наркотики и деньги всегда идут в паре. Когда Мельгано был задержан на границе, с ним не было большой суммы денег, не правда ли?

– Во всяком случае, такой суммы, за которую можно было бы скупить кучу наркотиков. Если бы такая сумма была, это стало бы известно.

– Да, такие деньги, подметая улицы, не заработаешь. Значит, где-то во Франции имеется тип при деньгах. И Мельгано должен знать, где лежат деньги и где наркотики. Захватив Мельгано, – а его побег сильно смахивает на похищение, – Вентури надеялся кое-что получить...

– Дополнительно хорошую пару лет тюряги, это точно.

– Не будьте мещанином. Вентури предполагал нечто вроде свидания между Мельгано и Бланшаром, и не ошибся. Мельгано встретился с Бланшаром.

– Кто вам об этом сказал? Мельгано или Бланшар?

– Моника.

– Она была участницей этого дела?

– Нет. При жизни она никогда не была способна на столь серьезные разговоры. Это сказал мне ее труп. В ту ночь, когда я застал ее в своей постели, человек, которого она хотела прельстить, был Ломье. Она ошиблась номером. И когда, уходя, она презрительно бросила мне фразу: "До скорого. Увидимся, когда я найду себе механика"[10], те, другие, услышали ее фразу иначе. Ломье жил на том же этаже, что и я, один из них – Ломье или Бланшар – ошибочно поняли: «... когда я найду тебе Мельгано!»

Закрыв дверь за Моникой, я услышал в коридоре легкий шум, когда Моника была еще недалеко. Это был один из тех, кто прошел в конец коридора, чтобы посмотреть на лицо девушки, вышедшей из номера частного детектива, которому, по мнению преступников, была поручена особая миссия. Как и все прочие, они знали, что я был телохранителем Грас Стендфорд, а также им показалось, что я стремился завязать контакт с Ломье в "Камера-клубе". Вероятно, все это побудило их следить за мной. Я предполагаю, что на следующий вечер Моника возобновила свои попытки и встретилась с Ломье. Носовой платок, который все еще находится в кармане ее юбки, принадлежит Ломье.

– И она, видимо, случайно узнала об их деятельности?

– Да. Не забудьте, что все это должно было произойти в тот вечер, когда Люси Понсо отравилась опиумом.

– Ну и что?

– Это было самоубийство, которому помогли. Этот Ломье – очень злобный и мстительный тип. Два примера мести с его стороны: когда фирма X... переманила у него актера Пьера Люнеля, он воспользовался тем, что тот прежде был наркоманом, и потому несложно было снова приохотить его к употреблению морфия или опиума. И вот Пьер Люнель стал неспособен к серьезной работе, фильм – горит, а фирма X... имеет крупные неприятности.

Наш продюсер хорошо отомстил таким образом. Тот же сценарий в отношении актера Мурга, правда, с небольшим вариантом. Его никто не сманивал у Ломье, но он работал для продюсера, с которым наш герой, по-видимому, был на ножах. Слабым местом у этого продюсера был Мург, как и Люнель, бывший наркоман. Ему раздобывают все необходимое, чтобы снова приняться за старое, и, конечно, не очень дорого. Ломье – жмот, но когда речь идет об утолении жажды мести, его скупость молчит. Именно в это время он, видимо, связался к Бланшаром. Тот был его поставщиком. Позже, после того как Бланшар осуществил известную операцию в ущерб своим сообщникам, они, если можно так выразиться, объединились. Флоримон Фару пригладил свои усы:

– Вы говорили о Люси Понсо.

– Он не мог вынести, что она вновь выплывает на поверхность и, воспользовавшись ее болезненными наклонностями, помог ей покончить с жизнью. У нее не было ничего общего с торговцами наркотиками.

– Гм... Итак, они разговаривали об этом, а Моника подслушала их разговор и...

– Да. Так же, как и Жюль Рабастен. Он хотел обскакать Марка Ковета, думал быть мне полезнее, чем он. И не вернулся.

– Гм... А где все это произошло, по-вашему? В "Космополитене"? Кроме шуток?

– В "Приморских соснах", в Нейи, на вилле, которая принадлежит Денизе Фалез, и куда вам было бы неплохо прогуляться, чтобы проверить мои слова.

– О! Да, я полагаю, там найдется, что проверить. Дениза Фалез! Она что, тоже участвует во всей этой истории?

– Ничто не говорит о том, что Дениза Фалез принимает в этом участие. Когда это было необходимо, они уж, конечно, сумели удалить ее.

– Тем лучше для нее. Но хочу вам заметить.... Я не знаю, была ли Моника, которую нашли в багажнике вашей тачки, убита в "Приморских соснах", но уж Рабастен точно был убит у себя дома. Очевидно, вам обо всем известно больше, чем мне...

– Не сердитесь, старина. Вы знаете, что Рабастен был убит в два приема, если можно так сказать. Сначала он получил хороший удар по кумполу, предназначенный для того, чтобы заставить его вести себя тихо. Но он, наверное, пришел в себя, ему удалось убежать, и вместо того, чтобы поднять на ноги полицейских, как это сделал бы любой прохожий, подвергшийся ночному нападению, он вернулся домой, потому что с профессиональной точки зрения он узнал сенсационные вещи, которые следовало тут же изложить на бумаге. Но Бланшар заметил, что Рабастена не было на месте, бросился за ним вдогонку (его адрес ему был известен из документов журналиста) и врезал ему вторично, отправив к праотцам.

– Гм... Гм... А Моника? Как вы объясните ее присутствие в багажнике вашей машины?

– Очень просто. Тело Моники хранится в "Приморских соснах" – в морозильнике, например. Почему бы и нет? И вдруг представляется случай сыграть со мной скверную шутку. Послушайте, при каких обстоятельствах. Я приезжаю к Ломье в студию. Мой визит застает его врасплох. Он мурыжит меня в приемной больше, чем это допустимо. А зачем? Чтобы иметь время предупредить и позвать к себе своего советника, лакея, а на самом деле своего хозяина – Жана, иначе говоря Жерома Бланшара. Тогда под наблюдением Бланшара он выдает мне историю мегеры-супруги и подозрения, которые питает в отношении меня. Я клюю, потому что в тот момент мне неизвестно, что его супруга с января находится за границей. Не знаю уж, убедились ли они в том, что я ничего конкретно не ищу, но какие-то подозрения у них остались. Во всяком случае, раз я представляю опасность, есть возможность нейтрализовать меня. Если в моей тачке обнаружат труп, то полицейские, с которыми я далеко не всегда нахожусь в хороших отношениях, изымут меня на некоторое время из обращения. Бланшар ничего не боится: этот тип принимает быстрые решения. Без лишних разговоров он покидает студию. Затем звонит Ломье, чтобы тот задержал меня как можно дольше. Красный, потеющий Ломье справляется с этой несложной задачей. Я прошляпил в этом случае. В это время за рулем моей тачки Бланшар жмет к "Приморским соснам", укладывает труп Моники в багажник и возвращается поставить машину на то же место, откуда он ее взял – во двор студии. Цербер студии выходит из спячки, лишь когда появляются посторонние студии лица. Ломье, заболев от страха и измученный нервным напряжением, прерывает съемки своего фильма. А я уезжаю ... с Моникой позади себя, в качестве тайной пассажирки. Когда же я возвращаюсь в свои пенаты, у меня такое впечатление, что я тащу за собой запах трупа, подобранный в квартире Рабастена.

– Гм... – снова произносит Фару. – Но кража вашей машины? Или ее не было?

– Кража была. Но Вентури и компания не имеют к этому никакого отношения. Когда вы изловите того типа с отпечатками пальцев, Пуарье или Помье[11]...

– Помье.

– Вы увидите, что вор – это он. В какой-то момент он заметил, что таскает с собой, и предпочел все бросить.

– Это потрясающе, – сказал Марк Ковет.

– И неожиданная удача для Бланшара, – продолжал я. – Разбивает все подозрения. Однако вчерашнее мое посещение "Приморских сосен" беспокоит его. Он охотно избавился бы от меня, но компания блаженных молодых балбесов не отрывает глаз от виллы в надежде заметить кусочек тела Денизы Фалез.

– А где же она, эта Фалез? – спросил Фару.

– На Лазурном берегу. Ее похитил Монферье... И я объяснил зачем.

– А ваша история на площади Альма?

– Нет сомнения, что это дело рук Бланшара. Он хотел возместить свою послеполуденную неудачу.

– Гм... Итак, по вашему мнению, Бланшар и Ломье были компаньонами?

– Да. Бланшар жил незаметным в иной среде, в тени Ломье. Это ничуть ему не мешало сохранять связи с блатным миром за границей. И искать там покупателя на свой запас. Ломье, конечно, воображал, что плоды этой операции позволят ему противостоять Монферье и всем остальным продюсерам, обеспечивая исключительные права на стереоскопическую съемку. Но тут он ошибался. У меня такое впечатление, что для Бланшара человеческая жизнь в счет не идет. Короче говоря, арест Мельгано поставил все под угрозу, а вмешательство Нестора Бюрмы в эту заварушку не уладило дела. И теперь, комиссар, вы достаточно в курсе, чтобы перейти к действиям?

– Гм... – проворчал он. – Все это прекрасно, но придется провести кучу проверок. Что же касается действий...

Он встал и подошел к окну.

– Уже ночь, – сказал он. – Прошло законное время для этого рода упражнений.

– Законное время? Они выскользнут у вас из рук, Фару. В конце концов, мне наплевать... Но я думаю, что у вас здесь есть также часы, выверенные по Центральной Европе или Южной Америке, показывающие только законное время, исключительно законное время...

– В самом деле, – улыбнулся он, – у меня есть двое или трое таких часов. Но ими мы пользуемся лишь в исключительных случаях. В конце концов, ночь стоит тихая и прекрасная... полицейскому не грех ею воспользоваться. Поехали, прогуляемся по Булонскому лесу. Это может пригодиться.

И это пригодилось.

* * *

В безлунном небе мерцали миллионы звезд. Мы тихо катили по направлению к "Приморским соснам". Нас было четверо в машине префектуры: Марк Ковет, Флоримон Фару, инспектор Фабр и я, грешный. За рулем был инспектор Фабр. Вдруг мы чуть не врезались в какую-то машину. Право, аварии меня подстерегали на каждом шагу. Счастье еще, что тип, ехавший нам навстречу, вилял из стороны в сторону. Он въехал в канаву и перегородил дорогу. Инспектор Фабр настойчиво засигналил, на что тот не ответил. Пришлось остановиться.

– Что это еще на шутки? – проворчал Фару. – Сейчас я скажу пару слов этому пьянчуге.

Он вышел и направился к машине. Я пошел за ним. Это была машина марки "ведетта"[12]. Тип, который сидел за рулем в бессознательном состоянии, был той же марки.

– Боже мой, Нестор Бюрма! – воскликнул комиссар. – Кажется, ваш клиент.

– Да, – сказал я. – Это – Тони Шарант.

– Что он тут болтается?

– Об этом его нужно спросить.

Я открыл дверцу машины. Круглая металлическая коробка от кинопленки выкатилась мне под ноги. Я подобрал ее, положил на сиденье рядом с Тони и принялся трясти актера.

– Что это у него на щиколотках? – спросил инспектор Фабр, который подошел вместе с Марком Коветом.

Я посмотрел вниз:

– Веревка. Порванная веревка...

– Однако, он не на съемках фильма, – заметил журналист.

– До чего же мне осточертели эти киношники, – отрезал Фару.

Я продолжал трясти дамского любимца. Он открыл один глаз, потом другой, снова закрыл их и застонал.

– Кловиса больше нет на свете, – сказал я, – но все же любители дубинок остались.

Тони Шарант полностью открыл глаза и посмотрел вокруг себя ошеломленным взглядом. Потом поднес руки к голове:

– Гнусный холуй. Но и врезал...

– Вы меня узнаете? – спросил я. Он зевнул:

– Привет, Бюрма.

– Мы едем нанести небольшой визит Ломье.

– Не говорите мне об этом типе.

– От вас разит спиртным.

– Ну и что? Verboten[13]? Всегда verboten?.. (С усилием Тони вылез из машины. Под мышкой он сжимал коробку с пленкой). Как хорошо дышать, – сказал он, что было так же оригинально, как и те диалоги, которые он привык произносить.

– Что это такое? – спросил Фару, указывая на коробку, которую, быть может, принял за камамбер.

– Руки прочь! – неожиданно злобно заворчал актер. – Это работа Ломье. Катушки с его фильмом. Там в вилле, в углу, их целая куча. Я стянул у него две или три, когда удирал, и оставил его на светском приеме. Сцапал по пути. Глядите, вот что я сделаю с его работой. Вот что я сделаю с его дерьмовыми фильмами!

И прежде чем мы смогли ему помешать, он открыл коробку, желая уничтожить пленку. Металлическая крышка покатилась по дороге, с шумом подскакивая по булыжникам.

– Что это такое? – поперхнулся Тони Шарант, откликаясь с запозданием на реплику Флоримона Фару.

Другая часть коробки, в свою очередь, выскочила у него из рук. В коробке не было ни сантиметра кинопленки, но она была набита порошком наркотика.

Глава шестнадцатая

День кончился

Полуодетый, с обвязанной влажными салфетками головой, Тони Шарант сидел на диване в своем залитом солнцем бунгало и ласкал против шерсти своего шумного пса, который сейчас молча млел от удовольствия. Мишлин, возведенная в ранг медсестры, тоже помалкивала.

– Отличный тайник, – одобрил актер.

– "Чистая пленка", – усмехнулся я. – По моей наводке комиссар Фару отправился на студию и забрал весь оставшийся запас недавно полученной кинопленки.

– Какое счастье, что вы были при всем этом. Могло бы показаться подозрительным, что бывший наркоман прогуливается с таким количеством порошка.

– Вначале так и показалось, но недолго, поскольку вы дома. Еще немного минеральной воды?

Он протянул свой стакан.

– Я объяснил фараонам, как все должно было произойти, – сказал я, наполняя свой стакан, но менее безвкусной жидкостью. – Как вы бесновались при мысли разделить славу кинозвезды с Денизой Фалез. И, воображая, что такой хитроумный тип, как Ломье, непременно был у истоков этого заговора, вы, раздобыв его адрес и напившись, отправились излить на него свой гнев. Но с некоторых пор в клане Ломье чужаков не любят. Тогда вам врезают по затылку и кладут в угол, связав как следует... Это большая удача, что вам удалось смыться, что вы были достаточно осторожны и не постарались взять реванш за грубое обращение с вами, достаточно злы, чтобы подложить свинью Ломье, и достаточно отупели, чтобы не заметить, что увозите коробки так называемой "чистой пленки".

– А что же произошло потом? Я и сейчас еще немного в состоянии отупения.

Обнаруженные наркотики и собрание у Ломье произвели на Флоримона Фару действие электрического разряда. Он отправил своего инспектора за подкреплением и приказал окружить виллу. Затем послал меня в разведку. Иногда и частные детективы могут пригодиться. Мне удалось увидеть этих господ, собравшихся на конференцию. Там были Ломье, Бланшар, Мельгано, Альбер, приятель Вентури, и еще два типа. Вентури не было. По-видимому, я ошибся в отношении него. Бегство Мельгано было инициативой Кловиса и Альбера. Вентури после встречи со мной и к тому же узнав о планах своих друзей, предпочел убраться, чтобы не быть скомпрометированным. Если его возьмут, это станет известно. Что же касается остальных бандитов, между ними шла острая дискуссия. Я думаю, они старались обставить друг друга. В какой-то момент одна машина выехала. Она дошла только до первого полицейского ограждения. В ней были Альбер и двое незнакомцев. Когда забрезжил день, Фару отдал приказ идти на приступ. Мельгано и Ломье не оказали никакого сопротивления. Бланшар попытался убежать. По нему открыли стрельбу. Он ответил. Прежде чем его ранили, он задел одного полицейского и Ломье. С полицейским это было случайно. Он выберется. Но Ломье... не выберется. Выстрел был удивительно прицельным.

– А!

– Этот Бланшар убивает с безразличием машины, в вилле обнаружили подозрительные следы, явно связанные с несчастными Рабастеном и Моникой.

Мишлин вздохнула:

– Бедная Моника!

– А тачка Бланшара – шикарный автомобиль, который приводил в восторг бездельников во дворе студии – носит на себе следы столкновения. Это, несомненно, он затолкал меня в яму на стройке площади Альма.

Тони Шарант кашлянул:

– Ну, а причем здесь Дениза Фалез?

– Нам это станет ясно сегодня, после полудня. Монферье доставит ее на борту своего самолета. Я не думаю, чтобы против нее были выдвинуты какие-либо обвинения. Ее можно только упрекнуть в общении с подозрительными субъектами, не более того. Вряд ли она была в курсе этих темных дел.

– В общем, это сделает ей рекламу! – проворчал Тони. – Если только... (несмотря на головную боль, помноженную на похмелье, его лицо озарилось улыбкой) ...если только она не схватит очередную нервную депрессию!

– Да, – сказал я, – нервную депрессию.

* * *

– Потрясающе! – воскликнул Монферье в десятый раз. – Из этого можно сделать фильм!

Его глаза блестели за очками с золотыми дужками. Он лихорадочно сосал свою трубку. Мы все были в сборе – наш хозяин, его секретарша, Тони Шарант и Дениза Фалез (Мишлин осталась в бунгало) – в просторной и светлой комнате кубистского дворца, имея перед собой набор прохладительных напитков, а немного дальше, по ту сторону широченного окна – цветущий парк, достойный быть запечатленным на самой лучшей цветной пленке. Я только что угостил публику рассказом в стиле Нестора Бюрмы об этом деле, который наш продюсер полушутя-полусерьезно уже намеревался приладить к экрану.

– В этом фильме моя тачка должна получить роль, – сказал я.

– Вы тоже.

– О! Что касается меня, то больше всего мне нужен отдых.

Взгляд Монферье остановился на бледном и расстроенном лице Денизы Фалез:

– Бедная моя малышка, – сказал он, – вам тоже надо отдохнуть. Я себя спрашиваю, как вы могли общаться с подобными людьми?

– О! Прошу вас... – взмолилась она. Я поспешил ей на помощь:

– Знаете, в наше время воры и убийцы становятся похожими на приличных людей. И пока не разразился скандал, они ничем не отличаются от нормальных граждан. Кто угодно может в них ошибиться.

– Спасибо, месье Нестор Бюрма, – произнесла Дениза Фалез.

Ее обрамленные длинными ресницами глаза бросили на меня взгляд, полный трепетной благодарности. В соседней комнате раздался телефонный звонок. Мадемуазель Анни пошла туда, вернулась и сообщила:

– Это господин Адриен Фроман.

– А... (продюсер покинул свое кресло) дела быстро хватают нас за горло. Я отвечу, Анни, но вы останьтесь со мной, я хочу еще раз проверить этот контракт... (и повернувшись к белокурой звезде) ...вам надо бы пойти и лечь...

– Да, может быть...

– Я пошел к себе, в бунгало, – заявил Тони Шарант.

– Похоже, вас там кто-то ждет, – улыбнулся Монферье. – Дорогой мой, пока вы будете делать глупости только в этом плане... Мой дорогой Бюрма, извините меня, но если вам по душе осушить мой винный погреб... Будьте как у себя дома.

Они вышли, и я остался один на один с Денизой Фалез. Она подошла к открытому окну и стала смотреть в парк. Бабочки порхали от цветка к цветку. Слышно было воркование дикого голубя, щебет других птиц в ветвях деревьев. Я взял руку актрисы в свои. Она была ледяная. Моя кисть скользнула по руке вверх, и я стал расстегивать ее корсаж. Она как бы застыла и онемела, никак не реагируя, но в какой-то момент, продолжая хранить молчание, стала слабо сопротивляться. Я рванул корсаж на себя, разрывая ткань, и увидел зажившую рану в верхней части ее правой великолепной груди.

– Мне надо было быть слепым. Если бы я не увидел этого, Рабастен был бы жив.

Она хранила молчание. Ее тугая грудь беспорядочно вздымалась. Она не делала попыток привести в порядок свою одежду. Легко, как бы лаская, я прикоснулся пальцем к шраму.

– Между десятым и пятнадцатым января, не правда ли? А если точнее, то двенадцатого. И не потому, что вы были снедаемы ревностью по отношению к девушке, добившейся триумфа в фильме "Эта ночь будет моей". Но все-таки все произошло из-за ревности. Ревности Роланды Ломье, которая выбрала этот день для своего поступка. Она застала вас с Ломье, своим мужем. Вы были всего-навсего ранены шальной пулей, а Роланда Ломье была убита. Этот великолепный Бланшар, наверно, сумел сделать так, что труп исчез. И, несомненно, это позволило ему взять Ломье железной хваткой. Кстати, Бланшар ничего не скажет. Его не расколешь. Ломье сказал бы, но Бланшар его пришил...

Она молчала так же, как будет молчать Бланшар. Одна бабочка влетела в окно, сделала круг по комнате и опять вылетела в парк, залитый солнцем.

– ...Ревность и зависть выглядят отвратительно, – продолжал я, – но ведь Люси Понсо вам не мешала.

Она вздрогнула, ее дыхание стало свистящим.

– ...Но она олицетворяла все то, чего никогда не смогли бы достичь вы. Она как бы вышла из могилы на свет в ореоле славы, которая ее оглушила, и сомневалась в самой себе. Это было так легко играть с ней в унисон, облегчить ей переход в мир иной... Я как бы слышу ваш голос, когда вы шептали ей, что она права, что это так легко и приятно... взять опиум... И потом, поздно ночью, вы позвонили по телефону, прикрывая трубку платком или шарфом, чтобы узнать, удался ли ваш замысел... И вы тотчас же разъединились, когда услышали мужской голос...

Никакого ответа. Она закрыла глаза, плотно сжатый рот был похож на кровавую рану. Только ее груди жили под ударами сердца, которое било изнутри, как таран.

– ...Но ваш триумф длился недолго. Ваша жестокая выходка не понравилась Бланшару, который сам был уже на пределе, поскольку его дела шли плохо. И ко всему прочему, Рабастен, поняв, что я вами интересуюсь, захотел блеснуть своими способностями и начал неосторожно вынюхивать подробности вашей жизни. Вечером, произошло выяснение отношений, и неосторожные молодые люди должны были замолчать навечно. Рабастен за то, что совал нос не в свои дела, а Моника за то, что, приблизившись к Ломье, не хотела от него больше отставать. Тогда вас охватил страх... и вы уехали с Монферье не столько для того, чтобы получить контракт, сколько для того, чтобы удалиться от этих людей, от места, где были совершены ваши преступления... Вас охватил страх... И он больше никогда не покинет вас...

Она пошевелилась немного, открыла глаза и долго смотрела на меня, но было непохоже, что она меня видит. Ее грудь, наполненная до отказа жизненными соками, была по-прежнему открыта. И трудно было поверить, что эта грудь и это лицо принадлежали одному и тому же существу. Лицо было застывшим, бледным, мертвым.

Я отвернулся и стал глядеть в парк, такой красивый, спокойный... И тут я увидел два силуэта на величественной аллее, ведущей от ворот к дому.

– А вот и фараоны, – глухо пробурчал я. – Фару не удовлетворился тем, что я ему рассказал...

Я не добавил, что они будут дурно с ней обращаться. Что будут вымещать на ней, молодой и красивой, свою злость за то, что их жены плохо сложены, неприглядны, скверно одеты.

– Вот и фараоны, – повторил я.

Она не ответила, и я тоже больше ничего не сказал. Мне нечего было больше добавить. Медленно, плавным жестом, она прикрыла свою голую грудь. Потом посмотрела на меня:

– Сукин сын, – сказала она с рыданием в голосе. И со всего размаху дала мне пощечину.

Потом не спеша направилась к двери, которая открылась прежде, чем она до нее дошла. В проеме появился костлявый силуэт Фару:

– Я хотел вас видеть, – сказал он.

Что касается меня, то я не хотел никого видеть. И резко повернулся к ним спиной.

Париж, 1956

Примечания

1

Никогда больше (англ).

2

По-французски "грес" – жир, "грас" – красота. – Примеч. переводчика.

3

Бельвиль – рабочий район Парижа. – Примеч. переводника.

4

На набережной Кэдез-Орфевр находится Главное управление полиции Парижа. – Примеч. переводчика.

5

Главный персонаж романа Александра Дюма "Граф Монте-Кристо". – Примеч. переводчика.

6

Затопек – чехословацкий спортсмен, чемпион мира по бегу. – Примеч. переводчика.

7

Элефан – слон (фр.).

8

Полицейский.

9

Здание Главного полицейского управления на Кэдез-Орфевр. – Примеч. переводчика.

10

"Механик" на разгов. французском языке – "мекано". – Примеч. переводчика.

11

Пуарье – грушевое дерево, помье – яблоня (фр.).

12

Ведетта – "звезда", "ведущий" – ведущий музыкант, кинозвезда и т. д. (фр.)

13

Запрещено (нем.).


home | my bookshelf | | Коррида на Елисейских Полях |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу