Book: Километры саванов



Километры саванов

Лео Мале

Километры саванов

Пролог

Все началось под знаком семьи и в том же духе продолжалось. Милая компашка злодеев! В ту пору по поручению одной почтенной провинциальной семьи я разыскивал сбежавшую из дома несовершеннолетнюю девицу. Флоримон Фару из Островерхой башни посоветовал мне обратиться за содействием к некоему Ритону де Мартигу, наполовину осведомителю, наполовину сутенеру. Он бывал в окрестностях ворот Сен-Дени, и поэтому в течение недели я только там и околачивался. Образцовый обыватель Ритон вроде бы особенно любил этот исторический памятник – ворота Сен-Дени. Некогда именно через эти ворота государи совершали триумфальный въезд в наш славный город, и там же их выносили ногами вперед по дороге к королевской усыпальнице. Для владык преступного мира история отчасти повторялась. В этих местах некоторые возносились очень высоко, пока не низвергались вниз, под дружеским обстрелом, как мне вскоре предстояло убедиться на одном примере. В конце концов я раскопал своего Ритона, но он оказался совершенно бесполезен.

Расставшись с ним в тот вечер, я заскочил пропустить стаканчик в маленькое бистро на углу улицы Блондель. Был час вечернего аперитива, а за то время, что я провел в этом квартале, у меня появились кое-какие привычки. Я даже начал пробуждать любопытство у шлюх, которые недоумевали, не робкий ли я клиент, не назначенный ли недавно фараон, не начинающий ли сутенер. В бистро собрался обычный круг посетителей мужского и женского пола: настороженные стиляги с бегающим взглядом и девки в столь плотно облегающих платьях, что даже будучи голыми, они не выглядели бы столь обнаженными. Входя и выходя, девицы звонко постукивали по полу высокими острыми каблучками, а стиляги, когда мягкой походкой шли от бара к электрическому биллиарду, двигались словно на фетровых подошвах. В толпе затерялись и то ли приходившие в себя, то ли набиравшиеся духу потребители плотского товара. Ссутулившиеся под грузом своего тоскливого и жалкого одиночества, они выглядели сумеречно спокойными.

Если забыть об этих типах, уголок выглядел оживленным, а вскоре стал еще оживленнее. Выезжавшие из улиц Абукир и Александрии авто в узком проходе сталкивались с машинами, выскакивающими со стороны улицы Сен-Дени, и сообща создавали веселый клаксонный гам. Среди тачек проскальзывали велосипеды и мотороллеры. В кафе не переставая звенели электрические биллиарды, кости стучали по металлической стойке бара, а музыкальная машина, сверкающая всеми хромовыми деталями, заливала шум разговоров приторной звуковой патокой.

Находясь у края стойки, я сидел у самой двери. Мне было интересно наблюдать за уличным движением, а иной раз – за задком вышагивающей из конца в конец тротуара девицы. Внезапно, будто выскочив из-под земли, передо мной возник парень. Из-под серой шляпы над бледным вытянутым лицом выбивались черные космы. Черными были и его глаза, а 1761л поразительно узки. Поверх моего плеча антрацитовые глаза нырнули взглядом в глубь бистро, а потом уставились на меня. Парень улыбнулся, стараясь, но без особого успеха, чтобы улыбка на его узких, как лезвия, губах, выглядела любезной. Взгляд лихорадочно застыл. В то же время я заметил, что он двинул левой рукой. Правая была погружена в карман пиджака. Глядя на меня, он улыбался, а левой рукой делал мне знак отодвинуться. Девица исчезла. Данте Паолици, – его имя я узнал позднее, – был слишком вежлив и слишком щепетилен для злодея. И стал жертвой хорошего воспитания и похвальных чувств. Наконец, поняв его намерения, – есть дни, когда я особенно туп, – я стремительно прижался к стене, чтобы избежать явно не предназначавшихся мне сюрпризов, но для него самого было уже слишком поздно. Мое присутствие заставило его заколебаться, а этих нескольких секунд нерешительности оказалось достаточно, чтобы вспугнуть того или тех, на кого он собирался неожиданно напасть. Оглушающий грохот перестрелки наполнил бистро. Данте Паолици принял свою дозу свинца величественно, словно монарх при исполнении служебных обязанностей, и рухнул в канаву, все еще сжимая пушку в кармане. Предсмертная судорога привела в действие опасный механизм, и над самой мостовой, на бреющем полете, полетели куски металла. Исполнить свою безнадежную серенаду корсиканец прибыл не один. Эстафету принял худой черноволосый малый с бледной физиономией, начавший из подворотни поливать свинцом маленькое спокойное кафе. Тем временем я воспользовался мгновением относительного спокойствия, чтобы смыться. Нет нужды говорить, какой переполох царил на улице. Пытающиеся умчаться с места битвы машины сбились в кучу, так что теперь без динамита их невозможно было бы развести. Не знаю, с кем меня спутал второй гангстер, но он выстрелил в мою сторону, когда увидел, что я удираю. Я укрылся за стоявшим автомобилем и на всякий случай извлек собственный пистолет, преисполненный решимости отправить к праотцам первого же парня, который сочтет меня мишенью. За этой машиной я оказался не один. Там уже укрылась проститутка, и там же почти одновременно со мной приземлился элегантный мужчина в темном костюме. У стремительно присевшей проститутки лопнуло во всю длину слишком тесное платье, но то, что она демонстрировала, явно не растрогало господина, явившегося сюда ни за чем иным, как за краткосрочным сеансом любви. Прикрепленный к его уху слуховой аппарат был совершенно лишним. Даже самый глухой услышал бы шум уличной корриды. Во всяком случае, если он и был глуховат, то слеп не был. Когда он увидел, как я извлекаю свой пистолет, то подскочил и едва не потерял сознание. Девица выглядела не лучше.

Наконец все успокоилось. Вероятно, для ровного счета стороны обменялись еще двумя или тремя выстрелами, и установилась мертвая тишина. Ее нарушил характерный звук полицейской сирены. Закон приближался.

Я убрал свой арсенал и, оставив проститутку и господина оправляться от пережитого потрясения и заняться делом, если потребуется, вернулся в бистро, где подают столь изысканные аперитивы с концертом. Не менее дюжины мусоров в мундирах разгоняли внезапно набежавших зевак, в то время как инспектора пытались собрать сведения о происшествии.

Изрядно помятый, я все же умудрился заглянуть внутрь кафе. Досталось зеркалам и многочисленным бутылкам. Из-за стойки опасливо высовывали головы ничуть не пострадавшие половой и хозяин. Кроме них в заведении никого не оставалось. За исключением покойников в количестве двух. Один валялся у подножия стойки, а второй – поперек электрического биллиарда. За его спиной развороченный пулей механизм проигрывателя снова и снова пережевывал музыкальную фразу из модного шлягера. Данте Паолици оставался в своей канаве, свободно и непринужденно раскинувшись, словно мягким весенним вечером в Аяччо. Его приятель в воротах смахивал на кучу старого белья. Должно быть, четыре легкие души сообща двигались в ад, предвкушение которого только что испытали.

Фараоны в мундирах, эти – вполне живые, продолжали всех осаживать, пытаясь рассеять сборище возгласами "Проходите!", произносимыми самым различным тоном, но чаще всего нервным. Надвигался этап применения тупых орудий. Я уже намеревался им подчиниться, как сами же они мне помешали. Так всегда с ними. Их трудно удовлетворить. Неожиданно меня схватил здоровенный мужлан в темно-синем, а второй запустил руку под пиджак, и я услышал, как третий персонаж говорит:

– Осторожно. Похоже, он вооружен.

Возможно, меня подставил оправившийся от испуга шикарный господин. Тем временем удерживавший меня в объятиях легавый извлек мой ствол. Он продолжал ощупывать меня и издал ликующий вопль, когда нашарил трубку, которую принял за вторую находку. Я посмеялся над его ошибкой. Отплачивая за свою неловкость, он наградил меня внушительным ударом кулака, и в компании столь же невинных, как вместе взятые Жанна д'Арк и я, бедолаг нас затолкали в машину префектуры, которая направилась в сторону главного комиссариата полиции по Банковской улице. В ожидании лучшего. В результате я приближался к своей конторе, но не усмотрел в этом проявления любезности. В участке, предупреждая малейшее наступательное движение со стороны местных кадров, я предъявил свои бумаги. Хозяин участка, комисар Гранжан, немного меня знал. Мое агентство располагалось в трехстах метрах отсюда, по улице Пти-Шан, в том же округе, и я находился под его юрисдикцией. Это кое-что упростило, и все же он не решился сразу же меня отпустить. Тогда я попросил разрешения позвонить своему давнему другу комиссару уголовной полиции Флоримону Фару. Гранжан сказал мне, что в этом нет необходимости. Фару вскоре появится сам, потому что некоторые подробности происшедшей разборки заставляли предполагать, что она связана с делом, которым уже занимались на Набережной ювелиров. Причем непосредственно мой друг. Я подождал. Вскоре Фару вызволил меня. Бурча по обыкновению, что мне нет равных в умении занимать место в первом ряду там, где горячо. Намылив мне шею и разобравшись в причинах, из-за которых я оказался на поле брани (он их знал, поскольку сам навел меня на Ритона), он подтвердил мои гражданские достоинства перед лицом своих коллег, а после того, как все представители правопорядка, от господина Гранжана до последнего уборщика, в избытке профессионального рвения принюхались к дулу моего пистолета, будто к чашечке редкого цветка, пытаясь убедиться, что я не воспользовался им недавно, мне вернули и мое оружие. Во время покаянной церемонии два крепыша в форме мрачно поглядывали на меня. Им не понравилось, что я от них ускользаю. Уладив со мной, Фару попросил, чтобы я все же рассказал об инциденте. Ничего не было проще. Описав все, что произошло у меня на глазах, я также объяснил, зачем достал пистолет. Фару никак не отреагировал. Повернувшись к коллеге, он спросил:

– Не замешан ли Анри Перонне в этой разборке?

– Вот наши данные, – ответил господин Гранжан, протягивая листок бумаги Флоримону. – Такого имени там нет.

– Ничего не значит. Префектура заинтересовалась делом, узнав, что среди жертв фигурирует Данте Паолици.

– Действительно, среди погибших есть Данте Паолици.

Флоримон Фару прочел похоронный список, а затем протянул его мне, будто меня это интересовало. Я не преминул, впрочем, тоже прочесть.

Данте Паолици;

Наполеон Ренуччи, по прозвищу Сезар, он же Биби;

Морис Жакель, по прозвищу Морис Алжирец;

Андре Берто, по прозвищу Бебер Толстячок, он же Сварщик.

Каждое имя сопровождалось какой-нибудь кличкой. Так я узнал, как звали слишком вежливого убийцу, который неожиданно возник передо мной. Сезаром Биби оказался корсиканец из подворотни. Двое последних были покойниками, столь мило украсившими бистро. На все это мне в общем-то наплевать. Однако, читая, я заметил, что Флоримон Фару следит за мной уголком глаза.

– Прекрасно, произнес я, стуча по листку. – А теперь чего вы от меня дожидаетесь? Что я стану оплакивать эти скорбные утраты?

Фару пожал плечами, вырвал листок у меня из рук и швырнул его на стол.

– Война банд, – заметил он, покусывая усы, – все равно, что просто война. Лишь немногие генералы теряют там свое оперение.

Господин Гранжан воззрился на своего коллегу округлившимися глазами. Если уж столпы Островерхой башни начинают произносить анархиствующие речи!

– Берто и Жакель, – продолжал мой друг, – люди Перонне... Анри Перонне... При случае он также зовет себя Стивиль или Ламуре...

– Ясно, – произнес господин Гранжан.

– А вам, Бурма?

– Что еще?

– А вам не ясно? Не знаете этого Перонне?

– Что за черт! – взорвался я, возмущенный этими гнусными подозрениями. – Только его я и знаю. Не уверен, что знаю, кто он такой – мошенник международного класса, осквернитель могил, магазинный вор, злостный неплательщик налогов или же просто замаскировавшаяся берцовая кость, но мы с ним не разлей вода. Если встречают одного, значит поблизости и второй. И я вам признаюсь. Именно с ним у меня намечалась встреча в том бистро. Но я не люблю томиться в ожидании и, чтобы скрасить досуг, ухлопал четырех бандитов из вашего списка. И разве примерно в то же время не изнасиловали привратницу в том же районе? Если вам угодно, я и это могу взять на себя. Это составит мне рекламу у моей женской клиентуры.

– Будем благоразумны, – сказал Фару.

Он понимающе улыбнулся господину Гранжану, чтобы тот не принялся слишком всерьез размышлять о специальном медучастке комиссариата.

– У Нестора Бурма репутация шутника, которую ему надо поддерживать, – пояснил он.

– Знаю, знаю, – не слишком убежденно согласился тот.

Он не очень-то высоко ценил мой юмор, конечно если это можно было назвать юмором.

– Возьмем себя в руки, – сказал Фару. – Перонне – прохвост высокого полета, и вы могли о нем слышать...

– Не имел такой чести, – сказал я.

– Господин Гранжан знает, что это за особа.

– Да, теперь, после того, как вы мне напомнили, – произнес тот. – Тип из Шампиньи.

– Из Шампиньи и Мезон-Лафитта. Два особняка, где мы проводили обыски, и каждый раз напрасно. Узнавая о наших планах, этот Перонне, которого мы уличили в многочисленных налетах и нападениях, в различных мошенничествах, не говоря уж о его более или менее доказанной причастности к гестапо во время оккупации и вероятном участии в деле с фальшивой валютой, исчезал у нас из-под носа. Задержанный однажды, он умудрился бежать из здания уголовной полиции. Благодаря некой заблудшей овечке. У него должно быть хорошие малины, потому что схватить его невозможно. О, это не заурядный гангстер. Начинал он еще в 30-е годы в окружении такого афериста, как Стависки.

– Теперь представляю, о ком речь, – сказал я. – Но не более того.

– Очень жаль, – сказал Фару.

– Так, значит, – осенило Гранжана, – эти Берто и Жакель из шайки? Ну что же, за этими двумя уже не надо будет гоняться. А если я правильно понял ваше замечание о генералах, комиссар, вы считаете, что Перонне в том кафе был вместе со своими ребятами, и за ним-то и охотился прежде всего Данте... конечно, если бы он успел?

– Именно... – Фару повернулся ко мне... – Сорок лет. Седые, почти совсем белые волосы. Рост метр семьдесят. Полное, чуть оплывшее лицо. Близорук и постоянно носит очки. Даже спит в очках, чтобы всегда быть начеку.

– Гангстер-очкарик?

– Это ему не мешает – он и так опасен. Его родители, должно быть, не отличались здоровьем. Одна мочка, правая, приросла к щеке. Вы никого не заметили за стойкой, соответствующего этим приметам?

– Двадцать пять лет, – сказал я, нахмурив брови словно для того, чтобы напрячь память. – Рыжеватые волосы, зелененькие глазки, похожа на кошечку, парочка...

– Я серьезно с вами разговариваю.

– Я тоже. В этом районе мужчин не разглядываю. Огорчен, Фару, но не припоминаю, чтобы встречал вашего типа или кого-то похожего. Серьезно.

Он пожал плечами и повернулся на стуле лицом к своему коллеге, который неодобрительно косился на меня.

– У Данте был брат, – пояснил Фару, – Эмилио, по кличке Фотограф. Для прикрытия он частенько работал уличным фотографом. Если Данте всегда действовал один, то его брат художник был сообщником Перонне. Некоторое время назад он погиб. Его подобрали на пустыре, изрядно помятым, этого Эмилио. По мнению доктора Поля, он скончался после зубодробительной драки. У нас есть основания предполагать, что эти неприятности на него обрушились после какого-то спора с Перонне. Нет сомнений, что сегодня вечером братец Эмилио вместе со своим земляком хотел отомстить, но замешкался.

– Эти корсиканцы – настоящая язва, – вздохнул Гранжан, судя по выговору уроженец восточных окраин. – Припоминаю дело Стефани...

Вспомнил его и я. Я сказал:

– В 36-м они сколотили целую шайку могильщиков. Занятых только уборкой трупов.

Во избежание беды Фару выругался.

Чуть погодя мы вместе вышли из комиссариата, и он проводил меня к улице Пти-Шан до решетки Национальной библиотеки, где мы расстались. Я вернулся в агентство и составил обтекаемый отчет для родителей моей беглянки. Сочиняя его, я подумал о Ритоне. От Ритона перешел к Перонне, бандиту весьма натренированному, которого я не знал. Похоже, по мнению Флоримона Фару, считавшего, что, как частный сыщик, я обязан быть в курсе подобных дел, это было серьезным пробелом в моем образовании. Я рассмеялся, еще не зная тогда, что очень скоро этот пробел будет заполнен.

Одновременно с многочисленными могилами.



Глава первая

Призраки из прошлого

Было десять часов утра. С трубкой в зубах я заканчивал чтение газет. Мне больше не надо было ломать голову на предмет моей малолетки. Известия о ней мне принес один из специализирующихся на любовных историях подобного рода еженедельников. На целую страницу, под заголовками столь же крупными, как и недомолвки, с портретами голубков и всего прочего, описывалась идиллия века. Малышка оказалась истинной чемпионкой! Ей потребовалось всего несколько недель, чтобы подцепить юного миллиардера, соблазнить и заставить жениться на себе с большой помпой. Никого не хочу обидеть, но она оказалась чуть поизворотливее Нестора Бурма. И отныне встревоженные родители могли ею гордиться: она не стала шлюхой, как они опасались. Во всяком случае, не того сорта.

Я отложил газеты и раскурил трубку. Ни слова о перестрелке, в которую я попал, и о Перонне. Вот уже пара добрых месяцев, как газеты молчат о том деле. Не прошло и трех дней после драмы, как о ней перестали вспоминать. Облавы ничего не дали, Перонне оставался неуловим, а следствие застыло на мертвой точке. Я же не собирался, просто из праздного любопытства, справляться о нем у Фару. Он мог черт знает что вообразить. К тому же судьба этих гангстеров меня не интересовала.

Через открытое окно до меня доносился шум уличного движения двумя этажами ниже. Если очень принюхаться, можно было почувствовать духи красавиц с улицы Мира или направляющихся в ту сторону. Улица Пти-Шан относится к числу тех, где попадаются самые красивые женщины Парижа, особенно в хорошую погоду. Некогда у меня было достаточно времени, чтобы в этом убедиться...

Мне не следовало вспоминать о прошлом.

Прервав мои размышления, Элен Шатлен распахнула смежную дверь и тщательно закрыла ее за собой, не выпуская белой фаянсовой ручки.

– Эстер Левиберг, – объявила моя секретарша. – Она говорит, что вы с ней знакомы.

Я скорчил гримасу:

– Левиберг? В телефонной книге их, наверное, целые столбцы. Как Дюпонов. На самом деле, вероятно, поэтому так много Леви, с "берг" или без, превращается в Дюпонов. Это, собственно, почти одно и то же. Ладно. Выглядит очень по-левибергски?

– Да, как настоящая еврейка.

– Ужасно, как на антисемитских карикатурах?

– Она ужасна только с одной стороны.

– Если смотреть со спины?

– Шеф, не шутите. Она носит вуаль, которая скрывает половину ее лица. Вуаль отошла и... – Элен сделала страшное лицо – ...У нее жутко обожжена одна сторона лица. Другая же сторона очень мила.

– Пусть войдет, – сказал я. – Если уж на то пошло, то оставлю себе другую половину.

Пожав плечами, Элен широко открыла дверь и сказала:

– Пожалуйста, заходите, сударыня, – отойдя, чтобы пропустить посетительницу. Со своей стороны, я встал, чтобы ее встретить.

Ей было чуть больше сорока, но выглядела она старше своих лет. Как многие женщины ее племени, она была полна в бедрах, да и ее бюстгальтер, по правде говоря, не казался пустой формальностью. Глубокие морщины избороздили ей лоб и оттягивали вниз мясистые губы, но ее орлиные черты – те, что можно было разглядеть, – сохраняли былую чистоту линий. У нее были глаза слегка испуганной козочки. Она носила дорогой темный костюм прекрасного покроя, но с наплевательской небрежностью. Тип, который изготовил ей шляпу с вуалью, закрывавшей изуродованную часть лица, честно отработал свой заказ, по крайней мере он избежал безвкусицы.

– Прошу вас, садитесь в это кресло, – сказал я.

Элен пододвинула кресло, но не села. Через заваленный бумагами стол она взяла мои руки в свои и сжала их.

– Нестор Бурма, – улыбаясь, сказала она.

У нее были красивые зубы, и улыбка ей шла. Она, казалось, удивилась, что я не подпрыгнул до потолка при виде ее. Отпустив мои руки, она подошла к креслу.

– Вы меня не узнаете, – покачав головой, сказала она. – Ох, конечно, я изменилась. Больше, чем вы. Вы остались почти что таким же, мой друг. Поздравляю.

Я поклонился и сел.

– Но вы могли бы припомнить мое имя, – продолжала гостья чуть надтреснутым голосом. – Эстер Левиберг, – добавила она, подчеркивая каждый слог.

Я вглядывался в нее, на этот раз уделив больше внимания, чем раньше, этому имени, и где-то далеко, очень далеко, чертовски далеко, ближе к 1929 – 30 годам, прорезалось очень смутное воспоминание.

– Эстер Левиберг? – пробормотал я.

– Да. У вас короткая Память! – рассмеялась она. – Впрочем...

Она взмахнула рукой.

– ...конечно, мне следовало навестить вас значительно раньше, но мы расстались при таких обстоятельствах, что... ну...

Она на мгновение запнулась.

– ...Да я и не нуждалась в вас. Откровенно, правда? Я всегда очень откровенна. Я само воплощение откровенности...

И снова засмеялась:

– ...Нестор Бурма! Кто бы мог подумать, что вы станете детективом? Но раз так все складывается, я хочу вас использовать, потому что... потому что...

Она остановилась.

– ...Морено вернулся, – чуть ли не с трагическим надрывом сообщила она.

Воспоминание прорезалось отчетливее, развернулось, выплыло из тумана давно прошедших лет и ожило в моей памяти, словно блоха в шерсти ангорской кошки.

– Алиса! – воскликнул я.

Вскочив, я обогнул стол, взял ее руки в свои и горячо пожал.

– Наконец-то, – сказала она. – Но вам-таки потребовалось время. Интересно, такой ли уж вы классный сыщик, как уверяют?

– Моя дорогая Алиса! – сказал я.

– Эстер, – сухо поправила она. – Алиса – это мое иноверческое имя. А Эстер – еврейское, солидное. Я ужасная и отвратительная еврейка. Если бы я не была еврейкой, не случилось бы ничего из того, что случилось со мной.

Я ничего не сказал, боясь подобных разговоров. Но невольно подумал о нацистских преследованиях. Машинально мой взгляд перенесся на вуаль, закрывавшую раны, о которых рассказывала моя секретарша.

Угадав мои мысли, Эстер сказала:

– Не на это я намекаю, – она приподняла угол темной ткани, и мне открылось ужасное зрелище истерзанной, залатанной, ядовитого цвета щеки – ...Не слишком веселое зрелище, не так ли, дорогой друг? Конечно, если бы тогда были необходимые инструменты и лекарства, раны удалось бы залечить лучше...

Я хранил молчание. Она опустила свою вуаль.

– Это произошло в лагере. Да, вместе со всей семьей я была выслана. На нас донесли...

Она странно улыбнулась.

– Вернулись только мой брат да я. Это произошло со мной в лагере, во время случайного пожара, но... но я не испытываю ненависти к немцам.

– А могли бы, – признал я. – Ненависть в ответ на ненависть не приводит ни к чему хорошему, но... в конце концов... никто не упрекнул бы вас, если бы вы их ненавидели.

– Я не питаю к ним ненависти, – настаивала она. Но лихорадочный блеск в ее бархатных глазах опровергал эти слова.

– Тем лучше, – сказал я.

И вернулся на свое место. Пока оставалось неясным, чем мне грозит эта давняя история, разве что она решила изучить степень антисемитизма и германофильства среди боевых детективов, вроде меня, через десять лет после высадки союзников.

– Если бы я не была еврейкой, – она вновь оседлала своего конька, – мой отец и мой брат не восстали бы против моей связи с Морено, и у меня было бы право на счастье...

В этом я усомнился, но оставил свои сомнения при себе.

– И вы утверждаете, что он вернулся? – произнес я. В этом я тоже сомневался, но пусть уж она поделится своими соображениями.

– Да, – ответила она. – Я это чувствую. Я вам объясню. Конечно, он захочет отомстить. Мои родители были жестоки с ним. Я хотела бы... как точнее сказать? – ограничить возможный ущерб. И я подумала... в конце-то концов, вы были ему другом...

– Да. Но уже очень давно я его не встречал.

– Так же давно, как и я?

– Вы его видели уже после меня.

– Я хотела сказать: вы его не видели с того дня, как провожали нас на Лионский вокзал... когда мы уезжали?

– Да, именно так.

Не спрашивая позволения, я взял свою трубку, набил ее и раскурил, начав укутываться дымом. Как паровоз поезда в 1930 году.

– И с тех пор вы никогда о нас не слышали? Ни о нем, ни обо мне?

– Нет.

– Вы даже не хотели, чтобы вам писали.

– Возможно.

– Жорж утверждал, что вы были в меня влюблены. Однажды, когда он в очередной раз исчез, мы часто выходили вместе, вы и я... Припоминаете?

– Да.

– Жорж говорил, что вы вспыхиваете, соприкасаясь со мной.

– Жорж Морено был мошенником поэтического склада. У него бывали видения. Он любил вас так страстно, что не мог представить, как кто-то приблизится к вам и не испытает потрясения.

– Он действительно любил меня, правда?

– Как вы можете об этом спрашивать! Он любил вас до безумия. Другого слова просто нет. Послушайте, когда ваши родители, чтобы уберечь вас от его ухаживаний, неожиданно отправили вас в провинцию...

– И что же?

– Через несколько дней он разыскал вас, разве нет?

– Да.

– Но у него чего-то не хватало?

– На правой руке у него не было мизинца.

– А он рассказал вам, при каких обстоятельствах его лишился?

– Он упоминал о каком-то несчастном случае.

– Да, несчастный случай...

Утонув поглубже в кресле, я наблюдал, как тянется к потолку дым моей трубки.

– ...Узнав о вашем вынужденном отъезде, он хотел сразу же последовать за вами. Он знал, где вы находитесь, но у него не было ни гроша. Ему требовалась сотня, но было уже слишком поздно, чтобы взломать какую-нибудь кассу. Продовольственные магазины были закрыты. Он, кстати, очень увлекся театром. Так вот, он принялся разыскивать какого-нибудь любителя редких ощущений. Продается мизинец. Мизинец за сто франков. Уникальный случай. Мы напали на такого же придурка, который, сам в это не веря, поймал Морено на слове. К сожалению, этот остолоп не успел отменить заказа. Морено уже лишился пальца. Если бы вы только видели все это. Все попадали в обморок, а Морено, хотя и получил свои сто франков, не смог сесть в ночной поезд. Его пришлось срочно отправить в больницу, где он чуть не помер...

Я откашлялся, пытаясь избавиться от комка, который, я чувствовал, образовывался у меня в желудке.

– Забавный упрямец!

Эстер Левиберг устало провела рукой по лицу и глухим голосом сказала:

– Если он не колеблясь изувечил себя ради ста франков, что же он предпримет ради мести?

Я ничего не сказал.

– ...Я опасаюсь не только за своего брата. Я опасаюсь и за себя. Ведь я проявила слабость. Через несколько месяцев, когда мои родители напали на наш след, я поддалась на их уговоры. Я рассталась с Жоржем. А его они вынудили бежать, не знаю, куда. Что-то они раскопали в его прошлом.

– Это был жулик, – сказал я. – Его и звали не Жорж Морено.

– Да, знаю. И все же мне нельзя было его бросать. Я раскаялась в этом, но он-то не догадывается. Я ждала от него ребенка. Они заставили меня сделать аборт.

Лихорадочный блеск, который я уже замечал раньше, вновь вспыхнул в ее темных глазах. Я пожал плечами и сказал:

– Оставим прошлое и поговорим о сегодняшнем дне. Чего вы ждете от меня?

– Чтобы вы защитили меня от Морено.

– Вы утверждаете, что он вернулся?

– Да.

– Как он обнаружился? Она провела рукой по лицу:

– Я вам объясню. Но не сегодня, ладно? Мне просто хотелось возобновить наши отношения, посмотреть, тот ли вы Бурма, которого я знала в свое время, друг Морено. Узнать, согласитесь ли вы мне помочь. Вы мне поможете?

– Сделаю все, что смогу.

– Спасибо. Она встала:

– ...Устала. Сегодня больше ни слова об этом. Приходите завтра ко мне домой. Я предоставлю вам все необходимые для вашего расследования факты. К одиннадцати часам. Улица Постящихся. "Ткани Берглеви", включая семейные апартаменты, конторы, склады, магазины, занимают шесть этажей. Вы не сможете ошибиться. Видно за километр.

– Буду, – сказал я.

Она направилась к смежной двери, медленно передвигая располневшие ноги. Я проводил ее до лестничной площадки.

– До завтра, – сказала она. – Очень рада была вас снова повидать. И простите мне, что я больше не Алиса.

Ничего не говоря, я сжал ей руку и закрыл за нею дверь. Я посмотрел на Элен, печатавшую на машинке и всем своим видом создающую впечатление, будто агентство "Фиат Люкс" завалено работой. Солнечный луч играл в ее шатеновых волосах. Не всегда он будет так играть. Во всяком случае, не все время в тех же самых волосах. Стареть скверно. Самое скверное из скверных занятий. Я спустился в табачный киоск, чтобы поднять настроение в ущерб собственному здоровью.

После обеда я немного приободрился и отправился в Национальную библиотеку полистать подшивку газеты "Либертер" за июнь 1937 года. Мне не пришлось искать долго. Это была статья, которую я так хорошо помнил, словно впервые прочел ее только накануне, потому что в ней говорилось о двух людях, которых я знал. Но память могла меня и подвести, и я хотел ее освежить. В статье описывалось, при каких обстоятельствах были расстреляны франкистами попавшие в плен на фронте Икс... трое товарищей-бойцов из Колонны Дурути. Речь шла о Луи Бареле, Пьере Лагоге и Дени Северене, ответственном за группу подрывников.

...Дени Северен был хорошо известен нашим товарищам из Группы социальных исследований в Монпелье, а также нашим друзьям в Лионе, где он одно время вел философский листок, идеи которого были весьма близки к нашим идеям...

Настоящее имя Жоржа Морено не было Дени Северен, но относилось к числу тех, которые он любил коллекционировать. Если двадцать лет спустя после похищения наследницы богатой семьи торговцев текстилем он вернулся, чтобы свести счеты с девушкой и с ее семьей, то Дом Левибергов мог легко от него избавиться, выделив ему новенький саван по себестоимости. Оставалось выяснить, не были ли призраки, возникшие в больном воображении вроде бы много страдавшей женщины, более опасны, чем живые существа.

Глава вторая

Горящая тряпка

Здание не было видно за километр, потому что с улицы Постящихся нет такого широкого обзора, как с площади Согласия, но, оказавшись перед ним, его нельзя было не заметить и не признать, что в данном случае не может быть и речи о торгующем из-под зонта отрезами уличном разносчике. Шесть этажей. Фасад шириной в устье реки изрезан высокими и многочисленными окнами. И на каждом этаже – длинное панно из черного мрамора или какого-то похожего материала, на котором золотыми буквами начертано: ТКАНИ БЕРГЛЕВИ. Сукна, шерстяные ткани, ситцы, шелка. Опт. Полу-опт. Левиберг сын. Фамилия Левиберг повторялась несколько раз. Очевидно, что этот малый гордился своей фамилией и никогда не обменялся бы ею с Дюпонами. Рядом с подворотней стоял крупный черно-желтый грузовик с надписью ПЕРЕВОЗКИ ТБРЛ по бортам. Еще одно предприятие, принадлежащее Рене Левибергу, имя которого соседствовало с названием фирмы. Должно быть, и на скроенных из собственных тканей пижамах, используемых господином Левибергом, с лицевой стороны, крупными буквами, написано его имя, как на халатах у боксеров или на куртках служащих бензоколонок. Или же у меня сложилось весьма неточное представление о персонаже.

Я вступил под свежеокрашенный свод, и сильнейший запах грунтовки ударил мне в нос. Во дворе складские грузчики переносили тюки. Перед застекленной кабинкой довольно пожилой мужчина в фуражке грустно выслушивал то, что ему кричал в ухо сидевший там страж.

– Сколько раз тебе надо повторять? – орал цербер. – Ты же вчера приходил. Ничего не изменилось. Ни-ко-го не на-ни-ма-ют. Папаша, ты родного языка не понимаешь?

Человек в фуражке не настаивал. Ссутулившись, он потащился попытать счастья в другом месте. Стареть скверно. Ищешь работу и не находишь, и любой малый с гарантированной миской супа может на вас наорать. Паршивая сторожевая собака вышла из своей конуры как раз в тот момент, когда я проходил мимо. У занятых в этом ремесле обычно мерзкие морды, но этот тип побивал все рекорды. К тому же он брюзжал, что его отнюдь не украшало. При моем появлении он счел бесполезным остановиться и продолжал что-то ворчать, измеряя меня взглядом.

– Что такое? – наконец изрыгнул он.

От него несло перегаром. Если такой цапнет, может заболеть голова, как после перепоя.

– К мадемуазель Левиберг, – сказал я. – К мадемуазель Эстер Левиберг.

– А зачем?

– По личному вопросу! – сухо ответил я. – У меня назначена встреча с мадемуазель Левиберг. Сообщите ей обо мне или подскажите, где ее найти, но сделайте либо то, либо другое. Меня зовут Бурма.

– Простите, сударь, – произнес он, явно смягчившись. – Все эти безработные... Они меня донимают и заводят...

– Прощаю, прощаю... Годы берут свое.

– Что? Ах да! Наверное, так... гм... Мамзель Левиберг – это не мое дело. Мое дело – отсылать подальше тех, кто воображает, что здесь, как на заводах Рено, не перестают набирать. Мое дело...

Он решительно передернул плечами.

– ...Простите, сударь, – повторил он. – Работа такая. Так как вас?

– Бурма. Нестор Бурма.

Он закрылся в своей конуре, поиграл с внутренним телефоном и сказал, что мадемуазель Левиберг меня ожидает. И добавил, где. На пятый этаж мне пришлось подняться пешком, потому что, хотя и существовали грузовые подъемники, установить лифты забыли. Во всяком случае противный привратник не смог указать мне ни одного подобного механизма. Мне было наплевать. Я взлетел по лестнице, перескакивая через две ступеньки, чтобы доказать себе, что все эти истории со старением, хотя и заставили меня немного расхандриться накануне, и только, по-настоящему Нестора Бурма не задевают.



Эстер Левиберг приняла меня в гостиной, которая вполне сошла бы за выставочный зал антиквариата. Она была загромождена картинами и массивной мебелью разных стилей, причем того уровня, когда каждая ножка стоит целое состояние, хотя меня лично такая обстановка никогда не вдохновляла. Да и холсты не принадлежали к числу тех, которые вызывают мой восторг, но их мне было трудно разглядеть, потому что комната была погружена в полумрак из эстетических соображений, которые легко понять. Но это не делало ее приветливее. Эстер Левиберг причесалась под кинозвезду Веронику Лейк. Тяжелая масса эбеновых волос скрывала обожженную часть лица. Как и накануне, она была в темном платье, которое больше напоминало мешок, чем изделие знаменитого модельера. Меня охватила огромная жалость, и я почувствовал себя не в своей тарелке. Преисполненный решимости говорить мало, но по делу, я приступил к нему тотчас же, как только было покончено с общепринятыми взаимными приветствиями. Есть ли у нее доказательства, что Морено вернулся? Она начала юлить, что меня не удивило. Она пригласила меня сесть на что-то вроде скамьи резного дерева, которая стоила несомненно дороже, чем плетеные кресла кафе "Флора", но была много жестче. Затем позвонила и велела явившейся служанке принести напитки, любезно позволив мне закурить трубку (что я сразу же и сделал) и узнав, каковы мои ставки. Я ей сказал.

– Давайте сразу же утрясем этот вопрос, – предложила она тоном делового человека, идущего прямо к цели.

Из-под подушки кушетки, на которой она устроилась, она извлекла пачку банкнот и передала мне. Увидев мою нерешительность, она прошептала:

– Ведь вы же брали деньги у Алисы.

Молча я принял пачку. Покинуть Алису, чтобы встретить Эстер, нырнуть в прошлое, превращавшее в муку сегодняшний день, – подобный ущерб требовал денежного возмещения. И оно не разорило бы "Ткани Берглеви". К тому же я чувствовал себя спокойно. Ведь в любом случае они повысят цены на носовые платки, к которым прибегают те, кто еще не выплакал все свои слезы. Я повторил свой вопрос:

– Какие у вас есть доказательства, что Морено вернулся?

– У меня нет веских доказательств... интуиция... Ах да! Недавно получила письмо. Анонимку.

Она выпотрошила добрую дюжину ящиков, так и не выловив упомянутое письмо.

– Посмотрим, посмотрим, – бормотала она, возвращаясь в свой темный угол. – Посмотрим, ведь не напрасно же я так разволновалась... мне решительно показалось...

Нервно ломая пальцы, она снова заговорила об интуиции, которая ее не обманывает, но ничего не уточнила. Я собирался ее успокоить и уже был готов вернуть ей деньги и сказать, что она может не опасаться Морено, который умер вечность назад, когда некто неожиданно положил конец моим поползновениям к честности и откровенности. Я почувствовал, как за спиной колышется гардина. Из-за нее вынырнул персонаж, излучавший сердечное тепло, которое обеспечило успех стольким тюремным воротам. Он был в элегантном, хорошо скроенном сером костюме делового человека после заседания административного совета. Коренастый, лысый, хорошо выглядевший для своих пятидесяти лет. Он был ярко выраженного семитского типа, и у него были глаза Эстер, но мигающего образца. Он не внушал симпатии. Лично мне он никогда не нравился.

– Извините меня, – произнес новоявленный.

У кого какой стиль. Он смотрел на меня без малейшего дружелюбия. Я встал.

– Здравствуйте, сударь, – приветствовал я его, чтобы не уступить ему в лицемерии.

Он прикусил губу, оглядел поднос с напитками, а потом направил свой взгляд ночной птицы на хозяйку дома:

– Ты меня звала? Эстер засмеялась:

– Нет, мой дорогой братец. Но это ничего не значит... Не уходи, – пискнула она, когда тот сделал вид, что хочет удалиться.

Она приподнялась на своих располневших ногах:

– В любом случае, мне хотелось бы представить этого господина. Старый друг, которого недавно встретила. Мой давний друг... господин Нестор Бурма... Господин Рене Левиберг...

Я поклонился. Он не шелохнулся, не протянул руку.

– ...Ты, конечно, припоминаешь его, Рене...

Последние слова она произнесла свистящим голосом.

И продолжала:

– Сейчас он частный детектив, а в то время он был... он был... всего лишь – она замолкла, а потом закончила с изрядной долей коварства – ...другом Жоржа Морено.

Торговец текстилем вздрогнул. От ярости его лицо побелело. Его орлиные черты застыли. Тяжелые веки замигали быстрее.

– Тебе бы следовало знать, что вспоминать об этом Морено мне так же приятно, как о Гитлере! – выкрикнул он глухим голосом.

– А вы злопамятны, сударь, – заметил я. – Я имею в виду Морено.

Он испепелил меня взглядом и ответил:

– Да, сударь. И тем хуже, если вам это не по душе.

– Злопамятство! – засмеялась Эстер. – Это семейная добродетель, которую мы тщательно взращиваем.

– Я не злопамятен, – сказал я не очень убежденно.

– Да вот пример. Некогда, в те времена, о которых вспоминает ваша сестра, вы, не сумев разыскать для своего кулака лицо моего друга Морено, решили облагодетельствовать меня, излив свой гнев на мою физиономию...

– Возможно.

– Точно. Так вот, видите ли, сударь, я забыл о том столкновении. Припоминаю его только сейчас, в вашем присутствии. Успокойтесь. Все забыто.

– Вы исповедуете прощение обид? – насмешливо спросил он.

– Называйте это так, как вам будет угодно.

– Вы добрый, замечательный христианин, мой дорогой Бурма, – усмехнулась Эстер.

Я улыбнулся:

– Кюре моего прихода не разделяет ваше мнение... И обернулся к Левибергу:

– ...А Морено не разделял всех моих убеждений. Это мстительный упрямец и, если он вернулся...

– Что?

Его словно током пронзило, и несмотря на скверное освещение, я заметил в его мигающих глазках вспышку страха. Он рявкнул:

– Это еще что за история?

– Он вернулся, – вмешалась Эстер. – Я тебе ничего не говорила, потому что не видела его, но знаю, что он вернулся. И обратилась к господину Бурма, чтобы он нас защитил.

Он взял себя в руки:

– Это что-то новенькое. Теперь ты нас берешь под свое крыло? Я не нуждаюсь в защите, – сухо добавил он. – И сумею защитить себя сам. Один раз я его сломил. Сломлю и сейчас.

– Он упорен, – повторил я. – Человек, который без колебаний пожертвовал своим мизинцем, чтобы раздобыть сто франков, которые дали бы ему возможность воссоединиться с любимой женщиной, способен на все.

– Что вы хотите сказать?

– Расскажите ему тот случай, господин Бурма, – попросила меня Эстер нежным голосом, с предательской нежностью мыльного пузыря.

Я подчинился. Мне отнюдь не было неприятно, совсем даже наоборот, слегка припугнуть господина Рене Левиберга. Он выслушал мой рассказ, ничем не выдав своего волнения. Когда я закончил, он долго и молча, словно завороженный, вглядывался в свою правую руку. Он раскрыл ладонь, раздвинул пальцы, снова их сжал. Может быть, вся эта гимнастика имела для него какой-то смысл. Для меня же, если можно так сказать, это был текст на иврите. Наконец он засунул руку в карман, как если бы она ему мешала.

– И чего же мы ждем от этой беседы? – хмуро спросил он.

– Да, боюсь, ничего, – вздохнул я. – Но язык ведь служит для того, чтобы им пользоваться, не так ли?

Он пожал плечами.

– Мое время дорого, – буркнул он.

И произнеся эти решительные слова, извлеченные из сборника истин для мудро управляемых предприятий, он круто повернулся на своих каблуках и исчез за гардиной, без лишних церемоний*

– Ну и вот, – сказала Эстер.

Больше она не усмехалась. Ее голос изменился. Побледневшая, усталая, она обхватила руками голову и зашептала:

– Одни неприятные сцены... одни...

По ее телу пробежала дрожь, и она тихо заплакала. Подойдя, я похлопывал ее по плечу и нашептывал всякие утешения, но весьма безуспешно, Наконец она затихла, нашла платок, вытерла слезы и в паузе между всхлипом и тяжелым вздохом пожаловалась мне, что все эти неприятности ее издергали, что ее нервы на пределе.

И все такое прочее. Я плеснул в ее стакан немного воды, заставил выпить, а себя вознаградил аперитивом, чтобы смягчить удар. Немного переждав, я сказал:

– Послушайте, Алиса. Отныне вы моя клиентка. Что мне надлежит предпринять? Имей я чуть больше сведений, это бы очень помогло в направлении... Но, может быть, всем тяжело продолжать этот разговор?

Она ответила не сразу. Наконец сказала:

– Да. У меня нет сил. Но приходите снова. Приходите, когда захотите. Мне бы хотелось, чтобы вы посещали меня почаще. Из сострадания к той, кем стала Алиса...

– Это письмо...

– Я поищу его... Не может быть, чтобы я его затеряла... Я его обязательно найду...

– Конечно, – живо поддержал ее я.

Она снова начинала заламывать себе пальцы. Мне было бы трудно еще раз выдержать это зрелище.

– И я охотно зайду еще раз, но мне кажется, что ваш брат... гм...

Она горько улыбнулась:

– Сейчас на дворе не 1930 год.

Она пригладила свои волосы там, где их плотное черное руно укрывало раны от ожогов.

– И с годами я оплатила право самой выбирать себе друзей. Уж не боитесь ли вы?

– Вашего брата?

– Да.

– Послушайте...

– Так вы загляните снова? Точно?

– Точно.

– И не задерживайтесь. У меня такое ощущение, что дни мои сочтены. У меня больное сердце, – добавила она томным голосом. – Подождите. Вы слышите, как оно бьется... так сильно... так сильно...

Она схватила мою руку и прижала к левой груди. Классический прием. В замешательстве я ее отдернул, хотя от нее, по-видимому, ждали упражнений по исследованию сердцебиения.

Эстер проводила меня до лестницы. Мы проходили мимо библиотеки, в открытых дверях которой я заметил человека, который рассматривал стоящие на полках книги. Шум наших шагов заставил его обернуться.

– Здравствуйте, мадемуазель, – вежливо произнес он.

– Добрый день, господин Бонфис, – ответила она. – Не знала, что вы в доме.

– Меня вызвал господин Левиберг.

– Мой дорогой Нестор Бурма, представляю вам господина Жерара Бонфиса, – сказала Эстер. – Он друг моего брата, с которым познакомился в одном из лагерей. И мой хороший друг.

Тот мягко заметил:

– Вокруг вас – только друзья, барышня.

Брюнет во цвете лет, хорошо сложенный, элегантно одетый во все темное. На обветренном лице поблескивали светлые глаза. К уху прикреплен перламутровый слуховой аппарат, проводок от которого исчезал за шелковым платком в нагрудном кармане.

– Господин Нестор Бурма? – воскликнул он, протягивая мне руку. – Кажется, я уже слышал ваше имя.

– А меня, – улыбнулся я, – мучает вопрос, где я мог видеть вас раньше.

В его зрачках мелькнула тень досады. Когда он заговорил, в его голосе звучало раздражение:

– Меня бы это удивило. Мы вращаемся в довольно разных кругах.

– Ведь здесь же мы встретились.

Смеясь, он согласился:

– Это верно.

Затем мы обменялись еще несколькими фразами, банальность которых надежно проверена, и расстались. Эстер опустилась со мной до нижнего этажа и лишь там отпустила. По пути мы встретили служащего, который окинул нас игривым взглядом.

На улице Постящихся я влился в толпу трудового люда, вызволенного из своих контор и мастерских наступлением полуденного обеденного часа. На углу улицы Монмартр я оглянулся, чтобы бросить прощальный взгляд на шесть этажей "Тканей Берглеви". Тоскливый дом, воняющий грунтовкой, новым сукном и пылью. Дом, куда, наверное, я никогда не приду снова, как бы горячо того не желала Эстер. Так вот что такое зов плоти, да? Почему, отвлекаясь от этой особой стороны вопроса, она так настойчиво добивалась, чтобы я заглянул к ней снова? Вероятно, потому что мое посещение определенно вызвало бы недовольство ее брата, а она хотела ему всячески досадить. Может, что-то здесь было для Нестора Бурма, но при нынешнем раскладе мне сложно было в этом разобраться.

Мои размышления были прерваны. Я увидел Бонфиса, который приближался с намерением поговорить. Со смущенным видом он обратился ко мне:

– Мне кажется, мы действительно уже встречались, господин Бурма, и я... гм...

– На улице Сен-Дени, в день фейерверка, за автомашиной.

– Не думал, что я так хорошо запоминаюсь. Должно быть, из-за этого аппарата...

Он подергал проводок своего слухового устройства:

– ...Конечно, я вас узнал сразу же... хотя в руке у вас сейчас не было пистолета. Поймите меня правильно, вы разбудили во мне любопытство.

– В тот день вы сыграли со мной злую шутку. Какого черта вы настучали на меня фараонам? Они меня взяли.

– Это был не я, – запротестовал он. – Доносы – не мой стиль. Наверное, не я один заметил ваш маневр...

– Не будем больше об этом говорить. Все обошлось.

– Тем лучше. Надеюсь, что и для меня все останется без последствий. Беда – это, пожалуй, слишком сказано, но все же... Дело вот в чем. Могу я быть с вами откровенен? Я дорожу дружбой Левиберга. Она полезна. Она скреплена концлагерем, где мы познакомились, но он напичкан предрассудками. Поглощен делами и ненавидит скандалы. Если бы он узнал, что я бываю в местах с дурной репутацией... Боже мой, этот человек – из дерева. А я – нет. И я – не его сестра.

– А при чем здесь его сестра?

– Э-э-э... Нет, ничего. Ничего.

Я настаивал, и в конце концов он признался, правда с оговорками и экивоками, что она нимфоманка и мифоманка. Впрочем, для меня это не было новостью.

– Иначе говоря, у нее есть все чувства, кроме одного – чувства правды.

– Точно, – хмыкнул он. – Забавно, что вы это сказали. Не забуду этого выражения. Ладно. Заметьте, она порядочная баба, но... Для почтенной репутации дома Ливебергов ее заскоки более опасны, чем мои, но она – его сестра. С ней он не может быть слишком строг, во избежание скандала, тогда как со мной... Так вот, я бы предпочел, чтобы он не слышал, что я...

– У меня нет ни малейшего повода сообщать ему о ваших проказах. Ни ему, ни... его сестре.

Я подчеркнул последнюю часть фразы. Может, он с ней спал? Он не моргнул и глазом.

– Тем лучше, – произнес он. – Спасибо.

Он протянул мне руку, и мы распрощались. Я продолжал идти своей дорогой. Направление – бар на открытом воздухе газеты "Франс-Суар". На улице Реомюра я задержался, чтобы поглядеть на фотографии, выставленные в витринах газеты "Паризьен либере". Я любовался рожей привратника, который только что получил приз почетной метлы, титул самого любезного дворника столицы, когда за моей спиной, вслед за скрежетом тормозов, какой-то тип выкрикнул одно из тех словечек, которые не принято произносить в почтенном обществе. Красный от ярости пешеход стандартного образца разъяснял водителю, что он думает о его манере вождения. Водитель находился за рулем "плимута" и чуть было не раздавил пешехода. Он выглядел взвинченным, но не отвечал на выпады. Господин Рене Левиберг, немногословный по природе, видимо, истратил на меня запас крепких выражений. Но в конце концов обе стороны дали задний ход, да и автомобильные гудки со всех сторон набирали силу, так что пешеход плюнул, и Рене Левиберг покатил дальше.

Немного не доходя здания, которое по заказу Леона Байби было построено для газеты "Энтрансижан" на месте старого Двора Чудес, и где сегодня, помимо других изданий и типографий, нашли приют также "Франс-Суар", "Франтирер" и "Сумерки", я вновь увидел тачку моего миллионера, припаркованную у небольшого сквера. Я как раз входил в холл Национального общества парижских издательств (НОПИ), когда Левиберг вышел из помещения, отведенного для приема частных объявлений. Мы почти следовали друг за другом. Не обратив на меня ни малейшего внимания, он вышел на улицу. Со своей стороны, я поднялся в редакцию "Сумерек" в надежде, что мой кореш, известный журналист Марк Кове, пригласит меня с ним пообедать, но Кове – из тех людей, которые подобные намерения чуют за версту. К тому же, он готовил репортаж в отдаленном пригороде. Я вошел в лифт, направляясь к бару на восьмом этаже, и устроился с аперитивом на залитой солнцем площадке, откуда виден весь Париж. После 1944 года немало мелкотравчатых Растиньяков приходило сюда помечтать. Замечтался и я. Стоило это недорого.

Морено погиб в Испании. Самого тела я не видел, но то, что его казнили франкисты, мне сообщил надежный товарищ вскоре после появления статьи-некролога в "Либертере". Похоже, Левиберг этого не знал, как не знала и Эстер. А может, она и знала? Но, так или иначе, положение оставалось прежним. Морено не мог вернуться. Это противоречило бы всяческим материалистическим убеждениям. Анонимка же, если она существовала, могла быть делом рук скверного шутника, знающего об ошибке молодости еврейки. Если ее не существовало, значит, Эстер использовала Морено в качестве предлога, чтобы восстановить со мной отношения и приобщить к своему дому, к своей семье. Так передо мной возникло несколько вполне нешуточных вопросительных знаков. Я их перемешал, и число их принялось умножаться. Я остановился, потому что в конце концов это стоило бы мне головной боли.

Но беда в том, что у меня был недостаток, всегда вынуждавший заниматься тем, до чего мне не было дела, и я не мог удержаться от мысли, что, может быть, следовало бы поближе присмотреться к дому Левибергов, причем за спиной самой Эстер, с тем, чтобы отплатить откровенностью за откровенность, одновременно оправдав ее расходы. Жаль, что у Левибергов не набирали рабочих. Я бы постарался внедрить к ним кого-нибудь. Но найма не было и... Забавно... Никого не нанимали, однако Левиберг помещал объявления, даже более того, утруждал себя и сам привозил их текст. И это тоже очень забавно.

Я осушил свою рюмку и вновь спустился в редакцию "Сумерек". Меня там знали и, поскольку не было Марка Кове, я обратился к его приятелю. Не знает ли он в отделе объявлений парня, который согласился бы выдать некоторые профессиональные тайны? Приятель Кове, видавший и не такое, не ломался, но откровенно сказал, что не сможет мне посодействовать. Не увенчались успехом и другие мои попытки, Единственное, что мне удалось узнать, пока меня не вытурили вон, так это час выхода в свет объявлений, сданных около полудня. Попадаются же слишком зазнавшиеся сыщики, которые удовлетворяются малым.

Отобедав в одиночестве, я вернулся в агентство и до четырех проболтал с Элен. В четыре моя секретарша спустилась купить "Франс-Сyap", "Пари-Пресс" и "Сумерки". Я погрузился в чтение. На рекламных страницах – ни слова о товарах Левиберга. Впрочем, для помещения такой рекламы не обращаются в отдел объявлений, но я ее все же проглядел. А вот и рубрика мелких объявлений. Четыре страницы в одной газете, три в другой, еще три в последнем листке. Рынок труда – спрос и предложения, выгодные сделки, сдача в наем, разное. И ни слова о Ливеберге. Даже просто о Леви. Или Берглеви. Помимо дома тканей, насколько я знал, он владел и транспортным предприятием. Еще он мог иметь фабрику по производству лифчиков и чего-нибудь другого. Но я был бы удивлен, если бы его имя не фигурировало тем или иным образом в названии предприятия. Он так им упивался. Конечно, речь могла идти о чем-то сверхтайном. Значит, тем хуже для Нестора. Иной раз я мастер отгадывать, но нужна кое-какая помощь. Снова я взялся за газеты, портя свое зрение. Снова ничего. Я уже было стало себя убеждать, что пал жертвой бредовых домыслов, что нервозность Рене Левиберга за рулем решительно ничего не значила, и что если я его и встретил в помещении НОПИ, то лишь потому, что он ухаживал за служащей отдела объявлений, когда у меня возникла мысль основательнее полистать рубрики разное и поиски. Они не заняли много времени, в "Сумерках" я наткнулся на такое объявление:

Леа, Есташ, Вивиана и Иветта. Благие вести от Марсо.

Если в тексте и не было Левиберга, то один Леви, во всяком случае, присутствовал. Леа. Есташ. Вивиана. Иветта. Л. Е. В. И. Может быть, это фантасмагория. А может, реальный след. Требовалось разобраться.

Схватив телефонный справочник, я поискал номер Левибергов и позвонил из телефона-автомата. На микрофон накинул платок.

– Алло! – Ответил типичный голос телефонистки на коммутаторе.

– Пожалуйста, господина Левиберга, – произнес я с южным акцентом.

– Кто говорит?

– Марсо.

– Кто именно?

– Марсо Марсо. Имя и фамилия.

– Если это шутка...

Сухим тоном я сказал:

– Пожалуйста, господина Левиберга.

В трубке зашумело, а потом в моих ушах зазвенел голос Рене Левиберга:

– Алло?

– Говорит Марсо.

– Да.

Удивления не было заметно, но в голосе звучало беспокойство.

– Хотелось бы повидаться.

– Да.

Мне это ничего не говорило, кроме одного: что касается объявления, моя монетка упала орлом вверх. Но говорить больше приходилось мне, хотя лучше было бы наоборот.

– Хотелось бы повидаться, – повторил я.

– У вас есть...

Он умолк. Несомненно, ждал продолжения. Но я был не в состоянии закончить его фразу, впрочем, как и лихо сплясать.

– Да, – ответил я.

– Где?

Где же мне назначить встречу?

Я быстренько перебрал в уме свои бистрократические воспоминания:

– Сегодня вечером. В девять. Кафе на углу улиц Борегар и Торель. Есть?

Как покорен Рене Левиберг! Хотя и с легким вздохом, он отвечает:

– Договорились...

Вдруг я почувствовал, как он весь напрягся, словно учуял ловушку:

– ...Сегодня вечером? Не слишком ли вы торопитесь? У меня нет...

Фраза повисла в воздухе. Я не уступил.

– Сегодня вечером, – повторил я тоном привыкшего диктовать человека.

– Но я вас никогда не видел и... Какая удача!

– Очки, – сказал я. – В руке журнал "Мистер-Магазин". На столе кока-кола.

– "Мистер-Магазин"! – воскликнул он с надтреснутой ухмылкой старого колокола.

Я не ответил, выжидая. Он бросил трубку. Я тоже. Что-то удалось нащупать.

Глава третья

Хорошие адреса и благие вести

На моих часах было десять двадцать. Покуривая трубку, я сидел в полном одиночестве в своей конторе.

Вот уже девяносто минут, как мой однорукий, но отнюдь не беспомощный агент Ребуль и Элен разыгрывали роль парочки влюбленных голубков с почтовой открытки в укромном уголке бистро по улице Борегар. Дав им подробнейшее описание Рене Левиберга, я дал им три инструкции: не читать "Мистер-Магазин", не заказывать кока-колу и, если уж им захочется поразвлечься, использовать фальшивые усы или накладные груди, но не надевать очков. Я подсказал им и как держаться с Левибергом, если тот вдруг объявится. Если уж мне предстояло влипнуть в историю, лучше это сделать с отрытым забралом.

На моем письменном столе зазвонил телефон. Я снял трубку.

– Говорит Ребуль, – сказал Ребуль.

– Левиберг?

– Левиберга нет. Но был типичный фараон, живо интересовавшийся тем, что пили и читали посетители. Он только что отчалил.

– Фараон?

– Или очень хорошая копия. Я сразу же его заметил, как только он вошел. Непромокаемый плащ, мягкая шляпа и окидывающий всех, якобы небрежный взгляд... Что там, фирменная штучка.

– Из наших знакомых?

– Не из моих, во всяком случае. В части не известен.

– В некотором смысле, оно и лучше. Дальше?

– Усевшись, он принялся исподтишка всех рассматривать. Особенно после девяти часов, внимательно приглядываясь ко всем вновь заходящим, особенно к очкастым. Их было двое. К счастью, ни один не читал "Мистер-Магазин". С пять минут назад он решил, что напрасно теряет время. В кассе обменял телефонный жетон и спустился позвонить. Я проследовал за ним. Устроился рядом с кабиной. Меня не было видно, но слышал я все. Похоже, он вызывал номер...

Он сообщил мне две группы цифр. Я их записал.

– ...Они что-нибудь вам говорят?

– Нет.

– Ну ладно. Позвонив, он, не называя себя, сказал: "Никого. Что мне делать?" Он послушал собеседника и заметил: "Ничего похожего". Еще послушав, произнес: "Хорошо. Еду", и это все. Поднялся. Из осторожности я чуточку переждал. Когда же вернулся в зал, он уже слинял. Гм... идеальным, наверное, было за ним проследить, но, что поделаешь! Есть хотя бы номера телефонов, не так ли? Все же лучше, чем ничего, разве нет?

– Действительно, лучше, чем ничего. А кого напоминает ваш персонал?

– В общем, фараона, может быть, достаточно пожилого. И подрабатывающего налево. Ведь работающие инспектора обычно ходят парами, не так ли? Как выглядит? Довольно высокий, слегка сутулый, со складками и морщинами на лице, как у сильно похудевшего человека. Но похоже, он всегда был худощав. У него усы, словно посеревшая зубочистка, и такие же глаза. Кроме того, обычный лоб, обычный нос, обычный подбородок. Ничего примечательного, ничего особенного. К тому же все – серого тона.

В глубинах памяти я поискал, не соответствует ли кто-нибудь из давних знакомых этому описанию. Никто.

– Не знаю такого, – сказал я.

– А теперь, – закончил Ребуль, – я спрошу, как и тот тип: что мне делать?

– И Элен, и вы можете отправляться спать. Но не вместе.

Я положил трубку.

Еще повезло, что это не номер Левибергов. А то круг замкнулся бы.

Я доверял способностям моего агента. Не в первый раз я с успехом пользовался его услугами. Помимо руки он чуть было не потерял на фронте зрение, а восемь месяцев в полном мраке удивительно обострили его слух.

Я позвонил Лефевру, высокопоставленному почтовому чиновнику, которому некогда оказал услугу.

– У меня есть номера телефонов. Мне бы хотелось узнать соответствующие им адреса, – сказал я.

– Срочно?

– Как и все, о чем просят детективы.

– Попробую для вас это разведать. Перезвонить?

– Пожалуйста. Я не двинусь из своего кабинета.

– Допоздна работаете?

– Да.

Он перезвонил, еле сдерживая смех.

– Апрельские шутки, да? – осведомился он.

– С чего вы взяли?

– Да так... Вот ваши телефоны. Первый номер. Госпожа Шарбонель, рантье, бульвар Благовещения. Но не думаю, что она вас заинтересует. Во всяком случае, второй адрес значительно более интригующ. Вышло так, что... гм... Короче, улица Луны. Книжный магазин. Просто книжный магазин, торгующий полицейскими романами, путешествиями и политическими мемуарами. До войны он назывался "Радостные часы", правда, имел специфический уклон. Там заправляла мамзель Люсетта. Возможно, что и сегодня она все еще там. На втором этаже у них очень удобные постели.

– Притон?

– Да, старина, вас это шокирует?

– Похоже, вы неплохо его знаете?

– И это вас шокирует?

– Да нет. Вы холостяк и прилично зарабатываете. Он заржал:

– Да, жалованье у меня хорошее. Хотя то, что я холостяк, не при чем...

– Пожалуй. От чьего имени можно представиться?

– От Робера. Три коротких звонка в левую дверь лавки. Это на антресолях.

– Спасибо.

– Не за что. Веселых развлечений!

Было весьма желательно, чтобы девицы в этом заведении не выглядели так устрашающе, как открывший мне дверь малый. У него были вялая походка и мутный взгляд, которые я всегда замечал у амбалов в притонах.

– Робер, – сказал я.

Сплюнув, он оглядел меня и произнес бабьим голосом:

– Робер говорили в прошлом месяце.

– Пароль у меня от одного старикана, – улыбнулся я. – Если он выбирается сюда раза три за год, это для него великая удача.

– Проходите, – сказал малый. Наверное, следовало соблюдать ритуал.

Вихляя бедрами, он проводил меня в гостиную, где меня встретила помощница хозяйки, грудастая бабища с манерами под актрису Марту Ришар. В строгом темном платье, не обнажавшем ни вершка ее тела, она с видом дамы-патронессы любезно приветствовали меня, осведомилась, что мне угодно, – ведь мне могло быть угодно самое разное, – и, наконец, нажала на невидимую кнопку, вслед за этим в комнату впорхнули пять надушенных куколок, Полный набор. Блондинка, брюнетка, рыжеватая, платиновая и традиционная негритянка, призванная польстить империалистическим замашкам клиентуры. Оставляя в стороне извращения, я честно предпочел бы, чтобы меня представили тому фараону, который в этом неожиданном месте отчитывался в своем поручении. Предпочтение я отдал рыжеволосой. Ее звали Марион. Она была в платье сиреневого шелка, открытом со спины заметно ниже пояса и рассеченном по бокам, с разрезом спереди до пупка. Ее ножки на высоких острых каблуках в нейлоновых чулочках сулили нежнейшее гостеприимство. Юная, смазливая, она явно не хватала звезд с неба0 Мое счастье с нею выглядело почти гарантированные.

Мы уединились в так называемой японской комнате в обществе бутылки, содержащей, вроде бы, шампанское, что, впрочем, еще следовало доказать.

Через какое-то время я притворился простофилей, который внезапно вспомнил, что надо позвонить, и спросил у Марион, есть ли в заведении телефон.

– В лавке, – разъяснила она мне. – Но им пользуется только хозяйка. Мы не имеем права звонить. Как и клиенты.

– Даже такие, как я? Она засмеялась:

– Сюда приходят не за тем, чтобы звонить. Здесь ведь не почтовое отделение.

– Ты права, – решительно согласился я. – Я тебе верю, что здесь не почта. Скорее, контора по сбору налогов. Ты мне нравишься, Марион. Очень нравишься. Не будь здесь так дорого, я бы заходил к тебе почаще. Но цена – как удар дубинкой. Лишаешься половины своих средств... Наверное, у вас полно денежных клиентов, правда? Здесь ведь торговый район. Похоже, что и евреи любят...

Об этом всегда можно спрашивать. Это не выдает безудержного любопытства.

– И евреи и не евреи, – ответила Марион. – Люди, которые тратят деньги не глядя, и люди, которые их расходуют с оглядкой.

– Я принадлежу, пожалуй, ко вторым, – хмыкнул я. – Скажи, а мы вдвоем не могли бы сговориться? Мне противно думать, что из тех монет, что я выложу, тебе достанется всего ничего. Ты живешь здесь?

– Нет. А что такое?

– Ну, я думал... Ты могла бы поработать и дома, правда? Чистая выгода.

Она размышляла над моим предложением, напрягая свой крошечный умишко, и принялась поглаживать один сосок, чтобы облегчить мыслительный процесс. Чтобы его ускорить, я поглаживал второй.

– Знаешь ли, не рассчитывай на дармовщину, дорогуша.

– Марион, я не прошу у тебя скидки. Но противно, что жиреют эксплуататоры. И пить их пойло неохота.

– Ладно. У тебя есть карандаш?

Я передал ей карандаш и клочок бумаги. Она написала номер телефона:

– Это бистро на улице Канавы. Звони мне к двум часам дня, если что. Что-нибудь предпримем. Тебя как зовут?

– Мартен... Спасибо, милашка, – сказал я, забирая карандаш и листок бумаги. – Теперь мы будем, можно сказать, словно муж и жена.

Она рассмеялась. Я тоже. Лучше у нее дома или у кого-то еще, лишь бы подальше от невидимых, но настырных соглядатаев, от надсмотрщицы и штаба, вершащего делами притона. Так мне будет бесконечно проще все у нее выведать... Если, конечно, есть что выведывать. В любом случае рискнуть следует. Если же ничего нет, то свое время я потеряю самым приятным образом. В моем ремесле так бывает не часто.

– А теперь мне пора, – сказал я.

Марион позвонила, тихо распахнулась дверь, и в комнату вошел малый с рыбьим лицом.

– Пожалуйста, сударь, обождите минутку, – попросил он. – Придется пройти через гостиную, а там сейчас посетители, не желающие, чтобы их видели. Это ненадолго.

Действительно, из соседней комнаты доносился приглушенный шум оживленного разговора.

– Разгулялись, верно?

– Тузы. Они приходят ради комнаты пыток, – вздохнул малый, словно сожалея, что его не пригласили на роль выпоротого.

– Вы что, сейчас участвовали в их играх? – спросил я, показывая на рукав его белой рубашки с коричневым пятном размером двадцатифранковую монету.

Он взглянул на него и, нахмурив брови, погрузился в созерцание. Пятно особого коричневого оттенка. Обычно такой цвет дает кровь. Тип сплюнул, а потом с натужным смехом объяснил:

– Готовил им томатный сок и запачкался. Уж не думаете ли вы, что их действительно стегают до крови? Сойдет и искусственная кровь...

Он напряг слух. Где-то вдали звякнул звонок.

– Вот и все. Можно идти, сударь. Спокойной ночи, сударь.

И снова я оказался на пустынной улице Луны, без единого прохожего, где не было видно даже кошки, даже лунного луча. Шум бульваров долетал сюда, затихая на ее покатой мостовой. В двух шагах от весьма специфического книжного магазина черной массой на темном фоне ночи возвышалась церковь Благовещения. Привкус святотатства смешался на моих губах с остатками духов Марион. Я прошел до точки известной торговки булочками, ныне отсутствующей, а потом вернулся назад и укрылся в подворотне, напротив притона. Я не знал, чего или кого жду. Через некоторое время из притона вышел мужчина и, насвистывая, удалился. Удовлетворенный клиент. Немного погодя дверь как по волшебству распахнулась перед другим. Этот держал в руках сумку. Любитель переодеваний, захвативший с собой эротический костюм. Прошло время. Часы на церковной колокольне пробили половину первого ночи. Я начал чувствовать себя стариком. По склону поднялась автомашина и остановилась перед книжной лавкой. У машины имелись фары, но они были погашены, и номер не был освещен. Из нее никто не вышел, но трое типов вынырнули из притона и нырнули в тачку, которая рывком бесшумно тронулась с места с погашенными фарами. Мне показалось, что у одного из троих ноги подгибались. Эти дамы в высоких кожаных сапогах, наверное, слишком сильно налегали на хлыст в комнате пыток. Это бывает. Я зевнул. Во всем этом решительно ничего нет для Нестора. По крайней мере на первый взгляд. Лучше уж отправиться похрапеть, И пешочком, посасывая свою трубку, я двинулся к агентству.

Растянувшись на диване, размышлял перед сном.

Определенно Левиберга шантажировали. Сомнений не оставалось. Эстер, сама мне в том не признаваясь, несомненно, хотела бы, чтобы я обнаружил повод шантажировать ее брата, как средство давления на него. Очень сплоченная семья. Как сложенный кулак, которым намерены смазать по зубам другого. Леа. Есташ. Вивиана. Иветта. Благие вести от Марсо. Невинная и классическая фраза, оповещающая о капитуляции. Л. Е. В. И... Леви…

Я погрузился в сон, но мысль продолжала работать. Во всяком случае, я так предполагаю, потому что несколькими часами позже я внезапно проснулся, словно под действием откровения.

Если анаграмма Л. Е. В. И. что-то означала, то, наверное, и Благие вести оказались там не случайно. Речь не шла ни о церкви, ни о бульваре, хотя, конечно, лишь путем подсознательных ассоциаций моя мысль подобралась к Леменье. Этот Леменье был презабавной сволочью, знаменитым шантажистом, почти абсолютно неграмотным, едва умеющим написать и прочесть по буквам свою фамилию и с помощью набранных среди безденежных журналистов и чахлых поэтов "негров" издающим "конфиденциальный" листок. Не будучи лишен юмора, он назвал его "Благовещение". Если уж мне вздумалось узнать, чем намеревались шантажировать богача Рене Левиберга, следовало стучать в дверь кабинета толстяка Леменье. Несомненно, его дверь окажется благовестной.

Глава четвертая

Фальшивая нота

Он жил на расстоянии мушкетного выстрела от Биржи, по улице Фейдо, в доме, уже обреченном на снос, но пока что основательно укрепленном подпорками из брусьев. Из окон шестого этажа, где у Леменье находились музыкальный салон, редакция его листка и личные апартаменты, он мог созерцать финансовый Храм с Колоннами, где обычно подвизался. На северо-западе вид театра "Опера-Комик" обязан был в должном направлении вдохновлять его клиентов. Я знал и место и персонаж. Однажды я уже заходил сюда, чтобы его припугнуть. Вполне успешно. Я надеялся, что сегодня мне снова улыбнется удача. Только что пробило восемь. У подножия своей постели он будет податливее. В этот относительно ранний час, на мирной и тихой улице, здание выглядело заброшенным. До редакции "Благовещения" тянулись одни лишь конторы сомнительных торговых фирм, и на широкой лестнице со скрипучими и истертыми ступеньками мне никто не встретился, за исключением двух уборщиц. На шестом царила абсолютная тишина. Сюда не доносился шум улиц Ришелье и святого Марка, которые никак не назвать пустынными. Миновав дверь с дощечкой, на которой можно было прочесть "Благовещение, периодическое издание финансовых вестей", я позвонил в ту, что находилась на противоположном конце лестничной площадки, вела в личные покои издателя-висельника, и на которой не было никаких дощечек. Я позвонил и ждал. На лестнице одна из уборщиц затеяла шумную суматоху с металлическим ведром. Позвонил снова. По-прежнему ничего. Я почувствовал, что о мою ногу тихо трутся. Опустив взгляд, увидел уличного кота, полосатого обладателя единственного глаза, из тех котов, что ведут собачью жизнь. Он посмотрел на меня своим единственным глазом и ласково мяукнул. Я показал ему на дверь, перед которой топтался:

– Он что, ушел в город разучивать гаммы?

Хищник не знал. Он снова мяукнул и стал кружиться по лестничной площадке. Похоже, он пересек рабочее пространство уборщицы. Его лапки оставляли мелкие влажные следы. Я видел, как он приблизился к другой двери и толкнул ее мордочкой. Она бесшумно повернулась на своих петлях, и зверек проскочил в щель. Я проследовал за ним в темный вестибюль, куда выходила еще одна дверь. Фыркнув, кот отпрыгнул, с вздыбившейся шерстью, с прямым, похожим на оживший ерш хвостом. Налетев мне на ноги, он вприпрыжку умчался.

Я проник в помещение. Благодаря пробивающемуся через щели в ставнях дневному свету вполне можно было оглядеться вокруг. Захлопнувшаяся за мной дверь была массивна и хорошо обита, и обивка хотя и поистрепалась, была звуконепроницаемой. Звуковая изоляция кабинета была выполнена из подручных средств, но вполне эффективна. Здесь можно было скрежетать зубами, рыдать и петь, ничто не вырывалось наружу. Как же приходилось там попотеть жертвам Леменье! А теперь, хотя при нынешних обстоятельствах вряд ли следовало желать наступления большой жары, даже она не заставила бы попотеть самого ожиревшего шантажиста. Его скрипка была разбита, и песенка спета до конца.

Я нажал выключатель. Под потолком загорелась лампа.

Для вампира он не так уж сильно кровоточил. А свинца не экономили. Похоже, что разрядили три пули. Одна угнездилась в груди, другая в шее и третья в левом глазу. Он походил на только что подвернувшегося мне кота – так же одноглаз и так же взъерошен. Одет по-домашнему, и из-под распахнутой пижамы виднелась волосатая грудь. На одной ноге туфля, другая не обута и, наподобие самого персонажа, грязна. Застыв, как сама Справедливость, силу которой он наконец-то испытал на себе, Леменье раскинул сто килограммов своего пованивающего тела на истертом линолеуме. Он и при жизни не походил на Адониса, сейчас же выглядел просто отталкивающе. Величие смерти, какой вздор! В правой руке он сжимал винтовку 22-го калибра, с которой оборонялся. Но безуспешно.

Вокруг него царила страшная неразбериха отнюдь не артистического характера. Вывороченные ящики, раскиданные бумаги. Такая же картина и в других комнатах, куда я решился заглянуть на цыпочках. Тот, кто отвесил Леменье причитавшуюся ему дозу, по всей видимости охрип и, не в силах дальше петь, передал слово товарищу Браунингу. После этой очистительной операции он поспешил разыскать свое личное досье и прихватить его с собой. В свою очередь и я осторожненько порылся. Но я ничего не извлек, только пришел к убеждению, что существовала куча людей, которых исчезновение Леменье озадачит. Теперь полицейские займутся картотекой, которую поддерживал в порядке шантажист. Мне же оставались лишь философские размышления. А поскольку я мог предаться им в более подходящем месте, то решил сменить обстановку. Мимоходом подцепил на полке две переплетенные подшивки "Благовещения". Подобный тип изданий представляет собой сокровищницу иной раз оказывающихся полезными сведений.

Открыл обитую дверь. До моих ушей донеслись звуки модной песенки "Сволочной Пари ж", насвистываемой веселым подмастерьем. "Сволочной Париж"! Очень кстати. Хоть и не удивительно! Свистун поднимался по лестнице и направился к Леменье!

Отскочив одним прыжком от двери, я укрылся в прилегающей к кабинету комнате. Свист прекратился. Молодой и жизнерадостный голос протрубил:

– Что же это такое? Транжирим электроэнергию и не запираемся? Что...

Внезапно пропала молодость, пропала жизнерадостность. Фраза завершилась чем-то вроде отвратительного брюшного урчания, мерзким звуком ломающегося механизма.

– Дерьмо! – произнес голос.

Голос певчего дрозда изменился до неузнаваемости.

– Дерьмо! – с дюжину раз повторил он.

Даже Леменье заслуживал более достойных прощальных слов, но дрозд был слишком ошеломлен, чтобы об этом подумать. Через приоткрытую дверь я мог его разглядеть. Развязный юный хлыщ, но сейчас, наткнувшись на труп, он позеленел от страха. Угловатые черты лица, чуть скошенный нос. Серая шляпа на белокурых кудрях, на манер мелкого громилы. Клетчатый пиджак, серые фланелевые брюки. Его пальцы судорожно сжимали кожаную папку. Там, внутри, небольшая статейка. Статейка, которую он принес сдать. Статейка, которая никогда не будет оплачена. В последний раз, чтобы приободрить себя, он повторил полюбившееся ему слово и медленно, уставившись на прах Леменье круглыми, словно блюдца, глазами, спиной приблизился к двери и удрал.

Выйдя из своего укрытия, я слинял вслед за ним. На лестнице я никого не встретил и выскочил без помех на улицу Фейдо. В надежде, что этот малый решил принять лекарство, которого его душа требовала, я решил обойти окрестные забегаловки. Молодого человека нигде не оказалось. Я вернулся в помещение агентства "Фиат Люкс".

Элен уже была на своем посту. После традиционного обмена любезностями я положил на край стола два переплетенных тома, которые сжимал под мышкой.

– Что это? – осведомилась моя секретарша.

– Почти полная подшивка "Благовещения". Она представляет большую ценность, потому что содержит номера, которые так и не были выпущены в свет, так как лица, которых они задевали, тормознули тираж, оплатив расходы. Словом, пригодится.

Она сморщила свой миленький носик:

– "Благовещение"? Шантажистская газетенка?

– Да.

– Подвернулась по случаю?

– Наследство...

Усевшись, я набил трубку, сообщил, зачем мне был нужен Леменье, как я его обнаружил мертвым, и все остальное.

– И все это еще до девяти утра! – воскликнула она.

– В таких делах я никогда не ленюсь.

– Кто же преступник?

Я рассмеялся:

– Польщен вашим доверием, милая куколка. Но даже сам Нестор Бурма не в состоянии ответить на этот вопрос.

Своим карминным ноготком постучала по переплету "Благовещения":

– И это все, что вы принесли?

– Все.

Легкая понимающая улыбка скользнула по ее лицу:

– Значит... гм... досье на Левиберга не оказалось?

– Досье на Левиберга не было. Улыбка превратилась в звонкий смех:

– Какие чудаки детективы!

– Не торопитесь с выводами, – возразил я. – Отсутствие досье на Левиберга у Леменье еще не доказывает, что виновен Левиберг.

Мои мысли так спутались, что мне трудно было сообразить, радовало ли меня это или огорчало.

– Однако вы ведь сами установили несомненную связь между объявлением и названием листка, издаваемого Леменье?

– Несомненная связь – это, пожалуй, слишком сильно сказано. Эта мысль осенила меня во сне. В видениях...

– А то, что Леменье будет убит этой ночью... ведь это произошло этой ночью, не так ли?

– По некоторым признакам, да.

– ...И это было сновидением?

– Возможно, это чистое совпадение. Вы же верите в судьбу. Мне хотелось кое о чем переговорить с Леменье, а вы же знаете, что вот уже пять или шесть недель, как я не наталкивался на покойника. Так не могло больше продолжаться. Теперь все вернулось в свое русло...

Я тряхнул головой, а одновременно моим быком на головке трубки, чтобы вытряхнуть пепел.

– Левиберг не мог бы одновременно убить Леменье, согласиться на свидание со мной и направить фараона или его двойника на это свидание. А раз он согласился прийти на встречу, значит ему не было известно, что объявление адресуется Леменье. Кстати, я полностью доверяю наблюдательности Ребуля, но две головы всегда лучше одной. Вы тоже видели того типа. Он действительно смахивал на шпика?

– Несомненно.

Сняв трубку, я набрал номер уголовной полиции. Вскоре меня соединили с Флоримоном Фару.

– Привет, дедушка. Скажите-ка, вам это не слишком недоело? – произнес я сердитым голосом разъяренного человека.

– Что такое? – ответил комиссар. – В чем дело?

– Может, что-то не так, раз вы посылаете фараона наступать мне на пятки?

– Не понимаю.

– Объясню. Вчера вечером я с приятелями был у стойки бистро на бульварах и вдруг... Ко мне пристал один полицейский... Он не назвал своего имени и не показал значка, но если этот парень не из вашей конторы, то пусть меня повесят. Довольно высокий, чуть сутулый...

Я повторил описание, данное мне Ребулем. На конце провода Фару закашлялся.

– Гм... Опишите мне еще раз эту личность.

– Вы, может быть, считаете, что я развлекаюсь?

– Не исключено!

– Ладно...

Я повторил описание, упомянув посеревшее лицо, сутуловатость и остальной набор примет парня, которого никогда не видел.

– Любопытно, – заметил Фару, – И где это было?

– В бистро напротив кинотеатра "Рекс".

– Бурма, а вы сами ничего не сделали, чтобы этот тип к вам пристал?

– Ничего.

– Спасибо за сигнал. Если речь о человеке, о котором я думаю, то мне бы хотелось перемолвиться с ним парой слов.

– Если речь о том, о ком я думаю, – хмыкнул я, – это будет не трудно. Он должен быть у вас под рукой.

– Ошибаетесь, Бурма. Эта личность – не полицейский. Точнее, больше не полицейский. Мы его вышвырнули после побега, это было уже слишком. Побега гангстера, которого он охранял и кому явно посодействовал. Ведь я вам уже говорил об этом гангстере. Перроне. Припоминаете?

– Да.

– Не могу понять, почему Доливе приставал к вам?

– Доливе?

– Так зовут моего бывшего коллегу.

– Ах, так. Собственно говоря, он не искал ссоры. Просто он наступал нам на пятки. Если бы не его манеры, выдающие в нем стража порядка, я не придал бы этому никакого значения. К тому же он выглядел, словно был в легком подпитии. Как и мы, впрочем! Что ж, я рад, раз это не была ваша очередная шуточка!

Я положил трубку. Нужные сведения получил, но, может быть, сморозил глупость. С полицейскими следует быть полегче на поворотах. Теперь Фару будет настороже. К счастью, я мог рассчитывать на хозяина бистро, где якобы произошло воображаемое столкновение. Я попросил Элен поручить Ребулю – который вскоре должен был объявиться – на всякий случай устроить мне алиби, способное выдержать проверку Флоримона Фару. И снова ухватившись за телефон, позвонил Эстер Левиберг:

– Добрый день. Говорит Нестор Бурма. Можно к вам зайти?

– В любое время дня и ночи, вы же хорошо знаете, мой друг, – ответила она мне своим прекрасным умирающим голосом.

Глава пятая

Сколько веревочке не виться...

В фирме Берглеви, ткани любого рода, все еще не принимали на работу. Пожалуй, даже увольняли. Во всяком случае, противного цербера, с которым я столкнулся накануне, заменил молоденький торопыга в серой блузе, который ограничился тем, что показал уже знакомую мне дорогу. Я застал Эстер в той же загроможденной дорогостоящим старьем гостиной, погруженной в тот же полумрак. Она усадила меня рядом.

– Что нового? – осведомилась она.

Темные круги затеняли черные глаза, а нижняя губа назойливо подчеркивала избыток красной помады.

– Об этом вас следует спросить, – ответил я. – Вы обнаружили анонимку?

– Нет. Он... Я ее прервал:

– Ладно. Давайте поговорим откровенно, хорошо? Существует ли вообще это письмо?

Она напряглась:

– Оно существует. Что заставляет вас думать, что... И снова я ее оборвал:

– Что в нем говорилось?

– Что Жорж будет мстить.

– Почерк был его?

Она нетерпеливо дернулась:

– Откуда мне знать? Нет. Это был не тот почерк, который знала... Но со временем он мог и измениться.

– Почерк Жоржа Морено измениться не может. Морено мертв.

– Мертв?

Ее удивление выглядело искренним.

– Погиб в 1937 году. В Испании. Он воевал в рядах республиканцев. Его расстреляли франкисты.

Я дал ей время переварить это известие. После недолгого тяжелого молчания она выговорила:

– Этого я не знала. Вы уверены в том, что говорите? Я пожал плечами:

– Никогда ни в чем не можешь быть уверен. Многие бойцы жили там под чужими именами. С другой стороны, у меня обычай наталкиваться на трупы, а этот явился исключением из правила. Я его не видел своими глазами. Но если он не погиб в Испании в годы гражданской войны, то я, вероятно, получил бы о нем какие-нибудь известия. Тем или иным путем.

Она рассмеялась:

– Он писал вам с 1930 по 1937?

– Нет.

– Ну, видите. Теперь рассмеялся я:

– Вам очень важно, чтобы он был жив, так? Чтобы припугнуть своего дражайшего братца, даже если в случае серьезной передряги вам и самой придется пострадать. Вы своего брата очень любите, правда?

Она не ответила. Я продолжал:

– ...Вы его любите, как любят бифштекс или цыпленка. С кровью или хорошо прожаренным. Вы не отказались бы нырнуть вместе с ним в Сену, причем вы играли бы роль ядра, даже если бы вам пришлось захлебнуться самой.

Это сошло мне с рук с той же легкостью, с какой упомянутых мной утопленников унесло бы вниз по течению. И в том же ключе я продолжал:

– Не следовало бы вам дурить мне голову. Вы должны бы вести честную игру. Вы мне заплатили. В принципе, чтобы я уберег вас от Морено. Морено мертв. Имеется анонимное письмо Может быть, его и нет. Думаю, вы хотели, чтобы я запугал вашего брата одним своим присутствием. Наверное, вы приняли меня за гангстера или огородное пугало. Произошло недоразумение. Но кое-что о вашем братце я все-таки раскопал. Вы мне заплатили, и я вам скажу, что именно"

С вспыхнувшим интересом она наклонилась.

– Расскажите.

– Но прежде хочу у вас узнать: у него есть враги? Я не имею в виду Морено. Нам больше не следует говорить о Морено. Он не в счет.

– Враги? – воскликнула она. – У кого их нет? И у него, больше чем у любого другого...

Ее глаза заполыхали.

– Я говорю и о вас, – сказал я.

Она прикусила нижнюю губу. Помада слегка окрасила ей зубы.

– А так же и о том господине... Как вы его зовете? Глухой.

– Жерар Бонфис.

– Да. Кто он такой на самом деле?

– Я вам уже рассказывала. Они познакомились в том лагере. Бонфис спас Рене жизнь. Есть такие люди.

– Какие такие? Профессиональные спасители?

– Спасители и спасающие.

– Значит, он не враг? Друг... который сделал неплохое капиталовложение в тот день, когда спас жизнь вашему брату.

– Может быть.

– Вернемся, однако, к его врагам. Только они меня и интересуют.

– Он всегда был страшно крут. В делах и в личной жизни. Постоянно занят борьбой против кого-нибудь и невыносимый для всех. Он разошелся со своей женой, хотя они созданы друг для друга. Но собственная мания величия оказалась сильнее. Ему недостаточно нашей из поколения в поколение передающейся торговли тканями. По его мнению, это слишком отдает... гм... базаром. Он организовал транспортное предприятие и открыл прядильную фабрику...

– Вертикальный трест?

– Кажется, на их языке это так и называется. Сейчас у него новый конек. Он вынашивает политические замыслы. Он ведет переговоры о приобретении испытывающей трудности газеты "Меридьен". Эта газета каждое утро доносила бы суждения господина Рене Левиберга по тому или иному вопросу международной или внутренней политики до миллиона читателей. Меньшее количество его бы не интересовало. В конечном счете он страдает комплексом неполноценности и пытается разными способами с ним бороться. Предполагаю, что это у него после концлагеря...

Странная улыбка заиграла на ее полных губах. Она словно бы погрузилась в мрачные мечты.

– ...С покупкой газеты все обстоит не так-то просто. Конкурирующая группировка во главе с Роше из "Фосфатов" пытается вытянуть у него ковер из-под ног и обскакать. Это все, что я знаю. Вам теперь стало виднее, что делать?

– Не думаю. Может быть, это совпадает с тем, что я узнал. А может, и нет.

– Что же вы узнали?

– Что вашего брата шантажируют или пытаются шантажировать.

Она ухватилась за мои слова, как собака за кость.

– Великолепно! – воскликнула она дрожащим голосом.

– Да. Разве не потому вы ломали передо мной комедию, что подозревали подобную историю и хотели разузнать о ней побольше?

Она сухо отрезала:

– Никакой комедии я перед вами не ломала. И не занимайтесь догадками, что я подозревала или не подозревала. Выкладывайте. Я за это вам заплатила.

Ее тон мне не понравился.

– Выкладывать нечего. Я еще слишком мало знаю. И больше уж ничего не узнаю... Бросаю это дело.

– Бросаете?

На половине ее лица, не закрытой тяжелой массой вороных волос, отразились недоверие и удивление.

– Бросаю это дело, – повторил я.

– Но почему? – выкрикнула она. – Ведь я же вам заплатила...

– Не в деньгах дело. Да я и готов их вернуть. Она успокоилась и шаловливо, своим волнующим, с легким налетом распутства голосом спросила:

– Послушайте, вы же не будете таким злюкой со своей маленькой Алисой?

– Алисой? Ах да...

Ну, конечно, Алиса! Да, некогда существовала нежная крошка Алиса. Страстная возлюбленная моего кореша Морено. Морено умер, Алиса тоже. Трудно было различить, кто из двоих мертвее: тот, кого скосили франкистские пули, или та, что теперь звалась Эстер.

– Не валяйте дурака, Нестор Бурма. Если хотите, бросайте, но деньги оставьте себе. Вы их заслужили уже тем, что сообщили мне. Но мне жаль, что вы не хотите продолжить расследование. Я хотела бы знать подробности. Ну, да что поделаешь...

– Несомненно, чтобы помочь брату пережить потрясение? – поиронизировал я.

Она поднялась и с удивительной для своего расплывшегося тела ловкостью пересекла комнату среди коллекционной обстановки.

– Глупец!.. Чтобы не спеша, в свое удовольствие, насладиться его переживаниями, – цинично заявила она.

Нежная Алиса давно умерла. "Алисы нет", предупредила она меня. "Есть Эстер". Оставалась только Эстер. Фурия. Угадывавшиеся под тяжелой прической шрамы лишь усиливали это впечатление.

И я не удержался:

– Черт возьми! Он не очень симпатичен, но все-таки... Неужели вы до такой степени его ненавидите?

Она застыла и, не отвечая, окинула меня взглядом. Улыбнулась. Двусмысленной улыбкой, только что мелькнувшей на ее лице при упоминании о концлагере. И словно сорвала какой-то замок (да, вот подходящее слово):

– Там тысячи отдали Богу душу. Какое разочарование, что он вернулся цел и невредим! Как вы говорите: есть спасители, люди такого рода. Вы же... Боже мой!

Тут меня кольнула одна мысль. Мысль чудовищная. Но вот уже пятнадцать лет, как чудовищное стало частью нашей повседневности. Я не смог совладать с собой и прямо спросил:

– В Сену, привязанная к нему как ядро... Вы случайно не посодействовали аресту вашей семьи?

Она повернулась ко мне лицом и с вызовом, дрожащим голосом, похорошев от возбуждения, зло выкрикнула:

– Ну и что, если так? Они разрушили мою любовь. Они изощрялись, чтобы разлучить меня с человеком, которого я любила. Они убили ребенка, которого я от него носила. Они прокляли меня. Только справедливо, что в свою очередь и они будут прокляты... Вас удовлетворит такой ответ?

– Вполне. Ваш брат в курсе?

– Нет. Иной раз, правда, я еле удерживалась. Но сама не знаю, почему, я никогда... Не подумайте, что из-за угрызений совести.

– Ничего не думаю, – устало произнес я, – кроме одного: именно это ему и хотят продать.

– Что именно?

– Доказательства вашего доноса. Должны существовать документы...

Она пожала плечами:

– Зачем продавать ему, а не мне? Логично рассуждая, если такие документы существуют, то должны бы шантажировать меня.

– У шантажистов, несомненно, есть свои причины поступать таким образом. В любом случае, когда ваш брат окажется в курсе дела, ваша жизнь станет невеселой.

– Она никогда такой и не была.

Я встал:

– Мне надо его повидать.

– Кого? Рене?

– Да.

– Зачем?

– Не для того, чтобы все ему выложить, успокойтесь. Напротив. Чтобы ограничить ущерб. Хочу, чтобы он поручил мне это дело. Не знаю, понимаете ли вы меня?

– Может быть. Так вы не бросаете расследования?

– Нет.

– Ну что же, идите к нему. В любом случае ваш визит будет ему неприятен. Хотя бы это!

– Вам бы надо купить револьвер.

– Зачем?

– Чтобы его убить. Вы так его ненавидите! Все бы разрешилось одним махом. Вы всех бы выручили.

Она усмехнулась:

– Поэтому-то я его и не убью. Мертвые не страдают. Но когда я представляю его в этом лагере, думаю о том, что он там пережил, я пьянею! А затем эти повседневные унижения... Ах, так Морено был недостоин Левибергов! Он был человеком не нашего круга, не нашей крови!.. Знаете ли вы, как меня зовут в семье! Истер. Мадемуазель Истер. Лишь грузовики его транспортного предприятия еще не переехали через меня. Как вам это нравится, а? Я... Ее голос надломился, Она сдержала рыдания, глаза ее наполнились слезами.

– Мне жаль вас, – сказал я.

Страшным усилием она справилась со своим волнением:

– Приберегите для себя свою жалость. Я ее не признаю. И сама не испытываю жалости к нему. Вот почему я его не убью.

– Значит, он убьет вас.

– Нет. Я спокойна. Пострадали бы его дела, его расчеты, его планы...

– Может наступить день, когда эти дела, расчеты и планы ничего не будут значить. Одна капля способна переполнить чашу.

Я видел, как образуется эта капля воды величиной со здоровенную катаракту. Но был преисполнен решимости ее нейтрализовать.

– Нет, – повторила Эстер, тряся головой, – Он меня не убьет.

– Не могу понять, с какой стати я вас принимаю, – пробурчал Рене Левиберг, глядя на меня сквозь беспрерывно моргающие веки.

Он сидел за письменным столом строгих очертаний, ничем не загроможденным, с одним бюваром с золотыми углами в центре. На зеленом бюваре лежала толстая авторучка, готовая подписывать чеки, но явно не на мое имя. На выдвижной доске размещались телефон, пепельница и интерфон. Через открытое окно доносился перестук где-то энергично работающей в этом трудолюбивом улье пишущей машинки.

Высокопоставленный приказчик не двинулся со своего кресла, не протянул мне руки, не предложил сесть. И все же я сел. Разговор грозил затянуться.

– Может быть, потому, – ответил я, – что ваш возраст позволяет припомнить газету "Слухи". Распространители этой газеты снабжались удостоверением, в котором можно было прочесть: "Не заставляйте отвечать, что вас нет у себя, когда у вас просят встречи от имени "Слухов", глашатая всех слухов". Часть парижской истории...

Он подморгнул, но это ничего не означало... Он моргал беспрерывно.

– Мне наплевать на парижскую историю, – оборвал он. – Прошу вас, ближе к делу.

– Хочу предложить вам свои услуги, сударь.

– Зря теряете время. Наймом не занимаюсь. Я вполне способен сам справиться с Морено. В любом случае, я не настолько глуп, чтобы нанять для борьбы с ним того, кто является его другом или... сообщником. У меня нет привычки транжирить собственные деньги.

– Речь не о Морено, и свои услуги я предлагаю вам бесплатно.

– Это же неслыханно!

– Со мной случается.

Он схватил авторучку и принялся ей поигрывать:

– Не доверяю бесплатным услугам. Они могут оказаться весьма дорогостоящими.

– Конечно, платить вам придется. Но не мне.

– Кому же в таком случае?

– Не знаю.

– Послушайте, дорогой мой сударь...

Он говорил с наигранной самоуверенностью, повышая голос, чтобы обмануть самого себя:

– ...если ваша загадочная мина – всего лишь уловка, чтобы закрепиться в нашем доме и вытянуть из меня деньги, то эта уловка не сработает.

Он едва не сломал авторучку, резко стукнув ею по столу.

Я пустил пробный шар:

– Мне казалось, вам нужен детектив. По его лбу пробежали складки:

– Вы слышали об этом от Эстер?

– С мадемуазель Эстер мы говорили только о прошлом.

– Именно... вы олицетворяете прошлое, которое я не хотел бы воскрешать... Нет, сударь, детектив мне ни к чему... А если бы он мне и понадобился, то к вам бы я не обратился.

– Жаль. Со мной не сравнятся все Жоливе вместе взятые.

– Жоливе?

Очевидно, это имя ему ничего не говорило.

Голос его не мог обмануть мое натренированное ухо. Что бы Левиберг ни утверждал, а он пустил частного сыщика по следу. Но отозванный полицейский работал в команде и ничего удивительного, что он его не знал.

– Жоливе или Доливе, – сказал я. Он бледно улыбнулся:

– Так вы и сами не знаете? Видимо, очередная уловка.

Не произнося ни слова, я смотрел на него. А приглядевшись, я опять не произнес ни слова. Моя молодость прошла. Пора бы это знать. Ты не силен, Нестор. Я же был приятелем Морено. Даже погибая от тревоги, он бы меня не нанял, что бы я ему ни раскрыл. К тому же он уже нанял моего коллегу. При таких обстоятельствах нечего мне откровенничать.

В память об Алисе я вынашивал замысел стать посредником между Эстер и парнями, которые хотели сбыть ее братцу доказательства проступка сестры при оккупации. Теперь же мне следовало если и не отказаться целиком от своей надежды, то во всяком случае не рассчитывать на то, что Рене Левиберг прольет мне хотя бы слабый свет на всю историю. Мне придется выпутываться совершенно одному и действовать быстро, весьма скудными шансами на успех.

Я встал.

– Извините меня, – сказал я.

Чтобы дать ему возможность, в случае чего, передумать, я медленно тянул слова и едва волочил ноги.

Он не передумал. Не сделал и жеста, чтобы меня остановить. Даже не потрудился проводить меня до двери своего кабинета, на которую указал совершенно излишним движением подбородка, уподобляясь Муссолини с его наигранной картонной мужественностью. Он предоставил мне самому выбираться на улицу.

На углу я натолкнулся на Ребуля.

– Что случилось? – спросил я удивленно.

– Сам хотел бы знать. Отчасти поэтому я и здесь, – ответил однорукий. – Элен поручила мне вас подстеречь. Фару повис на телефоне. Он хотел бы вас повидать и сейчас, наверное, в агентстве.

Я нахмурил брови:

– Гм... Не следовало мне говорить ему о вашем вчерашнем фараоне. Этот пройдоха всегда хочет знать больше всех. Все же странно, что он прореагировал так стремительно. Вы ничего не знаете?

Он покачал головой:

– Ничего.

Мы вышли на угол улицы Полумесяца, к кафе, где в 1914 году был убит Жорес.

– Давай зайдем. Выпьем по стаканчику, и ты мне расскажешь, обо всем ли договорился в кафе "У Рекса" относительно нашего фараона.

– Идет.

Пока мы сидели за стойкой с двумя поллитрами, он объяснил мне все. Я старался все получше запомнить, чтобы не сбиться, излагая Фару.

– Значит, – заметил Ребуль, – я не ошибся? Это был сыщик?

– Уволенный, – уточнил я. – По имени Доливе. Странный малый. Он помог побегу опасного бандита. Сейчас подрабатывает в частном секторе у одного коллеги. Чтобы вершить своими делами из притона... Видишь ли, старик, схваченный тобой на лету номер телефона принадлежит притону на улице Луны.

– На самом деле? – присвистнул калека. – Везет же некоторым из нашего цеха...

Снова посерьезнев, он добавил:

– ...В таких условиях будет нетрудно установить, кто хозяин. Не так уж много детективов, у которых предрассудков меньше, чем у сотрудников агентства "Фиат Люкс".

– Да, не так уж трудно, – вздохнул я.

Я разглядывал сохранившиеся под стеклом в честь социалистического трибуна пожелтевшие снимки Жореса и номер "Юманите" с сообщением о зверском деянии Виллена.

– Да, не так уж трудно, – повторился я. – Но что нам это даст?

– Не знаю, – сказал Ребуль. – Я даже не знаю, что вы ищите.

– Иголку в стоге сена. Он улыбнулся:

– Не ново.

– И все же меня не покидает впечатление, что на этот раз я сшибу себе лоб.

– Послушайте. Дело о шантаже – это для вас раз плюнуть. Ведь речь идет о шантаже, так?

– Не совсем. Левиберг думает, что именно так, и как все те, чье имя на слуху, боится скандала, даже если ему не в чем себя упрекнуть, предпочитает не поднимать волны. Вот почему в ответ на обычные предупреждения он опубликовал объявление и согласился на встречу, которую я назначил, хотя речь идет о другом.

– О чем же?

– Ему хотят сбыть бумаги, доказывающие участие его сестры в исключительно мерзкой истории. Именно эти документы мне и хотелось бы заполучить прежде, чем до них доберутся другие. Будет очень нелегко. Ребуль вытаращил глаза.

– Тем более, – сказал он, – вся затея мне представляется глупой. Послушайте, я не понимаю, почему не шантажируют саму сестру?

– Я уже думал об этом. Навалились именно на Левиберга, потому что с помощью этих бумаг его хотят довести до каления и, думаю, расчет точен. Вот что мне пришло в голову. Вы свяжетесь с Заваттером и соберете все, что можно, о Левиберге. Сведения, которые я смог получить у сестры, вряд ли объективны. Вроде бы он ведет переговоры о покупке газеты "Меридьен", а конкурирующая группа хотела бы обставить его. Если это верно, то, может, стоит покопаться с той стороны. Видите ли, пока что все следы ведут к некоему покупателю. Я имею в виду не газету, а документы. Но меня интересует продавец этих документов. Когда я думаю о том, что единственным человеком, который мог бы, вероятно, повторяю, вероятно, меня просветить, был Леменье... Но Леменье...

Мой агент ухмыльнулся:

– Элен мне рассказала. Вы его получили на завтрак?

– Да, как холодную закуску.

– Вы думаете, объявление было адресовано ему?

– Ничего не знаю.

– Но ведь это можно предположить?

– А что дальше? Ведь теперь он онемел. Ребуль пожал плечами:

– В конце концов, нам на это наплевать. Разве нет?

– На что наплевать?

– Что он умер. Недоумеваю, как он умудрился дожить до таких лет. И кто бы его ни прикончил, Левиберг или кто-то другой...

– Ребуль, даже если бы нам и не было на это наплевать, что бы изменилось? Ухлопал его не Левиберг. Левиберга я только что видел. Он проявляет вполне объяснимую тревогу, как любой, кого шантажируют, но не более того. Нет, убийца не он. Леменье пал жертвой условий своего труда. Скверно, что произошло это в момент, когда он мог бы наконец пригодиться...

– А если именно у него находились нужные бумаги?

– Они по-прежнему у него, хотя я их не видел. Но надо признать, что я слишком торопился, и мой обыск не был методичным. Если удастся, попробую подойти к делу через Фару. Кстати, наш бедный комиссар, наверное, томится в агентстве. Не самое подходящее время его сердить, раз уж мы намерены просить его об услуге.

На улицу Полумесяца выскочила стайка орущих газетных продавцов. По всем концам столицы они разносили первые выпуски вечерних газет. У паренька, забежавшего в кафе, я купил "Сумерки".

Крупным шрифтом на всю первую полосу сообщали о господине Леменье, "своего рода журналисте", как стыдливо утверждала газета. Не удалось выяснить мотив преступления – ограбление, месть или соперничество. Вблизи дома, где обитал "журналист", подозрительных особ замечено не было. Для меня это совсем неплохо.

Дав последние указания Ребулю, я его оставил и вернулся в агентство.

Глава шестая

Грязное белье

– Мы вас заждались! – воскликнул Флоримон Фару, увидев меня.

Сидя в двух шагах от Элен, с большим желтым конвертом на коленях, он покусывал от нетерпения ус. Не обращая на него внимания, я обратился к секретарше:

– Дорогая, он с тобой поздоровался?

Я подмигнул ей в знак того, что однорукий мне все рассказал.

– Конечно, мэтр, – улыбнулась она.

– Он, видимо, не очень-то щедр на приветствия.

– Не валяйте дурака, – проворчал Фару. – Здравствуйте, раз уж вам так этого хочется.

– Привет, старина. Вы меня ждали?

– Выходит так.

– Боже милостивый! Так вам нечем заняться в Островерхой башне?

– О нет, совсем напротив. Скажите-ка мне, Бурма, относительно Доливе...

– Доливе?

– Моего бывшего коллеги, о котором вы мне говорили по телефону...

– Ах да. Не будем больше о нем, старик.

Я сел и взял трубку.

– Почему?

– Да просто так. Я считал, что он один из ваших людей. Оказалось, что он не из ваших людей, Я предполагал, что вы хотели подшутить надо мной. Так что вопрос закрыт.

Я зевнул. Он чуть было не последовал моему примеру, но удержался.

– Расскажите мне снова всю вашу историю, – тихо предложил он.

Я подкатился к нему с другой стороны:

– Что-нибудь случилось?

– Выкладывайте, выкладывайте. Пришлось подчиниться.

– Хорошо, – произнес он. – В котором часу это было?

– Видите ли... Было уже темно.

– И вы были пьяны?

– Да, изрядно.

– А тот малый?

– Да, конечно. Он вздохнул:

– Может, он был и не из моей конюшни.

– Черт побери, – возмутился я тоном налогоплательщика, чьи гроши транжирят.

Он пожал плечами, порылся в конверте, который держал как святую реликвию, и извлек оттуда фотографию, которую передал мне. Это вполне мог быть сыщик, описанный мне Ребулем, разве что помоложе.

– Вот он, Доливе, – сказал Фару. Я продолжал молчать.

– Ну так что?

Я спросил:

– У вас нет более свежего снимка?

Он хмыкнул:

– Да он совсем недавний. Его сделали всего несколько часов назад.

Из своего бесценного пакета он вытащил еще две совсем новые, ярко-блестящие крупноформатные фотографии, которые все время пытались свернуться. На одной Доливе предстал по пояс. На второй было видно только его лицо. То, что в альбомах художественных репродукций называют деталью. Как произведение искусства она бы не забылась. Малый выглядел поистине устрашающе.

Поднявшаяся со стула, чтобы полюбоваться картиной, Элен слегка вскрикнула.

– Дерьмо! – выругался я.

– Да, – вкрадчиво произнес Фару. – Наверное, и он так выразился. С воспитанием у него было неважно.

Он был похож на баранье рагу, только баранье рагу горячее.

Комиссар собрал свои картинки.

– Он это или не он? – спросил Фару.

Я обменялся быстрым взглядом с Элен:

– Он. Да, точно. А вы еще хотели ему сказать пару слов! Что с ним случилось?

– Две пули из винтовки 22-го калибра.

Мои скулы сжались. Но молодец я, вывернулся. Я засмеялся. Извлек из кармана пушку и протянул Фару:

– Его убил не я. Он отмахнулся:

– Уберите свой ствол. Прежде всего, это ничего не доказывает, а потом вас никто не обвиняет... Мы нашли убийцу.

– Осторожнее на поворотах, – заметила Элен.

– Он дожидался нас у себя.

– Вот как? – произнес я.

– Леменье, шантажист. Я выложил "Сумерки":

– Но он тоже мертв!

– Можно подумать, они убили друг друга.

– Гм... и... а какова же моя роль?

– Никакая. Во всяком случае, я так надеюсь. Но мне показалось забавным, что у вас произошла стычка с Доливе в ночь его смерти...

– Стычка – это громко сказано.

– Но ведь он вам наступал на мозоли?

– Куда деваться? Он же бывший полицейский.

– И был очень пьян?

– Во всяком случае, так выглядел.

– По мнению врача, он не пил... Был один?

Я зевнул, будто после тяжелого перепоя.

– В моих глазах он двоился.

– Вы не припоминаете никаких важных подробностей?

– Нет... Скажите-ка...

Я постучал по номеру "Сумерек":

– ...Относительно Леменье. О нем пресса сообщает, но о вашем Доливе...

Фару вздохнул:

– Он был мерзавцем из мерзавцев, но работал у нас. Поэтому мы и не шумим. Его тело было обнаружено раньше, чем Леменье, и когда вы звонили, я еще об этом не знал, но коллеги пронюхали и смолчали...

– Так, значит, они убили друг друга? Я имею в виду не ваших коллег, а Доливе и Леменье.

– Похоже. В теле у Доливе обнаружены пули, соответствующие оружию Леменье, а в том – три пули из ствола, найденного при Доливе.

– Чего же вам еще желать? Как говорится в таких случаях, следствие прекращено.

– Все это пустые слова. По всей видимости, события разворачивались следующим образом. Доливе и Леменье знали друг друга. На улице Фейдо никаких следов взлома. Леменье использовал самых разных людей, а Доливе был старый шпик, он немало знал. Вчера они разругались. Может, Доливе потребовал денег, а Леменье имел славу скупердяя. Короче, они обменялись выстрелами. Леменье остался на месте, Доливе же отправился тихонько подыхать на стройплощадку ремонтируемого дома у сквера Лувуа, где утром его обнаружили каменщики. Как видите, далеко он не ушел. Может быть, патруль на велосипедах заставил его там укрыться, а выбраться оттуда он уже не смог. Помимо удостоверения личности и револьвера у него в карманах было сто тысяч франков наличными, наверняка украденных у Леменье.

– Мне это кажется убедительным.

– Ясно и убедительно. Однако...

Он хлопнул кулаком по левой ладони:

– ...не исключено, что я брежу. Доливе был дружком Перонне. И вот... Боже мой! Обычно я веду следствие, не впадая в бредовое состояние, но стоит силуэту Перонне замаячить на горизонте, как я схожу с рельс...

Я улыбнулся:

– Перонне и Нестор Бурма.

– Что?

– Ну, я не знаю, но... Доливе искал ссоры со мной в кафе. Он умер в двух шагах от агентства. И, может, работал в частной конторе...

Фару покраснел:

– Вы приписываете мне весьма странные намерения, Бурма.

– Ничего другого приписать вам не могу. Послушайте, он занимался частным сыском?

– Ничего об этом не знаю. Конечно, мои люди это проверяют. Ничего нельзя упускать из виду.

– Даже возможность что-то пронюхать у бедного Нестора? В любом случае, могу вас заверить, Фару, в одном: на меня он не вкалывал.

– Повторяю, вы приписываете мне намерения, которых у меня нет.

– Тогда выскажите мне свои намерения и мы будем в расчете.

– Охотно... Этот Перонне сводит меня с ума. Мне никак не удается его сцапать, и надо мной уже начинают посмеиваться. Вы понимаете, Доливе способствовал его побегу. Доливе был одним из его корешей, И не в привычках Перонне отказываться от друзей. Если бы Доливе нуждался в деньгах, Перонне их бы ему дал. Доливе было ни к чему обкрадывать Леменье.

– А вот тут, Флоримон, позвольте вам сказать, что вы не перестаете молоть вздор. Дружба не вечна. В особенности этого сорта. Кто знает, может, уже целая вечность, как между Перонне и Доливе кошка пробежала.

– Возможно...

Он встал, держа под мышкой свой конверт с сюрпризами:

– ...А что касается происшествия в бистро, вы...

– Я вам все сказал. Прочел, подтверждаю и подписываю.

Он пожал плечами:

– Ну, хорошо. И все же я не жалею, что зашел. Ничто так не возвращает к здравому смыслу, как встреча с психом.

– Может, сам того не желая, я вам что-то сообщил?

– Нет, ничего. Кроме того, что я зря забиваю себе голову этим Перонне.

Когда он наконец вышел, я отер лицо и, улыбаясь, посмотрел на Элен:

– Ну что же, для любителя помоев...

– Вы свое получили, не так ли?

– Выше крыши. Пойдемте пообедаем. За десертом поговорим...

Жуя вишни, я рассуждал:

– Ребуль прав. Это поистине идиотская история. Посмотрите. Левиберга шантажируют. Будем называть вещи своими именами. "Марсо", которому он адресовал свое объявление, моим измененным голосом назначает ему свидание в бистро на улице Борегар. Левиберг перепоручает дело частному детективу, к которому, что бы он сейчас ни утверждал, обратился за помощью. Нам любой ценой надо вычислить этого типа. Сначала я считал такой шаг ненужным, но теперь передумал. Ребуль разыскивает данные на Левиберга. Как только закончит, его следует перебросить на это дело...

Записывать мои указания – часть работы моей секретарши. Она их записала.

– Продолжаю. Частный детектив направляет кого-то из своих помощников на встречу. Это Доливе. Тот возвращается с носом и идет с отчетом в бордель...

– Неужели нельзя найти другого слова? – запротестовала Элен.

– Послушайте, малышка, у меня в голове и так все перепуталось. Если, к тому же, мне придется переводить... Ладно, скажем, в забегаловку. Итак, он отправился с отчетом в забегаловку.

Выдохнувшись, я остановился.

– Ну а дальше? – спросила Элен.

– Дальше?.. Он... отправляется ухлопать Леменье. Разве не блистательно? – с горечью усмехнулся я. – Так вот, в этой истории ясно лишь одно: Левибергу не везет. С ним происходит то, что обычно случается раз в три столетия, но в тот день все совпало. Для защиты от шантажистов или для переговоров с ними он обратился к самим шантажистам. Если бы его звали иначе, я сказал бы, что в ситуации проявился истинно галльский юмор. Но эта версия не очень убедительна.

– Придумайте что-нибудь получше, – сказала Элен.

– Попытаюсь. Я... Святый Боже!

От волнения я проглотил вишню, которую сосал во рту для стимулирования своего интеллекта:

– Боже мой! Допустим, как это ни притянуто за уши, что Леменье, Доливе и его хозяин в деле Левиберга действуют в сговоре. Мой телефонный звонок от имени так называемого Марсо оказался пресловутым камнем, брошенным в болото. Они не могли не призадуматься, кто же это вмешивается в их дела. Уволенный полицейский отправляется на улицу Борегар присмотреться. И… прокол. Его хозяин, заседающий на улице Луны, заподозрил приватные интриги Леменье. Глубокой ночью ему нанесли визит. Бурная ссора, во время которой шантажиста убивают, а Долине получает тяжелое ранение. Его привозят в притон. В притоне тот отдает концы. Вероятно, они вернулись из похода как раз в то время, когда я собирался покинуть дом, а слуге пришлось переносить умирающего в его комнату. У него на рубашке было пятно крови. А затем, держа его в вертикальном положении, они сунули его в тачку, чтобы выбросить на стройплощадку сквера Лувуа с деньгами и замазанным стволом и так пустить полицию по ложному следу. И я присутствовал при операции. В роли слепой чурки.

– Ну теперь-то вам все ясно?

– Наконец-то, картина понемногу проясняется. Элен, надо узнать, на кого из собратьев работал Доливе. Материалы на Левиберга уже не у Леменье и не у уволенного со службы полицейского. Они у частника, бывшего хозяина Доливе.

– А если хозяином Доливе был Перонне?

– Умоляю вас, не заражайтесь манией у Фару. Это совершенно не идет вашей очаровательной мордашке... Может, что-то знает Марион. Пойду с ней поболтать.

– Марион?

– Рыжая красотка.

– Вроде Риты Хейворт?

– Нет, в стиле ворот Сен-Дени.

Сразу по возвращении в агентство я позвонил в бистро на улице Канавы, телефон которого мне сообщила проститутка. Малому с грассирующим выговором я сказал, что хочу поговорить с Марион. Звонит Мартен. Малый попросил меня подождать, я подождал. Приглушенные звуки отплясывали на моей барабанной перепонке. Наконец кто-то произнес:

– Алло!

– Говорит Мартен, – сказал я. – Твой ночной посетитель.

С нарочито шокированным видом Элен скорчила рожицу и ладонями закрыла свои невинные ушки.

– Ах, ну конечно, – заворковала Марион. – День добрый, лапочка.

– Добрый... лапочка. Мы можем встретиться?

– Когда?

– Сегодня.

Она глупо хихикнула:

– Я тебе так нравлюсь?

– Я же тебе сказал. Ты мне симпатична.

– И сказал и, конечно, доказал, – вмешалась Элен.

– Я надеялся, что вы не подслушиваете, – усмехнулся я.

– Что ты там бормочешь? – спросила Марион на другом конце провода.

– Ничего. Это я про себя. От волнения. Так подойдет сегодня?

– Ладно... в пять тебя устроит?

– Час семейных измен. Годится. В пять часов, где?

– На улице Монторгей...

Она дала мне номер. Я ничего не записывал. Лишь все повторял. Этого было достаточно.

– ...Под самой крышей у меня чудесное гнездышко, – пояснила она. – На клочке бумаги напишу имя и пришпилю к двери. Так что не запутаешься. Но, моя нежная капустка, не будь робким зайчиком и не подведи меня! Смешно, а?

Очень смешно! Зайчик, капустка, горлица в маленьком гнездышке, которую я намеревался ощипать, если бы у нее оказались перья. Бедная дурочка! Но что поделаешь, надо!

– Да, это смешно. Нет, моя капустка. Не подведу. До скорой, моя бесценная.

Элен взорвалась:

– Моя капустка! И раз – капустка! И два – капустка!

– Капустка квашеная, капустка рубленая! – рассмеялся я.

– Это не смешно! Это глупо!

– Как же обойтись без капусты? Ведь все происходит на улице, где ею торгуют.

Она пожала плечами, пододвинула "ундервуд" и принялась стучать, словно бешеная. Я знал, что она печатает. Ругает Нестора. Отводит душу.

Закрывшись в своем святилище, я попытался поразмышлять. Ноль. Я подождал, не обнаружатся ли Ребуль и Заваттер, но тщетно. В четыре часа по-прежнему никого, пусто. Это напомнило мне о бумажнике. Я начинил его банкнотами для нейлоновой копилки Марион. Не так много. Но достаточно, чтобы достойно вознаградить девицу, если она сообщит мне что-нибудь новенькое. Конечно, кроме оригинальной позиции. Надев шляпу, я отправился удовлетворить все свои желания – и плотские, и сыщицкие.

– Элен, до свидания, – сказал я, проходя мимо секретарши.

За нее ответила по-прежнему яростно стучащая пишущая машинка. Даже она не была приветлива со мной.

Глава седьмая

Хорошенькая переделка

Только жилищный кризис мог объяснить, почему особа с заработком Марион соглашалась жить в столь обветшавшем и пролетарском доме. Но, впрочем, мне-то какое дело? Ведь я пришел не любоваться обстановкой. Тех, кто поднимался к ней, мебель ничуть не волновала.

Сидевшую в расположенной в глубине внутреннего двора комнатке привратницу ничто не интересовало, кроме сочащейся из радиоприемника музыкальной патоки.

Я поднялся по крутой и чистой лестнице, не встретив даже кота. А впрочем, на третьем этаже на ступеньке лежал толстый котина, даже не шелохнувшийся при моем приближении. Настоящий разбойник. Мне пришлось через него переступить, и я зло на него покосился. Уже с утра я не доверял особам с когтями. Этажом выше внимательно осмотрел всю площадку. Трупа не было. Похоже, при таком коте трупы не водились. А может, еще не время. На следующем этаже, последнем, в длинном коридоре звучала музыка. Не по радио. С пластинки. Не похоронный марш. Вальс, доносившийся из-за двери, к которой был прикреплен лист бумаги. Написанное губной помадой имя Марион полыхало в его центре.

Музыка замолкла. Наступила тишина, нарушаемая лишь скрипом требующей смазки дверной петли. В глубине коридора зияла раскрытая дверь, качающаяся от беспрерывных сквозняков. За ней виднелась кладовка или что-то вроде чулана, освещенного через форточку с разбитой рамой и требовавшего капитального ремонта, чтобы там можно было жить. Под слоем мирной пыли в дальнем углу валялись мешки с песком, оставшиеся от времен противовоздушной обороны, в ожидании грядущих войн. Ничего подозрительного. Вернувшись к двери своей новоявленной возлюбленной, я несколько раз коротко постучал. Как бдительный сообщник. В дверном проеме в ответ возник освещенный со спины силуэт Марион в прозрачном, весьма откровенном дезабилье.

Свои приветствия она пересыпала бесконечными "дорогуша", которые так раздражали Элен. Вслед за ней я прошел внутрь воспетого рекламой маленького гнездышка. Уютное, оно располагало к кокетству. Две клетушки для прислуги со снесенной перегородкой образовали одну комнату, ограниченную по объемам, но вполне пригодную для обитания. Наполнявший ее аромат духов лишь весьма отдаленно напоминал запах честных крестьянок, которые некогда здесь храпели. Правда, с тех пор и они должны были приспособиться к новой жизни. Половина пола была застелена дешевым, но подобранным не без вкуса ковром. На стене глаз могли порадовать приколотые кнопками боксеры и пара звезд экрана. Обстановка была самой элементарной. Три стула, кресло и маленький низкий столик. Патефон стоял прямо на полу, рядом с кроватью, которая, понятно, была огромной.

Веселившиеся в соседней канаве воробышки чирикали напропалую. Иногда стремительный полет одного из них прорезал небо Парижа, на которое смотрели окна мансард.

Марион снова запустила патефон, а я вынул из шелковой бумаги бутылку аперитива, которую захватил, чтобы отметить событие. Пока я скидывал пиджак, Марион, вся шуршащая, а болтовней соперничавшая с воробьями, откупорила бутылку и пошла на кухоньку сполоснуть два больших стакана. Она уселась рядом со мной, и мы занялись делом.

– Хорошо, – через какое-то время произнес я. Вежливый, как отесанный мужлан, я старательно играл свою роль добросовестного клиента, выложив деньги, ну и все остальное. Теперь подошло время перейти к серьезным вещам.

– ...Разве так не лучше, чем откармливать всю эту шпану, сутенеров и притонодержательниц?

– Конечно, дорогуша, – согласилась Марион.

– А что это за ребята?

– Какие ребята?

– Ну, рыцари Луны. Содержатели публичного дома, если хочешь.

– Мадам Жозеф. Ты никогда не слышал о мадам Жозеф!

Встав, она наполнила наши стаканы бодрящим напитком и один протянула мне. Я выпил.

– Мадам Жозеф? Нет. Это кто, вор в нейлоновых трусиках?

– Нет, в бумазейных, – нервно хихикнула Марион. Я сидел у нижнего края кровати, прислонившись к ее спинке, с трубкой в зубах и стаканом в руке. Марион стояла передо мной. Я поставил стакан на ковер и вытянул руку. Моя рука уткнулась в ногу Марион. Едва задела ее, Марион со смехом отскочила. Чертова куколка! За свои деньги клиенты получали даже больше, чем хотели! Игрива, как котенок! Но, Бог ты мой, сейчас не время. Я встал.

Где-то далеко, у моих ног, перевернулся и разбился стакан. Комната показалась мне съежившейся. Через окно поступал лишь разреженный воздух. Воробьи шумели просто оглушительно.

– Что происходит? – пробормотал я.

Ковыляя, я сделал пару шагов. Мои глаза затянула пелена, но что-то я еще видел. Словно сквозь мутную воду аквариума заметил Марион. Она прижалась, будто распятая, к стене в дальнем конце комнаты. Я сделал еще два шага. Потом снова два. От страха ее глаза расширились. Еще два шага с вытянутыми вперед руками, как лунатик. Больше я ничего не видел. Слепо рванулся вперед, прижал, схватил ее за плечи. И рухнул на нее. Мои пальцы скользнули по голой коже, и я упал вперед, лицом между ее грудей, между двух надушенных, горячих и трепещущих полушарий. Ее сердце билось с шумом паровоза. Аромат духов исчез. Остался лишь терпкий запах пота.

Но не от этого запаха я грохнулся в обморок. В наш семейный аперитив подмешали какую-то гадость. Я понял это слишком поздно, но все-таки понял. Это лучше, чем вообще ничего не понимать.

Мне снилось, что тысячи котов плотно окружили меня. Для того, чтобы подластиться, я принялся декламировать им стихотворение Бодлера. Но в моей памяти хранились лишь его жалкие обрывки. Наверное, чтобы заставить меня замолчать, один из котов прыгнул и поцарапал мне руку. От боли я перенесся в незнакомый мне город... Коты преследовали меня. Я бежал сломя голову. Но не бесцельно, куда глаза глядят. Я разыскивал некоего Бодлера.

Так я попал на мрачную, узкую и скверно пахнущую улицу, где должен был проживать разыскиваемый мною поэт. И очутившись перед неким домом, понял, что именно там он и живет. Висевшая на железном треугольнике вывеска, которую раскачивал ветер, скрипела словно флюгер... Я подпрыгнул, оторвался от котов и двумя руками ухватился за стонущую вывеску...

Коты исчезли. Оставались только птицы. Даже в брюхе у котов они продолжали распевать. Я открыл глаза.

Я лежал на животе с вытянутыми вдоль тела руками, уткнувшись лицом в ковер. Я повернул голову и первое, что увидел совсем рядом, были осколки разбитого стакана, расколотая пластинка и цельный шприц "праваза". Чуть дальше рядом с опрокинутым патефоном, валялась моя одежда. По всей видимости, я был совершенно наг. Не двигая затекшими руками, я пошевелил пальцами. В моей левой руке находилась грудь Марион. Правая сжимала кусок кожи. Марион тоже лежала почти совершенно голой, правда менее обнаженной, чем в последний раз, когда я ее видел. Выше пояса для подвязок ее талию охватывал широкий ремень из желтой кожи, утыканный острыми стальными шипами. Помимо ошейника, на запястьях и щиколотках у нее были путы из кованого металла, соединенные между собой цепями. Мне было знакомо это снаряжение для партнера-мазохиста. В каталоге магазинчика, еще перед войной специализировавшегося на поставках эротического белья и других предметов разврата, оно фигурировало под названием "тантал". Наряженная таким образом, Марион раскинулась на спине в непристойной позе, лицо ее закрывали распущенные волосы. Но какое это имело теперь значение? Больше она уже никого не сможет воспламенить. Несмотря на их особое ремесло, служащие морга не некрофилы. Как и раньше, я прижимал левой рукой ее холодную грудь. Я подтянул руку к себе, металл забряцал. Мое запястье было охвачено железным кольцом, нас с Марион спутали цепями. Моя другая рука оказалась свободна, но мне пришлось сделать невероятное усилие для того, чтобы выпустить из окоченевших пальцев кусок кожи, который они обхватили. Этот кусок кожи представлял собой рукоять и эфес заточенного лезвия, которое было... целиком погружено в сердце несчастной.

В соседней канаве по-прежнему резвились воробьи. Парижские петрушки, живые, подвижные, привычные, прилетающие выпрашивать крошки хлеба в мансарды к молоденьким швеям.

Я приподнялся на колени и так оставался довольно долго, нервно потирая руки, словно пытаясь снять с правой ладони воспоминание об импровизированном, но столь эффективном кинжале. При каждом моем движении цепи бренчали с тем мерзким звуком, который заставляет скрипеть зубами. В молитвенной позе, на коленях у остывшего тела девушки в костюме "тантал". Я не силен в молитвах, но, пожалуй, помолиться – это лучшее, что я мог бы предпринять...

Нет, Еще лучше было бы смыться.

Я встал, ноги у меня подгибались, и я так и не смог выпрямиться во весь рост. Мешала соединявшая меня с трупом слишком короткая цепь. Снова упав на колени, я попытался избавиться от своего браслета. Не тут-то было. Меня слишком трясло, и я чувствовал себя хуже некуда, От корней волос до ступней меня заливал холодный пот. Мне нужно было как угодно, несмотря ни на что покинуть эту комнату. Таща за собой тело Марион, я приблизился к своей одежде и проверил ее. У меня ничего не украли: ни денег, ни револьвера, ничего. Кое-как оделся и обулся, натянул на голову шляпу, а все остальное свернул и сунул под мышку. Оглядевшись вокруг, я пытался припомнить предметы, к которым мог прикасаться, и место, где могли остаться отпечатки моих пальцев. Затем прошелся по комнате, волоча за собой усеянное острыми шипами тело Марион, и платком протер всюду, где могли оставаться мои отпечатки. И наконец направился к выходу, захватив по дороге со стула оставленные там трубку и кисет с табаком. Добравшись до двери, я остановился, чтобы отдышаться, и напряг слух. Безмолвие. Ничего подозрительного. Может быть, мне удалось бы укрыться в пыльной кладовке, которую я заметил вначале. Все-таки выиграл бы время. Моя рука потянулась к замочной скважине...

Я вздрогнул.

И снова взмок, пот стекал вдоль моего позвоночника липкими и щекочущими крупными каплями. Дверь была заперта на ключ, а ключа не было ни в замочной скважине, ни поблизости.

Моя голова закружилась. Если так будет продолжаться, я снова грохну в обморок. Скрючившись, с болтающейся левой рукой, машинально подергивая цепь, приковавшую меня к Марион, я привалился к двери и бросил вокруг растерянный взгляд. Сумочка покойной! Где-то там, черт-те где. Я увлек Марион в новый поход.

Внезапно она отказалась двигаться дальше и, как своевольная собака, натянула цепь. От неожиданности я потерял равновесие и растянулся на полу. Один из проклятых шипов в ее поясе зацепился за спинку кровати, и мне пришлось его высвободить. Наконец я добрался до сумочки. Среди других пустячков там находился и ключ. Кто бы ты ни был, Бог или Демон, ниспосылающий людям неприятности или счастье, сделай так, чтобы он подошел! Может, все очень скверно. Наличие этого ключа в сумочке может доказывать, что, сам того не ведая, я убийца, но это мне позволит отсюда убраться. Я вернулся назад... мы вернулись назад, я и моя ноша – безжизненный прах. Я чуть не завизжал от восторга, словно кошмарный сон кончился. Ключ подходил!

После этого я слегка воспрянул духом. Уже более твердой рукой я открыл дверь. Дом был спокоен. С нижних этажей поднимались мирные звуки домашней жизни. В коридоре никого. Но, думаю, даже если бы там было полно народу, я бы бросился вперед, так не терпелось мне вырваться из усеянной ловушками комнаты. Машинально закрыл я за собой дверь, повернул в замке ключ и сунул в карман брюк и ключ, и приколотый к двери листок бумаги. Как смог, обхватил труп Марион и, хотя мешали угрожавшие моей груди стрелы, спотыкаясь и кряхтя, я все-таки наполовину донес, наполовину доволок его до кладовой с мешками песка без каких-либо приключений. Мне показалось, потребовалось целое столетие, чтобы пройти эту часть коридора. Наконец-то я смог опуститься в пыль, рядом с моим похоронным грузом. И меня охватило великое и скорбное отвращение. Безграничный и непреодолимый позыв к рвоте и к слезам.

С бранью преодолел я этот приступ отчаяния. В этом оставленном пауками загоне я чувствовал себя почти что в безопасности. Но безопасность была обманчивой. Нельзя было терять ни минуты. Приближался обеденный час, когда в дом нахлынут люди. Снова я попытался освободиться от своего браслета. Мои усилия были столь же бесплодны, как и раньше. К тому же мне неожиданно пришлось прервать свой изнурительный труд. Осторожно, стараясь не шуметь, но все-таки постукивая каблуками, по коридору шла женщина.

Подружка Марион?

Насторожившись, затаив дыхание, замерев, я слышал, как она двигалась, словно наугад, без цели, сама толком не зная, что ищет. И именно тогда-то плохо подогнанная из-за сломанного замка дверь моего укрытия под порывом сквозняка медленно повернулась на петлях. И заржавевшие петли исполнили свою мелодию, Заинтригованная женщина замерла на лестничной площадке.

Моим первым порывом было схватиться за пушку, Дурацкий жест. И без того я находился в незавидном положении. Зачем же усугублять его. Бросив эту затею, я покорно ждал, На этот раз Нестор влип. Надо примириться с неизбежным.

Дверь снова хмыкнула своим заржавевшим металлом. За ней я отчетливо ощутил человеческое присутствие, а мои дрожащие ноздри, ноздри загнанного зверя, улавливали нежный аромат духов. Знакомых мне духов! Иногда надежда возвращается к вам просто так, Надежда и миражи; измученный мозг проецирует фантазмы. Я поднял голову. Чтобы увидеть, как дальше открывается дверь и в дверном проеме возникает смутный женский силуэт. Разглядев оригинальную картинку, которую изображали Марион и я, женщина живо поднесла руку ко рту, чтобы подавить крик. Всхлипнув, она закачалась.

– Ради Бога! – взмолился, чуть не рыдая, я. – Только не падайте в обморок. Малышка, сейчас не время.

– Господи! – пробормотала Элен, приближаясь.

У нее хватило духу подойти к кладовой, где, как она заподозрила, что-то творилось, но сейчас ее трясло как осиновый лист. Наступила реакция. Ее ошеломленный взгляд не мог оторваться от странно разодетой проститутки:

– ...Господи, это даже хуже, чем я думала.

– Вы ожидали увидеть что-то вроде этого?

– Ох! Нет... я... она... Марион?

– Да.

– Мертва?

– Более чем...

Длинное заточенное лезвие оставалось в ране. Оно вонзилось так глубоко, что я никак не мог извлечь его.

– ...Да, она мертва. Но ее убил не я. Меня заперли вместе с ней. Хотя ключ и оставался в комнате, убил ее не я.

– А эти... шипы?

– Костюм для садомазохистских игрищ. Если мы выберемся отсюда живы и невредимы, с меня причитается.

– Спасибо, мэтр. Пошли. Пора сматываться.

– Да, согласен с вами. Подумайте, Элен. Нестор выдохся. Посмотрите... вы еще не все видели...

Я показал ей, что прикован к трупу:

– ...Шоферы такси и без того не слишком любят багаж. А уж такой... Как я только ни пытался от него избавиться! Без толку. Попытайте счастья, моя малышка. У вас обе руки свободны. Пулей можно разъять цепь, но этот способ шумноват. Я...

– Помолчите.

Она присела, сметая сборками юбки пыль, и, достав из сумки пилочку для ногтей, занялась моими кандалами. Она морщилась и действовала едва ли не вслепую, так как всячески старалась не смотреть на слишком назойливый труп. Приспособленная для более цивилизованных действий пилочка для ногтей не замедлила переломиться. Я поискал револьвер.

– Рискнем, – сказал я, – Будет шумно, но что поделать. Думаю, что...

– Помолчите, – повторила Элен.

Покусывая губы, она подвергла кладовую внимательному осмотру. Встала и отправилась к углу, где были навалены мешки с песком. Я слышал, как она вскрикнула от радости. Она вернулась ко мне с парой искореженных и разболтанных старых клещей. Но еще пригодных. А эти цепи и браслеты для сексуальных развратников отливаются не из самой прочной стали.

– Эх, и остолоп же я, – усмехнулся я. – Прихожу на любовное свидание по профсоюзным тарифам, не задумываясь, что мое пребывание в притоне могло быть замечено, и расставленные силки сработают. Меня ловко обводят вокруг пальца. Я – часть упряжки с трупом вместо кареты, Я перебираю все варианты, но не подумал о таком орудии как эти клещи. Клещи – для меня слишком просто, Такие идеи недостойны гениального Нестора Бурма.

– Помолчите, прошу вас, – снова потребовала Элен. – Мне не нравится ваш голос. Словно вы бредите.

– Возможно, так оно и есть. Меня травили наркотиками по меньшей мере двумя способами. К счастью, Нестор крепок. Наверное, меня спасли выпивка и табак. Два этих яда предохраняют от остальных.

Она кинула на меня умоляющий взгляд, и я заткнулся.

В тонких и нежных ручках моей секретарши клещи творили чудеса. Хотя я потерял немного кожи, в конце концов браслет поддался.

– А теперь поспешим, – сказала Элен.

Я смотрел на жалкие останки Марион.

– Ее надо бы приодеть.

– Вы бредите.

– Мои отпечатки на этих шипах и коже... они, должно быть, повсюду.

– Боже мой, – простонала она. – Неужели мы никогда не выберемся отсюда?

Пока я наспех одевался, Элен, преодолевая отвращение, принялась протирать своим носовым платком все поверхности, где могли бы оставаться следы моих пальцев. Можно сказать, она все шипы пропустила через свои руки. Когда, наконец, она завершила свой жуткий труд, я склонился над Марион и закрыл ей глаза. И живой и мертвой она повидала немало мерзостей.

Глава восьмая

Щебетанье

Я проснулся в незнакомой постели и незнакомой комнате. Уголок этот вроде бы мне знаком, но явно не мой. В этом я был убежден несмотря на царивший вокруг относительный мрак, затруднявший серьезный осмотр. Слишком надушен, женственен. Разве что я добровольно поменял пол, как это стало модно с некоторых пор. И чего только я не творил со своим телом!.. Вместе с Марион, к примеру! Бог ты мой! Марион! Невозможно! После страшного перепоя я стал жертвой кошмара, вызванного этой сменой постелей. Об этом красноречиво свидетельствовали и страшная боль в башке и мое лихорадочное состояние. Тут я спохватился, что причиной моего пробуждения было чье-то появление в комнате. Я заворчал. Этот кто-то, оказавшийся особой женского пола, подошел к кровати и взял меня за руку.

– Вам лучше, мэтр? – осведомилась нежным голосом Элен.

– Сойдет... ну, почти... потому что... гм... Значит, мне не приснилось?

– Увы, нет.

Я припомнил, как, словно в тумане, спускался по лестнице страшного дома, опираясь о перила и поддерживаемый своей секретаршей. Ноги подкашивались, голова кружилась, тошнило. Вроде бы мы никого не встретили. За каждой дверью слышалось одно и то же: стук ложек о тарелки с вечерним супом. На улице Монторгей мы смешались со все еще плотной толпой запоздавших хозяек, осаждавших лотки крикливых торговцев. Перед зданием НОПИ мы, должно быть, схватили такси, но об этом я уже ничего не помнил...

– ...И если не ошибаюсь, я у вас?

– А вы неплохо соображаете!

Я усмехнулся:

– Пожалуй! Особенно в последние дни... Если вода поднимается до уровня первой площадки Эйфелевой башни, я не исключаю вероятность того, что на Сене наводнение. По-моему, я вполне трезво мыслю, а? Но, Боже мой, что подумает ваша надзирательница?

– Она обычно не думает.

– Ну что ж, хотелось бы мне оказаться на ее месте. Мне пока это не удается. Который час?

– Скоро час. Пополудни. Вы проспали пятнадцать часов.

Она подошла к окну и раздвинула занавески. Дневной свет больно резанул по моим усталым глазам.

– Значит, вот как, я в миленькой колыбельке маленькой умненькой девочки? Право, я...

– Не вздумайте воображать! Я вас приютила, чтобы уберечь от навязчивых приставаний Флоримона Фару. К тому же мне все это обошлось лишь в пару чистых простыней. Фару не давал о себе знать. Во всяком случае в агентстве...

– Ох! Я ничего не воображаю, слишком я для этого разбит. Но, думаю, вы не разочаруетесь. Элен, я не убивал ту бедняжку. Вы мне верите?

– Да. Но лучше проявить осторожность.

– Совершенно верно. Кстати, у вас есть газеты? Они что-нибудь пишут об этом деле?

– И газеты и отчеты Ребуля и Заваттера о торговой и финансовой деятельности Рене Левиберга.

– Дайте мне газеты.

В 11-часовом выпуске "Сумерки" поместили шапку: ПРИ ДРАМАТИЧЕСКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ ПРОСТИТУТКА ЗВЕРСКИ УБИТА У СЕБЯ ДОМА...

Я прочитал:

Вчера, в конце дня, таинственный осведомитель, несколько раз звонивший в полицию, сообщил, что в доме номер... по улице Монторгей произошло убийство. Поскольку звонки следовали один за другим, комиссар участка, сначала посчитавший их розыгрышем, решил направить на место полицейский патруль. При допросе привратница и несколько обитателей дома заявили, что ничего не видели. Они утверждали, что ничего подозрительного не наблюдали. Тем временем полицейские, для очистки совести решившие осмотреть дом, обнаружили в пустующей кладовой, рядом с комнатой для прислуги, занятой мадемуазель Мари-Ивонн Бланден, известной в полиции нравов под именем Марион, труп последней. Проститутку зарезали, причем орудие убийства находилось в теле. Жертва была в особом костюме, который иной раз используют маньяки. Эта подробность вместе с тем фактом, что в комнате Мари-Ивонн Бланден был найден шприц с "правазом", а также осколки ампул с наркотиком и проведенный судебным врачом осмотр позволили заключить, что несчастная была наркоманкой. Можно с уверенностью утверждать, что садистское преступление совершено одним из клиентов проститутки. Следователи придерживаются мнения, что тревогу поднял сам убийца, идущий по следам Джека Потрошителя и более недавнего – Дюссельдорфского вампира. Полиция допросила разных товарок Марион и энергично разыскивает ее покровителя. Не исключено, что этот человек сможет дать полезные сведения о посетителях жертвы.

Я отбросил газету.

– Они, конечно, найдут этого сутенера. В конце концов найдут... Вопрос лишь в том, в каком состоянии.

Элен вздрогнула:

– Не хотите ли вы сказать...

– Ничего не хочу сказать. Несомненно, я еще не совсем пришел в себя после пережитых волнений. Но во рту у меня остается скверный привкус. Чувствую, как вокруг бродит смерть. Может, у меня навязчивые идеи, но ведь те парни, не колеблясь, пришили бедную куколку Марион лишь для того, чтобы навлечь на меня неприятности...

– Вы пришли к такому заключению?

– Да. Кстати, когда вы меня обнаружили в столь милой связке с трупом, вы только что прибыли или уже...

– Какое-то время я крутилась вокруг дома...

– Ничего необычного не заметили?

– В дом вошли двое парней с отталкивающей внешностью.

– В котором часу?

– Скажем, в шесть.

– Я, должно быть, потерял сознание чуть раньше. Они вышли?

– Да.

– Долго они там были?

– Примерно полчаса. Я не обратила на это особого внимания.

– Как они выглядели?

– Настоящие уголовники.

– Вы не могли бы их описать?

– Вряд ли, Я же приехала не затем, чтобы за ними следить.

– Да. Вы там были не для слежки. Не могу понять, почему вы вообще там оказались?

Она сидела у моего изголовья. Смущенно заерзала на стуле.

– Просто так. Я рассмеялся:

– Сотрудники агентства "Фиат Люкс" сделаны из одного теста. Они всегда оказываются в самых неожиданных местах просто так. Послушайте, Элен...

– Да?

– Э-э-з...

Я передумал. Не буду же я упрекать ее в ревности, вызванной, если не ошибаюсь, неприязненным отношением к слову "дорогуша"! Тем более, что в виде исключения ревность принесла полезные плоды... Но все-таки что за мир! Боже мой, ведь мы не женаты! Мы даже никогда не спали вместе, как бывает между коллегами. Черт возьми! Может, и следует попробовать как-нибудь? Люди уже давно бог знает что себе воображают. Так пора доставить им удовольствие. Я не эгоист.

– Э... э... ничего...

Но я заглянул в ее глаза, и она покраснела, чувствуя, что разоблачена.

– Хорошо. Так вернемся к нашим баранам... Несомненно, они разыграли реалистический спектакль, призванный нанести удар по общественному положению Нестора. Изложу вам свою теорию. В притоне меня узнали. В покоях там всегда есть немало щелей для подглядывания. Еще одно обстоятельство, о котором я подумал с опозданием. Я сказал, чтобы меня звали Мартеном, но кто-то из тех, кто меня знает, мой сообразительный противник, признал во мне Нестора Бурма. А когда я предложил Марион встретиться в другом месте, а не на улице Луны, сообразительный тип понял, что моя цель – выудить у нее побольше... Кстати, я чувствую себя, как если бы проголодался.

– Добрый признак, – поддакнула Элен.

– У вас найдется что-нибудь поесть?

– Да.

Она встала и прошла на кухню. Там, натянув штаны, я к ней присоединился. Хоть я был весьма помят, но все-таки взял себя в руки. Пока она грохотала кастрюлями, я продолжал:

– От Марион потребовали, чтобы она предупредила кого следует, как только я назначу ей свидание. Ее вынудили усыпить меня, подмешав в выпивку микстуру. Она согласилась, потому что у нее просто не было другого выхода, да к тому же, ей не все сказали. Она, например, не знала, что и сама костей не соберет. А как только Нестор выведен из боя, весельчаки творят с ним, что хотят. Наверное, я был хорош, и они здорово поразвлекались. Они убивают Марион, наряжают, чтобы преступление сочли выходкой сексуального маньяка – в костюм, извлеченный со складов притона – и подстраивают все так, чтобы моя вина казалась очевидной. Они в приступе садизма, иначе не скажешь, одурманивают наркотиками девушку, а мне делают еще и укол, а шприц оставляют на самом видном месте. Если и после этого моя репутация извращенца не была бы доказана...

Я закатал рукав рубашки выше локтя. Маленькая красная точка. След от иглы.

– ...Они вели себя не слишком умно. Все это могло обернуться и против них. Газеты об этом не пишут, газеты никогда всего не пишут, ведь полицейские никогда не сообщают им всего, но судебный врач должен был обнаружить, что наркотик был введен Марион после ее смерти. Конечно, не исключено, что нашим дружкам было на это наплевать. Они просто хотели бы быть уверены, что на какое-то время вывели меня из строя. Короче, сделав все, чтобы отправить ударника-детектива в тюрягу, они смываются, оставив ключ, отсутствие которого сразу же нарушило бы весь их замысел, и закрывают за собой дверь вторым ключом. И предупреждают фараонов. К счастью, те не горят желанием двинуться с места в ответ на обычный телефонный звонок спешащего рядового обывателя. Однако наши друзья настойчивы... Но загвоздка в том, что к этому времени я выхожу из коматозного состояния... Они плохо рассчитали дозу наркотика. Элен, среди тех парней нет наркоманов. Наркоман взялся бы за дело с большим знанием. Они не наркоманы, они крепыши, парни с отличным здоровьем... А выйдя из коматозного состояния, я к счастью натолкнулся на свою преданную секретаршу, блуждавшую в окрестностях без всякой цели, просто так... Элен покраснела.

– Садитесь, – сказала она, расставляя посуду. Я сел.

– ...И их комбинация провались.

– Ну и ну! – заметила Элен, приступая к ветчине. – Каков этот Левиберг!

– Какой Левиберг?

– Разве вы не интересовались неким Рене Левибергом?

– Оставьте Левиберга в покое. Не взваливайте на него все грехи Израиля. Пусть полемисты из числа антисемитов устанавливают связь между ним и происшедшими вчера вечером событиями. Конечно, отчасти из-за него я отправился на улицу Луны на разведку, но там, сам того не желая и не подозревая, раскопал (или только начал) нечто такое, к чему он не имеет отношения, И чтобы я не мог копнуть поглубже, меня и решили убрать... Для них это было важно.

– Гм...

– Я вас не убедил?

– Право, не знаю.

– Послушайте, дорогуша... ох! простите! Допустим, что все разыгрывается по сценарию убийц Марион. Меня хватают фараоны. Но разве я с этим смирюсь? Как только меня схватят, конец игре в прятки. Я все выкладываю на стол. Я рассказываю, что разоблачил попытку шантажировать торговца тканями и все остальное. И как тогда поступят полицейские?

– Они рванут к Левибергу.

– Точно. Кем бы он ни был в их глазах, преступником или свидетелем. Если он намеревался избавиться от меня, я заодно укрыться от гнева закона, то поступил как глупый скворец. А я не принимаю его за скворца. Нет, малышка Элен, Левиберг слишком осторожен, чтобы действовать опрометчиво. И, к тому же, у него нет причины... Он пытался избежать скандала. Подумайте о его положении в обществе. Пусть между нами и пробежала кошка! Но у нас просто несовместимость характеров. Если бы он действительно был зол на меня, если бы я ему мешал, он в худшем случае, может, и убил бы меня или поручил меня убрать, но никогда не стал бы устраивать столь зрелищной комедии.

– Действительно, к чему была вся эта комедия? Почему вас просто не убили?

– Вы сожалеете?

– Не говорите чепухи.

– А вы ее не повторяйте. Частный сыщик – это все-таки сыщик и, в глазах многих людей, полицейский. Отнюдь этим не горжусь, но это так. А за убийство фараона приходится платить.

– В то время, как убийство Марион...

– Это разные вещи. Не заблуждайтесь на этот счет. Для меня шкура шлюхи стоит не меньше, если не больше, шкуры полицейского. Но судьи думают иначе.

– Убийц наградят, если схватят?

– Боюсь, что до этого не дойдет... Гм... Да, что-то в этой истории не сходятся концы с концами. Но я словно заново родился. Не следует от меня многого требовать. В любом случае, я придерживаюсь своего мнения относительно Левиберга.

– Потому что, после ваших признаний, полиция бросилась бы к нему?

– Да. И потому, что влипнуть в подобную затею, повторяю, навредило бы его интересам. Нетрудно это понять.

– Но улица Луны...

– Что улица Луны?

– В своих признаниях вы бы упомянули и улицу Луны?

– Очевидно.

– А разве такое упоминание не навредило бы их интересам? Даже простой обыск?

– Обыск в любом случае состоится. Полиция нравов скоро узнает, что Марион там работала. Этот вариант был предусмотрен, и вы можете туда отправиться, в этот притон, и спрашивать мадам Жозеф, если эта упомянутая беднягой Марион достойная матрона вообще существует.

Все пристойно и выглядит невинно... гм... да, скажем невинно, потому что следы заметены, так что я не испытываю ни малейшей потребности вести там розыск. Да и нельзя терять времени. Нет, Элен. Улица Луны и улица Постящихся просто несопоставимы. Первое место менее уязвимо, чем Дом Берглеви, опт, полуопт, различные ткани, пряжа и перевозки. То, что со стороны Левиберга выглядело бы глупостью, вполне могли себе позволить рыцари Луны.

– Может, вы и правы.

– Ну, конечно! Я, думаю, прав, предполагая, что люди, тайну которых я раскрыл или чуть было не раскрыл, не слишком беспокоясь о негативных последствиях, меня пытались временно устранить, одновременно пользуясь случаем, чтобы избавиться от девушки, которая слишком много знала. При аресте я бы на несколько дней застрял в тюряге, пока моя невиновность не была бы доказана. У них хватило бы времени исполнить намеченное. В ближайшие дни им понадобится полная свобода действий.

– Полиция может и ограничить эту свободу.

– Отнюдь нет. В ином случае они и действовали бы иначе. Опасаются они меня, а не полицейских. Они меня переоценивают. Черт меня побери. У меня ни малейшего представления о том, куда я влип. Да я и не жажду это узнать. Дело выглядит слишком опасным, чтобы я испытывал желание совать в него свой нос. Да мне и не платят за это.

– Желательно, чтобы ваше мнение не изменилось.

– Нет причины. Но если эту шутку сыграл со мной мой незнакомый собрат, шеф покойного Доливе, то он еще обо мне услышит.

– Кстати, я поручила Заваттеру и Ребулю, когда они передали мне свой отчет о Левиберге, заняться этим вопросом.

– Очень хорошо. Передайте мне отчет.

За исключением названий торговых или финансовых компаний и нескольких адресов, в частности резиденции Левиберга в шикарном пригороде и поместья в деревне, мои агенты не раздобыли ничего нового о Левиберге. Они лишь подтвердили информацию Эстер и то, что я уже знал. В обществе торговец тканями занимал солидное положение но из-за дурного характера не пользовался особой любовью людей своего круга. Тем не менее он вынашивал замыслы активного участия в общественной жизни. С этой целью он стремился приобрести газету "Меридьен", но вокруг нее завязалась активная борьба с другой группой (следовали подробности об этой группе), которая также имела виды на газету. По поводу его частной жизни сообщалось, что он живет отдельно от жены (на всякий случай следовали ее имя и адрес). Никто не знал, есть ли у него сейчас любовница. Была ли она вообще? Или он ее не имел? (Если необходимо, Ребуль этим займется.) Итак, ничего нового, разве что еще одно доказательство, что Левиберг все меньше и меньше походил на человека, способного замыслить покушение на меня. Подтверждалось, что он потерял бы больше, чем мог приобрести.

Я сунул отчет в карман. При этом обнаружил, что по-прежнему таскаю при себе ключ от квартиры бедняжки Марион и клочок бумаги, на котором она написала свое имя. Избавившись от двух компрометирующих предметов, я позволил Элен одной поехать в агентство. Ей было пора. Сам же я еще слишком плох, чтобы последовать за ней. Уж лучше остаться здесь и набраться сил.

И это все. В этот день больше ничего не произошло. Флоримон Фару не обнаружился. В семь часов вернулась Элен. Мы вместе поужинали, а потом она отправила меня домой.

Эта девушка сама не знала, чего хочет.

Глава девятая

На всех парусах

На следующий день, прекрасным солнечным утром, я проснулся в великолепной форме. На улицу Пти-Шан прибыл чуть раньше Элен. А в десять сгреб телефон, позвонил Эстер и попросил о встрече.

– Вы больше не сердитесь? – спросила она.

– Никогда не сердился.

– А я – немного. Эта ваша манера грубить клиенткам!

– Согласитесь, что вы не совсем обычная клиентка.

– Никогда не соглашусь. И уж если я необычная клиентка, то вы странный детектив. Я недовольна вами.

– Постараюсь вернуть ваше доверие.

– Приходите.

Через четверть часа она принимала меня в уже знакомой темной гостиной с рухлядью.

– Хочу поручить работу, которая доставит вам удовольствие, – сказал я. – Вам надо порыться в бумагах брата. Недавно он обращался к частному детективу и мне надо знать, к кому. А, может, вы уже в курсе? В конце-то концов, может, и со мной вы возобновили отношения лишь потому, что ваш брат обратился к одному из моих коллег?

Она нахмурилась:

– Ничего не знаю, а вам прекрасно известно, почему я...

Я грубо ее прервал:

– Ну, хватит этой лжи о Морено!

– Я не лгу.

– Вы лжете, как дышите. Сами того не замечая.

– В таком случае, – усмехнулась она, – не понимаю, чем вы можете быть мне полезны. Все то, что я смогу вам сказать...

– Вы мне ничего не скажете. Поройтесь в его бумагах и найдите письмо, имеющее отношение к детективу, или письмо с угрозами. Может, вы и не найдете ничего... Но если что-нибудь найдете, сообщите мне.

Она пожала плечами:

– Он все держит под замком. Ну ладно, попытаюсь... Но вы любопытная ищейка. Заставлять работать на себя своих клиентов! Впрочем...

– И еще одно, – сказал я. – Жерар Бонфис.

Она вздрогнула:

– Ну и что?

– Мне надо его повидать. Он здесь?

– Не знаю. Могу проверить. Он бывает не постоянно. Иногда уезжает в деревню. Зачем он вам?

– Чтобы попросить его о той же услуге, что и вас.

– Вы с ума сошли? Это же его близкий друг.

– Именно. Ему может быть многое известно.

– Ну, как вам угодно... В конце концов, свое ремесло вы знаете лучше меня.

Она вышла, оставив меня на какое-то время одного. Вернулась в сопровождении изысканного, но корыстолюбивого охотника за юбками. Протягивая руку, вежливый господин Бонфис посмотрел на меня с враждебным любопытством. Он все еще не мог простить меня после нашей встречи на улице Сен-Дени. Как ни горько, но следовало ему о ней напомнить.

– Здравствуйте, господин Бурма, – сказал он. – Вы, кажется, хотели поговорить со мной?

– Хочу попросить вас об услуге.

– Слушаю вас.

Взглядом он поискал стул, не обнаружил ничего подходящего и уселся на резную скамью справа от меня, повернув в мою сторону ухо, которое, может, еще на что-то годилось. Я посмотрел на Эстер. Она пожала плечами:

– Я вас оставляю.

Ей не надо было уходить далеко, но приличия были соблюдены.

– Мой дорогой господин Бонфис, дорожите ли вы своим местом?

– Каким местом?

– Тем, которое вы занимаете здесь. Местом друга господина Рене Левиберга.

– Ну, конечно. Я вам как-то искренне признался, что оно весьма доходно.

– Я помогу вам его сохранить.

– А что, мне что-то угрожает?

– Может оказаться. Господин Левиберг меня ни в грош не ставит, но если ему сообщить о ваших забавах...

Мне казались смешными опасения господина Бонфиса, но раз уж они существовали, следовало этим воспользоваться, Я впутался в историю с шантажом. И потихоньку начинал действовать в том же духе. Он вздохнул:

– Но вам-то зачем так поступать?

– Успокойтесь. Я этого не сделаю... если вы согласитесь мне помочь. У меня есть все основания думать, что господин Левиберг пользуется услугами частного сыщика...

– Сыщика?

Это открытие погрузило его в пучину мрачных размышлений. Он наклонил голову, а затем, чтобы подумать спокойно, в полной тишине, извлек из уха слуховой аппарат и принялся разглядывать, словно желая с ним посоветоваться.

– Само собой разумеется, частного детектива. Не кого-нибудь из Островерхой башни.

– А зачем ему вдруг понадобился частный детектив? – произнес он, снова надевая ловушку для звуков. – Может быть, вы хотите, чтобы я вам это разузнал?

– Нет. Просто хочу знать имя этого детектива. Вы могли бы разузнать это для меня?

– Мне трудно прямо спросить его об этом.

– Придумайте что-нибудь. Возможно, я это выясню прежде вас и по другим каналам, но хочу, чтобы в моей руке были все козыри.

– Что за игру вы ведете?

– Профессиональная тайна. Пожав плечами, он ухмыльнулся:

– Вы мне кажетесь ловким пройдохой. Хорошо. Я снова вас увижу?

– Сообщите мне по телефону результаты ваших поисков. Мой номер есть в телефонной книге. До свидания, господин Бонфис.

В коридоре я столкнулся с Эстер, которая, по всей вероятности, не будучи глухой, подслушивала под дверью. Бросив ей короткое "прощай", я поспешил убраться, прежде чем Рене Левиберг обнаружит мое присутствие в своем доме.

В агентстве склонившиеся над подшивкой "Благовещения" Ребуль и Элен были явно чем-то взбудоражены.

– Ну и что? – спросил я. – Нашли след Доливе?

– Нигде, – ответил, распрямляясь, однорукий. – Возможно, что Заваттер... Во всяком случае, я повсюду вытягивал пустой номер. Может быть, и не совсем пустой, потому что ненароком наскочил на любопытное обстоятельство... Посмотрите, раз вы интересуетесь Левибергом.

И он убедил меня внимательно рассмотреть страницу листка покойного Леменье.

Плотный текст перебивался двумя фотографиями особ, которых никак нельзя было бы отнести к категории малоимущих. Один из них тот, что с моноклем, звался Юбер Роше (рядом – парижский адрес и загородная резиденция); второй – Эжен Мэро (площадь Гайон в Париже, Озерная улица в Эвиане).

– Вот к этому стоит съездить, – сказал Ребуль, обвиняюще тыча в него пальцем.

Действительно, к этому стоило съездить. На первый взгляд, ему было под шестьдесят. Похож на нотариуса. Легкое косоглазие не могли скрыть даже толстые стекла очков. Точнее, на нечистоплотного нотариуса, на тех министерских служащих, что одним глазом заглядываются на денежки клиентов, а вторым оценивают расстояние, отделяющее их от ближайшего пограничного столба.

Статью я прочитал.

В основном в ней перечислялись концерны и консорциумы, в которых господа Эжен Мэро и Юбер Роше (Фосфаты) (Эстер уточнила его имя и его положение) имеют общие интересы. Упоминалось и о возможном и неотвратимом соперничестве между ними и "Тканями Берглеви". "Во т уже некоторое врем я, – писал один из "негров" Леменье, – как Рене Левиберг плетет свою паутину и пытается натянуть одеяло на себя..."

– Ну и что? – сказал я. – Что нам это дало? Оба эти имени – Роше и Мэро, как и ряд других, содержатся в вашем отчете о Левиберге в разделе "Группа, противодействующая покупке "Меридьена".

– Но там нет имени Жерома Барта.

– Жерома Барта?

– Этот тип при случае зовется еще и Жеромом Бартом.

– При каком случае?

– Например, когда он инкогнито обращается к частному детективу.

– Расскажите мне об этом.

– Накануне я развлекался, проглядывая недавно приобретенную подшивку. И обратил внимание, в частности, на эту физиономию. Довольно характерна, не так ли?

– Очень выразительна.

– Когда мы прощупывали Левиберга, мне довелось не раз слышать об этой особе и видеть его физиономию в конфиденциальных листках. А сегодня… Я как раз был у нашего собрата Антуана Ришара, пытаясь что-нибудь выудить у его блондиночки, когда этот Мэро... – вы еще спрашиваете, узнал ли я его! – вышел в сопровождении Ришара из его кабинета, говоря: "Когда будете мне звонить, не забудьте. Жером Барт, хорошо? Жером. Мой компаньон – брат, Эдуард, но это дело сугубо личного характера". "До свидания, господин Барт", – сказал Ришар. Я подумал, что, может быть, вы захотите поближе присмотреться к этой личности. Эдуард Барт, я заглянул в телефонный справочник, юридический советник на улице 4 Сентября.

Постукивая по рогам моей трубки в форме бычьей головы, я сказал:

– Гм... Это еще ничего не значит. Может, этот Мэро просто рогоносец. Подождем возвращения Заваттера и вместе отправимся к Антуану Ришару узнать, в чем дело. Тем более, что пока у нас и нет другого занятия.

Когда пришел мой второй сотрудник, Роже Заваттер, тоже ничего не узнавший о Доливе, мы всем хоровым коллективом двинулись к Ришару, Собрат проживал в двух шагах, по улице Шуазеля, с видом на окна банка "Лионский кредит". Его не было. Не слушая болтовни белокурой машинистки, мы решили дождаться. Наконец он объявился.

– Смотрите-ка! Привет, Нестор Бурма, – воскликнул он с искусно симулированным выражением приветливости. – Что ты у меня комбинируешь? Привет, ребята! Вы – делегацией?

– Ищем приключений.

– Что за чушь!

– Я серьезно. Пройдем в твой кабинет. Мы устроились там вполне уютно.

– Этот малый, – произнес Антуан Ришар, показывая на Ребуля, – уже заглядывал сегодня утром и приставал к Ортанс. Насколько понимаю, теперь агентство "Фиат Люкс" действует именно так.

– Да. Жером Барт.

Его плоское лицо потрепанного боксера потемнело:

– Жером Барт, и что дальше?

– Один из твоих клиентов. Богатенький господин, поручивший тебе расследование. Что за расследование?

– Тебе-то какое до этого дело?

– Ришар, эта работа не для тебя. Я сам хочу ею заняться.

– Посмотрите-ка! Прямо кусок хлеба готовы вырвать изо рта у товарища.

– Ошибаешься, недотепа. Я не твой товарищ. И не хочу лишить тебя овса. Клиент ведь заплатил тебе?

– Если он поручил мне дело, то должен был заплатить.

– Деньги ты оставишь себе, а я займусь работой. С минуту он взвешивал мое предложение.

– Хорошо, – наконец произнес он. – На таких условиях... Нестор, все это отдает аферой.

– Еще одна причина все передать мне.

– Ох! Ну, ладно! Раз деньги тебя не волнуют...

– Так чего добивается этот Жером Барт?

– Найти молодого журналиста, который неожиданно куда-то слинял...

Он подмигнул. Игриво и двусмысленно, но очень красноречиво. Я ничего не сказал, но это не значит, что ничего не подумал. Может, он и был прав, а я лишь зря теряю время. Но теперь я уже слишком увяз, чтобы отступать, а этот Барт-Мэро, не следовало забывать, числился среди соперников Левиберга...

– Позвони твоему клиенту и скажи, что я принимаю эстафету.

Он схватил телефон и набрал номер:

– Алло! Кабинет юридического советника Барта? Господина Жерома Барта, пожалуйста... А!.. Да.

Антуан Ришар сообщил свой телефонный номер и положил трубку.

– Его нет у себя. Он перезвонит.

Мы подождали. Наконец аппарат зазвонил. Ришар снял трубку. Я слушал с параллельного аппарата.

– Уже есть результаты? Поздравляю! – произнес на другом конце провода нетерпеливый голос пожилого человека.

– Нет, господин Барт, – смиренно ответил коллега. – Хотел вам сказать... гм... вот что...

Он пытался более или менее убедительно объяснить свой отказ от расследования в мою пользу:

– Мой друг Нестор Бурма... очень известен, очень опытен, ... вы ничего не потеряете...

– Не слишком мне это нравится, – заметил в трубку лже-Барт. – Потеряем время. Ну что же. Наверное, мне надо связаться с этим господином?

– Да. Вы сами ему объясните, в чем дело. Прислать его к вам?

– Нет, нет, бесполезно. Дайте мне его адрес.

– Сейчас он в моем кабинете.

– Тем лучше, еду. Ришар положил трубку.

– Исчезайте, – сказал я Ребулю и Заваттеру. – Совсем ни к чему, чтобы он застал вас здесь. Его это может испугать.

Они улизнули. Я остался наедине с Ришаром. Вскоре к нам примкнул Мэро-Барт. Именно его фотография и была помещена в специальном номере "Благовещения". Он был одет с изысканностью и достоинством, продиктованными его положением и возрастом, его накладные волосы были уложены искусным парикмахером, а тонкие, ухоженные и белые руки перебирали, с одной стороны, перчатки из кожи пекари, а с другой – шапку из крота от хорошего мастера. Из-за своих иллюминаторов он с симпатией посмотрел на меня, и я понял, что моя физиономия ему понравилась больше, чем Ришара. После обмена обычными любезностями он сказал:

– Несомненно, господин Ришар вас уже ввел в курс дела?

– Более или менее. Но я хотел бы, чтобы вы сами изложили мне суть.

– Хорошо. Так вот. Виктор Марселлен, журналист, гостиница "Масе", улица Клюшки. Он работал в еженедельнике "Сегодня". Мы хотели бы, чтобы вы его нашли. Необходимо его присутствие, чтобы один из моих клиентов смог получить довольно крупное наследство.

– Он исчез?

– Что-то в этом роде.

– Давно?

– Позавчера.

– Подозреваете ли вы... гм... трагическое исчезновение? Извините, но в нашем ремесле...

Он с сомнением скривил губы:

– Ох! Причин нет никаких. Лично я этого не думаю. Нет, просто эти молодые люди столь безрассудны, не так ли, и...

– Да. Блондиночка или брюнеточка...

Это предположение ему очень понравилось.

– Вероятно...

А может, он отправился по заданию своего листка? Это случается даже с репортерами. Но вслух я этого не произнес.

– Помимо имени и адреса этого молодого человека, не могли бы вы сообщить еще какие-нибудь сведения?

– Ну что же, – сказал он. – Нам известно, что он покинул гостиницу позавчера, не сказав, куда направляется, и забрав одну дорожную сумку. Он не попрощался. За номер он платит помесячно и занимает его в этом заведении уже давно. Его он оставил за собой. Мы также справились в редакции газеты "Сегодня"...

– В его газете?

– Да. Вот уже полтора месяца, как он уволен.

– Это все?

– Все, что нам известно.

– У вас, случайно, нет его фотографии?

– Виктора Марселлена?

– Да.

– Нет. Мне жаль...

– Не имеет значения. Я раздобуду снимок в его бывшей газете или в другом месте. А пока не могли бы вы его описать?

– Я встречался с ним только раз и набросать его портрет, даже в самых общих чертах, мне было бы трудно. Я уже объяснялся по этому поводу с господином Ришаром. Понимаете, ему около двадцати пяти лет, А в наше время, не знаю, обратили ли вы на это внимание – все молодые люди похожи друг на друга!

– Влияние молодежных изданий, – вздохнул я. – Они пытаются походить на изображения с цветных обложек. Воображают, что это их украшает.

– Ну, не он! – улыбнулся господин Барт – Ему бы понадобилось для этого пластическая операция. Теперь припоминаю. У него нос слегка кривоват.

– Превосходно, – сказал я, вставая. – Пожалуй, возьмусь за дело сразу же.

Он поднялся в свою очередь:

– Весьма удовлетворен, господин Нестор Бурма...

Я дал ему свой настоящий адрес, он вручил мне свой фальшивый, настаивая на том, чтобы я всегда уточнял имя – Жером – если буду ему звонить, и ушел. Я подождал, чтобы дать ему возможность отойти подальше, а затем вышел в свою очередь. Антуан Ришар просил меня заходить снова, если мне опять понадобятся столь выгодные для него сделки.

Редакция газеты "Сегодня" находилась в том же здании по улице Реомюра, что и газета "Сумерки", и я решил сначала побывать у Марка Кове. Журналиста-выпивоху я обнаружил на верхнем этаже, там, где по пузырькам разлиты отнюдь не чернила.

– Значит, из бара не вылезаем? – сказал я.

– Отсюда открывается такая панорама Парижа, – сказал он в оправдание.

Решительно повернувшись спиной к пейзажу, он устроился в углу крошечного зала так, чтобы не упустить из виду великолепных линий корпуса стоящей за стойкой бара женщины. Несомненно, жестокосердной, ибо мой друг выглядел мрачным. Присев рядом, я и сам уставился на блондиночку. Между двумя букетами цветов – настоящих и искусственных – она выглядела такой же нерешительной, как буриданов осел, чьи уши немного походили на нее.

– Вы знакомы с коллегой по имени Виктор Марселлен? – спросил я.

– Немного. Что он натворил?

– Он из предприимчивых?

– Хотел бы быть из их числа. Но смотрит на всех так свысока, что в конце концов лишь наступает на мозоли приятелям. Если его послушать, он нас всех вскоре просто заткнет за пояс. Недоумеваю, как. Он работал в "Сегодня". Но всем досадил и его выгнали. Прошло уже с месяц, и с тех пор я его не видел.

– Я его разыскиваю. Дело о наследстве.

– Наследство? Значит, он не трепался, говоря, что нас ошеломит? И крупное?

– Довольно значительное. Вы не могли бы мне что-нибудь о нем сообщить?

– Вряд ли, мы не были близки. Я даже не знаю, где он обитает.

– Адрес-то мне известен, но в гостинице его уже нет.

– Вышвырнули?

– Исчез.

– Одним выскочкой меньше!

Не похоже, чтобы Марка Кове чрезмерно волновала судьба Виктора Марселлена. Его явно поглощали иные заботы. Личные, сердечные или другие... В этот момент явился Гус, рисовальщик с добродушной физиономией курчавого юмориста. Он пожал нам руку и, прежде чем отправиться на обследование террасы, спросил у моего соседа с лукавой улыбочкой:

– Ну как бомба?

– Не беспокойся о бомбе, – сказал Кове. Гус отошел.

– Да здравствует анархия! – воскликнул я. – Вы изготовили бомбу?

– Э-э-э... да... ох! скромную вечеринку... Если так будет продолжаться, много людей не соберу. Не знаю, что произошло с Виктором Марселленом, но его преемственность обеспечена.

Я пододвинул к нему свой пустой стакан, чтобы он не забыл за него заплатить, когда будет расплачиваться за собственную выпивку:

– Пойду порасспрошаю собратьев из "Сегодня".

– Сейчас не время. Они все в суматохе у талера, готовят недельный номер.

– Мне всего-то нужен снимок, один снимок. А у вас его нет?

– Что бы я стал делать с фото Марселлена? Не такой он красавчик, чтобы таскать его снимок с собой.

– А на кого он похож?

– На юнца двадцати пяти лет, вообразившего, что чего-то добился. Манеры журналиста из кинофильмов. Белокур и худощав, угловат, с чуть кривым носом. Раз уж он так любит кино, как я предполагаю, то, когда доберется до упомянутого наследства, сможет исправить свой рубильник у доктора Клауе. Для него это будет не лишним.

Я поднялся:

– И все-таки мне бы хотелось получить его фотографию.

– Тогда обратитесь к Руди. Это заместитель главного редактора "Сегодня". Сошлитесь на меня.

В газете швейцар (они их расставили повсюду), у которого я спросил, где найти Руди, направил меня, как я и ожидал, к талеру, Я не сделал и трех шагов по просторному цеху, пахнущему металлом и краской, с энергично постукивающими клавишами линотипов, как раздались пронзительные свистки, умело модулированные опытными губами. Это были предвестники настоящего концерта, который превратился в бушующую бурю. Я сохранил на голове свою шапку, совершенно забыв, что в этом месте строго соблюдаемый обряд требует, чтобы голову обнажали. Симпатичные революционеры из профсоюза печатников с этикетом не шутят. Стоило взять шляпу в руки, и свист прекратился. Руди я нашел над верстками и корректурами, беседующим с метранпажем. Представился и изложил цель посещения. Он скорчил клоунскую гримасу страшного огорчения:

– Значит, этот придурок смылся? Прикажете плакать?

– Подождите, когда будете резать лук. Он развеселился:

– Очень забавно. Хорошо. Но что касается фото... у меня его нет, господин Бурма. Знаете, в нашей справочной предпочитают кинозвезду Мартину Кароль. У каждого свой вкус, а?

– Пока что не знаю, что бы я делал со снимком Мартины Кароль. Предпочел бы оригинал. У каждого свой вкус, а?

И я удалился.

Проходя по оживленной и многолюдной улице Монторгей, я почувствовал легкий укол в сердце. В только что купленной газете я поискал сообщения об убийстве Марион. Сто строк пустопорожней болтовни, заканчивающихся обычным "следствие продолжается".

Свернув на улицу Клери, я пошел по улице Клюшки. Гостиница "Масе". На углу улицы Вид-Гуссе, на площади Малых Отцов, прямо напротив лавки с рисунками духовного содержания. Чистенькая, скромная, тихая, темная, как близлежащая церковь. Только что не пахнущая ладаном.

– Я хотел бы поговорить с хозяином, – обратился я к типу, которого заметил в углу у стойки, худощавому белокурому ангелу с мечтательным взглядом.

– Это я.

У него был выговор уроженца пригорода Обервилье. Я протянул ему свою визитную карточку.

– Нестор Бурма, – произнес он, протягивая широкую и сердечную лапу. – Знаю, знаю. Меня зовут Габриэль. Чем могу быть вам полезен? Предупреждаю, свободных мест пока нет.

– Один из ваших жильцов, однако, испарился. Виктор Марселлен.

– А! Вы в курсе? Испарился – не то слово. Он оставил за собой комнату. Он может вернуться в любой момент.

– Дайте мне знать, когда это произойдет. Я его разыскиваю.

Господин Габриэль, из гостиницы "Масе", шлепнул кулаком по столу и покачал головой.

– Потрясающе! – воскликнул он. – Вот парень, которым целые месяцы решительно никто не интересуется, не стоит ему отправиться в деревню, чтобы развеяться, как он всем становится нужен. Прежде всего шикарный старикашка в очках...

– С глазами, которые буравят насквозь?

– Точно. Ваш знакомый?

– Работаю на него.

– А чего добиваются от господина Марселлена?

– Он нужен на предмет наследства.

– А! Вот это интересно. Заметьте, он мне ни гроша не должен, но всегда приятно слышать, что твои постояльцы платежеспособны. Тем более, что у него бывало с деньгами туговато.

– Кто еще заходил помимо очкарика?

– Конечно, его подружка.

– Его подружка?

– Ну да. У вас, что, нет подружки?

– У меня их много.

– Так вот, откровенность за откровенность, – усмехнулся господин Габриэль. – Думаю, у него тоже. Знаете, этим молодым людям, при их специальности, подворачиваются выгодные покупки. Не говоря уже о распродажах.

– Прекрасно вас понял.

– И если бы он исчез отчасти потому, что брюнетка ему надоела или из-за того, что нашел на стороне нечто получше, меня бы это не удивило. Но как говорится: счастлив в любви... Надо же было этому случиться как раз в тот момент, когда ему достается наследство...

– Ладно. Расскажите-ка мне, каким образом он скрылся?

– Не так уж много способов есть смываться. Кроме как втихую... Вчера утром я встретил его, он спускался по лестнице с маленьким чемоданчиком, словно после тяжелого перепоя. "Уезжаю на пару дней", говорит он мне, "Не трудитесь пересылать мне письма". Тем более, что и писем почти никогда не бывает. Но, повторяю, он выглядел, как после пьянки. "Я вам напишу". И быстро смылся. Ну, а мне-то какое дело? Ведь комната оплачена на месяц вперед.

– Могу я побывать в его комнате?

– Если угодно.

Она была чиста и сверкала как новая монетка. И аккуратна. Очень аккуратна.

На полке углового дивана стояли книги, главным образом детективы. В углу грудой были свалены другие. В шкафу находился довольно обширный гардероб. Но нигде не болталось ни бумажки, ни записной книжки, ни фотографии. Очень-очень аккуратная комната.

Мы спустились. В вестибюле гостиницы стояла слегка растерянная девушка. Господин Габриэль подтолкнул меня локтем.

– Брюнетка, – сказал он. – Здравствуйте, барышня, – громче добавил он специально для нее.

– Здравствуйте, сударь, – произнесла она. – Я зашла...

У нее был тихий покорный голос, влажные миленькие глазки, миленькие зубки, милое грустное личико. Одета аккуратно и не без элегантности, но скромно. Кончики ее грубоватых пальцев были топорно окрашены. Рабочая. Простая парижская рабочая женщина. Из тех, о которых охотно вспоминают в песенках...

– Господин Марселлен еще не вернулся, – сказал хозяин гостиницы с подходящим к случаю выражением голоса. – Но его найдут, не тревожьтесь. Этот господин... – он показал на меня – ...специалист, детектив...

– Детектив? – воскликнула она. – Что же он такого натворил?

– Ничего, – успокоил ее я. – Его ищут из-за наследства.

– Ах! Так, значит, это правда?

– Он ждал наследства?

– Видите ли, он уже давно говорил мне, что мы разбогатеем... Но получив это наследство, он, очевидно, меня бросит.

– Но он его еще не получил, – возразил господин Габриэль. – Потому его и ищут.

– Да? Хотелось бы верить... Я уже ничего не понимаю.

– Я вам объясню, – сказал я. – Объяснять – моя работа. Меня зовут Нестор Бурма. А вас?

– Клотильда Филиппон. Зовите меня Кло.

– Так вот, Кло, вы наверняка сможете дать мне сведения о вашем бродяге, которые помогут мне в работе. Пойдемте обсудим все в кафе, а? Я угощу вас аперитивом.

– Если вам угодно, сударь.

– Отправляйтесь в "Старый Сомюр", – посоветовал господин Габриэль из гостиницы "Масе".

– Хорошо. И вам оставлю стаканчик.

– Вы схватываете на лету, – усмехнулся он.

В "Старом Сомюре", между двумя рюмками, я не узнал ничего нового. Все, что рассказала мне Кло, было равно нулю. У нее с собой, в сумочке, облегченной с досады от всех личных бумаг, даже не имелось фотографии возлюбленного. Но свое детское и преходящее иконоборчество она не довела до крайности и призналась, что сохранила дома несколько случайных снимков и увеличенных фотографий. Вероятно, у изголовья кровати. Пожалуй, фотография больше и не была мне необходима, но все-таки мне бы хотелось глянуть хотя бы на одну. Я внушил девушке достаточно доверия, чтобы она мне не отказала, когда я предложил проводить ее до дома.

Она проживала по улице Сент-Фуа, в другом конце округа, в районе, шумном от нервной одышки двигателей крупных грузовиков, неподалеку от места своей работы – мастерской искусственных цветов. В квартире одной из старых и беспомощных теток ей принадлежала более или менее отдельная комната. Этим объяснялось, почему она не сожительствовала с Виктором Марселленом. Я пожелал, чтобы в конечном счете с такой же легкостью разъяснилось и множество других обстоятельств.

– Вот, – сказала мне Кло, когда наконец мы оказались у нее, раскладывая передо мной целый ряд оттисков различного формата. – Вы заберете с собой одну из них?

– Возьму ту, что вам нравится меньше других. Шмыгая носом, она протянула мне один снимок со слащавым, но вполне четким изображением.

– Думаю, здесь он выглядит крутым парнем. Крутым? Вот еще!

Я положил фотографию в бумажник.

– Посмотрите эту, – с жалкой улыбкой сказала она. – Мы не слишком-то здесь хороши, а? Но я ее сохраняю. На ней мы вместе.

С фотографией, наверное, было связано и какое-то счастливое воспоминание, потому что, извините! Такого рода документы следовало бы сжигать без остатка. Трудно сказать, кто из двух голубков выглядел глупее на этом снимке. Они словно соревновались между собой.

– Снимок сделан исподтишка...

– Заметно.

– ...одним из бродячих фотографов на бульварах. Кем-то из его приятелей.

Я не смог удержаться:

– Странный приятель! Он не мог предупредить, что будет снимать.

– Да вроде это был не друг, а так, просто знакомый.

Она тщательно уложила все фотографии в альбом.

Больше я ничего нового не узнал бы от брюнетки, но мы еще чуточку поболтали. Вновь вспомнила она о надеждах на процветание, высказанных журналистом, и высказала убеждение, что теперь тот ее бросит. Короче говоря, обычные и вполне объяснимые причитания! Сколько я их слышал на своем веку!

– Стоит мне только вспомнить, как он бывал мил со мной! Но уехать, не попрощавшись, просто так... Послушайте, сударь, как-то в пору безденежья я и домой приносила работу. Так он взялся за изготовление искусственных цветов. И они были не хуже других...

На каминной доске она показала мне два лиловых цветка, которые соперничали друг с другом в узкой стеклянной вазочке.

– Это его работа.

– Что это такое?

– Билл.

– Как?

– Билл.

– Но это же не название цветка?

– Английское имя. Это ирисы, и шутки ради он их как-то раз скрестил Биллом. Не знаю, почему. У журналистов, знаете ли, мелькают странные мысли...

Я фыркнул:

– Из Альманаха Вермо. Билл. Ирис. Билирис. Песни Билирис. Он любит каламбуры, да?

– О да!

Он, конечно, чтобы соблазнить малышку, постарался, и теперь она в своем слепом поклонении захочет пересказать мне все его шуточки. Лучше быстрее смыться. Что я и сделал.

Заглянул в агентство. Элен уже уехала, оставив записку с рекомендациями не переутомляться. Я положил было руку на телефонную трубку, но передумал. Бесполезно звонить Эстер и расспрашивать о новостях. Из листка Леменье я выписал адрес господина Мэро, он же господин Барт, на площади Район и отправился в ресторан по улице Мельниц доедать то, что там еще оставалось. После еды, вместо рюмки, я снова взял в руки снимок господина Виктора Марселлена. Кло была права. На снимке вид, пожалуй, решительный. Энергичное лицо, вид закоперщика, хитреца. Парня, который знает, как действовать. Потише, мой мальчик. Здесь тебе не фотографирование на улице. Ты был не так лих, когда, явившись к своему преподавателю сольфеджо и классному шантажисту, чтобы отрапортовать о выполненном задании, обнаружил его помятым. И ты так быстро сообразил, что дело запахло табаком, что бросил все: хату, женщину, шантаж и на всех парусах растворился в пространстве.

Глава десятая

Уборка

Ночь уже опустилась, когда я выходил из ресторана. Я направлялся к дому господина Эжена Мэро, этого изысканного любителя таинственности, являющегося позором одного из правящих Францией двухсот семейств. На площади Гайон его дом находился совсем рядом с рестораном Друана, где в декабре кого-то осчастливливают Гонкуровской премией. А некоторые, кто также рассчитывал на лавры, удостаивались лишь погребальных венков. Накрахмаленный лакей сообщил мне, что господина Мэро нет дома. Господин Мэро находился в своем клубе на улице Людовика Великого.

В этом труднодоступном месте я все же сумел добиться, чтобы мою визитку передали господину Мэро. Вероятно, ему не слишком понравится мой способ режиссировать его игру. Не слишком долго заставив себя ждать, он присоединился ко мне под люстрой вызолоченного салона, который я окуривал, размышляя о "плимуте", припаркованном перед роскошным игорным домом. "Плимуте" господина Рене Левиберга, Господин Мэро мял в ухоженных пальцах мою визитку и косил все больше и больше. Без вступления он произнес официальным тоном:

– Констатирую, что вы не теряли времени даром и являетесь толковым детективом. На мой вкус, даже слишком толковым. Я вам не поручал раскрывать мое истинное лицо.

– В моем ремесле одно неизбежно следует за другим, – объяснил я.

Я показал ему фото журналиста.

– Тот самый молодой человек. Вы его нашли?

– Еще нет. Я только обнаружил, что он не брезгует шантажом. Но это вы знали.

– Не понимаю.

– Не надо лукавить. Это скверно выглядит. Давайте откроем карты. Вы соперничаете с Левибергом, из текстильной фирмы, за обладание "Меридьеном". Небольшой скандальчик, способный скомпрометировать еврея, пришелся бы весьма кстати. У Виктора Марселлена есть что-то на Левиберга. Вы об этом знаете, и не понаслышке, а потому что юный мошенник предложил вам продать это оружие. По тем или иным причинам вы не смогли договориться, а теперь, передумав, пытаетесь восстановить контакт. Верно?

За толстыми стеклами глаза стали еще крупнее, сверкая перекрестными огнями:

– Решительно не знаю, что вам сказать, сударь.

– Может, крепкое словцо? – с улыбкой предложил я.

Он с улыбкой посмотрел на меня:

– Это в не моем духе, да я и достаточно честный игрок, чтобы признать ваши достоинства, господин Бурма. Если я не знаю, что вам сказать, это просто означает, что мне нечего добавить к сказанному вами. Разве что повторить ваши слова.

– Спасибо. Могу я вас спросить, что за товар предлагал Виктор Марселлен? Но, может, вам все-таки хочется вставить крепкое словцо?

Он рассмеялся.

– Вы настойчивы! Но я не вступлю за вами на эту скользкую дорожку. Я никогда не знал характер предлагаемого молодым человеком товара, как вы его называете, да и существует ли он вообще.

– Ясно. Он хотел сначала получить деньги, и это вам не понравилось.

Господин Мэро вздохнул:

– Вокруг столько жулья!

– Не раскрывая своих карт, не намекнул ли он хотя бы, чем обладает?

– Нет.

Я сделал резкий выпад:

– А о гестапо случайно не упоминал?

– О гестапо? Ни словом, – откровенно удивленный произнес он.

– Хорошо...

Я включил свои полушария на полную катушку.

– Давайте резюмируем, – предложил я, – Когда этот молодой авантюрист установил с вами контакт, его естественная скрытность побудила вас отнестись к нему с недоверием и, в свою очередь проявив осторожность, вы его сплавили. Но недавно вы убедились, что якобы имеющееся в его распоряжении оружие против Левиберга на самом деле существует. Каким образом? Потому что накануне Левибергу, уже после закрытия банков, понадобилась крупная сумма денег наличными, не так ли?

Он ничего не ответил, но в его взгляде читалось изумление.

– Ему пришлось потребовать ее в своем банке, не занимать же в клубе. Услышав об этом, вы сообразили, что Марселлен занят продажей известного вам оружия Левибергу. Вы решаете возобновить прерванные переговоры. Если шантажист, вполне вероятно, сохраняет копии проданных документов (между нами, Левиберг еще ничего не купил), он не откажется их вам переуступить. Весь вопрос в цене. Но Марселлен исчез, и, не имея возможности добраться до него своими собственными средствами, вы обращаетесь к частному детективу под не вызывающим неуместных подозрений заимствованным именем вашего юридического советника.

– Забавно! – воскликнул он. – Потрясающе. Вы схватываете все на лету...

Он сделал отчаянную попытку посмотреть мне прямо в лицо:

– ...И теперь знаете не меньше меня. Так что не понимаю, что вы здесь делаете.

– Я зашел, чтобы убедиться, что я на верном пути.

Я вернулся вздремнуть в агентство.

Из поистине свинцового сна меня вырвал телефонный звонок. Прежде чем снять трубку, я глянул на часы. Два часа двадцать минут. Спокойная и ясная ночь. Зажег свет и, позевывая и спотыкаясь, подошел к аппарату. Не меньше пятнадцати секунд я подносил трубку к уху.

– Алло! – сказал я, вторично зевая.

– Это вы, мой дорогой Нестор Бурма? Наконец-то! Говорит Эстер.

Ее голос трепетал от волнения.

– Ах вы? Добрый день. Как поживаете? Я еще не проснулся.

– Хотела бы вам кое-что показать. Сейчас же. Можете приехать?

– К вам?

Она рассыпалась своим обычным странным смехом:

– На Каирскую площадь. Звоню вам из шоферского кафе, открытого всю ночь. Мне вас подождать?

– Да, – машинально сказал я.

Она застала меня врасплох. Я хотел потребовать объяснений, но лишь зевал, когда же наконец смог издать какой-то иной звук помимо урчания, моя собеседница уже оборвала разговор. Черт ее возьми! И все-таки не могу ее бросить. Проклятье! Кто бы мог мне такое сказать в 1930 году... Вяло и медленно я оделся. Прежде чем надеть шляпу, я подумал, что станет легче, если ополоснуть лицо. После водной процедуры я решился походкой лунатика выйти на пустынные улицы.

И улицы и я стали понемногу оживать, начиная с перекрестка Монмартр-Лувр. Грузовые мастодонты с горящими фарами и забитые до предела мчались к Центральному рынку, пересекаясь с машинами, на которых развозились газеты. На относительно чистом ночном воздухе я постепенно приходил в себя.

На Каирской площади одинокий пьяница осыпал бранью сияющий шар над расположенной в ее центре общественной уборной. Я вошел в бистро, где Эстер обещала меня ждать. У стойки, облокотившись, сидели двое водителей, двое крепышей с опухшими от сна глазами, с серьезными лицами. Эстер не было. Ничего не заказав официанту, я попросил в баре кофе. Справляться о женщине, которая вас обманула? С мерзким вкусом цикория во рту я снова оказался на площади. Совершенно один. Сонные грузовики запрудили улицу Нила. Где-то тихо шелестела типография. Вдали хриплый голос затянул патриотическую песню: пьяница возвращался домой проспаться. Украшавшие фасад здания, в котором находится Каирский пассаж, лепные головы египтян или сфинксы, будто узнав меня, выглядели так, словно собирались загадать мне загадку.

Не знаю, почему я свернул в пассаж. Может быть, потому, что решетка была распахнута, хотя ей следовало быть закрытой. На своих абсолютно бесшумных каучуковых подошвах я прошел перед враждебными лавками, в затемненных витринах которых, демонстрировавших полную гамму дамского белья и других менее поэтических аксессуаров, отражался мой силуэт. Внезапно у меня возникло впечатление, что из чрева одного магазина за мной наблюдают какие-то человеческие фигуры. В течение трех секунд я направлял луч своего фонарика на восковых манекенов с восхитительными лицами, с хорошенькими крепкими розовыми грудками. И тут же споткнулся о предмет, напоминающий сваленную в углу галереи груду тряпья. Но это не были тряпки. Нечто вроде манекена. Не розовое. И столь же неживое.

Из телефонной будки бистро на улице Поля Лелона, где шумела крикливая толпа грузчиков из Национальной службы перевозок парижской печати, я позвонил по определенному номеру.

– Комиссариат, – ответил мне заспанный и хриплый голос.

– Каирский пассаж, – сказал я.

– Ну и что?

– Задушенная женщина.

– Почему не изрубленная на куски? Подожди-ка, кореш, на проводе. Раз ты так любишь шутки, сейчас приедем с тобой поразвлечься.

– А на улице Монторгей тоже была шутка?

– О! Дерьмо!

Фараон отодвинул трубку от лица, чтобы крикнуть своим сидящим за картами товарищам:

– ...Садист вернулся.

Не знаю, попытался ли он затем узнать у меня дополнительные подробности. Меня там больше не было.

Вероятно, в тот вечер господин Эжен Мэро выиграл приличную сумму в своем клубе. Скорее удачлив, этот малый. Репутация Левиберга будет весьма подмочена скандалом, который вскоре разразится.

Глава одиннадцатая

Фабричная марка

Мне удалось заснуть лишь незадолго перед тем, как пришедшая на работу Элен меня разбудила. Я рассказал ей о своей встрече с Мэро, но скрыл от нее звонок Эстер и все остальное. А затем принялся ждать в скорее мрачном настроении. К десяти часам пришли два типа. Мягкие шляпы, незаметный костюм, неприступный вид.

– С вами хотел бы побеседовать комиссар Фару, – сказал один из шпиков, продемонстрировав, что было совершенно излишним, свою медаль.

– А!

– Да.

– Фару – мой настоящий друг, но не думает же он, что я у него на привязи?

– Он хотел бы вас видеть, – повторил другой.

– У них что, нет телефона в тридцать шестом участке?

– Много работы. Ну так как? Вы идете или нет?

– Кто мне докажет, что вы настоящие полицейские?

– Ох! Жюль, ты слышишь?..

Он повернулся к своему немому товарищу:

– ...Не настоящие полицейские? У него есть нюх, у этого детектива!

– Ладно, – сказал я. – Иду за вами. Но что за нравы! Фару мне за это заплатит!

– Ну, на это нам наплевать. У нас приказ.

– Должен ли я взять чемодан? С вами никогда ничего не известно.

– О чемодане никаких инструкций не имеем, но ваша бабушка всегда успеет его собрать. Как вы сказали, никогда ничего не известно.

– Послушайте, вы! – возмутилась Элен.

– Заткнись, – сказал полицейский. Ошибки быть не могло. Настоящие фараоны!

На улице Святой Анны нас ждала полицейская машина. Мы забрались в нее. Она поехала, но не в сторону Набережной ювелиров, а остановилась чуть дальше улицы Постящихся. Я ничего не сказал. Служащие фирмы "Ткани Берглеви", с которыми мы сталкивались в помещении, сохраняли соответствующее обстоятельствам выражение лиц. Лицемерно грустное и искренне любопытствующее. В хорошо известной гостиной со стильной мебелью Фару совещался с парой коллег.

– А! Вот и вы! – произнес он. – Вам знаком этот дом, не так ли?

– Более или менее.

– А господин Рене Левиберг?

– Тоже более или менее.

– Мадемуазель Эстер Левиберг?

– Чуть лучше.

– Хорошо. Не мне поручено вести следствие, но узнав, что вы замешаны в этом деле, я решил в нем поучаствовать.

– В каком деле?

– Сегодня ночью Эстер Левиберг была убита.

Я разыграл удивление. С изрядным талантом. Я уже репетировал реакцию ошеломленности. Флоримон Фару сообщил:

– Около трех часов ночи ее нашли в Каирском пассаже полицейские из местного участка, которых оповестил тип, жаждавший сойти за садиста с улицы Монторгей. Сначала она была оглушена тупым предметом, а потом удушена руками...

– Ив чем...

– Потерпите. Она вела дневник. Записи на французском и на идиш, половина на половину. И там среди прочих имен и довольно пустого вздора – говорю только о французском тексте, другой еще надлежит перевести – упоминаетесь и вы.

– Спасибо за внимание.

– Это список ее любовников. Похоже, она была охоча до мужиков и не слишком разборчива. На грани болезни! Ее устраивал любой кобель. Случалось, что она на улице приставала к незнакомцам. Не исключено, что – случайный встречный.

– Я не был ее любовником. Серьезно увлекся ею в 1930 году, но ведь это было в 1930.

– Потом мне расскажете.

– Надеюсь. Что она писала обо мне в своем дневнике?

– Вот что...

Он полистал плотную тетрадь в черном кожаном переплете.

– ...Нестор Бурма... Ваше имя повторено четыре раза подряд. Вы, наверное, произвели неизгладимое впечатление... Если бы Морено вернулся. Нестор Бурма подошел бы великолепно. Прекрасная мысль. Нестор Бурма не откажется мне помочь... Затем еще две страницы, ни складу, ни ладу.

– Никаких выпадов против брата?

– Ничего такого. А что за выпады?

Значит, Эстер полностью не доверялась бумаге. А следовательно, и всему остальному можно было верить лишь с большими оговорками... Разве что в тексте на идиш... Этот язык более подходящ для брани. Я сказал:

– Если вы хотите знать, она не любила своего брата. Он разлучил ее с первым любовником.

– Я в курсе. Господин Рене Левиберг рассказал нам об этом Морено. Он также обратил наше внимание на то обстоятельство, что Морено принадлежал к числу ваших друзей. Если послушать его, забавный персонаж.

– Он не лжет.

– И этот Морено якобы вернулся?

– Эстер себе это вообразила. Вот почему она возобновила отношения со мной.

– Чтобы ограничить возможный ущерб?

– Да.

– Что же вы предприняли?

– Ничего. Что я мог предпринять? Все это – чистый бред. Морено умер.

– И он тоже... Прямо чума какая-то! В вашем окружении повышенная смертность.

– Он умер не в моем окружении. И не сейчас. Он умер в 37. В Испании. Расстрелян фалангистами.

Фару нахмурил брови:

– Знаете, не верю парням, которые отправляются умирать, черт знает где. На прошлой неделе задержал один такой призрак. Он вроде погиб в России, в мундире эсэсовца. Я его подобрал на площади Шапель, в форме Иностранного легиона...

Я ничего не ответил.

– Ладно. Сейчас нас занимают другие вопросы...

И он принялся задавать их мне, коварные и скучные, всегда одинаковые, но по-разному звучащие. Затем они вызвали Рене Левиберга. Он явился, явно не подавленный горем, но с чаще мигающими глазами. Скорее озабоченный. Мы провели нечто вроде совещания, на котором говорили прежде всего полицейские. После чего эти господа, понявшие, что бесцельно тратят деньги налогоплательщиков, вернули нас к нашим делам. Я вышел из гостиной одновременно с Левибергом.

– Хотел бы с вами поговорить; – сказал я.

– Не могу понять, зачем? – хмуро пробормотал он.

– Смерть Эстер причинила мне явно больше боли, чем вам.

– Ну и что? Разве это повод надоедать мне?

– Вы ее убили? Он взорвался:

– Какой же вы болван! Вы скверный сыщик...

На идиш он выговорил явно не слишком любезную фразу, а затем сказал:

– ...Не значит, что иной раз у меня не возникало такого желания... Она была настоящей шлюхой, вполне достойной Морено. Но я занимаю положение, которое вынуждает меня сдерживать свои порывы... не всегда, но часто.

– Именно. Не всегда. Иной раз тормоза отказывают.

– Что вы хотите сказать?

– Я вспомнил об оккупации. Он удивленно взглянул на меня:

– Какое отношение имеет оккупация ко всему этому?

– Никакого. Увидев вас, я вспомнил об оккупации, просто так.

– Ах вот как? Может, раскаяния антисемита?

Это звучало искренно. Оккупация не напоминала ему ни о чем другом, кроме остервенелого антисемитизма. Я не верил, что он был бы способен убить Эстер, но никогда ничего не известно. Если бы он узнал... Он ничего не узнал.

Он пока не подозревал о роли, сыгранной сестрой в аресте всей его семьи.

– Во мне и на грош нет антисемитизма, – сказал я.

– На грош! Еще хорошо, что вы не упомянули о пресловутых тридцати серебряниках!

– Для этого я слишком вежлив. До свидания, сударь.

Машинально я протянул ему руку. Он ее оттолкнул:

– Ну а вежливостью не отличаюсь! Убирайтесь! Его тон мне не понравился. Раз так, его следовало подразнить.

– Мне бы доставило удовольствие пожать вашу руку, – сказал я. – Это надежная, крепкая и короткопалая рука. Почти что рука рабочего.

– Или душителя, может быть?

– Почему бы нет?

Он пожал плечами. Сжимая и разжимая пальцы, он глядел на свою ладонь. Тик.

– У меня все пальцы на месте, – произнес он.

– Это почти необходимо, чтобы задушить.

– Ах вот как? Полицейские...

Дверь гостиной распахнулась, и Фару, который слышал наш разговор полностью либо частично, появился на пороге.

– Не сходите с ума, Бурма! – рявкнул он. – Лучше займитесь своими делами. У вас своих забот должно хватать. Если верить обнаруженным на шее Эстер Левиберг следам пальцев, на правой руке убийцы не достает мизинца. Вы так любите поэзию, что должны бы чуть больше верить в призраки.

– И верно! – воскликнула Элен, когда я рассказал ей о новом эпизоде.

– В конце концов нас убедят, что эти войны совсем не так кровопролитны, как говорят, – вздохнул я.

Я мобилизовал телефон, чтобы созвониться с ребятами, потерянными из виду много лет назад. В одном профсоюзном центре я напал на некоего Эрве, который, хотя лично и не очень помог, все же вспомнил о существовании типографского корректора из числа моих знакомых, по имени Пийе. Еще несколько звонков, чтобы разобраться, в какой газетенке этот Пийе работает, где и когда его можно застать – в три утра, в кафе "Круассан. Табачок Носильщиков" – и собрав все эти сведения, я наконец мог позволить себе раскурить заслуженную трубку.

За весь день ни разу не вышел из агентства. Там я и слегка вздремнул. В шесть вечера Элен вышла купить свежие выпуски вечерних газет.

Об убийстве Эстер Левиберг сообщалось очень сдержанно. У ее брата были длинные руки. Он энергично защищался и пытался ограничить причиненный ему ущерб. Писалось, что, "отправившись посетить одну из своих приятельниц и возвращаясь пешком в расположенный неподалеку свой дом, она подверглась нападению садиста с улицы Монторгей". И все. У этого изверга оказалась широкая спина, на которую можно было многое взвалить. У него были и крепкие ноги, потому что он продолжал убегать от полиции, что меня не удивило.

Расследование убийства Марион, таким образом, топталось на месте. Не повезло и с важным свидетелем, на которого очень рассчитывали, с сутенером проститутки. Он ушел от фараонов. Вероятно, став жертвой разборки, был обнаружен убитым на пустыре, на месте давних укреплений у Шатийонских ворот.

Меня все это не удивило. Я был слишком толстокож.

Как и намечалось, в три часа ночи с минутами я встретился в Пийе в "Табачке Носильщиков". В компании других корректоров он поглощал луковый суп. Лет около шестидесяти, крепкий, он казалось, был создан для более изысканного общества. Я напомнил ему о себе, и, отпустив несколько невинных шуточек о моем нынешнем ремесле, он пригласил меня к своему столу.

– Жорж Морено! – ответил он на один из моих вопросов. – Или, если угодно Дени Северен, ибо под этим именем он жил в Барселоне.

В Испании, в гражданскую войну, я часто бывал у него во Французском доме. Хороший парень. Некоторые считали, что он слишком интеллигентен. Это не помешало ему пожертвовать жизнью. Как Эмиль Коттен, как многие другие, он сложил там голову.

– В том-то и дело, – сказал я, – вроде бы нет.

– Кто тебе это рассказал?

– Так говорят.

– Пусть. Пусть болтают. Я сам слышал в 1937 году, что франкисты его расстреляли. Даже вроде читал об этом в дружеской прессе.

– Разумеется, тела вы не видели?

– Знаешь, – мягко улыбнулся он, – тела не передавались через линию фронта, чтобы мы могли им устроить международные похороны...

– Конечно... И все же, если бы я мог увериться...

– Гонзалес, – подумав, произнес он, – вот кто способен просветить тебя лучше, чем я. Этот испашка сражался едва ли не в том же подразделении, что и Северен, Он тоже работает в типографии. Дам тебе его адрес, но без гарантии, что ты его там найдешь. Он выписывал небольшую газетку, которую я время от времени издаю, но потом перестал. Что поделаешь...

Он полистал записную книжку:

– Вот адрес, Я его записал.

Некогда Морено с блеском ускользал у всех между пальцев. И продолжал в том же духе, мертвый или живой. Как фант во время игры, он тайно переходил от одного к другому. Так могло продолжаться долго. В подавленном состоянии вернулся я в агентство переночевать.

Глава двенадцатая

Над Марселленом опускается занавес

На следующий день я посвятил большую часть утра поискам Гонсалеса. Адрес, полученный мною от Пийе, не стоил и ломаного гроша. Бродя из гостиницы в бистро, из бистро в ресторан, я наконец добрался до улицы Святого Духа, к дому, где, по последним сведениям, и обитал мой гидальго. Меня вдруг осенило. Отсюда рукой подать до Каирского пассажа. Если Морено еще жив и вернулся, чтобы отомстить Эстер, то мог получать приют у Гонсалеса... К этому следовало присмотреться. Испанца я застал дома. Или у него был выходной, или он работал по ночам. На мой звонок он приоткрыл дверь, ведущую прямо в комнату, довольно захламленную. У него был смуглый цвет лица, проницательные глаза за великолепными закрученными ресницами и посиневший от бритвы подбородок.

– Salud, товарищ Гонсалес, – сказал я.

– Просто Гонсалес, – поправил малый. – Что до товарищей, то я их...

– Хорошо. Мне безразлично. Я здесь не для теоретических споров. Меня прислал корректор Пийе. Мое имя Нестор Бурма.

– Что-то слышал о вас, – сдержанно и невозмутимо произнес он.

Ему не потребовалось много времени, чтобы вспомнить, что он слышал. Что значит известность! Он широко взмахнул рукой:

– Катитесь! Не переношу фараонов.

– Я тоже.

– Все равно убирайтесь...

– Ерунда!

Ногой я блокировал дверь:

– Послушай, Гонсалес, не валяй дурака. Дай мне войти и задать тебе один-два вопроса. Если я липовый полицейский, тебе бояться нечего, а если настоящий, то смогу причинить тебе кучу неприятностей, если ты меня не впустишь.

– Ладно. Входи, И задавай свои вопросы. За спрос денег не берут.

Вслед за ним я прошел в захламленную комнату. Стоя у небольшого, заваленного тетрадями, газетами, пепельницами и пресс-папье столика мы несколько секунд смотрели друг на друга, как две фаянсовые собаки на каминной доске. Гонсалес со смехом показал на мою трубку с бычьей головой:

– Ты не боишься казни?

Я пропустил его слова мимо ушей, убрал трубку и сказал:

– Жорж Морено. Звался также Дени Северен и Годи. В те времена мой кореш. Вступил в Колонну Дурути...

Я изложил все, что знал, о Морено.

– Он был и моим другом, – поддакнул испанец.

– Похоже, он умер.

– Возможно.

– По последним сведениям, это вроде бы и не так.

– Возможно.

– Ты смеешься надо мной?

– Я? Нисколько, Ты хотел задавать вопросы. И ты задаешь вопросы.

С самого начала он крутил в руках пресс-папье, здоровенный прямоугольный кусок свинца. Это стало меня раздражать. Все начинало меня раздражать. Все шло не так, как мне хотелось, и с меня было довольно.

– Оставь его, – сказал я.

– Что такое?

– Эту штуку.

– Еще что! – прошипел он.

Я протянул руку, чтобы схватить свинец. Слишком поздно. Он приподнял его так, что мне было не дотянуться. Я дал ему затрещину. Он ответил мне тем же. Я повторил. Он перевернул стол со всем его хламом мне на ноги. Отступив, я наклонил голову. Очень кстати. Тяжеленный кусок свинца просвистел в трех сантиметрах от моего уха и глухо ударился о стену. Я рванул вперед, одновременно извлекая пистолет, и его рукоятью ударил перевозбужденного противника по черепу. Он впал в полуобморочное состояние. Я воспользовался этим, чтобы бросить взгляд на его обстановку. Ничего. Во всяком случае, для меня. Среди раскиданных газет Морено не было. Не было Морено и в ящике стола. Я подобрал пресс-папье. Это было клише из массивного свинца, с острыми краями. Притупился лишь тот, что ударился о стену. Свистнутый по месту работы. Я не выпустил его из своей свободной руки.

Гонсалес приходил в себя. Он чихнул.

– Что ж, неплохая партия, – сказал он.

– Ты мог бы меня этим ухлопать, – заметил я, взвешивая на ладони тяжелый кусок свинца.

– Наверное, это не было бы большой потерей, но у меня была бы куча неприятностей. Не перестаю делать глупости. Извини меня, но от фараонов у меня темнеет в глазах. Ну и дурак я!

– Да ладно. Просто кровь анархиста кипит. Ладно. Что, если мы вернемся к Морено?

– Если хочешь. Отделаемся от него и больше не будем об этом говорить.

Снова мы говорили только о Морено. Если он жив, у него должны бы покраснеть уши. Но он был мертв. Чуточку придя в себя, Гонсалес категорически это утверждал. Я ему поверил. Если бы Морено, будучи жив, вернулся и нашел приют у Гонсалеса, как мне на мгновение показалось, тот не стал бы предаваться по отношению ко мне всем этим вольностям.

Я вернулся в агентство.

Погрузившись в свое кресло, я спрашивал себя, чего ради я ломаю голову. Эстер мне уже заплатила якобы для того, чтобы оберегать ее от Морено, и теперь Эстер была мертва. Затем я пообещал самому себе, что помешаю шантажистам открыть Рене Левибергу предательство Эстер, но теперь она была мертва. Разоблачение больше не причинило бы ей боли. Она все равно осталась бы мертва.

В память об Алисе я, может быть, и попробовал бы обнаружить ее убийцу или убийц. Скорее всего его одного. Душителя, у которого не доставало правого мизинца. Как у Морено. Или, может быть, душителя, у которого были целы все пальцы, но который хотел изобразить дело так, чтобы поверили...

Боже мой! Я же никогда не говорил Рене Левибергу, что Морено умер!

– Но зачем Левибергу потребовалось бы совершать это преступление? – воскликнула Элен, когда я поделился с нею своей догадкой. – Вы же мне сами, как дважды два четыре, доказали, что скандал ему невыгоден.

– Он сам мне признался, что не всегда в состоянии сдержать свои порывы. Что касается скандала... Посмотрите газеты. Он знал, что способен это выдержать.

– До той минуты, как его арестуют, если он виновен. Тот скандал ему будет трудно заглушить.

– Это верно.

– Допустим, что он виновен. Значит, он узнал о предательстве сестры?

– Да.

– От Виктора Марселлена?

– Да.

– От трусишки, который наделал в штанишки?

– Может, он и не был так пуглив, как я подумал, Элен.

Элен покачала своей очаровательной маленькой головкой. Ее каштановые волосы разметались вокруг лица. Она улыбнулась:

– Думаю, вам придется начинать с нуля, Нестор Бурма.

– Снова все начинать? Большое спасибо. Не чувствую себя в силах повторить все, что было с Марион, например.

– Я вполне серьезно, – сухим тоном возразила она. – Ни с Марион, ни с другими девицами подобного рода. Если бы вы рассуждали...

– Порассуждайте-ка за меня. У вас нет позади корриды с тореадором, где меня чуть не пришибли тупым предметом... Ох! Черт подери!

– Наконец-то!

– Тупой предмет! Нет, я заговариваюсь. Слушаю вас, моя любовь.

– Вы всегда думали, что Рене Левибергу угрожали одним оружием – доказательством измены его сестры. Но что вы об этом знаете? Определенно, речь идет о чем-то совершенно другом. Мне кажется, что события вокруг вас, последовавшие за посещением Эстер, просто несопоставимы по значению с той давней историей с доносом. И напрасно вы отрицаете всякую взаимосвязь между убийствами: Леменье, Доливе... гм... Марион, Эстер... лично я думаю, что...

– ...с вашей женской интуицией...

– ...что такая связь существует. Если бы вы знали, какие документы находятся у Марселлена, то, возможно, это пролило бы свет на все эти загадки.

– Вы правы. Серьезно примусь за поиски. Если он что-то еще продал Левибергу, разузнаю, что именно. И если это бросало тень на Эстер, уличало ее в том, что именно она содействовала гестаповцам в аресте и высылке всей своей семьи, то убийца установлен. Ладно. Прямо отсюда иду к Кло, прижму ее и выужу у нее все, что касается ее любовника. В это время она еще на работе. Начну с ее старушки – родственницы, которую я едва заметил. Пойдемте со мной, Элен. Ваше присутствие расположит ее ко мне. Да и малышку Кло, Что касается последней, вы не сможете меня упрекать в том…

Она метнула в мою сторону такой сердитый взгляд, что я замолк Мы уже выходили, как зазвонил телефон, Марк Кове.

– Сегодня взорвется моя бомба, – сказал он, – Дело удалось обстряпать раньше, чем предполагалось. Не могу пожаловаться. Одно время я опасался, что оно вообще сорвется, Сможете быть? В пять тридцать, в "Сумерках". Для вас у меня есть сюрприз.

– Марселлен?

– Плевать мне на Марселлена.

– Хорошо. А Элен приглашена?

– Все агентство "Фиат Люкс", если угодно. Так даже лучше.

– Очевидно, встреча назначена в баре?

– В баре. Как всегда в баре.

Похоже, он уже принял основательный задаток спиртного.

Гостиница "Масе" находилась у нас по пути, и мы туда зашли, Тихий господин Габриэль читал за стойкой полицейский роман, из собрания его загулявшего постояльца, о котором, как он нам сообщил, у него по-прежнему не было никаких известий.

Успокаивающе тихим выглядело старое здание на улице Сент-Фуа, где проживали малютка Кло и ее тетушка. Оно возвышалось на углу обсаженной деревьями площади, площади, которую можно было бы счесть провинциальной, если бы со всех сторон она не была превращена в постоянную стоянку для различных автомобилей. На обшарпанной лестнице, по которой мы поднялись на третий этаж, забывалось, что соседние улицы гудят от шума моторов и рокота печатных станков. У входа в квартиру Кло я позвонил. Звонок был не электрический. Просто колокольчик, который приводился в действие с помощью довольно затрепанной ленты с красным шариком на конце. Звяканье нарушило тишину и погасло, но никто не откликнулся. Снова я дернул за ленту. По-прежнему ничего. Рядом со мной Элен испустила скорее плаксивый стон, чем вздох. Я почувствовал, что холодный пот побежал по моей спине.

– Беспомощна, – сказал я тусклым голосом, – Разъезжает по квартире в коляске, но не выходит. Она не выходила.

– Увы, нет, – пробормотала Элен. – Она там. Не пытайтесь обмануть себя на этот счет. Вы сами прекрасно знаете, что она там. Они всегда дожидаются Нестора Бурма.

– Заткнитесь или я вас шлепну, – нервно произнес я. – Ох! Прислушайтесь!

Изнутри донесся слабый шум.

– Сударыня, – позвал я.

– Уходите, – произнес за дверью дрожащий, перепуганный голос.

Я с облегчением вздохнул.

– Не бойтесь, сударыня, – сказала Элен.

– Уходите, – повторила старуха. – Убирайтесь или я позову полицию.

– Мы и сами почти что полиция. Я Нестор Бурма, сыщик. Припоминаете? Я заходил к вам вчера. С вашей племянницей Клотильдой. Мне была нужна фотография... ее жениха... Виктора Марселлена.

– Не говорите мне больше об этом жулике... об этом психе... Он все здесь переломал и угрожал мне... Я не хочу больше открывать. Я больше не открою. Уходите прочь.

Поймав руку Элен, я сжал ее до боли:

– Боже мой! Он вернулся. В этом надо убедиться. Используйте свой самый нежный голос и попытайтесь переубедить старушенцию. Надо, чтобы она нам отворила...

Наклонившись к замочной скважине, Элен примялась убеждать добрую женщину в том, что мы безобидны. И это ей удалось.

Морщинистое лицо старой дамы выражало неописуемый ужас, который мало-помалу рассеялся. Элен успокаивала ее, как могла, Тем временем я обследовал комнату Кло, где, как мне только что сообщила ее тетка, Марселлен наломал дров.

Действительно, покорежил он изрядно. Среди прочих вещей валялась разбитая вдребезги вазочка, где раньше стояли сделанные журналистом в один из поэтических дней искусственные ирисы. Лежали истерзанными и сами ирисы. Я вернулся к уже совершенно оправившейся после пережитого женщине.

– Расскажите все точно, как произошло, – попросил я.

– Он только что вышел. Вы могли столкнуться с ним на лестнице. Как всегда, он был очень вежлив, когда я ему открыла. Но сразу же прошел в комнату Кло. И я услышала брань и адский шум. Заглянула посмотреть. Он все крушил. Вихрем вылетел, выкрикивая разные глупости. Еще немного, и он бы меня побил...

– Мне нужно повидать вашу племянницу. В котором часу она возвращается?

– Сегодня вечером позднее обычного. В мастерской у них много работы.

– Тогда мы зайдем снова...

– ...Ну и вот, – сказал я, когда мы оказались на улице. – Вы поняли?

– Он что-то искал и не нашел. И взбесился.

– Да. И бесполезно гадать, что. Значит, пока он еще ничего не сбыл Левибергу. Тем временем мы побываем на вечеринке у Марка Кове. Только что я так перепугался. Должно быть, старею.

По улице Сен-Дени мы вышли на улицу Реомюра. Мы подходили к фонтану, когда женщина на противоположной стороне улицы испустила нечеловеческий вопль и рухнула без сознания. Среди завсегдатаев бегов, собравшихся у газетных витрин, пробежала волна ужаса. На мостовой замерли автомобили. И не в силах отвести ужаснувшихся глаз от невероятного зрелища, все головы поднялись к небу. Вдоль фасада здания Национального общества парижских издательств летело вниз что-то вроде крупной птицы, переворачивавшейся вокруг себя и, будто умирающий зверь, жалобно кричавшей. Руки и ноги, как сломанные, то разлетались в разные стороны, то сплетались. Отвратительный звук ударившегося о тротуар тела нарушил внезапно возникшую тишину.

Нечто хрупкое, сиреневое и зеленое, из-за своей легкости задержавшееся в полете и отнесенное ветром в сторону от вертикальной линии падения человека, услужливо приземлилось у самых моих ног. Я подобрал искусственный ирис, сунул в карман и подошел к потрясенной кучке зевак вокруг окровавленной марионетки. Менее впечатлительный обыватель с повадками врача рассек толпу, наклонился над телом и перевернул его. У смерти было угловатое лицо под белокурыми волосами. При грубом соприкосновении с асфальтом кривой нос выпрямился.

Господин Марселлен, для дам просто Виктор. Еще один труп для Нестора!

Глава тринадцатая

Упавший цветок

Я догнал Элен, потерявшуюся еще при первой суматохе, у монументального подъезда здания. Ее лицо было мертвенно бледно, губы нервно подрагивали.

– Эти люди... эти люди... – потрясенно повторяла она.

– Дорогая, давай поднимемся наверх. Тебе будет полезно выпить.

Я увлек ее к лифту, в то время как на улице полицейские оповещали о своем прибытии мощным приближением свистков и сирен.

С риском повторить проделанный Виктором Марселленом путь они целой массой наклонились над балюстрадой, глядя с террасы вниз, на улицу. В плотном окружении Марк Кове только что не проводил пресс-конференцию. Черты его лица были искажены.

– Ну и что? – спросил я. – Это и был ваш сюрприз?

– Черт возьми! – выкрикнул он. – Я же вам ясно сказал, что он сноб!

– Да, пожалуй!

– Варвар! Он даже не оставил Роже времени сделать снимки...

Он показал на стоявшего рядом фоторепортера с болтающимся в руках, ненужным, как накладной воротничок на курице, "роллейфлексом".

– У него еще есть время спуститься и сделать снимок, – сказал я. – Марселлен больше двигаться не будет...

– Не об этом остолопе речь...

– Эй, Кове! – крикнул кто-то с порога бара. – Шефу тебя срочно требует.

– Боже мой! – дернулся мой приятель. – После подобной переделки он способен снять с полосы мою статью...

Спортивным шагом помчался он к своей начальственной обезьяне. В ожидании его возвращения я провел Элен к стойке и сам подал ей напиток покрепче. Стоявшая за стойкой между двумя букетами цветов буфетчица стала почти невменяемой. Публика была возбуждена до крайности. Бородатая жердь высказала предположение, что Марселлен покончил с собой. Любовные переживания. Он застал его романтически мечтательно склонившимся над цветком меж пальцев. Клинический симптом. Буфетчица смогла, заикаясь, вставить, что эти цветы он сам сделал и подарил ей... В эту минуту из лифта, будто джинны из бутылки, вышло четверо полицейских, что существенно превышало его предельную нагрузку. Двое в мундирах, двое в штатском. Они начали с проверки документов у всех присутствовавших, приказали никому не уходить и вышли осмотреть террасу. По возвращении самый пожилой из инспекторов обратился ко мне. Ему внушало доверие то, что я частный детектив, приятель комиссара Фару. На этот раз ему не повезло. Я не мог быть ничем ему полезен. И понятно, почему. Он занялся другими почтенными клиентами. Самую исчерпывающую информацию ему сообщила хныкающая и заикающаяся буфетчица.

– Уже больше месяца, как я не видела господина Виктора, – сказала она. – Он выглядел взвинченным и в какой-то момент вышел на террасу. Затем прибыли господин Кове с дружками, и все они собрались здесь. На террасе никого не оставалось. Конечно, кроме господина Виктора. Пока я подавала, еще двое мужчин прошли на террасу. Ох! Долго они там не оставались. Они почти сразу же оттуда вихрем выскочили. "Сматываемся, – сказали они. – Какой-то дурачок акробат выпрыгнул на улицу!" И они мигом убрались.

Пока инспектор уточнял кое-какие подробности, Элен оттянула меня в сторону.

– Этих людей я видела, – прошептала она. – Видела, как они выходил. Они нырнули в машину. Трое или четверо держались вокруг одного. Из них я признала двоих. Двоих с улицы Монторгей.

Мы так и не увидели больше Марка Кове, и пройдет много дней прежде, чем мы снова с ним встретимся. После того, как полицейские нас отпустили, мы вернулись прямо в агентство. Меня глубоко расстроило, что я так и не побывал у бедняжки Кло – необходимость в моем визите отпала.

– Значит, Элен, это были бандиты с улицы Монторгей?

– Да.

– И закадычные друзья Кове? Надо, чтобы этот амиго выложил мне все начистоту. Тем временем напрашивается такой предварительный вывод: парни, которые хотели навесить на меня убийство Марион, сбросили Марселлена с высоты восьмого этажа. Вы были правы. Все эти убийства, должно быть, взаимосвязаны. Так или иначе они пересекаются... и плодятся. Но загадку это отнюдь не разгадывает, а? К счастью, сейчас мы узнаем, разглашением каких документов угрожали Левибергу. Одной головоломкой меньше...

К удивлению Элен я извлек искусственный ирис:

– Билл Ирис... Глупая и неудачная игра слов. Билл – это Уильям. А Уильям Ирис, с поправкой на произношение...

– ...имя автора детективов Уильяма Айриша!

– Очень ценимого нашим Виктором жанра. Этот парень считал себя страшно хитрым. Потрогайте эту сплетенную из железной проволоки плотную ножку.

– Внутри что-то есть?

– Ну конечно. Или документ, который нам нужен, или подсказка, где его найти. К несчастью для Марселлена, он изготовил много одинаковых цветков, и потом уже сам не помнил, в котором все укрыл. Говорю вам, маленький хитрец! К его вящему бешенству, в цветах, остававшихся у Кло, ничего не оказалось, и он отправился на улицу Реомюра забрать свой подарок блондинке. Она его еще не выбросила на помойку. Удача Нестора Бурма, который сейчас разобьет этот горшочек с ирисами...

Когда передо мной оказалась смешная кучка обрывков бумаги и тряпочек, я смахнул и Билла Ириса, и все свои вздорные предположения ко всем чертям.

В украденном у покойника цветке не содержалось никакого документа.

От огорчения я протяжно выругался.

К счастью, под нашими окнами разносчик газет испускал поистине нечеловеческие хриплые вопли:

– Особый выпуск... покупайте "Сумерки"... Сенсационное сообщение...

Я вышел купить газету. На первой странице набранная огромным шрифтом взрывалась бомба Кове, о которой в баре Национального общества парижских издательств никто не смог сообщить ни мне, ни полицейским ничего определенного:

ТОЛЬКО У НАС.

ВРАГ ОБЩЕСТВА? НЕТ! МЕНЯ ПОРОДИЛИ ЖУРНАЛИСТЫ, заявляет нашему сотруднику МАРКУ KOBE Анри ПЕРОННЕ, которого разыскивают все полицейские службы страны...

Пришло время, писал в сводке журналист-выпивоха или его главный редактор, покончить с некоторыми легендами. Правда ли, что Перонне – гангстер, каким нам его описывают? Наши читатели смогут судить сами. В любом случае, ложь, что он недоступен. Наш журналист Марк Кове, стремящийся к получению объективной информации, живо интересуется криминальными делами. И т. д.

Объективность! Скажите-ка! Интервью на три колонки убористого текста содержало оправдание и защитительную речь pro domo sua бандита. Оказывается, это был святой человек, невинная жертва. Лишь завистники и более ловкие злодеи приписывали ему то и сё. Он отрицал, что сотрудничал с гестапо, и вот доказательство: его высылка. Время от времени текст отсылал к фотографии, которая не была воспроизведена. Той славной фотографии, которую подручный Кове, Роже, должен был сделать на террасе или в баре. В спешке со спецвыпуском в текст не было внесено никакой правки. Тем не менее статью иллюстрировало извлеченное из архивов изображение гангстера. Именно его описывал мне Флоримон Фару – седые волосы, очки в роговой оправе, сросшаяся со щекой мочка правого уха, скорее бизнесмен, чем гангстер. Мне он никогда на глаза не попадался.

Хотя я никогда его не встречал, похоже, наши дороги часто пересекались. Именно он был организатором кровавой западни на улице Монторгей, Он спустил Марселлена с восьмого этажа. И он был инициатором схватки на улице Сен-Дени, в которую я, помимо воли, оказался вовлечен. Какая-то расплывчатая, беглая, неопределенная идея промелькнула у меня в голове. Слишком расплывчатая. Когда я попытался за нее ухватиться, она ускользнула, забылась. Я показал Элен рожу Перонне:

– Один их тех?

– Нет, – решительно отвергла она.

– Был ли он среди тех, кто вихрем выскочил из здания?

– Его я не видела. Но раз он вожак, остальные должны были его окружать.

– Несомненно. Прочитайте статью Кове и сформулируйте мне ваше мнение.

– Ну что же, – закончив читать, сказала она, – это все тот же дерзкий и ловкий журналист, каким мы его знаем...

– Ловкий! – усмехнулся я. – Вроде Марселлена. Вздор, что он в одиночку разыскал убежище Перонне. Тот сам должен был проявить инициативу, потому что статья его чем-то устраивала. Вот он действительно ловкач. Его высказывания пересыпаны грязными намеками, понятными только полицейским, которые, тоже будучи большими умниками, бросятся по ложным следам". Впрочем нам на все это наплевать. Но одно мне становится очевидно в этой истории: сей журналистский подвиг отнюдь не понравится Фару. И он пристально заинтересуется приятелями Кове. Особенно одним приятелем. Пока не явились фараоны, Элен, бежим отсюда.

Мы отправились перекусить в отдаленный ресторан. Подкрепляясь, я ознакомился и с заметкой, посвященной смерти Марселлена. По твердым свидетельствам, несчастный юноша, по неизвестной причине, взобрался на балюстраду в дальнем конце террасы и сорвался.

В ресторан забежал разносчик газет, от стола к столу предлагая сенсационный выпуск "Сумерек".

– У меня он уже есть, – сказал я ему.

– Не это издание. Оно только что вышло.

Интервью Перонне все еще оставалось на первой странице, но взгляд привлекала взятая в рамку фотография. Доставленный на Набережную ювелиров, чтобы дать разъяснения о двусмысленных особах, описанных буфетчицей, Марк Кове проявил поразительное профессиональное достоинство и на допросах не открыл рта до выхода в свет первого специального выпуска. А к этому моменту его больше и не просили его открыть. Взявший расследование в свои руки, и руки суровые, взбешенный комиссар Флоримон Фару задержал Марка Кове по обвинению в укрывательстве преступника.

– Пахнет жареным, – сказал я Элен, выходя из ресторана.

– Наверное, и вам следует пошевелиться, – заметила она.

– Не так ли? Нестору просто нельзя не всыпать свою щепотку соли в это дело. Хотя бы ради чести...

– Именно так, – улыбнулась она. – Хотя бы для того, чтобы искупить ваши выводы об имени Уильяма Айриша, которые никак не назвать удачными.

Я сжал зубами чубук трубки:

– Ах, так? Значит, вы смеетесь надо мной? Ну ладно. Боже мой! Не для того, чтобы приколоть их к бутоньерке, Марселлен вернулся за цветами. Который час? Девять? Немедленно едем к Кло. Вы со мной. Прежде всего потому, что я вам плачу; во-вторых, чтобы разведать дорогу из-за сыщиков. И наконец, потому что вы сумеете куда лучше меня утешить бедняжку, которая, наверное, выплакала глаза над его прахом...

На улице Сент-Фуа путь был свободен, но, как мы и предвидели, Кло горевала, когда как ее старая тетка вроде бы была в ином настроении: про себя, очевидно, она думала, что шуту и мошеннику воздалось по заслугам.

– Я узнала... – рыдала молоденькая работница, подняв ко мне свое залитое слезами милое личико, – Неужели... он покончил самоубийством из-за меня?

– Не говори глупостей! – буркнула старуха.

– Он испугался и оступился, – сказал я.

Я брякнул это просто так. Первые пришедшие мне на ум относительно утешительные слова. Но потом... Я перешел к ирисам. Узнал, что существовал еще один, опять-таки творение его умелых рук – поистине мастер на все руки! – и тот ирис она хранила в мастерской, среди своих личных вещей.

– Мне он нужен, – сказал я. – Идем будить вашего сторожевого барбоса...

– Ох! Нет нужды, – произнесла она. – После сегодняшнего потрясения я взяла отпуск и принесла домой весь мусор из своего стола...

Искусственный цветок я вырвал у нее из рук.

– Но что же вы делаете! – воскликнула она. – Это же память...

– Я его потрошу, – сказал я, отодвигаясь за пределы досягаемости.

– Все обезумели, просто обезумели, – вздохнула старуха, призывая в свидетели поручни своей коляски.

– Вот! – торжествующе возгласил я, – Уильям Айриш все-таки что-то значил, Элен.

Между двумя слоями бумаги и ткани, обмотанных вокруг стержня и плотно прижатых железной проволокой, показались два фотооттиска и один негатив.

– Но что это такое? – воскликнула Кло.

– Странный малый, – сказала старуха. – Абсолютный ПСИХ...

– На этом он намеревался разбогатеть, – произнес я.

На фотографиях и негативе были видны двое погруженных на улице в сердечнейшую беседу мужчин. Рене Левиберг и Анри Перонне.

– А он совсем не скрывается, – заметил я. – Элен, только их не потеряйте. Похоже, он специально позирует, чтобы получше было видно его столь характерное ухо, которое из осторожности ему следовало бы укрыть. Странно...

– Да, – сказала Элен. – Обычно такие сделанные исподтишка фотографии...

– Черт возьми! Кло, малышка Кло! Ведь вы мне рассказывали, что у Марселлена был приятель – уличный фотограф?

– Он не был его приятелем. Так, знакомый. Я его видела только раз. Нет, дважды. Один раз, когда он сделал фотографию, на которой мы вместе, я ее вам показывала. А второй раз... да, припоминаю, во второй раз он передал Виктору пленку.

– Как выглядел тот фотограф? Он не был брюнетом, корсиканского типа?

– Но я думаю, что он и есть корсиканец. Его фамилия оканчивается на и.

– Паолици. Эмилио Паолици?

– Не помню его имени. Но Паолици – его фамилия. Это точно. Она врезалась мне в память, потому что одно время я обедала у ресторатора с той же фамилией...

Глава четырнадцатая

Тряпки и полотенца

Элен заметила:

– Хоть какой-то результат.

По пустынным и темным улицам той части квартала, где с наступлением темноты жизнь замирает, мы направлялись к дому Левиберга. Может, его и не было у себя, может, он больше никогда и не будет у себя, но попытаться следовало.

– Да, – ответил я. – Подведем итоги. Сообщник Перонне Паолици делает снимок, который компрометирует прежде всего Левиберга. Ведь для того, чтобы не оставалось сомнений о личности второго персонажа, Перонне нарочно подставляет под объектив свое ухо столь индивидуальных очертаний. Напрашивается вывод: снимок был сделан по поручению самого Перонне, чтобы потом шантажировать Левиберга.

– Итак, Левиберг и Перонне знали друг друга?

– Очевидно, но Левиберг не подозревал об истинном лице Перонне.

– Вы думаете?

– Продолжим. Когда Перонне захотел вернуть негатив, неудача. У Паолици, определенно решившего использовать снимок в собственных целях, его больше не было. Он доверил его Марселлену, которого немного знал и смог оценить одно несомненное его преимущество – он не был среди признанных дружков корсиканца. Паолици избивают до смерти, но он так и продолжает молчать. Если бы он проболтался, Марселлену не пришлось бы ждать сегодняшнего дня, чтобы попасть в переплет. Данте хочет отомстить за своего братца. В тот день, когда, как ему известно, Перонне должен посетить бистро на улице Сен-Дени, чтобы окунуться в атмосферу, к которой все эти отбросы так чувствительны, он организует карательную экспедицию. Результат: еще четыре трупа.

– Итого пять.

– Вы прекрасно считаете. Проходят недели. Ученик мастера-шантажиста, "негр" у Леменье, Марселлен решает пожать плоды трудов Паолици.

– Он или Леменье?

– Он один. Леменье не участвует в операции, что не помешает ему потерять в ней свое брюхо. Но к этому вернемся позднее. Марселлен предлагает сделку нашему другу господину Мэро, из "Фосфатов" и других грязных мест. Мэро его выпроваживает. Тогда тот напирает на самого Левиберга. Вероятно, он ему написал, потребовав в письме опубликовать объявление, если тот согласен, причем сам диктует тому его текст, в который заставляет включить слова "благие вести", надеясь, что тот благодаря этому поймет, насколько серьезно дело, ибо репутация издателя газеты "Благовещение" в этой области уже сложилась. Повторяю вам, этот Марселлен был жалким пройдохой, действующим с изяществом отбивного молота и всегда готовым изобретать ходы, которые потом щелкали его самого по кривому носу. Хорошо. Полный решимости растянуть свое торжество на несколько дней, он выжидает.

– Ну этого вы точно не знаете.

– Я пришел к этому умозаключению. Он не отвечает сразу же на объявление. На назначенное мною свидание подгребает выставленный со службы фараон, многоопытный Доливе, которому было бы лучше не слишком утруждать свои мозги.

– Очевидно, присланный Левибергом?

– Оставьте Левиберга в покое. Но на свидании нет очкарика, объявленного заранее. Доливе представляет отчет о провале своей миссии другому очкарику.

– Кому же?

– Перонне.

– Но это бессмысленно!

– Очень просто! Увидите. Вернемся к Доливе. Он приятель, даже сообщник Перонне. А упомянутый Перонне очень хотел бы шантажировать Левиберга, но не хочет допустить, чтобы этим занимался кто-то другой. И ему совсем не по душе таинственное свидание, на которое никто не приходит. И ему столь же не по душе, что я появляюсь в притоне. Мы еще к этому вернемся. Хорошо. Они должны были сообща обсудить обстановку, и тогда-то у отчисленного полицейского... Конечно, это лишь предположение, но, думаю, Элен, что все происходило именно так... отчисленного полицейского посещает гениальная мысль...

– А я-то считала, что это исключительно ваш удел.

– Где вы научились так разговаривать? Что за выражения! У этого остолопа возникла именно та мысль, что пришла мне в голову несколько позже. Вот почему я и называю ее гениальной. Он замечает связь между словами "благие вести" и Леменье. И они мчатся к Леменье. Драка...

– Шестой и седьмой покойники.

– Да. Леменье и Доливе, через малый промежуток времени. Перонне и его парни ничего не находят у Леменье, потому что шантажист к данному конкретному делу совершенно не причастен. И они даже не подозревают о существовании Марселлена. С другой стороны, Перонне обеспокоен моим появлением на улице Луны и настойчивостью, с которой я добивался у Марион встречи на стороне.

– Значит, вас он знает?

– Да, знает. На улице Монторгей он устраивает мне ловушку, в которую я попадаю, надо честно признаться отчасти по собственной вине. Восьмой покойник.

– Шеф, не желаю вам зла, но все-таки... мне это кажется слишком уж запутанным. Ведь было бы много легче вас просто уничтожить. И с концами.

– Легче, но слишком грубо. Моя смерть лишь навредила бы ему. Но выставить меня сексуальным маньяком, который принимает наркотики и отравляет ими других, изобразить убийцей, вот это здорово. И тем же ударом устранить временно из обращения, тоже здорово.

– А дальше что?

– Он оставляет меня в покое, вероятно потому? что у него нет времени заняться моей особой действительно художественным образом.

– А Виктор Марселлен?

– История Марселлена. Так звучало бы название иных глав готических романов. Настоящих, написанных в XVIII веке. Когда он обнаруживает внезапную кончину своего хозяина, то видит в этом руку Перонне. В ужасе скрывается. В своем убежище узнает о смерти Эстер. Немного придя в себя, заключает, что после подобного потрясения Левиберг будет более податлив, а поэтому не следует тянуть, а надо скорее запустить лапу в его кассу, Он возвращается на улицу Сент-Фуа, не находит там своих бесценных документов, мчится на улицу Реомюра, забирает ирис. Но ошибается с выбором. И кого же видит, находясь один на террасе? Двух костоломов, о которых знает, что они – подручные Перонне. От страха мысли его путаются. Он не соображает, что эти люди его не знают. Пытается спрятаться, бежать, перебраться по балюстраде террасы в другую часть здания. Соскальзывает и падает, к вящему изумлению тек двоих, которые ошеломлены и ничего не понимают, но торопятся ускользнуть, потому что не сомневаются в скором появлении полиции.

– Значит, несчастный случай?

– Да.

– Тем не менее, девятый покойник.

– Десятый.

– Как десятый? Ах да! Эстер!

– Нет. С Эстер будет одиннадцать. В этом страшном перечне девятое место занимает сутенер Марион. Убийство Марион, похоже, ему не понравилось. Он устроил шум. Все закончилось на пустыре у Шатийонских ворот.

– Относительно шума... Эстер?

– Видимо, она раскрыла преступную деятельность... гангстера.

– Значит, виноват не ее брат?

– Нет. Теперь нам известно, что у него не было никакой особой причины поступать таким образом. Предательство, совершенное Эстер из чистой мести, повлекшее за собой арест всех их близких гестаповцами, конечно, подтолкнуло бы его к насильственным мерам, но он не знает о ее измене.

– Значит, следует допустить, что Морено работает на Перонне?

– Морено мертв... Послушайте, еще один. Но его можно не учитывать. Он – часть другой истории.

– Однако... четыре пальца!

– Комедия.

– Разыгранная кем-то знавшим о давнем любовном романе Эстер и верящим в существование Морено. Итак, мы снова возвращаемся к Левибергу.

– Тихо!

В здании "Тканей Берглеви", от которого мы были уже недалеко, открылась дверь. Оттуда вышел человек и вороватым шагом поднялся по улице Постящихся к Сантье, направляясь в нашу сторону. Хотя он шел по другому тротуару, стоило принять меры предосторожности. Я втолкнул Элен в темный подъезд и, прижавшись к ней, начал горячо ее ласкать. Тип прошел мимо, не удостоив нас взглядом. После того, как он удалился на несколько метров, я разжал объятия.

– Послушайте, вы меня тискали, – упрекнула Элен.

– Только ради правдоподобия, – сказал я. – Готовьтесь к тому, что мы возобновим это милое занятие, потому что нам придется следить за малышом.

– Кто он? Левиберг?

– Право, вы что, антисемитка? Оставьте этого Левиберга в покое раз и навсегда.

На углу улицы Сент-Фуа я остановился:

– Дальше пойду за ним один. Это не занятие для маленьких девочек. Со мной пушка, этого достаточно. Но снимки, которые я собирался показать Левибергу, мне не нужны. У вас они будут в большей безопасности. Послушайте, спрячьте их к себе за чулок.

– У меня есть сумочка! – возразила она, помещая их туда.

– Хорошо. Так вот, до свидания и спокойной ночи, мой ангел. Отправляйтесь-ка похрапеть и желаю вам чудных сновидений.

Она пожала плечами. Я ее покинул.

Мой клиент свернул на Мюлузскую улицу и по улице Клери вышел на Каирскую площадь, не похожую, как и раньше, ни на что другое со своими лепными египтянами, фонарем общественного туалета, кафе, припаркованными вдоль Нильской улицы тачками. Трупов еще не было видно, но, возможно, они не за горами. Под составленным Элен списком не была подведена окончательная черта. Как и прошлой ночью, слышалось посапывание работающих печатных станков, к чему примешивался, ибо еще было не поздно, шум близлежащих больших улиц и какофония домашних радиоприемников. Когда мой малый вступил на Каирскую улицу, я упустил его из виду. Поэтому укрылся в темном углу, чтобы не стать жертвой тактической хитрости. Из своего укрытия я видел номерной знак крупного грузовика международных перевозок, стоявшего неподалеку, напротив складского помещения, где, судя по свету, еще работали. Перевозки Т. Б. Р. Л. Левиберг, сын. Париж. Франция. Постукивание печатных станков прекратилось. До меня донесся шепот приглушенного разговора. Открылась кабина грузовика, и оттуда спустились двое. Один из них был моим клиентом. Не торопясь, они прошли по тому же тротуару несколько метров и исчезли во мраке узкого прохода. Переждав минуту, я пустился по их следам. И едва успел укрыться за мусорным ящиком. На хорошо смазанных петлях бесшумно открылась низкая дверь с укрепленной на ней табличкой с неразборчивой надписью и пропустила двух мужчин.

Поистине, сегодняшний вечер был праздником дуэлянтов. Одетые с вызывающей крикливостью, они не были теми, кто меня интересовал. Оба вышли на улицу. Я не покидал своего скверно пахнущего убежища. Услышал, как завелся двигатель грузовика. Вот он отъехал. Затем воцарилась тишина. Оставив помойку, я приблизился к двери. На эмалированной дощечке можно было прочесть "Типография". Я напряг слух. Никакого шума. Я потрогал дверь. Металлическая. Гм... Несомненно, взломать ее трудно. А стоит ли? Было ли это...

В моей черепушке раздалось "бум!". Как старого знакомого приветствовал я это ощущение. Боже мой! Чуть было о нем не забыл. Добрый удар тупым предметом, добрый удар семейной дубинкой, ожидающий Нестора в поворотном пункте его расследования. Чуть было о нем не забыли. В самое время...

Я пришел в себя на груде изорванной бумаги. Запястья и щиколотки у меня были связаны. Смешанный запах дразнил мне ноздри. Пахло сырым подземельем, типографской краской, бумагой и свежей простыней. Я валялся в закутке, соединявшем подземный этаж склада с типографским цехом. За грязными стеклами открывался вид на весь освещенный цех.

Четверо мужиков под наблюдением пятого были заняты любопытной ночной работой. И хорошо оплачиваемой. По высшим ставкам за сверхурочные. Печатные станки почивали, но не эта четверка. На брошюровочном столе лежало множество пестрых прямоугольников, как две капли воды схожих с подлинными стодолларовыми купюрами. На другом столе, стоящем в стороне, чтобы на него не попала грязь, раскинут рулон новой ткани, которую снова ловко накручивали на деревянную основу, не забывая прятать в ее складках, при каждом новом обороте рулона, определенное количество банковских билетов. Готовый рулон, проверенный на соответствие нормам, уносили наверх и, по всей видимости, грузили в кузов автомобиля, помещая среди других – честных – рулонов. Операция была задумана совсем неглупо. И весьма изобретательно осуществлять ее под почтенным, внушающим доверие и почти столетним флагом фирмы Левиберга.

Вот что раскрыла Эстер. Вот почему она умерла. Добрый удар по черепу, а потом, чтобы всех ввести в заблуждение, отпечатки якобы пальцев Морено.

И в этих преступлениях был виновен малый, который красовался передо мной своей элегантностью, изысканностью, красноречием в жанре Арсена Люпена, только во плоти. Хорошо выглядя в прекрасно сшитом темном костюме, он расхаживал по цеху, подстегивая работяг, пошучивая, поигрывая перламутровым предметом, искрящимся в свете электрических ламп. Это совсем не мешало ему слышась то, что говорят остальные, и им отвечать. Он не был глухим. Но слуховой аппарат пригодился весьма кстати для того, чтобы скрывать неприятную особенность его уха, о которой было хорошо известно полиции. А поскольку контактные линзы не для собак изобретены, он обходился без очков несмотря на сильную близорукость.

Он удушил Эстер, заколол Марион. Ухлопал Леменье, как и многих других, до которых мне не было дела. Но Эстер, Марион... Ну и, конечно, вскоре сам Нестор...

Я проверил прочность своих пут. Вполне надежные, но в общем это была всего лишь веревка. И я заерзал по своей бумажной постели в поисках какого-нибудь острого предмета. Всегда попадаются железяки. Они есть повсюду. Возможно, но не так, где я находился. В конце концов подвернулся осколок кирпича. Я принялся тереть о него свои запястья. И был близок к результату, когда услышал, что ко мне приближаются. Один из бандитов остановился рядом.

– Эй! – крикнул он. – Парень, который намеревался заказать себе визитные карточки, приходит в сознание.

– Приволоки его? – приказал Перонне.

Тип подозван одного из своих дружков, и, пока держал меня под наведенным пистолетом, тот развязал мне ноги, чтобы я смог шагать. Потом меня грубо втолкнули в цех.

– Вот парень, который собирался заказать себе визитные карточки, – с глупым смешком повторил бандит, до дыр занашивающий свои шуточки.

– Визитные карточки? – произнес Перонне. – Жо, ты наверное ошибаешься. Зачем нужны визитные карточки господину Нестору Бурма? Он больше никому не нанесет визите". Напротив, миленькое извещение...

– Смешно! – воскликнул Жо.

– Заткнись! – произнес я.

– Похоже, вы не цените мой юмор, господин Нестор Бурма. Это освобождает меня от обязанности дальше дурачиться здесь с вами. К тому же я тороплюсь. Сегодня ночью уезжаю из Франции. Жо...

Тот на секунду отвернулся от меня. Резким движением я порвал уже почти перетертые о кусок кирпича путы. В то же мгновение прыгнул на Жо и вырвал у него пушку. Столь же стремительно я нырнул под окруженный кипами бумаги станок из прочного металла, способный послужить укреплением, который я успел заметить раньше. Едва оказавшись в укрытии, открыл огонь. Чтобы не отставать от меня и вереща словно дикари, они со всех сторон ответили мне тем же. Пули со зловещим хлопком расплющивались о металлические стойки или мягко проникали в толщу бумаги. Я чувствовал себя почти что как на улице Сен-Дени. Улица Сен-Дени! Какая глупость! Очевидно, в то время я ни о чем не подозревал, но, Боже мой, где были мои глаза! Мне следовало бы понять, что корсиканцу в воротах было не до меня и целился он не в мою скромную особу, но в другого беглеца, несшегося следом за мной и присоединившегося ко мне за автомобилем. Господин Бонфис, элегантный лже-глухой. Если бы я тогда заметил его особую примету, может, позже я бы внимательнее отнесся к этой особе. Ну, теперь поздно... Он же весьма мною интересовался. За двоих. И к чему теперь брюзжать? Я спекся. Еще один выстрел, и они набросятся на меня. Можно будет составить извещение, как тот говорил... Мне все-таки удалось себе обеспечить великолепный конец. В помещении грохот все нарастал. Под станком меня совершенно оглушило. Меня выворачивало от шума выстрелов, от смешанного запаха машинного масла, типографской краски и пороха, Выстрелив в последний раз, я вдруг услышал во внезапно наступившей тишине чей-то вопль:

– Без глупостей, Бурма. Вылезай оттуда.

Это был голос Флоримона Фару. На четвереньках выполз я из своего убежища. Поднимаясь, окинул взглядом открывшуюся картину. Подручные Фару выводили трех типов в наручниках. В углу валялся убитый только что не дважды Перонне. В последнем великом путешествии его сопровождали Жо и другой член шайки. "Сегодня ночью уезжаю из Франции". Как говорят, отправляясь в Овернь: я покидаю Францию и заграницу. Рядом с комиссаром изящный силуэт...

– Раз, два, три... Элен, – выговорил я.

Она бросилась в мои объятия.

– Вы можете ее расцеловать, – произнес Фару. – Ей вы жизнью обязаны. Почувствовав опасность и проявив больше здравого смысла, чем вы, она вместо того, чтобы лечь спать, проследовала за вами до типографии. И в тревоге позвонила мне. Она чудесная девушка, но скажу вам откровенно: на ее призыв я ответил лишь потому, что дело происходило в окрестностях Каирской площади. Будь это в другом месте, я бы не пошевелился, хоть вы тресни. И как бы ни была мила Элен. Но другое дело – Каирская площадь...

Нет, сообразительным я себя не показал. И все-таки мне хотелось заполучить очко.

– Да, – произнес я небрежным тоном. – Разве не здесь была обнаружена убитой Эстер Левиберг? Задушенная, но сначала оглушенная ударом тупого орудия, которое вы в конце концов определили как тяжелое типографское клише.

Эпилог

Ткани Берглеви. Шесть этажей. Широкий, словно речное устье, фасад. Цербером был опять новенький. Похоже, в ближайшем будущем здесь произойдет полное обновление персонала.

По-прежнему нелюбезный, по-прежнему постоянно мигающий, Рене Левиберг выглядел еще более подавленным. Я уселся, не дожидаясь приглашения. Он сказал:

– Кажется, вы должны мне сообщить нечто важное, господин Бурма?

– Да. Но сначала хотел бы осведомиться о состоянии вашего здоровья. Я узнал, что несколько дней назад вы были жертвой вроде бы покушения. А именно в тот вечер, когда отчасти благодаря мне Перонне-Бонфис испустил дух. Несомненно, у вас произошел бурный разговор? Статья в "Сумерках" не могла понравиться вам, отрицательно относящемуся к любому скандалу, к любой пустой шумихе. Перонне на это было наплевать. Использовав вас на все сто, он убирался за рубеж.

Левиберг выругался. И все.

– Вижу, что вы полностью оправились после того несчастного случая.

Снова ворчанье и морганье.

– Я разъяснил комиссару Фару, что вы знали Перонне в лагере, куда его направили дружки из гестапо, чтобы обелить – это частность, о которой вы не знали, – и что там он спас вам жизнь. По этой причине вы поклялись ему в вечной признательности. Я ему также сказал, что Перрон не без вашего ведома воспользовался вашими предприятиями в собственных целях и набрал к вам на службу своих людей. Пример: тот цербер, что встретил меня при моем первом визите и немедленно доложил своему начальнику о моем появлении.

– Между прочим, это верно, – рявкнул Левиберг. – Я ни о чем не знал.

– Я не сообщил Фару, что Перонне охотно укрывался в одном из ваших загородных владений, когда это было необходимо.

– Этот человек был вне закона. Он никогда от меня этого не скрывал. Но если бы я знал, что он еще и убийца...

– Знаю. Вот почему, желая избавиться от меня, он меня все же не убил. Он надумал другое. Если бы я умер насильственной смертью, вы бы его сразу же заподозрили, а ему не хотелось терять вашу весьма выгодную дружбу. Хорошо. Я не сказал Фару и о том, что, когда вас начали шантажировать, вы вместо того, чтобы обратиться в полицию либо к частным детективам, поручили Перонне этим заняться. Как вы бы поручили ему заняться Морено, если бы он объявился в окрестностях. Морено не может объявиться. Он мертв. Но я вам об этом не сказал, и Перонне, которому вы сообщили все подробности, их использует, когда, будучи уличен Эстер в преступной деятельности, вынужден ее убрать.

Воцарилась тишина. Я нарушил ее, чиркнув спичкой, чтобы раскурить трубку.

– Эстер была встревожена вашими отношениями с этим человеком, характер которого был ей совершенно ясен. Но то ли из-за застенчивости, то ли из какого-то иного чувства она ввела меня в этот дом под предлогом появления Морено.

Иное чувство? И еще какое, Нестор! Она уже давно что-то заподозрила, но кому доверить роль брошенного в тихую заводь камня в надежде, что братец утонет в поднявшейся грязи? Черт возьми, конечно же Нестору Бурма! И в дневнике многократно повторяется его имя. Если бы Морено вернулся. Вот предлог. Лучше Бурма никого не найти. Но послушайте! Превосходная мысль. И мысль оказалась действительно превосходной.

– Она обратилась ко мне с единственной целью – защитить вас...

Скажешь тоже. Когда она звонила мне, выследив Перонне и обнаружив его операцию с фальшивыми долларами, ее голос дрожал от волнения. Мне нужно кое-что вам показать. Наконец-то у нее в руках оказалось средство, которым она могла сразить своего брата. Сообщник гангстера. И вместо того, чтобы, как мы договорились, дожидаться меня, она не смогла удержаться и отправилась назад, чтобы снова насладиться тем зрелищем... И из-за этого умерла. Именно, умерла.

– …и мне хотелось бы, чтобы вы об этом не забывали.

– Не забуду, – ответил Левиберг.

– Превосходно. А теперь возьмите это.

Я вынул снимки – фото и негатив – и положил их на бювар:

– Вот что хотел вам продать Марсо-Марселлен. Этот снимок был сделан сообщником Перонне по его приказу.

Опасаясь, что в один прекрасный день ваша признательность ослабеет, Перонне хотел приобрести средства давления на вас. Но упустил фото из своих рук. И захотел заполучить их обратно, когда в чужих руках они вдруг стали опасны и для него. Предполагаю, что когда Марсо-Марселлен предложил вам сделку, Перонне посоветовал согласиться... так же, как в вечер встречи он побудил вас раздобыть наличные, чтобы заплатить то, что требовалось?

Моя осведомленность не удивила Рене Левиберга.

– Да, – выдохнул он.

– И еще один вопрос, сударь. Глядя на этот снимок, вас можно бы счесть закоренелым сообщником Перонне, а вы им не были. Отсюда мораль: критически выслушивайте сплетни шантажистов. Идет ли речь о гангстере или гестапо...

Ну что же, пусть с мертвой, но я рассчитался с Эстер за ее деньги.

– Да, несомненно, – произнес Левиберг.

В задумчивости он долго рассматривал фотографии. Наконец, поднял свои черные мигающие глаза:

– Сколько?

– Вы меня оскорбляете, – усмехнулся я. – Но не стану вас разочаровывать. Два миллиона. Двумя чеками. Первый на имя мадемуазель Клотильды Филиппон. Она "вдова" юного остолопа и негодяя. Мне бы не хотелось, чтобы она вообразила, что он был еще и лжецом. Другой – на мое имя. Но не для меня. У несчастной убитой дурехи наверняка где-то у кормилицы остался сирота.

Я вышел с двумя чеками в кармане. В последний раз обернулся я на широкий, словно речное устье, фасад шестиэтажного здания. Ткани Берглеви. Хлопчатобумажные изделия. Шелка. Шерсть. Полотна.

Экраны для киногрез? Простыни для любви? Саваны, и ничего другого.


home | my bookshelf | | Километры саванов |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу