Book: Двойник



Двойник

Макс Аллан Коллиз

Двойник

I

Коммивояжер

13 июля 1934 г. – 23 июля 1934 г.

1

Кто-то должен был взорвать «пузырь» Салли Рэнд.

И выбор пал на меня. В конце концов, именно меня она наняла, чтобы выяснить правду о самопровозглашенном нефтяном миллионере из Оклахомы. Он сделал ей предложение в прошлую субботу вечером. А до этого был месяц цветов, подарков и ночных встреч, хотя только Бог знает, где Салли, занятая в разных шоу в клубе «Парамаунт», в театре «Чикаго» и, конечно, здесь, на Всемирной выставке под названием «Улицы Парижа», находила время для этого старика.

Ее пресс-агент попытался заставить поверить всех, кроме, пожалуй, жителей Чикаго, в то, что именно Салли воплотила в жизнь идею этой Всемирной выставки, будто старая выставка «Столетие прогресса» оставалась унылой дырой до тех пор, пока Салли не сбросила с себя штанишки и не пристроила сзади страусиные перья. Благодаря такому решительному шагу турникеты у входа на Выставку стали вертеться так же активно, как и «отцы» города в своих могилах.

Только все это было лишь желанным сном агента: помощь, оказанная Салли Рэнд устроителям Выставки, была ценной, но едва ли решающей. Всю осень, зиму и весну Чикаго наблюдал, как растут декоративные башни и шпили на восьмидесяти шести акрах земли вдоль озера, а летом уже весь город жадно рвался расстаться с проблемами настоящего и перенестись хоть на время в этот Город Завтрашнего Дня. И турникеты завертелись сразу же, но Салли была в этой кутерьме лишь одной из представительниц небольшой команды экзотических танцовщиц, которые помогали раздувать нынешний чикагский пожар[1].

Кроме обнаженных женщин на Выставке можно было увидеть многое. Например, как ткут шелковые чулки или же Библию Гуттенберга (и печатный станок, на котором она была отпечатана), или экспресс-лайнер через Ла-Манш, линию сборки автомобилей и даже то, что называется телевидением. Вам могли показать как сам миллион долларов (в «Федерал билдинг» под вооруженной охраной), так и бриллианты такой же стоимости (в главном выставочном здании, также охраняемом). Дети всех возрастов с удовольствием взирали на гипсовых динозавров Синклера Ойла, на деревню семинолов, где настоящие индейцы сражались с настоящими аллигаторами. Здесь были обложки «Тайм» и «Форчун» высотой в два этажа и термометр девятнадцатиэтажной высоты. Вам бы показали много больше, чем просто голую Салли Рэнд.

Нет, ничего плохого в том, чтобы видеть голую Салли Рэнд, не было. Я побывал на ее шоу в прошлом году, когда Выставка только открылась, и, черт побери, на Салли действительно ничего не было. Ребята не врали. В этом году она обменяла свои перья на большой прозрачный баллон, назвав его «пузырем», и теперь он доводил ее наготу до немыслимого предела.

Я полагал, что большинство богатых представителей мужской части Чикаго побывали на шоу Салли еще во время недели открытия Выставки. Но для меня же это было первое посещение «Столетия прогресса». Хотя Выставка открылась месяц назад, я уже имел представление о шоу по своим прошлогодним впечатлениям.

Как и для многих жителей Чикаго, Выставка 1933 года для меня означала работу. Тысячи рабочих мест были созданы братьями Дэйвс – Руфусом Т., президентом Выставки, и его старшим братом генералом Чарльзом Г., бывшим вице-президентом Соединенных Штатов при Кулидже. Их считали тем мозговым центром, который стоял за организацией «Столетия прогресса». Можно говорить что угодно о братьях Дэйвс, обзывать их бизнесменами-банкирами, действовавшими в собственных интересах. Но благодаря им в наш Город Ветров[2] была накачана куча денег.

Владельцы отелей, ресторанов и театров использовали эту ситуацию – до Выставки большинство из них были на грани банкротства. Вновь открывшиеся ночные клубы и таверны, после того как в апреле 1933 года, в первое лето Выставки, пиво стало легальным, ломились от посетителей. «Сухой закон» задохнулся своим последним вздохом (он был отменен только несколько месяцев назад), и «Столетие прогресса», купаясь в пиве, стало празднованием наступающего лучшего «мокрого» завтра.

Конечно, большинство посетителей Выставки были иногородними. И в поток этих солидных граждан с ферм и деревень Среднего Запада влились карманники со всех концов Соединенных Штатов. Именно сюда заявился и я.

Я – Натан Геллер. Частный детектив, в прошлом – полицейский в штатском, специализировавшийся на поимке карманников. Учитывая мой опыт в прошлом, меня наняли для обучения частных полицейских, работающих на территории Выставки, искусству выявления и поимки карманников на месте преступления. И я занимался этим делом тогда все лето и осень, вплоть до закрытия Выставки в ноябре. За такую работу мне неплохо платили.

Нанял меня генерал Дэйвс, но вовсе не потому, что я был таким уж благопристойным гражданином. Просто мне удалось застать его врасплох. Но это уже другая история, и когда-нибудь она будет рассказана. В интересах нашего повествования достаточно будет сказать, что, рассчитавшись за мой труд в прошлом году, генерал Дэйвс не счел нужным вторично воспользоваться моими услугами.

Это, а также кое-какие прошлогодние неприятности, связанные с Выставкой, удерживали меня от нее подальше. Сейчас же в душный июльский полдень, когда я бродил по аллее Выставки, заполненной улыбающимися женщинами в летних ярких ситцевых платьях и шляпках с широкими полями, мужчинами в рубашках и соломенных шляпах, детьми в коротких штанишках, меня переполнило чувство ностальгии по этому месту. В свое время я был здесь с женщиной, которую любил. Все еще любил.

Но теперь она в Голливуде, а я – в Чикаго, почти безработный и полуголодный. И вот Салли Рэнд оказалась моей первой клиенткой за два последних месяца если не считать рутинную работу, которую я выполнял для одной фирмы розничной торговли, проверяя кредитные оценки и исследуя страховые претензии. Детективное агентство «А-1» (я) неплохо отработало свой первый год но, к несчастью, оно (я) оказалось в провале на второй год и существовало главным образом за счет средств накопленных ранее. Если мистер Рузвельт и выводил страну из Депрессии, то он начал не с Чикаго.

Итак, я снова оказался здесь, чувствуя себя довольно неуютно в своем легком белом костюме и панаме с широкими полями (память о работе во Флориде в прошлом году). Я бродил без дела по аллеям «Города Завтрашнего Дня», в тени двойных, подобных Эйфелевой, башен знаменитого Выставочного Колеса обозрения, где «корабли-ракеты» скользили над плоскими крышами павильонов. Одна из башен называлась Амос, другая Энди, но я их всегда путал. Сев в двухэтажный автобус, я занял плетеное кресло наверху в открытом салоне, где легкий ветер с озера разгонял надоевшую жару. Здесь, на Выставке, меня не покидало странное чувство, словно я превратился в свой собственный дух, преследующий себя самого... Я сошел на «Улицах Парижа», в которые можно было попасть, пройдя сквозь большой бело-красно-синий фасад, оформленный в виде парохода.

Внутри узкие «улицы» патрулировались ненастоящими жандармами. Уют создавали кафе на тротуарах с полосатыми навесами и маленькими круглыми столиками, стоявшими под большими цветастыми зонтами. В ларьках можно было купить парижские шляпы, изготовленные модистками с Норт-Сайд, и скетчи на самого себя, нарисованные древесным углем студентами из Тауер Таун в беретах и с приклеенными усами. Вдоль аллей рыскали торговцы каштанами, бродячие трубадуры и девушки, продающие букетики цветов. При этом вас не беспокоили ни навязчиво пристающие таксисты, ни проститутки. Плоские поверхности хрупких наружных стен были оклеены яркими завлекающими плакатами, а в открытом плавательном бассейне «Лидо» проходили бесплатные представления купающихся красоток, таких же симпатичных, как мисс Рэнд.

Но мисс Рэнд теперь была звездой (после своего прошлогоднего успеха здесь она снялась в Голливуде в фильме с Джорджем Рэфтом) и имела свое собственное ревю Кале де ла Пакс с танцующими девушками. Через полчаса у нее начинался дневной спектакль, поэтому вошел внутрь, назвал ее имя официанту, чей французский прозвучал как «сюда, мон сюэр»[3]. Он усадил меня возле площадки-сцены за столик размером немногим больше почтовой марки.

Заведение было почти заполнено, большей частью парочками, причем, мужчины пытались спрятать ухмылки предвкушения, женщины делали смущенный вид, более из возбуждения, чем из любопытства. Между тем вентиляторы над головой и холодное пиво создавали в помещении прохладу.

Шоу проходило на танцевальной площадке, за ней на сцене ярусами сидели оркестранты в токсидо. Я выпил половину второго бокала пива, когда оркестр начал играть что-то неуловимо парижское. Лампы потускнели, и танцевальный круг заполнился девушками-блондинками в дымчатых одеждах, двигающихся по кругу в газовых платьях словно бездарные, но хорошо оплачиваемые Айседоры Дункан.

После того как девушки удалились и подсветка зала стала синей, на сцену выскользнула Салли в облегающем белом платье, с развевающимися длинными белокурыми локонами. Ее сопровождал огромный пузырь, похожий на воздушный шар, который, казалось, двигался сам по себе. Оркестр, сосредоточившись на своей музыке, играл «Лунную сонату» Бетховена. В этот момент белое платье Салли словно случайно стало постепенно сползать с плеч, обнажая грудь. И вскоре упало к ее ногам под возгласы одобрения зрителей. Она продолжала двигаться, «призывая» себя прозрачным шаром. Но когда оркестр перешел к вальсу Брамса, ее движения за шаром стали более откровенными. И вот наконец синий свет померк. Салли, нагая, с синющими словно у Годивы[4] волосами, грациозно воздев руки вверх, подняла шар.

* * *

Когда я вошел в ее раздевалку за сценой, она сидела за подсвеченным большим полукруглым зеркалом, расчесывая свои не очень длинные светло-каштановые волосы. Парик из длинных белокурых волос украшал голову стоящего рядом манекена. На Салли был голубой шелковый халат, в зубах – шпильки для волос.

– Геллер, – сказала она, не вынимая шпилек изо рта и глядя на меня в зеркало, – я видела тебя возле площадки. Как тебе мое шоу?

– Очень понравилось. Я всегда любил классическую музыку.

Она положила на столик у зеркала щетку для волос и шпильки, повернулась и взглянула на меня. Открытая алогубая улыбка Салли казалась вполне искренней. У нее были самые длинные ресницы, которые я когда-либо встречал у женщин, а глаза – того же цвета, что и халат.

– Культурный любовник, да? – сказала она. – Снимите вашу шляпу и положите на стул. Мне нравится ваш белый костюм.

Я снял шляпу, подвинул стул.

– Я чувствую себя словно мороженщик...

– Так что ты разузнал для меня? Маленький электрический вентилятор вращался на столике слева, описывая круги и разгоняя воздух.

– Ваш любезный папашка, может быть, и золотоискатель...

Она несколько разочарованно взглянула на меня.

– Хм?

– Он и в самом деле занимается нефтью. Владеет бензоколонкой.

– Маленький лживый хорек.

– Эти тяжелые времена... когда-то у него была дюжина бензоколонок по всей Оклахоме, и он вполне преуспевал. Сейчас его дела похуже, немного хуже.

– Но он не делает двух грандов[5] в неделю, как «преданный Вам...»[6]

– О! – сказал я, – не говорите такое человеку, которому вы платите десять баксов в час плюс расходы.

– Может, вы занимаетесь не тем бизнесом?

– Мне это уже говорили раньше. Но никто не предлагал два гранда, чтобы я прыгал вокруг на радостях своем праздничном костюме.

Она улыбнулась и наклонилась вперед, сложив руки, пои этом ее шелковый голубой халат слегка распахнулся, немного обнажив красивой формы небольшую грудь.

– Ты выглядишь весьма привлекательно в своем праздничном костюме, – заметила она. Я покачал головой и усмехнулся:

– Но я не стою двух грандов. Закурив, она предложила мне сигарету.

– Нет, спасибо. Никогда не имел этой привычки. Она пожала плечами.

– Это хорошо. Геллер, почему ты не заигрывал со мной?

Я не ожидал такого поворота, и мне потребовалось некоторое время, чтобы ответить.

– Вы моя клиентка, – сказал я, – это было бы неэтично.

– Этика? В Чикаго? Думаю, ты понимаешь, что я нахожу тебя привлекательным. А в этом городе женщины выглядят куда хуже, чем Салли Рэнд.

– Понимаю.

Она выпустила кольцо дыма.

– Ты меня боишься?

– Почему... Потому что ты звезда? Я и раньше встречал знаменитостей.

– Ты спал с кем-нибудь из них?

– Только с Капоне. Он храпит.

Она рассмеялась, это был звонкий, очень женственный смех. Но у этой маленькой дамы, без сомнения, был сильный характер.

– Значит, мой миллионер ненастоящий, да? Ладно, легко приходит, легко уходит. В любом случае я не хотела бросать шоу-бизнес. – Она вздохнула и снова повернулась к зеркалу. – Сколько тебе лет. Геллер?

– Двадцать восемь.

Вентилятор на столике вращался, его лопасти разгоняли воздух.

– Мне почти тридцать, – сказала она. – Сколько еще времени я смогу снимать одежду, чтобы на это жить?

– Глядя на тебя, думаю, достаточно долго.

Она была обречена оставаться здесь, даже и не в шоу-бизнесе. Она могла бы стать разносчицей сигарет, девушкой в хоре, танцовщицей в ревю Гуса Эдвардса, статисткой в немом кино, девочкой-звездой в Голливуде, но уже сейчас ее звезда клонилась к закату. В двадцать восемь лет к Салли наконец пришел ежевечерний успех после четырнадцати лет работы в шоу-бизнесе.

Теперь она показывала свое тело из-за вентиляторов и пузырей, когда не была поглощена ухаживаниями, создававшими ей пикантную славу.

– Мое настоящее имя, как тебе известно, Элен, – сказала она, – Элен Бек. Но очень немногие так меня называют.

– Ты хочешь, чтобы я звал тебя Элен?

– Я думаю об этом, – она принялась расчесывать свои волосы. Белокурый парик на манекене немного колыхался под дуновением электровентилятора. – Ты знаешь, где я взяла свое имя?

– С перечня важных персон, публикуемых Рэнд Мак-Нелли?

– Вижу, что ты читаешь газеты.

– А кто не читает? Ты более известна, чем Первая Леди[7].

– И, черт возьми, гораздо лучше выгляжу.

– Да, но и я тоже.

Она повернулась, улыбнулась и взглянула на меня.

– Почему ты все еще здесь? – без злости спросила она.

– Я не знаю.

– Ты подумываешь, как бы за мной приударить?

– Может быть.

– Что изменило твои намерения?

– Ты больше не моя клиентка.

– И это меняет ситуацию?

– Не исключено.

Она встала, и халат соскользнул с плеч, открыв ее прекрасные груди. Она была еще напудрена, для сцены. От нее приятно пахло.

Приблизившись к ней, я поцеловал ее.

Это был милый поцелуй, но какой-то странный. Она посмотрела на меня печальными синими глазами сквозь длиннющие ресницы.

– Что случилось, Нат? Что не так?

– Ничего, – сказал я, отодвигаясь. – Может быть, мне лучше уйти?

– Это из-за той твоей актрисы.

– Ты... Ты знаешь о ней?

– Я много чего знаю. Она бросила тебя и отправилась в Голливуд. Ты ей ничего не должен.

– Мы все еще переписываемся.

– И ее письма согревают тебя ночью?

– Не слишком. Да и нужно ли в такую погоду?

– Может быть, нужно. Подойди и снова поцелуй меня.

Секунду подумав, я выполнил ее просьбу. На этот раз получилось лучше.

– Тебе нужна новая девушка, – сказала она, привлекая меня в свои объятия.

– Может, мне нужна новая актриса, – прошептал я в ее сладкую, пахнущую пудрой шею.

Она легко отстранилась, не выпуская меня из объятий. Ее глаза, улыбка были понимающими и очень нежными.

– Как и большинство актрис, я всего лишь девушка с фермы в Миссури, – сказала она. – Мы никакие не особенные. Мы только играем в особенных.

– Ш-ш... Элен.

Пол был жестковат, но нас выручил ее шелковый халат.

Теперь мне нужна была другая клиентка.



2

Он ждал у дверей моего офиса, держа шляпу в руке.

Офис находился в конце холла на четвертом этаже здания на углу улиц Ван-Барен и Плимут. Отсюда было рукой подать до первоклассного клуба «Стандарт». Но справедливости ради добавлю: отсюда так же близко располагалось несколько ночлежек для нищих. Чикаго – город без предубеждений, здесь соседствовали бездельники и банкиры, шлюхи и дебютантки, преступники и полицейские. Место нашлось для каждого. Только не спрашивайте, чтобы не расстроить меня, кто занимал помещения рядом с моим офисом.

Все здание заполнено мелкими бизнесменами, второсортными докторами и третьесортными юристами и возможно, одним первоклассным детективом, который безусловно, заслуживал лучшего соседства.

Поэтому если кто-то и преодолевал три этажа и ожидал у дверей моего офиса, так это был или налоговый инспектор, или судебный курьер, или потенциальный клиент. А я, следуя по коридору между деревянными или чаще всего стеклянными стенами офисов, чувствовал себя, словно рыба в аквариуме. Одновременно я пытался разглядеть посетителя и определить его намерения.

Меня ждал бледный блондин с темными усами, облаченный в безупречно сшитый коричневый костюм с галстуком-бантом коричневатого тона. В руках держал соломенную шляпу с шоколадного цвета лентой. У него был тонкий, длинный нос и серо-голубые глаза за крупными стеклами очков. Он выглядел вполне безобидно, а судя по тому, как стоял, чуть склонив голову, казался стеснительным и даже застенчивым. Так обычно выглядели либо клиенты, либо судебные курьеры. Для вас, наверное, не секрет, что судебные курьеры всегда стараются принять застенчивый вид.

А вдруг он все-таки окажется клиентом? Я подошел к нему.

– Мистер Геллер? – спросил он, улыбнувшись, отчего кожа на его лице напряглась у щек. Казалось, он никогда раньше не улыбался.

– Правильно, – ответил я, а он, пока я открывал дверь из толстого стекла, встал сбоку.

– Мне бы хотелось узнать, какие услуги вы предоставляете, – сказал он.

Я улыбнулся и сделал рукой приглашающий жест.

– Прошу, – и он, кивнув головой, вошел внутрь. Мой офис – большой, но в нем не было приемной, всего лишь одна большая светлая комната со стенами, оштукатуренными в кремовый цвет. Напротив двери стоял большой исцарапанный дубовый стол. Я немедленно открыл окна, чтобы впустить немного свежего воздуха. Из окон открывался вид на Эль[8]. Кроме стола, мебели было немного – кожаная кушетка с заштопанными прорехами, деревянный шкафчик с картотекой, вешалка для шляп и справа, у стены – большой коричневый шкаф.

– Это кровать Мерфи[9]? – спросил мой клиент. Подвинув ему стул, я устроился напротив за столом.

– Да, как у Пинкертона. Мы работаем круглосуточно.

Он пожал плечами, слишком смущенный, чтобы поддерживать разговор.

– Просто я... удивился. Не часто встретишь кровать Мерфи в офисе.

– Я живу здесь, – пояснил я, снял пиджак, бросив его на стол, и отпустил галстук, закатывая рукава рубашки. Было очень жарко, и у меня, в отличие от Салли Рэнд, не было вентилятора. – Если хотите снять пиджак, будьте моим гостем, чувствуйте себя как дома.

Он отмахнулся от этого предложения, несмотря на обильный пот, выступивший у него на лбу, и, положив свою шляпу на край стола, недоверчиво спросил:

– Вы живете здесь?

– Стараюсь не афишировать этого, потому что подобное признание не производит на клиентов такого впечатления, какое произвело на вас. Но у меня есть соглашение с домовладельцем, что я буду жить в офисе в обмен на плату за помещение. Я здесь своего рода ночной сторож.

– Понимаю, – он сложил руки, скрестил ноги, явно размышляя, стоит ли воспользоваться моими услугами.

– Времена тяжелые, – сказал я.

Он бросил на меня отсутствующий взгляд.

– О да. Конечно. Я... Меня не волнует, что у вас нет...

– Секретарши или помощников. Или приличной мебели.

Он снова улыбнулся, но эта была, скорее всего, нервная гримаса. Лицо осталось недвижным, словно маска.

– Я небогат, поэтому не смог обратиться к кому-то, вроде... Пинкертона или Харгрейвса. Скажите, каковы ваши расценки, мистер Геллер?

– Десять долларов в день плюс расходы.

Он кивнул, потеребил ус, привычно проверил, как сидят очки на его носу.

– Это дорого для вас? – спросил я. – Заверяю, что я весьма квалифицированный специалист. Несколько лет работал в полиции Чикаго.

Он снова выдавил улыбку.

– Я ничего не имею против, мистер Геллер. Не имею ни малейшего представления, откуда взялась в нем эта внезапная, пусть и слабая, вспышка юмора, но короткий всплеск в его серо-голубых глазах исчез так же быстро, как и появился, он сказал:

– Я испытываю к вам полное доверие, мистер Геллер.

Такое признание меня буквально ошарашило.

– Почему? – спросил я.

– Ну... скажем так – вы были мне рекомендованы юристом.

– А почему это сделал ваш юрист?

– Я... хм... я не сказал, что это был мой юрист, мистер Геллер.

– Если я рекомендован вашим юристом, то мне хотелось бы знать его имя.

– Это важно?

– Если я не знаю его, начну размышлять, в чем тут дело. Извините меня, единственно, что я не могу позволить своим клиентам, так это быть уклончивыми в разговорах со мной. Я не могу делать для вас честную работу, если вы скрытны со мной.

– Мне посоветовал к вам обратиться Луи Пикет, – сказал он мягко.

– Луи Пикет? – удивился я.

Однажды я сделал работу для Пикета – оказав через него услугу одной фигуре в подпольном мире. Большинство дел Пикета было связано с уголовным законодательством, поэтому неудивительно, что он имел связи одновременно и с преступным миром, и с местными властями, различие между которыми почти не прослеживалось.

Пикет имел обширную и, по-видимому, в значительной степени частную практику. В конце концов, он был в прошлом городским прокурором, правда, при особенно коррумпированной администрации Большого Билла Томпсона. То, что перечень клиентов Пикета включал также грабителей банков и гангстеров, среди которых был Лео Броверс, осужденный убийца Джейка Лингла, только поднимало его авторитет.

– О'кей, – сказал я, все еще недоумевая. – А откуда вы знаете Пикета?

– Его как юриста мне рекомендовали мои наниматели.

– А кто ваши наниматели?

– Мне бы не хотелось вовлекать их... Они занимаются торговлей зерном и обслуживанием за пределами Гэри... – Он прочистил горло и добавил: – Индиана, – словно я не знал, где находится Гэри.

Ладно, это по крайней мере могло что-то прояснить: нельзя исключать контакты компании по торговле зерном с преступниками, которые в недавние бутлегерские времена могли вывести ее владельцев на Пикета. Это представлялось столь же невинным делом, как и внешний вид моего клиента.

Я достал из левого ящика стола желтый блокнот и приготовился записывать.

– Почему бы нам не начать с вашего имени, – предложил я.

– Говард, – сказал он, – Джон Говард.

– Прекрасно, мистер Говард. Так что же я могу для вас сделать?

Он выпрямился, сидя на стуле, и положил руки на колени.

– Мне это не просто изложить...

– Ведите себя так, словно я ваш юрист, мистер Говард. Что бы вы ни сообщили, останется конфиденциальным... Что-либо смущающее... все останется в этих стенах. Между нами. И какова бы ни была ваша проблема, Думаю, она не из тех, с чем бы мне не приходилось иметь Дело раньше. Словно доктор, я видел массу различных болезней.

– Я думаю, что моя жена обманывает меня. «Можно представить», – подумал я и сказал:

– Продолжайте.

– Я торговец, разъезжающий коммивояжер. Приходится разъезжать, продаю корма и зерно в магазины двух штатов. Поэтому большую часть времени я нахожусь в дороге, иногда неделями не бываю дома.

– Понимаю.

– И Полли... Полли всегда отличалась некоторым вольнодумством и независимым характером.

– Как давно вы женаты?

– Уже больше года. Несколько месяцев назад я получил новую территорию для сбыта продукции, это открывало передо мной большие возможности. Такого шанса я не мог упустить. Но только это означает... быть вне дома чаще, чем раньше. Ее, казалось, это не озаботило. Но мне хотелось, чтобы она проявила беспокойство. А на прошлой неделе я узнал, что она стала работать в кафе. Поступила на работу, даже не сказав мне. Я повздорил с ней из-за этого, спросил, почему она так поступает, разве я не зарабатываю хорошие деньги, разве не забочусь о ней? Но она ответила, что просто скучала и что девушка может зарабатывать и пользоваться своими собственными небольшими деньгами.

– У вас есть дети, мистер Говард?

– Нет. Пока нет. Я надеюсь, что...

– Понимаю. Разве это плохо, если ваша жена будет иметь работу, будет чем-то занята?

– Полагаю, что нет.

– В такие времена, как нынешние, иметь дополнительные деньги... Разве из-за этого стоит сердиться?

– Возможно, нет...

– Полагаю, что некоторые мужья радовались бы дополнительному доходу.

– Возможно...

– Если у вас нет других оснований для подозрений, я должен дать вам совет, несмотря на то, что не хотелось бы терять перспективного клиента, оставить все как есть.

Снаружи грохотала Эль. Он выглянул и посмотрел на нее, словно мир проходил мимо него. Я выждал, пока шум миновал, прежде чем вернуться к разговору.

Затем, когда в комнате снова наступила тишина, он взглянул на меня и сказал:

– Она должна была сказать мне.

– Что сказать?

– Что работает! Она должна была спросить меня.

– Вы имеете в виду, спросить вашего разрешения?

– Да, конечно! Я... я же муж, разве не так?

– Кто-то должен носить брюки, – сказал я, оставляя как мне казалось, сарказм при себе.

– Но это не главное, что меня расстроило. – Скажите, что еще. Он отвел глаза в сторону.

– Она работает под своей девичьей фамилией – Гамильтон.

Это выглядело забавным, но вовсе не зловещим.

Она просто защищает свою независимость, – сказал я.

– Но она замужняя женщина!

– Замужние женщины имеют право поступать по-своему. Как бы то ни было, многие из них так полагают.

– Она может утверждать больше, чем свою независимость, – он говорил, едва шевеля губами.

– Вы думаете, что она встречается с другими мужчинами, да?

– Я прошу, чтобы именно это вы выяснили.

– У вас нет иных причин подозревать жену в неверности, кроме той, что она использовала девичью фамилию, чтобы получить работу?

– Есть другие причины.

– Да?

Он тяжело вздохнул, снова взглянул на Эль.

– Это личное.

– Заработать рога – это тоже личное дело, мистер Говард. Убедите меня, что я не буду впустую тратить ваши деньги, принявшись за эту работу.

– Это как она... Как она ведет себя... в постели.

– Вы хотите сказать, холодно?

Он очень печально посмотрел на меня своими серо-голубыми глазами.

– Вовсе нет. Совершенно наоборот.

– И что в этом плохого? Мне бы проблемы этого парня.

– Она делает вещи, которым я ее не учил.

– Ох! Может, она обладает воображением, может, e нее есть подруга, которая поделилась с нею некоторыми секретами.

– Или прочитала сексуальные наставления. Или обладала до нашего брака большим опытом, чем поначалу проявляла. Да. Я думал над этим. Но она очень усерднав постели, словно старается увести любые подозрения, какие у меня могут возникнуть. Кроме того, муж чувствует, когда его жена неверна, разве вы этого не знаете? В действительности я знал много случаев прямо противоположных, но к чему спорить, чтобы потерять деньги?

– Я буду рад разобраться с этим, мистер Говард. С одной только целью – успокоить вас. Я склонен думать, что ваша жена верна вам по-прежнему.

– Молюсь, чтобы вы оказались правы, мистер Геллер.

Он сообщил мне необходимые данные – адрес кафе, 1209 1/2 Вест Вильсон-авеню. Это в районе, известном под названием Аптаун[10], он так назывался, потому что там кончалась Эль. И адрес их квартиры в «Мельден Плаза Отель», в нескольких кварталах от того заведения, в котором она сейчас работала.

Он также оставил мне ее моментальную фотографию: хорошенькая, с щечками яблочком девушка, которая казалась прямо-таки олицетворением невинности. Я в свою очередь дал ему также несколько разъяснений – заверил, что буду следовать за его женой, как тень, так что она ничего не заметит. Если обнаружу, что она имеет любовника или любовников, не пойду на прямой конфликт. Он не хотел такого рода осложнений или замешательства, определенно не хотел. Я заверил его также, что его жена и любой любовник не будут знать, что я нахожусь рядом. Такова была моя работа. Он не хотел никаких фотографий, не выискивал доказательств в целях получения развода.

– Я только хочу знать правду, мистер Геллер.

– Это редкий товар, мистер Говард, а тем более в Чикаго, – сказал я.

Я попросил у него двадцать пять долларов задатка. и он, поднявшись со стула, вынул из неплохо набитого бумажника пять десяток.

– Поскольку я буду находиться в поездке и вы не сможете связаться со мной, – сказал он, выкладывая пять кредиток на стол, словно игрок в покер, – предпочитаю заплатить вам сейчас за полную недельную работу.

Я, конечно, не возражал.

– Прекрасно. Но если на это потребуется больше, чем неделя...

– работайте. Я скоро свяжусь с вами. С прощальной безрадостной, натянутой улыбкой он протянул мне руку, и я, стоя за столом, пожал ее. – Ценю вашу помощь, мистер Геллер.

– Я надеюсь, что смогубыть полезным, доказав, что у вас хорошая, преданная, любящая жена.

– Молюсь об этом, – сказал он, – молюсь. Потом он ушел, а я, положив деньги в карман, стал размышлять, где раньше мне приходилось видеть эту изображенную на снимке хорошенькую девушку со щечками яблочком.

3

Я начал работу в следующий понедельник. Это был день, когда жара стала по-настоящему нестерпимой. В семь часов утра я сел в поезд, направлявшийся в Аптаун – район в шести милях к северу от Лупа. Из-за невыносимой жары все мужчины в вагоне были в одних рубашках. Пиджаки либо висели у них на руке, либо были оставлены дома. Единственные мужчины, которых в этот день я видел в пиджаках, – это пожилые джентльмены, сидевшие на скамейках перед станцией Эль на углу Вильсона и Бродвея. Они казались непременной принадлежностью местного ландшафта, частью украшений станции, вроде мраморной арки с часами, что возвышалась над ее входом.

Станция Эль, сооруженная, как говорили, в виде копии нью-йоркского Гранд-Сентрал[11], была типичной постройкой Аптауна с его наивно-грандиозным самомнением. Хотя лишь несколько зданий были выше трех этажей – пара отелей, столько же жилых домов и случайных зданий под офисы, Аптаун не без оснований воображал себя миниатюрным Лупом. Пряничная архитектура его зданий носила отпечаток влияния другой чикагской ярмарки – Колумбовой выставки 1893 года, на которой царствовал смешанный европейский псевдоклассический стиль архитектуры. Поэтому в Аптауне по сей день сохранялась эта выставочная атмосфера. Здесь были дворцы кино вроде «Ривьеры», танцевальные залы вроде «Арагона», специализированные магазины, универсальные магазины, банки, аптеки, чайные, лавки деликатесов, рестораны – от русских и польских до греческих и шведских кафетериев.

В эту жаркую погоду берега озера Мичиган, восточной границы Аптауна, могли представлять интерес только для одного вида бизнеса, представленного будочками. где продавались апельсиновый сок и мороженое, а также барами и кафе, в которых могли предложить выпить что-либо прохладительное.

Кафе, в котором работала жена Говарда, находилось в квартале от станции. На его вывеске, простиравшейся над тротуаром, я разглядел надпись «Сандвичи». Это было трехэтажное здание с квартирами наверху. Поскольку в адресе стояло «1/2», я ожидал увидеть грязную дыру в стене. Но когда проходил мимо и заглянул в окно, то увидел длинную стойку, пространство на восемь – десять столиков и трио официанток, одна из которых была хорошенькой, со щечками яблочком – Полли.

Вот и все, что довелось мне увидеть мимоходом, и я прошел через улицу в четырехэтажное здание меблированных комнат под названием «Вильсон Армc». Нижний этаж занимал бар, бюро регистрации находилось на втором этаже. Заведение не могло конкурировать с «Эджвотер Вич», но и не было ночлежкой. Я заплатил за три ночи – меня поразило, в какую сумму это обошлось, и арендовал электрический вентилятор на один день. Двадцать пять центов за вентилятор – это настоящий грабеж, ведь я знал клерков в магазине, которые получали всего десять центов в час и были этому рады. Но стояла жара, у меня был задаток в пятьдесят баксов. которыми я мог располагать, а Чикаго отличался своими грабежами даже и в старые добрые времена.

Итак, я сидел в маленькой комнате на втором этаже у открытого окна, вентилятор на столе кружил своими лопастями, пытаясь освежить меня. Развалившись на легком стульчике, я постарался устроиться поудобнее, распустил галстук и расстегнул рубашку.

По мере того как день продвигался к полудню, улица заполнилась мужчинами в одних рубашках и девушками в легких летних платьях. Одежда прилипала к фигуркам девушек, предлагая вам иногда приятное и пикантное зрелище, чего нельзя было сказать о мужчинах с пятнами пота под мышками на их рубашках. Детей школьного возраста здесь вертелось немного – большинство находились на пляжах. Чаще можно было увидеть солидных матрон в широкополых шляпах и просторных платьях, которые катили перед собой коляски для покупок, поглядывая по сторонам.



В эту жару никто, кроме работающей смены, не оставался в помещениях. Даже в прохладную погоду на улице было полно народу. Бродвей и Вильсон были сердцем крупного коммерческого района Аптауна, припаркованные автомобили вытянулись по обеим сторонам улицы, мимо постоянно проносились такси, находившие иногда пассажиров.

Кафе Полли делало оживленный бизнес, люди то и дело заходили, чтобы выпить кока-колы или лимонада. Прохладительные напитки были сегодня нарасхват. Ребята-студенты (или, во всяком случае, юноши студенческого возраста) сидели либо на маленьких крылечках, либо прислонялись к фонарным столбам, занятые поглощением мороженого, которое угрожало растаять и накапать им на руки. Временами они пили апельсиновый сок из бумажных стаканчиков, от чего над губой у них появлялись оранжевые усы. Все они наблюдали за девушками в летних, облегающих их ладные тела, платьях.

Трудные времена, казалось, не ударили так по Аптауну, как по некоторым другим районам города. Однако все же их последствия иногда прослеживались: несколько мужчин носили изготовленные дома плакаты-"сандвичи", на которых были выведены слова: «Требуем приличную работу». Затем было добавлено что-нибудь личное, вроде: «Глава семьи, 43 года». Ниже маленькими буквами сообщались краткие данные о желаемой работе, включая номер телефона и адрес.

Вдали с улицы доносились слабые звуки музыки Луи Армстронга, и я высунул голову в окно. Внизу, на той бороне улицы, где было кафе Полли, стоял павильончик по чистке обуви, и цветные мальчишки в нижних рубашках и широких штанах пели под викторолу, имитируя Сачмо[12], обрабатывая щетками горячую обувь клиентов.

При этом они даже немного приплясывали. Совсем немного. Я удивлялся, откуда они находили в себе силы петь на такой жаре. Джаз делает чудеса.

Застегнув рубашку и подтянув галстук, я спустился в бар и купил бутылку холодного пива. Вернувшись обратно к себе, я тянул ее целый час, при этом последний глоток оказался таким же теплым, как собственная слюна. К этому времени множество одиноких мужчин, которые могли оказаться приятелями Полли, заходили в магазинчик сандвичей, но никто из них не задерживался там дольше, чем требовалось, чтобы взять коку или сандвич. Полли работала за столиками, и иногда мне даже удавалось в окно кафе мельком увидеть, как она принимает заказ или убирает один из столиков. Ничего другого, кроме обслуживания посетителей, сегодня в жизни Полли, казалось, не происходило.

По-прежнему она казалась мне знакомой. Но я никак не мог припомнить, откуда она мне известна.

К двум часам дня мой желудок дал о себе знать, поэтому я спустился вниз на улицу, дал одному из парней студенческого возраста полдоллара и поручил ему перейти улицу и купить мне в кафе Полли сандвич с ветчиной и сыром. Он не спросил, почему я не хочу сделать это сам, и просто отправился за сандвичем. Через пять минут в бумажном пакете он принес его мне, заработав на этом четвертак сдачи. Может быть, теперь он сможет пойти и арендовать себе вентилятор.

Сандвич оказался очень вкусным, во всяком случае? хлеб был свежим, но еще одна бутылка пива из бара, чтобы запить его, не помешала бы. Подошел полдень? и температура воздуха поднялась к девяноста[13] с чем-то. Посетители, в основном одинокие мужчины, валили в кафе, но никто из них там надолго не задерживался.

К семи часам вечера я опустошил пять бутылок пива и столько же раз посетил сортир в холле. Пиво не оказало на меня алкогольного воздействия, быстро улетучившись за те одиннадцать часов, что я здесь провел. Но именно оно, а также трудяга-вентилятор поддерживали меня бодрствующим и живым. Наступал вечер, хотя снаружи было по-прежнему солнечно.

Вскоре после семи Полли Говард (или Гамильтон, как она себяздесь называла), одетая в бело-розовое ситцевое платье с бантом впереди, вышла из кафе. Должно быть, в задней комнате кафе она переоделась, сменив свою униформу официантки. Несмотря на то что ее работа продолжалась двенадцать часов на невыносимой жаре, Полли выглядела свежей, ее рыжевато-каштановые волосы развевались по плечам.

Поскольку мне показалось, что она поджидала кого-то и этот кто-то мог оказаться здесь в любой момент, чтобы подхватить ее, я поспешно вышел из комнаты, спустился вниз и медленно прошелся по улице, чтобы найти укромное местечко для продолжения наблюдения. Завернув за угол, я взял со стойки «Дейли ньюс», делая вид, что на ходу просматриваю газету. Мне было видно, как Полли терпеливо кого-то ждала. Мужчины и парни, которые проходили мимо, бросали на нее заинтересованные взгляды.

Может быть, Полли все же была предана своему муженьку, бродячему торговцу?

И тут подъехало такси, из него вышел щеголевато выглядевший темноволосый мужчина с тонкими, словно нарисованными, усиками, в очках в золотой оправе, в сшитом у портного сером костюме. Пиджак от костюма был перекинут через руку. Он был без шляпы. Невысокий. Но не коротышка.

Мужчина распахнул перед Полли дверцу, а она улыбнулась ему так, что мне стало ясно – у ее мужа масса неприятностей.

Он вслед за ней сел в машину, и такси устремилось на восток по Вильсон.

Секундой позже я остановил следующее такси, опустился на заднее сиденье и, наклонившись к водителю, сказал:

– Следуй за той машиной.

4

Красные стоп-сигналы желтого такси, за которым мы следовали, вскоре взяли курс на юг, к нижнему Бродвею. Когда машина свернула на Диверсей, к озеру, стало ясно, что мы движемся к Лупу. Парень в золотых очках и с усиками, должно быть, хотел произвести впечатление на Полли, потому что по времени этот путь, если воспользоваться надземкой, оказался бы таким же. А он взял такси в центр. Бросал на ветер свои денежки, как, впрочем, и мои.

Задаток в пятьдесят баксов таял прямо на глазах.

Когда они вышли на Мэдисон перед отелем «Моррисон», всего в нескольких кварталах от моего офиса который, кстати, я оставил, чтобы быть поближе к Полли, я уже негодовал по-настоящему: этот парень тратил мои деньги. В отеле «Моррисон» был холл для прогулок, в котором я прохлаждался каждый день благодаря соглашению, заключенному с хозяином квартиры. Очутиться здесь было все равно что проследовать за своей женой и ее дружком в свой собственный дом. Понемногу я начинал себя чувствовать таким же сосунком, как мой бедный странствующий торговец-клиент.

Ладно, возможно, цель Полли и ее приятеля вовсе не заключалась в том, чтобы найти здесь постель. Ведь в городе имелось множество менее броских мест, в которых можно провести ночь, нежели отель в центре Луп. Значит, они приехали сюда вкусить радостей ночной жизни.

Это раздражало меня, потому что район Аптаун – который они покинули на такси – превращался по вечерам в Великий Белый Путь[14] Норд-Сайда. Ночные клубы и рестораны, вперемешку с грязными притонами, среди которых, однако, попадались и вполне респектабельные заведения. Зачем надо было приезжать в Луп? Только для того, чтобы произвести впечатление на даму и нанести удар по своим деньгам. И моим тоже.

Мое такси проехало мимо усатого мужчины, нежно обнимавшего Полли за плечи, в тот момент, когда они входили в отель. За углом я расплатился с водителем – бакс за рейс и дайм[15] чаевых, – вылез из машины, отметил расход в маленьком блокнотике и пошел к другому входу в отель с Кларк-стрит.

Интерьер холла «Моррисон» представлял из себя плюш, массу серого мрамора, темного дерева, мягкой мебели и бронзовых ламп. Над головой в высоту на пару этажей уходил потолок. Во всем этом мраморно-бронзовом великолепии я не смог обнаружить никаких следов Полли и ее приятеля. Но, кажется, знал, где они могли находиться.

Мраморная лестница вела вниз, к Террасному саду, большому, сияющему, искусно декорированному месту для обедов и танцев, которое было популярно у публики до и после театральных представлений. Даже в театральное межсезонье заведение по-прежнему делало хороший бизнес. Приятно, конечно, видеть в такие времена столько людей, располагающих деньгами. Жаль, что я не входил в их круг.

Полли и ее друг сидели за столиком в круглом, террасами, обеденном пространстве, которое охватывало находившуюся чуть ниже площадку для танцев, где даже сейчас Гай Ломбарде и его «Ройал Канадиенс» исполняли ритмичный огненный номер. Элегантные светские пары в вечерних туалетах – белые пиджаки у мужчин, длинные платья с низким вырезом у женщин – смешивались здесь с туристами, приехавшими на Всемирную выставку. Хотя последние придерживались установленного кодекса одежды (галстуки у мужчин, никаких брюк у женщин), но они никогда не могли бы попасть на страницы светской хроники. Причина, по которой именно здесь совершались оживленные деловые встречи, частично объяснялась обеспеченной кондиционерами свежестью воздуха.

Еда была первоклассной, но не дешевой. Я обсудил эту проблему со своим желудком и решил все-таки занять столик, хотя чувствовал себя неуютно от того, что привлекал внимание своим одиночеством. Ведь сюда приходили чаще всего парами, возможно, мне лучше было бы расположиться в баре. Но какого черта... Я заказал кусок отварной говяжьей грудинки с хреном, сделав себе небольшое мысленное внушение о незапланированных Расходах (не желая вынимать свой маленький блокнотик), и выпил немного рому. Ожидая свое блюдо, я наблюдал, как на противоположной стороне зала Полли и ее друг разговаривали, держа друг друга за руки. Полли была оживлена и постоянно смеялась. Он же казался увлеченным ею, но был более собран. Складывалось впечатление, что разговор вела в основном Полли. Пока не принесли их главный заказ, они пили джин с содовой и танцевали. Танцуя, пара оказалась недалеко от моего столика. И тут я внезапно вспомнил, откуда мне так знакомо ее лицо.

Я окинул их отсутствующим взглядом, и мне показалось, что девушка или не узнала меня, или это искусно скрыла.

Стало быть, я не ошибся.

– Нат, бездельник, – вдруг послышался знакомый голос, – а я-то считал, что ты работаешь!

Я вытер салфеткой рот и улыбнулся моему другу Барни Россу, одетому в токсидо, в котором он чувствовал себя очень неуютно. Его спутница – хорошенькая рыжеволосая девушка – немного сглаживала это впечатление.

На лице Барни появилась смущенная гримаса, его карие маленькие глазки округлились. Придвинув стул для своей леди, он уселся между нами и, пожав плечами, сказал:

– Чур, сегодня я шлиемил[16], поэтому плачу по счету.

– Спасибо, но не надо милости. Я заполучил клиента, который за все заплатит. Он криво ухмыльнулся.

– Ну-у... Это весьма благородно с твоей стороны. Нат. Думаю, что я съел бы омара.

– Я не настолько благороден, кореш. Счета богатых ребят, даже когда мне покрывают расходы, я не оплачиваю.

Рыженькая улыбнулась, услышав, что Барни назвали «богатым», но его это смутило.

– Богач-фугач, – пробормотал он. – Через несколько лет я буду без работы и стану одалживать у тебя.

– Так оно и случится, если не бросишь играть. Единственным недостатком Барни было то, что он играл, да еще не забывал своих старых приятелей с Вест-Сайда. Мы выросли вместе на Максвелл-стрит, где дляего семьи я был шабес гон[17] (мой отец был еврей, правда, неортодоксальный, однако и католицизм моей покойной матери не смог оказать на меня какого-либо воздействия). Став подростком, я уже жил в Дуглас-Парк, но по воскресеньям все равно возвращался на Максвелл-стрит, работал вместе с Барни. Барни – как «загребатель», зазывала перед магазином, зачастую буквально силой затаскивавший потенциальных покупателей, а я гонял оттуда уличных торговцев. Немного грубости и все, но Барни был грубее, он был маленьким уличным драчуном, который уже с мальчишеских лет должен был заботиться о себе и своей семье. Отца Барни застрелили воры в его крохотной лавочке. Мальчику тогда исполнилось тринадцать лет. Как бы то ни было, но Барни вырос в драчуна другого рода, стал чемпионом в легком весе. В мае этого года он даже уложил легендарного Джимми Мак-Ларнина в Нью-Йорке в бою за первенство в полусреднем весе.

– Это Перл, – сказал он, указывая на привлекательную рыженькую спутницу, – пташка, о которой я тебе говорил.

Я пожал ее руку, гладкую и теплую. Мне понравилась милая улыбка девушки. Глаза у нее были большими и синими, правда нос немножко великоват, но это делало ее еще привлекательнее. Низкий вырез синего вельветового вечернего платья эффектно подчеркивал красоту ее высокой полной груди.

– Значит, это вы тот самый друг Барни, который работает частным детективом, – сказала она.

Я приложил палец к губам, сделав предостерегающий жест.

– Пусть это останется нашим маленьким секретом. Барни обнял ее за плечи.

– Нат уже сказал, он на работе – следит за кем-нибудь или чем-нибудь...

Смутившись, она сморщила подбородок, и на лице ее появилась привлекательная легкая улыбка.

– Извини.

– О'кей, – ответил я, улыбаясь. – Позвольте мне заказать вам что-нибудь из бара. – Подняв руку, я подозвал официанта.

– Спасибо, Нат. Пожалуй, не надо, – сказал Барни, – я в тренинге, помнишь?

– Ты, но не Перл. Не так ли? Вы что-нибудь уже ели? Они признались, что нет, и я настоял, чтобы они присоединились ко мне.

– Одинокий мужчина в подобном заведении заметен, как больной большой палец, – объяснил я, – садитесь рядом, обстановка станет непринужденной.

Они сделали заказ – Перл попросила «Розовую Леди»[18] для себя и оба – запеченную пикшу «а ля Мор». Барни сказал:

– Перл приехала из Нью-Йорка на уик-энд, Нат.

– Замечательно.

– Я... хм... хотел, чтобы она встретилась с мамой моими братьями и сестрами...

– Это звучит серьезно.

Барни почти вспыхнул, но Перл только улыбнулась.

– Будь преданной этому парню. Перл, – сказал я, – иначе когда-нибудь за тобой может начать следить кто-то, вроде меня.

Барни с заговорщическим видом наклонился вперед.

– Так ты из-за этого здесь?

Я кивнул.

– Видишь вон ту хорошенькую девчушку с щечками яблочком и ее усатого спутника, которые ведут себя неприлично? Или выглядит так.

– Его жена твоя клиентка?

– Ее муж, – сказал я. Барни покачал головой.

– Ты в грязном бизнесе.

– А у некоторых удары отражаются на их мозгах. Он слегка улыбнулся и поднял голову.

– Если ты пытаешься описать способ, которым я зарабатываю на жизнь, то позволь кое-что уточнить. Во-первых, еще никому не удалось раздолбать мою голову, и, во-вторых, моя работа оплачивается гораздо лучше твоей.

Я отправил в рот последний кусок грудинки.

– Верно, зато ты не можешь есть во время работы. Перл пристально рассматривала нас и, похоже, поняла, что наше с Барни подкалывание – всего лишь признак настоящей дружбы.

– Между прочим, – сказал Барни, – у Перл здесь есть свой собственный номер. Просто хочу, чтобы ты знал об этом, прежде чем к тебе придут какие-то идеи.

– Барни, лично я получаю удовольствие от того, что являюсь падшим ангелом.

– Это в тебе смешались разные религии, Нат.

– Да, дает знать о себе часть моей ирландской крови. Барни занимал апартаменты здесь, в «Моррисоне» и отель даже отвел ему часть помещений в холле под маленький тренировочный зал. Иметь у себя чемпиона, доступного для публики, – неплохая реклама для отеля.

Перл, пытаясь вникнуть в наш не всегда понятный ей разговор, спросила:

– Как ты узнал, что Нат будет работать здесь всю ночь?

Пока Барни подыскивал возможный ответ, я опередил его:

– Барни мой домохозяин. Он уже водил вас в такое заведение – «Барни коктейль лоунж»?

– Еще нет, – сказал она.

– Это, должно быть, единственное вложение, сделанное им, которое не имеет четырех ног. Как бы то ни было, он владеет всем зданием, и в нем находится мой офис. Вместо платы я остаюсь там на ночь и приглядываю за помещением. В те ночи, когда моя работа не позволяет этого сделать, я звоню домовладельцу и предупреждаю о том, что ночного сторожа сегодня не будет.

– Что бывает весьма редко, – сказал Барни, словно оправдывая свое великодушие перед Перл, смотревшей на него с любовью и восхищением. Я надеялся, что это надолго. Я очень надеялся, что им никогда не придется иметь дело с таким сукиным сыном, как я, который следил бы за одним из них.

Принесли их заказ, и я спросил Барни о предстоящем поединке.

– Не раньше сентября, – ответил он.

– Снова с Мак-Ларнином?

С явным недовольством он сказал:

– Снова Мак-Ларнин. Честность есть честность – надо дать ему еще шанс.

Я видел тот бой. Тогда Барни получил несколько жестоких ударов от Мак-Ларнина, который был очень сильным бойцом. Особенно хорош был его короткий кросс справа, которым он отправил в нокаут много отличных парней. Хотя Мак-Ларнин был тяжелее Барни, но это не отражалось на его скоростных качествах. Повторная встреча не станет легкой прогулкой.

– У меня еще будет несколько контрольных встреч, – он пожал плечами, – но свой титул придется защитить только после сентября.

Тем временем Полли и ее приятель покинули столик и спускались вниз для очередного танца. Ломбарде начал исполнять свою версию «Песни с небес», более медленную и не столь ритмичную.

– Вы просто этого не любите, – сказала Перл, глядя на танцевальную площадку.

– Вы имеете в виду музыку? – спросил я.

– Конечно. А что же еще?

– Копченую пикшу. Она обернулась к Барни:

– Потанцуй со мной.

– Конечно, только закончу свою рыбу. Перл воспользовалась возможностью зайти в туалетную комнату. В это время Полли и ее усатый приятель заскользили в танце по кругу. Барни мельком взглянул на них, как раз когда положил в рот последний кусочек рыбы, и его глаза сузились.

– Откуда я знаю эту девушку? – спросил он.

– Ты тоже узнал ее?

– Может, ошибаюсь, но она выглядит очень знакомой.

– Помнишь, как несколько месяцев назад мы однажды вечером погудели в Аптауне? Он моргнул.

– Ты имеешь в виду тот вечер, когда я немного перебрал?

– Ага. Ты немного перебрал.

– Только не рассказывай об этом Уинчу и Плэну.

Уинч и Плэн – это менеджеры Барни. Они были строже, чем католические воспитатели.

– Твоей маме я тоже не расскажу. Тем более о том, что ты знаешь, откуда эта девушка.

– О, черт, – сказал он, когда до него дошло.

– Правильно. Тот бар на Хальстеде? Я знал дамочку, которая управляла этим заведением. Она была из восточного Чикаго. Припоминаешь?

Восточный Чикаго не был частью Чикаго, это уже городок в Индиане. Время от времени моя работа заносила меня туда.

Барни огляделся вокруг, проверяя, не возвращается ли Перл.

– Но мы не пошли наверх с этими девицами, не так ли? – спросил он.

– Мы попытались это сделать, но оба были здорово пьяны.

– О Господи, если репортеры пронюхают об этом, я подмочу свою репутацию.

– Репортеры не напечатают ничего, что могло бы бросить тень на твое тошнотворно чистое имя, ты, маленький шмук[19]. Тогда ты отключился и Анна – так звали ту красотку, что управляла заведением, – уложила тебя баиньки.

Он кивнул, припоминая что-то.

– А что было с тобой, Нат?

– Со мной? – переспросил я. – Тоже был пьян. Но я все же поднялся наверх с одной из девушек.

Мимо проплыла Полли в объятиях своего спутника.

– С этой? – спросил он. Я кивнул.

– Ну, парень, – протянул Барни.

Вернулась Перл, и они направились танцевать. А девушка в бело-розовом и мужчина в золотых очках собрались уходить.

Я последовал за ними.

Они взяли такси, и я тоже, скрипнув зубами. Расходы неудержимо сокращали мой пятидесятидолларовый аванс, и я злился.

Я не знал, что меня смущало больше: то, что женушка моего клиента – разъездного торговца была проституткой, возможно, экс-проституткой, или что я однажды трахнул ее. И это мне тогда очень понравилось.

5

Вернувшись в Аптаун, Полли и ее дружок отпустили такси на углу Вильсон и Мельден и прошли пешком полквартала до отеля «Мельден Плаза». Его четырехэтажное здание выглядело более современно, чем соседние Дома, украшенные витиеватыми портиками и другими архитектурными излишествами. Отель был зажат между двумя старомодно украшенными зданиями, и его фасад был несколько углублен в сторону от проезжей части.

Держа в руке свой серый пиджак, щеголеватый кавалер Полли распахнул перед ней входную дверь, и они вошли внутрь.

Мое такси проехало дальше, и я вышел возле кладбища Святого Бонифация. Мельден была странной маленькой улицей и тянулась на какие-то жалкие четыре квартала, соединяя два кладбища. Второе – кладбище Земли Милосердной было заполнено роскошными склепами знаменитых умерших чикагцев. Кстати, именно здесь покоился известный американский изобретатель Джордж Пульман в свинцовом гробу под бетоном и сталью. Я прошел вдоль этой маленькой улицы, чьи начало и конец упирались в могилы, накинув пиджак на плечи и размышляя над тем, как отреагирует мой бродячий торговец-клиент на то, что ему станет известно о жене.

Был жаркий вечер, терпимым его делало только воспоминание о знойном дне. Несколько человек еще сидели на ступеньках крылечек, ожидая спасительной прохлады. Прохожие поглядывали в сторону озера, надеясь, что оттуда повеет ветерок. Но уже была половина одиннадцатого, и многие укладывались спать, в том числе, возможно, и Полли с ее спутником. Мне не трудно было отыскать пустое крыльцо почти напротив отеля, присесть на него с видом обычного соседа, пытающегося отдохнуть от жары.

Однако я не мог оставаться здесь всю ночь. Если бы я приехал сюда утром на своей машине, а не на Эль, можно было бы припарковаться на улице и в любой момент убраться, продолжая наблюдение. Но торчать всю ночь на крыльце... Рано или поздно кто-нибудь, не исключено, что и полицейский, заинтересуется моим присутствием. Пробыть здесь можно было совсем недолго.

Судя по внешнему виду здания, номера в нем, скорее всего, однокомнатные. Это был адрес, который мой клиент дал мне как свой домашний, значит, здесь они жили вдвоем, когда он не находился в поездке. Складывалось впечатление, что он зарабатывал немного, торгуя кормом и зерном. Хотя мне сказал, что делал «хорошие деньги»... То, что его бумажник выглядел довольно пухлым, ничего не означало – это могли быть все его сбережения. Возможно, пятидесятидолларовый задаток сильно их подорвал.

Конечно, они женаты недавно. Он сказал, что только что стал осваивать новую территорию. Так что не исключено, что они планировали перебраться вскоре в другое место. Ничего плохого в нынешнем окружении не было (если не иметь в виду двух кладбищ – но соседи-покойники не нарушают покой шумными вечеринками). В общем, это было не самое плохое здание на Мельден. Да что уж говорить обо мне, который спит в своем офисе.

Прошло около получаса. В некоторых окнах еще горел свет, но большинство были уже темными и распахнутыми.

Тяжелое чувство вины охватило меня за то, что когда-то в пьяную ночь в комнатушке над баром на углу Виллоу и Хальстед я трахнул эту хорошенькую Полли. Но мучения мои были глупыми и бессмысленными. Откуда я мог знать, что маленькая проститутка оставит свой бизнес и выйдет замуж за какого-то несчастного торговца, думавшего, что она официантка или что-то в этом роде? Дурака, который затем наймет меня, чтобы выяснить добродетельность своей женушки. Тоже мне, многоработающий торговец, почитающий себя пупом земли и размышляющий, почему его жена, похоже, знает вещи, которым он ее в постели не учил.

Я размышлял, действительно ли Полли оставила свой промысел. Может быть, этот щеголь был не постоянным ее дружком, а Джоном[20]. Не исключено, что, как и ее работа официанткой, это было нечто развлекавшее ее, пока муженек был в отъезде, нечто придуманное для того, чтобы побороть скуку, продолжать носить красивые платья и откладывать золотые яйца, чтобы затем им обоим перебраться в лучшую квартиру.

А если она все же промышляла этим, должен ли я сообщить ее мужу?

Конечно, должен. Мне платили вовсе не за то, чтобы я решал, хороша или нет полученная мною информация для здоровья клиента. Если клиент платил мне за то, чтобы ее получить, он должен ее получить. И получит эту информацию. Может, это совершенно безобидная встреча,может, они сейчас распивают чай с молоком.

Какого черта, у меня уже есть что рассказать моему клиенту. Я могу подняться с этого крыльца, дойти до станции Эль Вильсон-авеню, вернуться в офис и завалиться спать, послав к черту и разъездных торговцев и жен разъездных торговцев, и парней, которые ублажают жен разъездных торговцев.

И вот в этот самый момент, пробыв у Полли час щеголь вышел из здания, пошел к Вильсон-авеню и взял такси.

Я проделал то же самое.

И проследовал за ним до большого трехэтажного жилого дома, в котором, возможно, были квартиры в шесть и в восемь комнат. Кирпичное красивое здание находилось на Пайн-Гроув-авеню, возле озера и Линкольн-Парка. Ясно, щеголь имел доход больший, чем разъездной торговец, это уж точно.

Он вошел в здание, а я проехал дальше и остановился у станции Эль. Я планировал провести ночь в комнате, которую снял на «Вильсон Армс», но теперь передумал, решив потратить завтра на своего клиента еще немного своего времени. К тому же я теперь буду следовать за Полли в своей машине, к черту эти такси.

Поэтому я не вернулся в Аптаун до семи вечера следующего дня. День я провел в страховой компании Еванстона. Зачем сидеть весь день в крохотном номере отеля и смотреть в окно на лавочку сандвичей Полли? Это ничего не даст. Да и она до окончания работы никуда не денется.

Я сидел в своем «шеви-купе»[21] двадцать девятого года выпуска, припарковавшись чуть ниже по улице, когда сразу после семи Полли вышла из своего заведения. На ней были легкое синее платье и темная синяя шляпка. Полли ожидала, когда покажется ее дружок. Да, скорее всего, это было так, по крайней мере, ее поведение не отличалось от вчерашнего.

Не отличалось и поведение щеголя. За одним исключением: приехав снова на такси, он отпустил машину, и дальше они уже пошли под ручку пешком, на восток по Вильсон. В своей соломенной шляпе и белой рубашке в узкую темную полоску, с голубым галстуком и бледно-желтых широких брюках он выглядел весьма беспечно.

Я вышел из машины и незаметно последовал за ними.

Они прошли под Эль и вошли напротив в маленький магазинчик вафель на Шеридан. К этому моменту я посчитал, что уже могу рискнуть, даже если они заметят меня. В конце концов, я уже установил, что тут происходит, я заработал деньги моего клиента, и разве имело какое-то значение, был ли этот щеголь в самом деле ее дружком или просто очередным клиентом? В любом случае, она обманывала мужа, это я и должен был выяснить. Но просто так я все это бросить уже не мог.

Они сели за столик, я устроился в уголке. Мы все взяли вафли и бекон. Мы все взяли кофе.

Затем мы все пошли в кино. На «Вива Вилья!»[22] с Валаасом Вирн, который шел в «Аптауне» на Бродвее у Балабана и Каца. Мы не сидели рядом. И я не был замечен. Все четыре тысячи мест «Аптауна» были заполнены: в городе не было кинотеатра с кондиционером, который не делал бы сейчас сборов. Похожий на пещеру, пышный, со скульптурами и фресками, «Аптаун» не был исключением.

После окончания фильма я почти потерял Полли и щеголя, огромный холл был заполнен толпой. Меня закрутил поток и выбросил на улицу, когда я снова увидел их отъезжающими в такси. Поймав машину, я последовал за ними.

В этот вечер они поехали уже к нему, в тот самый роскошный дом возле озера. Может, ее комната в «Мельден Плаза» им показалась слишком тесной. Может, у нее была только кровать Мерфи. На основании собственного опыта могу сказать, что буянить на кровати Мерфи можно только до тех пор, пока не подвернется что-то получше. Но щеголь, возможно, имел шесть или восемь комнат, одна из которых наверняка была комнатой, в которой кровать не опускалась из ниши в стене.

Здешнее окружение было слишком снобистским, и я не рискнул прибегнуть к своей обычной уловке – усесться на Пыльце. Поэтому я остался в такси и вернулся к ее дому, к «Мельден Плаза», где занял позицию на крыльце напротив и стал дожидаться, когда Полли вернется домой. Через два часа я понял, что она этого не станет делать.

Так что я побрел на «Вильсон Армс» и наконец воспользовался той кроватью, за которую платил.

Лавочка Полли открывалась в шесть тридцать, а я пересек улицу в семь. Я принял решение, как только сполз с койки, поговорить с Полли.

Я еще не знал, что скажу ей, но определенно не то, что я частный детектив, нанятый ее мужем, чтобы следить за ней. Но чувствовал потребность переговорить с ней. Посмотреть, смогу ли вытянуть ее из этой истории. Может быть, даже дать ей какой-то шанс.

Или нет.

Я просто чувствовал, что каким-то образом обязан ей. Возможно потому, что никак не мог припомнить: заплатил ли ей за ту ночь над баром на Хальстед.

Я занял место у стойки, и хорошенькая брюнетка с копной кудрей и голубыми глазами подошла ко мне, чтобы принять заказ. Я попросил взбитую яичницу с беконом и апельсиновый сок и, пока дожидался заказа, осмотрелся вокруг, выискивая Полли.

Сегодня здесь были только две официантки – девушка за стойкой и загнанная бедняжка с белокурыми волосами, обслуживавшая все многочисленные столики.

Вскоре брюнетка принесла мне сок, я сказал ей:

– Как я вижу, вы сегодня сбиваетесь с ног.

– Это точно, – ухмыльнулась брюнетка, – еще одна наша девушка позвонила, что заболела.

– Вы имеете в виду Полли?

– Да, но не припомню, чтобы вы посещали нас раньше...

– Конечно, много раз.

– Если бы присаживались к стойке, я бы запомнила вас.

Она отошла, и я принялся потягивать сок. Очень скоро девушка поставила передо мной тарелку с яйцами и беконом.

– Тосты к этому не прилагаются, – сказала она, – но, если хотите, я могу принести вам несколько.

– Пожалуйста.

Когда она появилась с небольшой тарелкой, на которой лежало несколько тостов, я сказал:

– Понимаю, что вы заняты, но хотел бы вас спросить кое о чем.

Она снова ухмыльнулась, но довольно любезно.

– Только побыстрее.

– У Полли есть постоянный дружок?

– Ага. Последние две недели есть.

– Забавно, – сказал я. – А я думал, что она замужем.

Официантка пожала плечами. – Была, – сказала она.

– Была?

– Да. Извините, у меня посетители.

– О, конечно. Извините.

Немного позже она подошла и спросила, не желаю ли я кофе.

Я не отказался, и она налила мне немного черного.

– А у меня нет дружка, – сказала она. Я отыскал улыбку для нее.

– В это трудно поверить. А что вы имели в виду, когда сказали, что Полли былазамужем?

– Она разведена. Уже два или три месяца. Почему бы вам не заглянуть, когда мы не так заняты, чтобы познакомиться поближе?

6

Женщина, которая управляла таверной на углу Уиллоу и Хальстед, отсутствовала, но молодой человек за стойкой продал мне домашний адрес своего босса-леди за один бакс.

Она жила примерно в миле к северу от бара, 2420 Норд Хальстед, на втором этаже большого трехэтажного Дома из серого камня. Цокольный этаж не был заперт, я поднялся по лестнице и постучал в дверь. Она ответила на третий стук, дверь со скрипом отворилась, и на меня в образовавшуюся щель взглянул один большой темный глаз, поразительно темный на белом лице.

– Кто вы такой, и что вам угодно? – спросила она. У нее был низкий, мелодичный голос, похожий на голос Гарбо[23], и среднеевропейский акцент.

– Я Нат Геллер, – сказал я, снимая шляпу, – детектив. Припоминаете?

Темный глаз прищурился.

– Мы пару раз встречались в Восточном Чикаго. И не так давно я посетил ваш бар. С Барни Россом.

Темный глаз широко раскрылся, и хозяйка бара, кажется, улыбнулась.

Потом дверь отворилась, и Анна, крупная темноволосая красивая женщина около сорока в сером, сшитом у портного костюме с белыми сборками у шеи, жестом пригласила меня войти.

Я это сделал, она взяла мою шляпу и положила ее на маленький столик в прихожей.

– Мистер Геллер, – сказала она, вежливо улыбаясь. Проницательно? Скорее осторожно. – Что привело вас сюда? И как вы нашли меня? Я живу в этой квартире лишь пару недель.

– Я бывший чикагский коп, Анна, – сказал я любезно. – Знаю все о подкупе людей.

Ее улыбка оставалась все еще смущенной, она снова сделала приглашающий жест:

– Проходите и присаживайтесь.

Анна ввела меня в большую гостиную, где толстый ковер и дорогая темная мебель свидетельствовали о достатке хозяйки. А почему бы и нет? Когда вы управляете баром, деньги всегда водятся – особенно, если у вас имеются при баре девушки и комнаты наверху.

– Америка хорошо к вам отнеслась, Анна, – сказал я, усаживаясь на мягкую софу и оглядываясь.

– Я к ней тоже, – ответила она, усаживаясь в ближайшее кресло.

В гостиной было тепло, хотя и не душно, но окна были раскрыты. Анна, казалось, не замечала жары в отличие от маленькой желтой птички в клетке, которая молча сидела и даже ни разу не чирикнула. Для румынской иммигрантки, возможно нелегальной, Анна, конечно, устроилась хорошо. Так оно и должно было быть: она действовала под опекой Падди Баулера, где ничего не давалось даром.

– Вы не являетесь чьим-то прикрытием, Анна? Ее улыбка угасла, но она не нахмурилась по-настоящему.

– Для гостя, который еще не сообщил о своих намерениях, вы немного забегаете вперед, мистер Геллер.

Она обладала этой странной взвешенной манерой говорить как человек, который изучал английский как второй язык. Я находил в этом своеобразное очарование.

– Вы правы, – сказал я, – это не мое дело, как устроен ваш бизнес. Скажите, вы владеете этим зданием?

Моя дерзость вызвала у нее еще одну широкую улыбку.

– Как было мое понимание, – сказала она, – вы больше не были с полицией...

– Нет, – я пожал плечами. – Но коп из меня не выветривается.

– И также было мое понимание, что вы не были в дружеских отношениях с полицией... Я опять пожал плечами.

– Мы стараемся не вставать друг у друга на пути. У меня остались друзья, которые занимаются карманниками. Невозможно свидетельствовать против копов и при этом нравиться им.

– Даже если офицеры, против которых вы свидетельствуете, виновны?

– Каждый коп, которого я знаю, виновен. Но представьте, что полиция – это букет лилий, а все, что я сделал, так это выдернул пару сорняков... На меня до сих пор смотрят как на доносчика.

Анна криво улыбнулась:

– Мир преступлений, мир закона. Две стороны одной и той же монеты.

– Можно сказать «двуглавая» монета[24].

– Когда мы встречались в последний раз, вы не произвели на меня впечатление философа.

Я покачал головой.

– В последний раз, возможно, я произвел на вас впечатление пьяницы, который хотел привалиться к одной из ваших девушек.

– И, как припоминаю, преуспели в этом.

– Правильно. Именно поэтому я и пришел к вам.

– Не понимаю.

– Вы хорошо знаете Полли Гамильтон?

– Есть какие-то причины, по которым я должна ответить на этот вопрос?

– А есть какие-то причины, по которым не должны?

Она задумалась.

– Я могу оскорбить вас и предложить деньги, Анна, – сказал я, делая вид, что интересуюсь притоном, но я ненавижу давать деньги людям, которые умеют их делать намного лучше, чем я.

– Я не спрашиваю у вас никаких денег, мистер Геллер, – улыбаясь, сказала Анна. – Я спрошу вас, хотите ли вы немного чая или кофе?Или чего-нибудь покрепче?

– Как насчет чего-нибудь холодного, например воды со льдом?

– Прекрасно.

Она встала и вышла из комнаты. Мне показалось, что я услышал за стеной справа какой-то шум. Словно в соседней комнате кто-то находился. В этой квартире, по крайней мере, было шесть или восемь комнат. Судя по звуку, который я услышал, она, наверное, держала постояльцев. А может быть, здесь был кто-нибудь из ее девушек.

Она вернулась с водой со льдом для меня и кофе для себя. Казалось, она совсем не ощущала жары, несмотря на ее почти зимнее облачение.

– Чем объясняется ваш интерес к Полли, мистер Геллер?

– Это связано с работой, которой я сейчас занимаюсь. Ничего криминального, заверяю вас. Полли ни в чем таком не замешана. Ни в чем... незаконном.

– А в чем же?

– Тут замешан... мужчина.

– Я слышала об этом, – сказала она, прихлебывая кофе.

– Анна, Полли замужем?

– Была. За полицейским из Восточного Чикаго.

– Полицейским?

Анна кивнула.

– Она встретилась с ним, когда работала для меня.

– В отеле «Костур»?

Это было место в Гэри, где Анна держала свой бордель. Там, в цокольном этаже, под названием «Бадья крови» находилось имеющее дурную репутацию казино. Стрельба и поножовщина были заурядным делом, хотя известно, что наверху Анна содержала чистый, в полном порядке «дом».

– Да, – призналась Анна, – в «Костуре».

– Но это могло быть уже несколько лет назад. Полли выглядит слишком молоденькой, чтобы работать на вас в «Костуре», ведь это было лет восемь назад?

– Она выглядела тогда еще моложе.

– Готов спорить, что да. Но как может случиться, что девушка знакомится с полицейским в борделе? Теперь Анна улыбнулась по-настоящему.

– Ну, а как она может познакомиться с другим полицейским в борделе?

– Извините, сказал глупость. Итак, она вышла замуж за полицейского?

– Да.

– Вы можете его описать?

– Зачем? Мистер Геллер, вы уже переступаете...

– Я прошу вас. Это никому не принесет вреда.

Она вздохнула.

– Он худой высокий мужчина. Каштановые волосы, на макушке плешь. Довольно приятный в общении. Совсем не похож на моего клиента.

Я не принял всерьез утверждение официантки-брюнетки из кафе, что Полли разведена; в конце концов, мой клиент говорил, что его жена работала под девичьей фамилией и – особенно, если она обманывала его и, возможно, даже занималась своим промыслом – ей ни к чему было всем говорить, что она замужем.

Я сделал новую попытку:

– А фамилия ее мужа была не Говард?

– Нет, – ответила Анна. – Кили. Рой Кили.

– И она развелась только несколько месяцев назад?

– Верно.

Мой клиент говорил, что он и Полли женаты больше года...

– Скажите, у нее были какие-то постоянные дружки?

– Да, – сказала Анна, кивнув. – Несколько. Последний называл себя... – тут она сделала паузу, словно то, что я должен был услышать, имело значение. – ...Джимми Лоуренс. Говорил, что работает в торговой палате.

– Очки в золотой оправе, усики, как нарисованные, среднего сложения? Хорошо одевается?

Она снова кивнула, при этом выглядела немного встревоженно.

– Это он.

– А кто был до него?

Она, приложив палец к щеке, размышляла.

– Мне кажется... не уверена, но кажется, это был разъездной торговец.

– Его имя Говард? Джон Говард?

– Я не знаю. Никогда не знала его имени. Почему бы вам не спросить Полли?

– Это будет неловко, по крайней мере, сейчас. Этот разъездной торговец, блондин, тоже в очках и с усами?

– Да.

– Внешне он немного похож на этого Джимми Лоуренса?

– Пожалуй. А что?

– Ничего. Мой клиент лгал мне, только и всего. Сказал, что является ее мужем, тогда как в действительности – всего лишь брошенный дружок. И он опасался, что ни один уважающий себя детектив не возьмется за его дело, если он не представится супругом Полли.

– У него выговор, словно он не из Чикаго.

– Да, – сказал я, – он, очевидно, приезжий. Я встал.

– Спасибо, Анна. И спасибо за холодную воду.

– Вы собираетесь поговорить с Полли?

– Нет.

– Почему так?

– Почему? Я завершил работу, на которую был нанят. И ответил на вопрос, который породило мое любопытство. Не надо провожать меня, я знаю дорогу. И еще раз спасибо...

Она протянула руку, и ее прикосновение было теплым, но рука дрожала. Дрожала! Это невозмутимое существо было испугано...

– Что случилось, Анна, – спросил я, – что-то не так?

– Ничего, – ответила она с непроницаемым лицом, но ее рука по-прежнему дрожала. – Пожалуйста, сядьте, я хочу поговорить с вами. Я должна с кем-то поговорить, и... вы кажетесь таким милым. В конце концов, вы почти полицейский.

Я сел.

Ее темные глаза казались очень мягкими и призывными. Эта большая привлекательная женщина обладай способностью выглядеть то сильной, то уязвимой, как, впрочем, многие другие «мадам».

Она сама оставила промысел достаточно рано, чтобы сохранить свою внешность. Но приобретенный ею опыт позволял легко управлять мужчиной.

Наклонившись ко мне со своего кресла, держа руки на коленях, она сказала:

– Однажды вы провели с Полли ночь...

– Откровенно говоря, я был пьян и долгое время не был близок с женщиной. У меня с ней были трудности другого рода... Вы, должно быть, понимаете меня...

Попытка облегчить разговор не возымела действия. Непременная улыбка Анны уже не появлялась.

– Вы ей понравились, – сказала она.

– Я не хочу заходить так далеко, – ответил я.

– Полли сама это сказала. А вам она тоже немного понравилась?

– Да, понравилась, но, честно говоря, дальше я не хочу заходить. Я был пьян, вы помните?

Ее лицо стало бледным, темные глаза померкли, алые губы вытянулись в линию.

– Я думала, что, может, вы заинтересованы... чтобы помочь ей...

– Пожалуй... конечно... но я следил за ней несколько дней, и она не узнала меня, даже оказавшись рядом.

– Но вы должны помочь ей, если можете. Вы должны помогать каждому, кто в беде.

– Не совсем. Но тем не менее выкладывайте. Вы вновь разбудили мое любопытство.

Она встала и принялась расхаживать по комнате, возможно, для усиления драматического эффекта, возможно, действительно нервничая. Я не знал.

Потом остановилась и сказала:

– Полли может оказаться в опасной компании.

– Каким образом?

– Этот Джимми Лоуренс... Она привела его сюда, на ужин. Полли и несколько других девушек для меня больше, чем просто служащие – они для меня семья. И я часто приглашаю их к себе. Угощаю румынскими блюдами, которые, готовлю сама. Знаете, я славлюсь своими кулинарными способностями. Мои вечеринки с ужином пользуются успехом.

– Убежден в этом. Но мы отклоняемся от главного, Анна.

Она снова начала расхаживать, потом села рядом со мной и положила руку мне на колено. Я почувствовал запах хорошей пудры и дорогих духов. Пожалуй, она была лет на пятнадцать старше меня. Я прекрасно понимал, что Анна хладнокровно занималась секс-бизнесом целые десятилетия, когда-то она была проституткой, а теперь стала преуспевающей «мадам». Тем не менее, она по-прежнему обладала такой страстной чувственностью что мне стало как-то не по себе.

– Мой сын Стив и его девушка... Они уходили с ними. Несколько раз.

– Уходили с кем?

– С Полли и этим ее дружком Лоуренсом.

– И что?

– Вы понимаете, в какой опасности они оказались?

– Кто оказался? В какой опасности?

– Мой сын Стив и его девушка! Они еще дети, им всего лишь немногим за двадцать.

– Мне тоже, Анна. Но я вас не совсем понимаю.

– А знаете, как другие девушки из этой лавочки с сандвичами называют Лоуренса за его спиной?

– Понятия не имею.

– Дилли.

– Ну и что? Он носит в карманах укроп, что ли?

– Нет, – сказала Анна. – Они думают, что он похож на Диллинджера[25].

7

Я проехал по Пайн-Гроув-авеню и припарковался напротив роскошной берлоги, в которой проживала Полли Гамильтон со своим дружком. Поскольку на работе мне сказали о ее болезни, возможно, сейчас она была прикована к постели. Я надеялся, что бедняжке станет получше...

Сидя за рулем, я опустил боковое стекло, чтобы чувствовать ветер с озера. Передо мной была утренняя «Геральд энд экзаминер» – «газета для людей, которые думают», как считал мистер Херст. Что ж, может, он и прав: я не читал, но напряженно думал.

Думал об Анне Сейдж и ее предположении, что приятель Полли Гамильтон Джимми Лоуренс в действительности тот самый Джон Диллинджер.

– Разве вы не заметили сходства? – спросила она.

– Нет, – ответил я, но про себя отметил, что он немного смахивает на Диллинджера.

Но на него смахивают многие. За последние месяцы через каждые несколько дней появлялась очередная история о «двойнике Диллинджера», которого задерживала полиция где-нибудь на Среднем Западе. Одного беднягу из Сент-Пола арестовывали пять раз, а когда после этого он решил пойти в местный полицейский участок, чтобы как-то решить эту проблему своего сходства, то его опять арестовали и не освобождали до тех пор, пока не сняли отпечатки пальцев и не сравнили с отпечатками настоящего Диллинджера.

Месяц назад другой нечаянный двойник Диллинджера вывалился из кулуаров кинотеатра «Аптаун», того самого, где Полли, ее красавчик и ваш покорный слуга смотрели вчера вечером «Вива Вилья!», и встретил шесть взводов полиции спецназначения Чикаго, которые посоветовали ему не шевелиться, в противном случае пообещали снести голову.

А в прошлое воскресенье один страховой агент в Колумбусе, штат Огайо, сошел с самолета после деловой поездки в Индианаполис и неожиданно был встречен дюжиной вооруженных людей. Оказывается, они получили от управляющего отелем, в котором он останавливался накануне ночью, «полную идентификацию», что он является Диллинджером. Продал ли ему этот парень страховой полис или нет, газеты не сообщали.

Страну охватило что-то вроде «лихорадки Диллинджера», которая после годового разгула грабителей банков привела несколько месяцев назад в Маленькой Богемии в нижнем Висконсине к кровавой разборке, когда феды по наводке должны были взять Диллинджера. В результате они лишь убили одного или двух оказавшихся ни при чем гражданских лиц и схватили несколько любовниц гангстеров, в то время как Диллинджер, Нельсон «Детское личико» и их команды благополучно смылись.

Как этот «враг общества» (выражение, заимствованное федами в Чикаго, где Комиссия по преступлениям приклеила его к Аль Капоне) за какой-то год стал настолько известен, было больше связано со стилем его ограблений, чем с самими ограблениями. Содержание этой легенды было известно каждому мужчине, женщине и ребенку в нашей стране.

Получив двадцать лет за незначительное преступление от судьи, известного тем, с какой легкостью он выносил смертные приговоры, двадцатилетний Джонни Диллинджер прямо с фермы отца отправился в исправительный дом, а затем в тюрьму. Там провел девять лет под покровительством таких лиц, как Гарри Пиргюнт. Гомер Ван Метер и Джон Гамильтон – опытных, закоренелых преступников, искусных мастеров в деле ограбления банков.

И все же Джонни условно освободили под поручительство. Петицию об его освобождении в целях оказания помощи в работе на ферме его престарелому папаше подписали тот самый человек, которого Диллинджер ограбил, а также «раскаявшийся» судья. Помощь престарелому папаше заключалась в грабежах банков и магазинов с целью сбора денег на финансирование побега своих покровителей Пирпонта, Ван Метера, Гамильтона и еще шести его приятелей из тюрьмы штата в Мичиган-Сити. Он переправил в тюрьму несколько револьверов в ящике с нитками, которые привозили в тюремную мастерскую, где шили рубашки. Девять дружков Диллинджера бежали как раз вовремя, так как необходимо было уже вызволять самого Диллинджера из тюрьмы Лимы, штат Огайо. Кажется, он был схвачен, когда наносил визит хорошенькой Мэри Лонгнейкер, одной из своих многочисленных подружек. Пресса любила Джонни и его хорошеньких девушек.

Они любили Джонни – и точка. Потому что когда он грабил свои банки, то, перегнувшись через банковскую стойку, флиртовал с женщинами и был любезен с мужчинами. Если же все-таки были жертвы, Джонни никогда не оказывался в числе стрелявших, он осуждал подобное насилие. Был известен, например, такой случай: Пирпонт застрелил шерифа во время побега в Лиме, и Джонни остановился, нагнулся над умирающим, к которому проникся симпатией во время его препровождения в тюрьму, и грустно сказал Пирпонту:

– Разве была в этом необходимость?

Публике нравилось все это, публике нравилось, что он позволял вкладчикам, которым «посчастливилось» оказаться в банке во время ограбления, оставить при себе свою наличность – он брал только «банковские деньги». И когда он бежал из тюрьмы Кроун-Пойнт, штат Индиана, использовав револьвер, который будто бы вырезал из дерева и покрасил черным гуталином, то обыватели одобрительно говорили: «Здорово проделано, Джонни, ты показал им, Джонни!»

Обывателю обычно нравилось, если его принимали за Джона Диллинджера. А почему бы и нет? У Джона было лицо среднего американца. Может быть, даже немного привлекательное, во всяком случае, для грабителей банков. Фотографии часто изображали его с чуть кривой улыбкой, с выражением лица, достойного того, чтобы быть помещенным на афишу кинотеатра. На фото мы всегда не такие, как в жизни.

А пока что в стране нагнеталась национальная истерия. За последние три или четыре месяца «полная идентификация» Диллинджера могла произойти, скажем, и в Массачусетсе, и в Огайо почти одновременно.

Поэтому, когда Анна углядела в приятеле-щеголе Полли сходство с Диллинджером, хотя я и был застигнут врасплох, но не пришел в замешательство. Имя Диллинджера было у всех на устах, в каждом газетном заголовке. К тому же, как говорила Анна, Джимми Лоуренс сам прочитал об этом несколько вечеров назад у нее на квартире.

Это происходило примерно так. Анна приготовила румынские кушанья для Лоуренса, Полли, неработающего сына Стива и его девушки, чье имя Анна не назвала. Обедали на кухне, возле открытых окон, чтобы не так было жарко. После ужина женщины убрали со стола и стали мыть посуду. Говорили лениво – было слишком жарко для оживленной болтовни. Тем временем Лоуренс, несмотря на жару, закурил сигару – большую, толстую Дорогую сигару. И начал читать газету.

Через некоторое время он сказал:

– Вот здорово, сегодня они поймали меня в Сент-Поле, – и рассмеялся.

Потом встал и вышел на заднюю лестницу докурить свою сигару и подышать свежим воздухом. Анна на мгновенье перестала вытирать тарелки, чтобы взглянуть на первую полосу газеты, которую читал Лоуренс; ее поразило сходство Диллинджера на фотографии и Лоуренса.

Услышав эту басню, я вынужден был спросить ее:

– Как он мог быть Диллинджером? Он немногопохож на Диллинджера, конечно. Но вовсе не выглядит как Диллинджер.

– А разве вы не слышали о пластической хирургии? В наши дни гангстеры уходят в подполье и делают себе пластические операции, – сказала она.

И все же оспаривать мнение Анны трудно. Это не была истерическая реакция взвинченной донельзя домохозяйки из Дулута, которая по пути в банк с тяжело заработанными за неделю деньгами вдруг увидела мужчину, похожего на Джона Диллинджера, и немедленно помчалась в полицейский участок. Нет. Анна вращалась в определенных кругах, имела дела с преступниками и нечестными копами, когда я еще ходил в коротких штанишках. Если она подумала, что этот парень может быть Диллинджером, значит... значит, этот парень мог быть таковым.

А если это так, то мне необходимо что-то предпринять. В конце концов, сумма наградных за поимку составляла около двадцати тысяч долларов, – половина от федеральных властей, а половина от полудюжины штатов в «криминальном коридоре» Среднего Запада, в котором Диллинджер в течение теперь уже более года собирал урожай с банков.

Вот только идти к копам я не мог. Я был персоной нон грата для многих парней в синем[26]. И главой специального подразделения числом в сорок полицейских, созданного для захвата Диллинджера, был не кто иной, как капитан Джон Стеги (рифмуется с «легги»[27]), который скорее пристрелил бы меня, чем уделил пять минут своего времени.

Стеги – честный коп, что для Чикаго редкость. Он был одним из полудюжины полицейских, пользующихся репутацией «парня, который достал Капоне» (мой друг Элиот Несс был другим), и, можно сказать, Стеги, как и остальные ребята (включая Элиота), заслуживал такой оценки.

Стеги сражался с бандой Капоне все двадцатые годы. Это в результате его рейда по притонам, принадлежавшим Капоне, были взяты бухгалтерские книги, которые позволили федам выявить факты уклонения от налогов и в результате отправить Большого Парня[28] в тюрьму в Атланте.

Но Стеги также получил свою долю и плохой прессы. Он потерял пост шефа Сыскного бюро после дела Джейка Лингла. Газетчики постарались запачкать его, потому что он был закадычным другом полицейского комиссара, дружившего в свою очередь с репортером Линглом, а Лингл, оказывается, был дружен с Капоне и компанией. Все это вылезло наружу после того, как Лингл был убит в туннеле метро под Мичиган-авеню.

Я определенным образом тоже был вовлечен в это дело. Я должен был быть дорожным полицейским на Мичиган-авеню, преследовавшим, но не сумевшим поймать убегающего убийцу. Я должен был стать ключевым свидетелем на суде. Я должен был лгать, разумеется, чтобы помочь свалить все на козла отпущения, которого команда районного прокурора подбросит для удовлетворения публики и прессы. И в качестве награды за мое хорошее поведение я стал полицейским в штатском.

Это было как раз тогда, когда мой отец, старый идеалист-профсоюзник, ненавидевший конов и меня за то, что я стал одним из них, вышиб себе мозги из моего револьвера. Но это другая история.

Стеги, как и мой отец, все понял, когда молодой Нат Геллер обменял униформу и свою честность на работу в штатском. Он, как и многие другие в полиции, повесил мне ярлык «мальчишки-подхалима», желающего сделать карьеру любой ценой. Это вынудило меня удержаться от предложения двух настоящих холуев покойного мэра Чикаго по имени Лэнг и Миллер, его главных шестерок и телохранителей, участвовать в попытке покушения на жизнь Фрэнка Нитти. Но после того, как я уже оставил полицию и подался в частные детективы, я должен был давать показания о нападении на Нитти, и – после того, как мэра Сермэка пристрелил в Майами сицилийский убийца по имени Зангара, я почувствовал, что не должен лгать. Может, я этим пытался как-то воздать должное моему старику и его идеализму. А может, пытался оправдаться перед самим собой. Но на свидетельском месте я говорил правду (что было здесь в новинку) и выставил тем и Лэнга, и Миллера, и покойного мэра в плохом свете.

Стеги, хотя и был непокладистый, прямой и честный коп по чикагским (и любым другим) меркам, но имел слабость: он не любил, когда даже продажный полицейский полощет грязное белье на людях. А я был экс-коп, который публично прополоскал не только двух сержантов чикагской полиции, но и самого мэра Сермэка[29].

Стеги был другом Сермэка. Рассказывали, что вскоре после того, как Сермэк был избран мэром, Стеги перевели в участок Соуф-Вабаш, сердце Бронзвилля, чтобы «поднять шум вокруг политического рэкета». Для этого капитан загонял в тюрьму по двести цветных арестованных в день. Камеры были так набиты, что арестованным негде было сидеть. Политиканы-негры вначале материли Сермэка, но потом наконец взмолились: «Что хочет от них Сермэк за то, чтобы убрали Стеги из их района?»

– Станьте демократами, – сказал Сермэк.

И они стали демократами.

Стеги все бы сделал для Энтона Дж. Сермэка, а я в глазах Его Чести вывалял в грязи его честь[30].

Последний раз я видел Стеги в Сити-Холле[31], куда пришел давать свидетельские показания на одном из последующих заседаний по процессу Лэнг – Миллер. Я кивнул рослому седовласому полицейскому и сказал:

– Добрый день, капитан! И Стеги ответил:

– Пошел к черту, ты, лживый сукин сын, и не возвращайся обратно!

Хэл Дэвис из «Дейли ньюс» услышал этот наш обмен любезностями и, подправив как надо, украсил им свой отчет о суде. И теперь, когда бы я ни разговаривал с моими немногими оставшимися друзьями в полиции, первое, что я слышал от них, было: «Передать от тебя привет капитану Стеги, Геллер?» Далее следовал самодовольный хохот.

Нет, пока я не был в состоянии идти с этим к капитану Стеги, конечно, если бы Джимми Лоуренс действительно оказалсябы Диллинджером и я сдал бы его Стеги; может быть тогда я и был бы вычеркнут из капитанского списка «лживых сукиных сынов».

Но если Джимми Лоуренс всего лишь очередной двойник Диллинджера, я, возможно, окажусь вскоре связанным в маленькой комнатушке какого-нибудь полицейского, исполняющим румбу под ударами резиновой дубинки.

Уже в сумерки перед жилым домом на той стороне улицы, где я припарковался, остановилось желтое такси. Я откинулся назад и опустил шляпу на лицо, словно задремал. Спустя несколько минут Джимми Лоуренс и Полли Гамильтон, держась за руки, вышли из парадного и сели в такси на заднее сиденье. Я выждал тридцать секунд, завел двигатель и последовал за ними.

Желтое такси направилось на Хальстед и, прежде чем что-либо понял, я узнал место.

Такси остановилось перед большим трехэтажным зданием из серого камня, Джимми Лоуренс вышел и открыл дверцу для Анны Сейдж, которая появилась из своего дома в красивом синем платье и белой шляпе с широкими полями.

Я последовал за ними в кинотеатр «Марбро» на Вест-Сайд.

И все мы посмотрели «Ты говоришь мне» с У. К. Филдсом. Это было забавно.

8

На следующее утро, около десяти часов я вошел в «Бэнкерс билдинг» на углу Кларк и Адаме и поднялся на лифте на одиннадцатый этаж, где находилось представительство федов. Главным агентом чикагского отделения Подразделения расследований был Мелвин Пурвин, но я надеялся поговорить с Сэмом Коули.

Я никогда не встречался с Коули, но мой друг Элиот Несс, который до прошлого года был старшим федом в задержании преступников, связанных с Чикаго, отзывался о нем хорошо. Пурвина я не знал по-настоящему: он был рыбой из другого садка, Элиот относился к нему без уважения, хотя я понимал, что Несс и Пурвин могли испытывать друг к другу профессиональную зависть.

В конце концов, Пурвин, специальный агент Департамента юстиции, появился на чикагской сцене примерно в то время, когда карьера Элиота, человека Департамента финансов, клонилась к закату. Его подразделение по «Сухому закону» постепенно сворачивало деятельность. Сначала было легализовано пиво, так что подразделение «Сухого закона» вступило в тридцать третий год, уже прихрамывая. Затем закон и вовсе отменили. Пурвин должен был охотиться за такими преступниками, как Диллинджер, в то время как бывший гроза банд и нарушителей «Сухого закона» Несс должен был оставаться в стороне, превратившись в простого сборщика штрафов, Даже сейчас Элиот занимался тем, что охотился за самогонщиками в холмах Огайо, Кентукки и Теннесси.

Но то, что я знал о нем из газет, от своих приятелей из отдела карманных краж, характеризовало Пурвина не с лучшей стороны. Его самым «громким» делом стал захват «ужасных тоуи» – банды пригородных бутлегеров. С этой мелкой шпаной не захотел связываться даже Элиот, хотя они каким-то образом умудрялись сохранить независимость от Капоне. После «отмены» тоуи действительно не стоили того, чтобы ими серьезно заниматься, но в прошлом году Пурвин обвинил Роджера Тоуи в стотысячном киднеппинге Вильяма Хамма, барона «Пива Хамма». Никакого смысла в этом не было: Тоуи не особо нуждался в деньгах и легко продвигался в легальный бизнес. Возможно, мотивом Тоуи была зависть, поскольку Хамм вернулся в свой пивоваренный бизнес вполне легально.

Пурвин гордо заявил прессе, что у него «железное дело», однако жюри присяжных не разделяло этого мнения. Еще до оправдательного приговора, вынесенного Тоуи, говорили, что похищение Хамма проделала банда Карписа-Баркера, если бы Пурвин был хорошим расследователем, он должен был бы тоже слышать об этом я, к примеру, знал, хотя к делу не имел никакого отношения.

Почти немедленно Пурвин предъявил Тоуи другое обвинение в киднеппинге – на сей раз в похищении Джека «Парикмахера» Фактора, известного международного преступника, имевшего связи с Капоне. Все в городе знали, что Фактор просто искал способ отвертеться от высылки в Англию, что похищение он организовал сам, используя связи с Капоне, и что дело, возбужденное против Тоуи, шито белыми нитками.

Знали все, кроме Пурвина: вероятно, на этот раз он ухитрился передать это дело жюри, и бедняга Роджер «Грозный» отправился отбывать девяносто девять лет в Джоли. Как только двери тюрьмы захлопнулись, Фрэнк Нитти, телохранитель Капоне, усилиями его команды оказался в Де Плейнс.

В глазах прессы Пурвин выглядел неплохо, ему не повредил даже эпизод из его полицейской практики в Маленькой Богемии в апреле прошлого года, когда «Малыш Мел» страшно опростоволосился. (Я слышал, что Пурвину не нравилось, когда к нему обращались – «Малыш Мел», это было всем известное его прозвище.)

Пурвин получил информацию, что Диллинджер и его банда отсиживались в охотничьем домике в Маленькой Богемии, что в штате Висконсин. Он и две группы других агентов погрузились в три маленьких самолетика и вылетели в Рийнлендер, где связались с агентами подразделения расследований из Сент-Пола. Поспешно собранная команда на нескольких машинах проехала еще около пятидесяти миль по заснеженным проселочным Дорогам штата. Два автомобиля из четырех сломались по дороге, и когда шестнадцать агентов добирались до места, то половина из них ехала на подножках, стуча зубами от холода.

Они подобрались к охотничьему домику через сосновый лес с фонариками в руках. Когда агенты подошли к ярко освещенной постройке, три человека выскочили через входную дверь и быстро побежали к двухместному автомобилю, находившемуся рядом на стоянке. Пурвин приказал своим людям открыть огонь. Один из троих бежавших был тут же убит, остальные – ранены.

На самом деле оказалось, что Пурвин и его агенты убили работника Гражданского Корпуса заповедников, ранили повара Корпуса и служащего бензозаправочной станции. А тем временем Джон Диллинджер со своими приятелями, завидев огни фонарей, еще до выстрелов удрали через заднюю дверь. Правда, Нельсон «Детское личико» немного задержался для того, чтобы подстрелить кого-нибудь из федов. Вскоре Пурвин захватил нескольких любовниц членов банды, которые прятались в подвале дома вместе с персоналом охотничьего угодья в то время как феды прошивали беззащитный домик автоматными очередями.

На сей раз пресса потребовала крови Пурвина. Со всех сторон слышались требования отправить его в отставку. Однако его босс Дж. Эдгар Гувер стеной встал на защиту своего парня, но в то же время поручил надежному, знающему дело, методичному Сэму Коули принять на себя все бремя тяжести расследования дела Диллинджера.

* * *

Секретаря или служащего по приему посетителей в чикагском офисе подразделения расследований на месте не оказалось. Да и самой приемной в настоящем понимании этого слова не было. Была просто большая комната со множеством столов и без всяких перегородок. Всюду сновали агенты с бумагами в руках, обсуждая их содержание со своей братией. Стучали пишущие машинки, звенели телефоны, и жужжание электрических вентиляторов смешивалось с шумом улицы, проникающим в открытые окна. Все это создавало такой шум, что трудно было расслышать собеседника.

Один из агентов, сидящий за столом близ двери, с раздражением взглянул на меня из-за пишущей машинки. Очевидно, близость входной двери возлагала на него дополнительные обязанности секретаря по приему посетителей.

– Чем могу служить? – спросил он негостеприимно. У него были гладкое лицо с розовыми щеками и светлые волосы. Как и все находившиеся в комнате, он был без пиджака, но в галстуке.

– Я хотел бы видеть Сэма Коули, – ответил я.

– Если вы из газеты, то должны знать, что репортерам следует держаться подальше от этого офиса.

– Я не из газеты и желаю видеть Сэма Коули.

– Инспектора сейчас нет, – сказал он, хрустя засохшим тостом.

Все эти ребята в комнате выглядели мальчиками из колледжей, которые в лучшие времена могли бы зарабатывать хорошие деньги частной практикой в качестве адвокатов и бухгалтеров.

– Когда он вернется?

Розовощекий агент снова отвел взгляд и погрузился в чтение текста, который печатал.

– Завтра, – ответил он, не поднимая на меня глаз, и застучал на машинке.

Я положил руку на каретку машинки и помешал ей двигаться.

Он взглянул на меня округлившимися злыми глазами.

– В качестве налогоплательщика я оплачиваю твое жалованье, парень, – сказал я. – Веди-ка себя, как положено на службе. И прояви некоторое уважение, пока ты еще здесь работаешь.

Он вздохнул и криво улыбнулся.

– Вы правы, примите мои извинения. Просто очень жарко.

– Ага. Со времен Маленькой Богемии. Его улыбка мгновенно исчезла, потом вернулась, но в виде некоего ее подобия.

– Если ваше дело не терпит до завтра, то можно переговорить с шефом Пурвином. Если это касается Джона Диллинджера.

– Откуда вы знаете, что я хочу поговорить о Диллинджере?

– Вы спросили Коули. Дело Диллинджера – его единственное дело. Только он и шеф Пурвин занимаются Диллинджером.

– И любой звонок от какого-нибудь чудака, каждое мелкое сообщение...

– Попадают прямо к Коули и Пурвину.

– Интересно. Не подскажете, где находится офис Коули?

– Здесь это единственный офис, которым мы располагаем, мистер. А шеф Пурвин сидит за тем столом, в углу, у окна.

Я не заметил его раньше, его маленькую фигуру трудно было сразу разглядеть. Он был единственный в комнате, кто сидел в пиджаке, хорошо сшитом на заказ светло-сером пиджаке. Его стол был больше, чем у остальных, и накрыт стеклом. Он стоял возле открытого окна, из которого тянуло воздухом, смешанным с уличным шумом.

Когда я подошел к нему, он оторвался от своих бумаг и высоким по-южному протяжным голосом сказал:

– Вы Натан Геллер, не так ли? Присаживайтесь...

То, что он обратился ко мне по имени, меня удивило. Ведь мы с ним встречались только раз. Элиот накоротке представил меня, мы обменялись рукопожатиями, после этого, встречаясь иногда в «Федерал билдинг», кивали друг другу, но это вовсе не означало, что мы близко знакомы или узнавали друг друга всякий раз.

Как и приятель Полли Гамильтон, Мелвин Пурвин был маленьким щеголеватым мужчиной, всего лишь на пару лет старше меня, но, несомненно, все же старше находившихся в комнате. Отодвинув в сторону недочитанный доклад, он закрыл папку и улыбнулся. У него были каштановые волосы, и одна прядь падала на лоб. Лицо имело форму сердечка с мелкими, но резкими чертами. Взгляд его темных глаз был довольно острым.

– Удивлен, что вы помните меня, – сказал я.

– Это ведь Несс познакомил нас. Мы не слишком жалуем друг друга. Я просто считаю, что ваш друг Несс... считаю, что он питает слишком большое пристрастие к прессе.

Я подавил желание сказать «Малышу Мелу», что это особое пристрастие столь же присуще и ему самому.

Но вместо этого я сказал:

– Полагаю, что сейчас некоторые положительные отзывы газет о вас вовсе не повредили бы, не так ли?

Он криво улыбнулся, отчего ямочка на щеке сделалась такой же, как у Ширли Темпл[32].

– Я не могу осуждать вас за подобную шутку, – сказал он с мягким южным акцентом.

Я подумал, не кровь ли южанина позволяет Пурвину сидеть в такую жару в пиджаке.

– Вы, без сомнения, занятой человек, мистер Геллер, – сказал он без всякого сарказма. Казалось, он обладал также и характерной для южан вежливостью, во всяком случае, он искренне хотел быть джентльменом. – Что привело вас сюда?

– Не исключено, что я видел Диллинджера.

Он удивленно поднял брови.

– Я слышал такие признания от многих, правда большинство из них непрофессиональные детективы. Вам не следует делать подобные заявления безосновательно, не так ли, мистер Геллер?

– Согласен, но мне хотелось бы спросить вас кое о чем.

– О чем?

– Я слышал, после той истории в Маленькой Богемии, как Билл Роджерс говорил по радио, что феды, возможно, застрелили бы Джона Диллинджера, если бы тот оказался среди тех троих пострадавших.

К чести Пурвина, он только улыбнулся.

– Я тоже слышал, как он это сказал. А вы что думаете?

– То же самое, что прочитал в газетах, что Департамент юстиции предпочел бы, чтобы его агенты застрелили Диллинджера, как только увидят его, и что не стоит рисковать очередной перестрелкой. Что ваш босс Гувер и его босс министр юстиции вынуждены были заявить: «Если это связано с Диллинджером, застрелите, а потом считайте до десяти».

Пурвин облокотился на спинку стула, сложив перед лицом руки, словно молился, ехидно улыбнулся и пожал плечами.

– Вот что я думаю, – сказал я, вставая.

– Что вас не устраивает, мистер Геллер?

– Не уверен в том, что этот парень Диллинджер изложит вам все подробности или сообщит, где его можно найти. В последнее время слишком много людей, внешне похожих на Диллинджера, едва не потеряли свои головы оттого, что в них палили ваши ретивые агенты. Не хотелось бы участвовать в этом.

– И вы полагаете, что я способен на такое?

– Я полагаю, что вы ужасно хотите заполучить мертвого Диллинджера.

– Сядьте, мистер Геллер.

Я продолжал стоять.

– Пожалуйста, садитесь.

Я сел.

– Ваше беспокойство серьезно, – сказал он, – и, возможно, справедливо. Суматоха в Маленькой Богемии дала повод видеть в нас людей, обуреваемых бессмысленным желанием нажимать на спусковой крючок. Я принимаю это. Но подумайте также и о том, что если я застрелю не Диллинджера, а невинного свидетеля, то через несколько дней окажусь снова в Северной Каролине копнящим сено на дворе у моего папы.

– Сомневаюсь в этом, – сказал я, немного тронутый этой откровенностью, – вы юрист, а ваш папа, которого вы упомянули, как я слышал, богат...

– Да, богат. Но это означает то, что у него очень большой двор, на котором мне пришлось бы укладывать много сена. Времена сейчас пока еще тяжелые, чтобы заниматься частной практикой. Я нуждаюсь в своей работе, мистер Геллер. Могу я называть вас Натан?

– Нат.

– Если хотите, называйте меня Мелвин. Я нуждаюсь в этой работе, не могу и не должен ее упустить. Маленькая Богемия была последней ошибкой, которую я мог себе позволить.

– Значит, если я дам вам свою информацию, вы ее не проигнорируете?

Он не стал уклоняться, ссылаться на трудности, только снова пожал плечами.

Да уж постараюсь. Что я могу сказать? Враги общества не сообщают, когда или где они намереваются быть, или что они собираются делать. Белые перчатки не входят в амуницию специального агента правительства.

– А кто сказал, что это так?

– Вы сказали, Нат. Вы просили меня, в конечном счете, гарантировать, что, если дадите мне некоторую информацию, я... ничего не испорчу. Правильно? Как я могу гарантировать вам что-либо, кроме того, что постараюсь использовать этот шанс?

Этот парень был искренен – в нем чувствовался налет всей этой южной ерунды, какая-то напыщенность, но в основе все же было что-то настоящее.

– Не знаю, – протянул я, глядя на снующих по комнате молодых агентов, – я не знаю, смогут ли эти мальчики из колледжей сделать все, как надо...

– Нат. – Пурвин наклонился вперед с видом очнувшегося от дремы щенка. – Отдел считает, что в конечном счете намного больше смысла делать из образованных парней полицейских ищеек, нежели пытаться превратить полицейских ищеек в образованных людей. – Только не старайтесь меня обидеть... – Я обратил внимание, что вы не пошли с этим в полицию...

– Нет, я не пошел в полицию. Их главный по Диллинджеру не в восторге от меня.

– А-а... Капитан Стеги. Кажется, ваши отношения отнюдь не дружеские. Но дело не в нем... Не думаю, чтобы вы пошли в эту коррумпированную, ленивую, неумелую компанию неотесанной деревенщины. Мы оба ее знаем. Мои люди, однако, учились, ходили в школу. За это вы их высмеиваете, но они получили образование, а не просто закончили колледж. Они научились фотографировать, снимать отпечатки пальцев. Они умеют пользоваться микроскопом, освоили науку баллистику, научились стрелять из любого оружия, от пистолета до пулемета. Нат, криминальный мир умен, но научный ум всегда обладает превосходством.

– Позвольте мне спросить вас кое о чем.

– Конечно.

– Расскажите мне подлинную историю бойни в Канзас-Сити.

В Канзас-Сити на Юнион-Стейшн федеральные агенты и местные полицейские пересаживали гангстера «Желе» Фрэнка Нэша из вагона в автомобиль, который должен был доставить его в Левенворт[33]. Когда они заталкивали его в автомобиль, на станции появился какой-то крупный мужчина с автоматом, к которому присоединились еще двое вооруженных, и втроем они изрешетили автомобиль пулями, убив четырех полицейских и Нэша.

Пурвин резко поднял голову.

– Это одно из двух событий, которые дали Департаменту юстиции ту карательную власть, которой он теперь обладает. Другим событием, естественно, был киднеппинг Линдберга[34].

– Понимаю.

– Когда я стал специальным агентом, у меня были связаны руки в делах, которые должен был расследовать. Мои обязанности больше походили на обязанности судебного следователя. Я не мог даже производить аресты. Если настигал того, за кем охотился, то должен был по закону обратиться за разрешением в местную полицию или к судебному исполнителю Соединенных Штатов, чтобы защелкнуть браслеты на руках преступника.

– И бойня в Канзас-Сити все это изменила?

– Да, она и трагедия Линдберга. Возмущение общества, которое последовало за бойней в Канзас-Сити, в частности, дало нам больше людей, лучшее материала кое обеспечение и лучшие законы. Мы получили тяжелую артиллерию, в которой нуждались, чтобы настигнуть преступников на их собственном поле боя и завершить начатую работу. – Он остановился, осознав, что читает мне что-то вроде лекции, с какими обращался к прессе. Будучи немного разочарованным, он, тем не менее, казалось, улавливал, слежу ли я за его речью. – Но почему я вам все это говорю? Вы сами из нашего круга, и, конечно, вам все это известно.

– А вы установили, кто несет ответственность за бойню в Канзас-Сити?

Пурвин поерзал в своем кресле, его доверительность внезапно сменилась явной нервозностью.

– Один из нападавших, Верни Миллер, был найден убитым в канаве.

– Это дело Синдиката[35]?

– Явно.

– Почему вы так предполагаете?

– Об этом свидетельствует грязная работа, а также убийство человека, спасти которого они были туда посланы.

– Вы имеете в виду Нэша?

– Определенно. И убийство офицеров полиции и федеральных агентов. И то, что это обрушит необузданную ярость честных граждан на творящееся вокруг беззаконие.

– Я могу принять только последнее ваше утверждение.

– А как же другие?

– Целью был Нэш. Потому что он знал слишком много. И вам, конечно, это известно.

– Не смешите меня.

– Ладно, Мелвин, пусть будет по-вашему. Нэш не был целью, просто он случайно попал под пулеметный огонь. Кого еще вы ищете в связи с этой бойней?

– Остальные двое убийц это, конечно, «Красавчик» Флойд и Адам Ричетти.

– А что, если скажу – это сплошная чушь? Флойда и Ричетти там не было.

Он поджал свои тонкие губы.

– Я скажу, что вы ошиблись.

Покачав головой, я улыбнулся.

– Слышал, что их там не было.

– Вы ошибаетесь.

В конце концов, нотки сарказма прорвались в его тягучую речь.

– Неужели ваши источники информации лучше, чем мои?

– Мелвин, некоторые вещи вы не сможете обнаружить, разглядывая их под микроскопом.

Я встал.

– Что ж, увидимся.

– Сядьте, Геллер. Сядьте!

Продолжая стоять, я сказал:

– Я, возможно, видел Диллинджера. Но хочу еще раз проверить это. Понимаете, парень, который может оказаться Диллинджером, крутится вокруг девушки моего клиента. И если вы и ваши коллеги доведете дело до того, что она будет убита, мой клиент будет несчастлив и недоволен мной. Поэтому я собираюсь сделать так, чтобы все было просто и надежно. Я еще вернусь к вам.

Он напрягся.

– Это ваше окончательное решение, мистер Геллер?

– Да, именно так. И не вздумайте организовывать слежку за мной... Вы и ваши парни недавно уже пережили много неприятностей.

Он был все еще напряжен.

– За это дело обещаны большие деньги в награду, Геллер.

– Знаю. И никого не хочу обижать, Пурвин. Я вернусь, чтобы войти с вами в контакт.

– Скоро?

– Скоро.

«Но вернусь я не к тебе, а к Коули», – подумал я и вышел.

9

Время после полудня я провел, наблюдая за Лоуренсом и Полли, уверяя себя, что делаю это в последний раз. Около полудня я приехал к жилому дому на Пайн-Гроув, вблизи озера. Как только я снял шляпу и пиджак, ослабил галстук, подъехало такси. Лоуренс и Полли вышли из дома и сели в него. Лоуренс был в рубашке, без пиджака, с бабочкой-галстуком, в соломенной шляпе и широких брюках. Полли надела желтое платье и шляпку.

Я проследовал за ними до Норд-Линкольн-авеню, всего в квартале от дома Анны, где они вышли из такси. Проезжая мимо, я увидел, что неподалеку от них стояли двое полицейских и разговаривали. Вскоре после того, как я припарковался, появилась патрульная машина и развернулась, чтобы в нее сел один из полицейских. Лоуренс даже взгляда не бросил в их сторону, и эта парочка пошла дальше, не проявляя никаких признаков беспокойства. Если этот Лоуренс и естьДиллинджер, то я могу только позавидовать его самообладанию.

В павильончике прохладительных напитков рядом с «Байограф Бильярдс» Лоуренс и Полли съели по мороженому. Затем Полли наклонилась к нему, легонько поцеловала в щеку и ушла, по-видимому, делать покупки – «Норд-Линкольн» был маленьким модным торговым центром.

Я остался с Лоуренсом, взял его под наблюдение. Если это действительно был Диллинджер, он мог бы засечь меня, но я был очень осторожен. А кроме того, заметил, что он не был вооружен; был без пиджака да и карманы его просторных желтых брюк не оттопыривались.

Тем временем он подстригся в «Байограф Барбер Шоп», а затем перешел напротив к «Байограф Театр» и зашел в дверь справа от большого купола. Скорее всего, он намеревался навестить своего букмекера – их притоны давно действовали в лофте[36] над этим театром.

Через несколько минут он вышел и направился вниз по улице к галантерейному магазину «Ярд Митчелл Ком-пани», где купил полосатую рубашку. Я углядел это через оконную витрину и тут же перешел улицу, чтобы следовать за ним на дистанции. В результате едва не упустил Лоуренса, когда он вышел из магазина и столкнулся с совершающим обход полицейским, который размеренно шагал, помахивая своей дубинкой.

Лоуренс уронил свой пакет, и бык[37] помог ему поднять его, они улыбнулись и кивнули другу другу, после чего каждый пошел своей дорогой.

«Черт с ним», – подумал я и, сев в свою машину, поехал обратно к Лупу. Этот плоскостопый[38], конечно, не думал, что Лоуренс – это Диллинджер, да и Лоуренс не обмочился в штаны, когда налетел на закон. Пошли все к черту!

В четыре часа дня я сидел в открытой кабинке «Коктейль лоунж» Барни Росса и пил пиво. Под потолком над головой вращались лопасти вентиляторов, вместе с пивом они изгоняли жару. Это была длинная, узкая темная комната с маленькой танцевальной площадкой в дальнем углу, несколькими столиками вокруг нее, баром и кабинками вдоль стен. Повсюду на стенах висели в рамках портреты боксеров, и не только Барни, но и Кинга Левински, Джеки Филдса, Бенни Леонарда и других. В эти дни Барни редко появлялся в заведении, он был слишком известной фигурой для такого места; Пиан и Винч, его менеджеры, кудахтали над ним, словно куры-наседки, и им не нравилось, что он владеет баром и может болтаться здесь без их надзора. У Барни была репутация положительного человека. Но то, что бар носил его имя, было плохо, а если бы он постоянно торчал здесь, было бы еще хуже.

Помимо основной своей работы, связанной с рингом, Барни много занимался общественной деятельностью. Слушать речи Барни Росса я всячески старался избегать.

Так что, когда, повергнув меня в изумление, Барни вошел в кабинку, я попросил у него автограф, но он послал меня куда-то, насупился и сел напротив, с завистью наблюдая, как я пью пиво.

– Где Перл? – спросил я.

– На Стэйт-стрит.

Как и Полли, Перл направилась за покупками.

– Как продвигается твое дело? спросил Барни.

– Частные детективы не работают с делами. Это адвокаты работают с делами. Шерлок Холмс работал с делами.

– Да? Тогда чем же ты сейчас занят?

– Работой. По крайней мере, была одна работа.

– Ага. Та, что с прошлого вечера.

– Правильно.

– И тебе удалось ее сделать?

– Пожалуй, нет. Впору выбрасывать полотенце[39].

– Это случается даже с лучшими из нас. – Он пожал плечами, жестом подозвал своего бармена, бывшего тяжеловеса по имени Бадди Голд, и попросил принести стакан содовой.

– Я выполнил заказ клиента, за который он мне заплатил, – сказал я. И добавил: – Хотя и оказался лжецом.

– Но, на мой взгляд, ты не очень-то похож на выбросившего полотенце.

– Эта работа, после того как закончилась, превратилась в нечто иное, что может стоить больших денег, но я не уверен, что хотел бы получить хотя бы часть из них.

– Почему?

– Я должен стать указательным пальцем, и из-за меня может умереть человек.

Барни внимательно посмотрел на меня, не разыгрываю ли я его.

Я продолжал:

– Понимаешь, это парень, которого ищут. Преступник. Но он, возможно, умрет.

Теперь Барни окончательно понял, что я говорю серьезно.

– Нат...

– Что? – А почему бы тебе не проделать это самому?

– Хороший совет.

– Забудь все моральные переживания.

– Понимаю.

– Ты все еще носишь револьвер?

Он имел в виду тот револьвер, которым мой отец убил себя.

– Он все еще у меня, но ношу его редко.

– Но ведь ты его носишь, когда чувствуешь, что это необходимо?

– Безусловно.

Ему принесли его содовую, он отпил глоток и улыбнулся.

– Хорошо!

Понимая, что он имеет в виду, я тоже улыбнулся. Крупный высокий мужчина в опрятном темном костюме и в серой шляпе подошел к Бадди Голду у стойки и спросил его о чем-то. Бадди указал на нас, и он – смуглый, красивый мужчина лет под сорок – легким шагом направился к нам.

– Еще один фан, – пробормотал под нос Барни.

– Не думаю, – возразил я.

– Мистер Геллер, – сказал мужчина, кивнув мне, – полагаю, мы не встречались. Но я...

– Я знаю вас, сержант Заркович, – сказал я, – мы действительно не встречались, но вы попадались мне несколько раз на глаза в Восточном Чикаго. Это Барни Росс, присоединяйтесь к нам, если угодно.

Его улыбка была ослепительной. Он бы мне сразу понравился, если бы я не знал, что перед нами самый нечестный коп в Восточном Чикаго.

Он сказал:

– Я, конечно, узнал вас, мистер Росс, – и коснулся своей шляпы. – Для меня большая честь встретиться с вами. Я видел, как вы разделали Канцонери. Благодаря вам, я выиграл полтысячи долларов.

Он все еще стоял рядом с нами, так что Барни, улыбнувшись в ответ, сказал:

– Спасибо. Почему бы вам не присоединиться к нам?

– Нет, спасибо. Извините, что помещал вам. Я просто подумал, не уделит ли мне мистер Геллер немного времени... частным образом... Пока вы закончите разговор, я могу подождать у стойки.

Он был сладкоречив. В этом надо было отдать ему должное. Однако при взгляде на него на душе у меня становилось муторно.

Он был тем копом в Восточном Чикаго, которому все мадам платили каждый месяц – сборщик подати, с которым Анне Сейдж лучше бы не знаться. Черт! Я вспомнил где видел его и где он заприметил меня – в Восточном Чикаго, в отеле «Костур»!

– Не дурите, – сказал Барни, – присоединяйтесь к нам, для затравки, выпейте пива.

– О'кей, – сказал Заркович, придав своей улыбке выражение застенчивости. Он обошел чемпиона, который рядом с ним показался карликом. – Я был уверен, что вы разделаетесь с Канцонери, – продолжал он, обращаясь к Барни, – ни секунды не колебался.

– В таком случае, вы оказались единственным, кто так думал, сказал Барни. – На самом деле все было не так-то просто. Они даже не воспринимали меня как чемпиона Нью-Йорка, пока я не побью их парня в его собственном городе.

– И вы задали ему хорошую трепку.

Барни смутился, но такое внимание ему было приятно. Он был хорошим парнем, ничто человеческое не было ему чуждо.

– Я страшно хотел послать его в нокаут, – сказал Барни, почти извиняясь, – но малый держался неплохо.

– Слушайте, Заркович, – прервал я их разговор, пропустив «сержант», – если у вас есть дело ко мне, давайте поднимемся в мой офис.

Барни, казалось, мои плохие манеры обидели.

– Нат, – сказал он, – это я настоял, чтобы он присоединился к нам.

Заркович привстал.

– Извините за вторжение.

На этот раз Барни смутился по-настоящему. Взяв Зарковича за руку, он остановил его.

– Вы вовсе не вторглись, позвольте угостить вас пивом.

Я встал и вышел из кабинки:

– Хотелось бы все-таки вначале покончить с делом.

Если ты побудешь здесь некоторое время, мы оба предоставим тебе возможность угостить нас пивом.

Барни недоверчиво сказал:

– Хм... конечно, Нат. Все равно я буду ждать возвращения Перл, которая, надеюсь, потратила не все мои деньги. Поэтому пробуду здесь еще где-то около получаса.

Заркович поблагодарил Барни за гостеприимство и последовал за мной на улицу. Здесь мы вошли в дверь между «Коктейль лоунж» и ломбардом и поднялись по лестнице в мой офис. Я отпер дверь и пригласил его войти. Весь путь мы проделали молча.

Открыв окно, я прошел за свой стол и пригласил Зарковича сесть на один из стульев напротив меня. Он снял шляпу. На предложение снять пиджак он, вежливо улыбнувшись, отказался, несмотря на жару.

– Думаю, нам следовало поговорить, – начал он.

– Пожалуй.

– Похоже, вы обогнали меня, мистер Геллер.

– Давайте отбросим всяких «мистеров». Анна Сейдж все еще владеет двумя заведениями в Восточном Чикаго. Так что, собрав дань, вы заявились прямо от нее, не так ли?

Его красивое лицо оставалось невозмутимым.

Я продолжал:

– И на этот раз Анна рассказала вам некую интересную историю. Историю о человеке, который встречается с одной из ее девушек.

Он кивнул.

– Анна рассказала вам, что этот человек может быть кем-то очень знаменитым, – сказал я. Он опять кивнул.

– Теперь я размышляю, кем может быть эта знаменитость? Дионном Квинтсом? Чарли Мак-Карти? Джоном Диллинджером?

Сложив свои большие ладони вместе и хрустнув пальцами, он сказал:

– Ваши размышления меня не рассмешили, Геллер.

– Они предназначались только для моего собственного удовольствия. В конце концов, это мой офис, так что какого черта стесняться.

– Вы понимаете, дело серьезное.

– Нет, не понимаю, расскажите.

– Вы всего лишь мелкий частный коп, которому в свое время довелось быть мелким чикагским копом. Вы ничего из себя не представляете. На вашем месте мог оказаться любой другой.

– Повторяетесь. Вы уже сказали, что я был чикагским копом.

– Забавно. Только не старайтесь быть таким крутым, воспарившим высоко. Я не могу отказаться от выгодного дела и не отрицаю этого. Но это отнюдь не делает меня плохим копом. Если бы времена не были такими тяжелыми, я...

– ...Не носил костюм за сотню долларов и галстук за десять? Вы вымогатель, Заркович. Было бы противоестественно, если бы вы им не были. Я чувствовал бы себя возле вас очень неуютно.

– А вам уютно рядом со мной?

– Да. Я дома, знаю где были вы и куда идете.

– То же самое я могу сказать о вас. Можно закурить?

– Травитесь.

Заркович изобразил улыбку, достал серебряный портсигар. Выбрав сигарету, вставил ее в черный мундштук и прикурил.

– Как прошла ваша встреча с Пурвином? – спросил он.

Если это был рассчитанный ход, чтобы ошеломить меня, то он достиг своей цели. Мне не понравилось, что ко мне прицепился хвост, а я не заметил этого.

Я сказал:

– Мы говорили и о том, что, может быть, я видел Диллинджера. Но не более того.

Он кивнул, не вынимая мундштука из зубов, копируя манеры ФДР[40].

Мудро. Ожидаете разговора с Коули?

– Да. Может быть. Если вообще буду говорить с кем-либо.

– А почему нет?

– Может, здесь нет предмета для разговора. Джимми Лоуренс, являясь клерком торговой палаты, слишком часто пользуется такси, но в этом нет ничего незаконного.

– Вы сомневаетесь, что он Диллинджер? – Очень сильно. Если он – Диллинджер, то это самый наглый, самый хладнокровный и лихой парень, которым я когда-либо встречался. Он посещает все общественные места в городе, днем и ночью, он, смутившись, толкает копа, носит щегольскую одежду. Что-то новенькое для врага закона... И он явно безоружен... Да вообще, он не очень-то и похож на Диллинджера. Заркович понимающе улыбнулся и кивнул.

– Пластическая хирургия. Достаточно хорошая, придает ему чувство уверенности. Можно смело выходить на публику и смешаться с толпой обывателей. Но это ложное чувство безопасности. Анна сразу узнала его.

– Да, она говорила об этом.

– Не только она. Вчера вечером он сам назвал себя Диллинджером.

– Что?

– Позвоните ей, – сказал он, кивнув на мой телефон, – и спросите.

– Но почему он в этом сознался и именно ей?

– Он доверяет Анне, которая умеет быть по-матерински теплой и ласковой. Вы же сами знаете.

– Это верно.

– Она была приветлива с ним. С точки зрения человека, находящегося в розыске, ей можно доверять. Ведь Анна была известна тем, что сама не в ладах с законом, нередко сдавала жилье ребятам, находившимся в бегах.

– Понимаю. А сейчас Анна почему-то хочет продать Диллинджера.

– Что значит продать? Он не ее жилец, у него есть собственная крыша над головой, разве не так? На Пайн-Гроув-авеню?

Я кивнул.

– Разве Анна виновата в том, что парень так доверился ей?

– Заркович, а что, собственно, вы хотите от меня? Он вынул мундштук изо рта.

– Мне хотелось бы, чтобы вы снова поговорили либо с Пурвином, либо с Коули. Хорошо бы устроить им встречу с Анной.

– А почему Анна не может сама обратиться к ним?

– С ее уголовным послужным списком она нуждается в посредничестве.

– А почему бы вам не взяться за это?

Он сделал широкий, великодушный жест рукой.

– Я могу это сделать. Но собираюсь объединить наши усилия. Вы сообщите то, что наблюдали, а я бы сказал, что миссис Сейдж, мой старый друг из Восточного Чикаго, вошла со мной в контакт относительно Диллинджера и свела нас вместе.

– И все же зачем вам я?

Он пожал плечами.

– Просто хочу быть справедливым. Не вижу смысла в конкуренции. Денег хватит на всех, причастных к делу, Геллер. По крайней мере, двадцать грандов, поделенных на четыре части.

– Четыре?

– Кроме меня, вас и Анны есть еще мой непосредственный начальник капитан О'Нейли. Он сегодня тоже в деле.

– Он тоже участвует в сборе денег с мадам?

– Геллер, мы уже занимались делом Диллинджера. У нас имеется донесение, что этот человек был в Чикаго на Норд-Сайд.

– От Анны?

– Нет. От одного игрока, которого я знаю, хорвата. Но никому не говорите об этом. Вскоре после того, как вы ушли от Анны, я, разговаривая с ней, вдруг понял, что этот парень у нас в руках. Вы знаете, у нас есть свой денежный интерес в поимке мистера Диллинджера в Индиане.

– Вы имеете в виду некую сумму помимо наградных в двадцать тысяч долларов?

– Разумеется. Диллинджер – это стыд Индианы, родной сын, пошедший по неправедному пути.

– Лич в этом участвует?

Капитан Мэтт Лич был полицейским штата Индиана, который посвятил в последние годы всю свою карьеру выслеживанию Диллинджера. В поисках известности он далеко переплюнул Пурвина и Несса. Правда, его не любили многие полицейские. Однако знали как неутомимого, даже одержимого преследователя Диллинджера.

– Нет, – коротко ответил Заркович. – Он не причастен. Это дело Восточного Чикаго.

– Только что вы сказали, что Диллинджер – это дело Индианы.

– В особенности Восточного Чикаго.

– Почему?

– Он убил там полицейского.

– А! Значит, они ищут его за это убийство.

– Да. Он убил копа, когда выскакивал из дверей Первого национального банка, стреляя из автомата. И этому есть множество свидетелей.

– И, конечно, вы знали того копа, которого убил Диллинджер.

– Да. Прекрасный парень, он оставил вдову с детьми.

– Итак, вы хотите заполучить Диллинджера.

– Да.

– Вы хотите участвовать в его ликвидации.

– Пожалуй.

– Именно в ликвидации, но не в поимке?

– Геллер, вы действительно думаете, что Диллинджера можно взять живым?

– А почему нет? Раньше его задерживали много раз.

– Но он знает, что на этот раз не сможет бежать, что не может быть никакого повторения несчастья в Кроун-Пойнт, не может быть деревянных револьверов, покрашенных гуталином.

– Не знаю, может быть, вы и правы. Но в любом случае, не думаю, что все это меня интересует.

– Как знаете. Вы не собираетесь поговорить с Коули в таком случае? Или снова с Пурвином?

– Нет. Но если вы хотите отомстить за того копа из Восточного Чикаго, тогда вам нужен Пурвин. Он сначала стреляет, а потом уже думает.

Заркович встал и, надев свою шляпу, сухо улыбнулся, не выпуская мундштук с сигаретой изо рта.

– Раньше я уже имел дело с Пурвином. Он слишком молод для такой работы.

– Его люди еще моложе.

– Знаю. Этот парень проваливал любое задание, на которое его когда-либо посылали... Ему никогда не следовало их поручать. А в общем-то это неплохо...

– Это неплохо для полиции Восточного Чикаго. На этот раз она сможет оказаться рядом, чтобы выручить его?

– Вот именно, – улыбнулся Заркович. Я встал из-за стола.

– Из чистого любопытства, сержант. Что вы собираетесь делать?

– Постараюсь провернуть одно дельце в пользу Дины Сейдж.

– Какого рода дельце?

– У Анны есть проблемы с иммиграционными властями. Она думает, что, может, люди из администрации снимут эти проблемы, если она поможет с Диллинджером.

– Возможно. Я вижу, вы не хотите обращаться к чикагским полицейским.

– Нет, черт побери! А вы?

– Стеги хороший мужик.

– Забавно это слышать от вас.

– Из-за того, что он не любит меня, не следует думать, что я его не уважаю. Он честный и прямой. Вам с ним иметь дело гораздо лучше, чем с Пурвином.

– Спасибо за совет, Геллер. Значит, вы вне игры?

– Именно так.

– Знаете, не вижу в вашем решении смысла.

– Я так не думаю.

Он пожал плечами и вышел. Предложение Барни вместе выпить пива Заркович проигнорировал.

Я же спустился в бар и присоединился к Барни, который спросил, в чем причина моего столь грубого разговора с Зарковичем.

Я объяснил, что он был шестеркой среди политиканов Восточной Индианы.

– К тому же у него есть связи с шайкой Капоне, – ответил я. – И не только потому, что Синдикат контролирует бордели. Около четырех лет назад он попал под секретное федеральное расследование. Оказалось, примыкал к группировке Капоне в гангстерской войне, в которую были вовлечены некоторые местные бандиты Восточного Чикаго. Ему удалось выкрутиться, так как приятели-политиканы оказали содействие. Это, дружище, самый грязный полицейский.

– Что-то непохоже.

– Он ловок и умен. Но стоит раз испачкаться в дерьме, никогда не отмоешься.

– Значит, ты выходишь из этого дела? – спросил Барни. – Или из этой «работы»?

– Я не знаю, что это.

Я не ответил на вопрос Барни, потому что не был уверен, что действительно вышел из дела Джимми Лоуренс – Полли Гамильтон. Или «работы».

Я поехал к трехэтажному дому Анны Сейдж, припарковался внизу улицы и стал вести наблюдение, делая вид, что читаю газету. Я ожидал увидеть Зарковича, но он не появился.

Около семи тридцати возле дома остановилось такси, и из дверей трехэтажного дома вышел Джимми Лоуренс с Анной и Полли. Они сели в такси и направились в сторону Луп.

Я следовал за ними, гадая, куда они едут?

Оказалось, вниз к озеру, к Выставке.

Там они направились на шоу Салли Рэнд «Улицы Парижа».

10

– Это было прекрасно, – сказала Салли Рэнд, закуривая сигарету. Она сидела на постели, прикрыв грудь шелковой простыней. – Я чувствую, что в этом участвовало твое сердце.

Опершись на взбитую подушку, я тоже сел.

– Пожалуй, мое сердце участвовало в этом, – согласился я и пожал плечами.

Она потрепала меня по щеке своей нежной, с длинными ногтями рукой, ладонь была прохладной. В ее апартаментах с кондиционером все казалось прохладным.

– Что у тебя на уме. Геллер? О чем ты все время думаешь?

– Да ни о чем.

– Хочешь немного вздремнуть? Уже довольно поздно.

Светящиеся стрелки на маленьких круглых хромированных часах, стоявших на прикроватном столике, слабо светились в полумраке спальни. Блики света, заполнявшие комнату, проникали в открытые окна. Тяжелые шторы были раздвинуты, лучи света с Лейк-Шор-Драйв и Голд-Коаст и с мелькающих на озере судов проникали внутрь и омывали нас, словно прохладный голубой бриз.

– Поспи, если хочешь, Элен.

Я по-прежнему называл ее Элен, по крайней мере, в постели. Кажется, ей это нравилось, и думаю, не только это.

Она затушила недокуренную сигарету в круглой стеклянной пепельнице на столике, затем снова повернулась ко мне, ухмыльнувшись.

– Большинство мужчин в этом городке отдали бы все фамильные драгоценности за ночь с Салли Рэнд. А ты почему-то не выглядишь слишком благодарным и довольным.

– Дело не в тебе, правда.

– В чем-то другом?

– Да, в чем-то другом. Ты должна поспать. А я сейчас оденусь и вернусь к себе.

– Черта с два! Ты проведешь эту ночь здесь, нравится тебе это или нет! Будь я проклята, если смирюсь с тем, что ты удерешь отсюда!

Я улыбнулся ей.

– Вовсе не собираюсь удирать. Просто подумал, что составляю тебе паршивую компанию. Я стесняюсь и краснею от того, что делю постель с самой Салли Рэнд, даже зная случайно, что в действительности она Элен Бек из Миссури.

Она ударила меня подушкой. Потом зажгла настольную лампу. Это была полупрозрачная стеклянная трубка с серебряным основанием. Лампа разливала мягкий сияющий свет. Салли наклонилась ко мне, ее красивые груди качнулись. Она поцеловала меня в губы, и поцелуй этот длился секунд тридцать, потом последовал другой.

– Давай, встанем, – сказала она, – и я приготовлю тебе какую-нибудь полуночную еду.

– Уже далеко за полночь.

– Не играй словами.

– У меня нет пижамы. Не будешь ли ты возражать, если я оденусь?

– Буду. Поешь в трусах. Я никому не расскажу. Она встала и грациозно пересекла комнату, словно сцену, потом облачилась в белое шелковое кимоно, подпоясалась и стала ждать, пока я встану с кровати и последую за ней.

Она провела меня через гостиную, мои босые ноги утопали в мягком плюшевом ковре. Комната была словно перенесена из Голливуда, обставленная современной, округлой мебелью – софа, диван, кресла, накрытые какой-то золотистой плетеной тканью. Вся обстановка была белого цвета, даже мраморный камин, над которым висела картина с воздушными орхидеями. По пути на кухню Салли остановилась, чтобы включить лампу на краю светлого столика у софы. Лампа была похожа да свою хозяйку – серебряная обнаженная женщина, держащая круглый кусок матового стекла, за которым маленькая бледная лампочка испускала неяркий свет.

До того, как рухнуть в постель, мы сидели в этой гостиной и пили мартини, который я ненавижу. Но когда сама Салли Рэнд в своих белых великолепно декорированных апартаментах предлагает вам мартини, прежде чем отправиться с вами в постель, можно немного пострадать, полистать, например, большой альбом с вырезками из ее шоу. Здесь были рекламные кадры с ее участием в немом фильме «Париж в полночь» (тогда, в 1926-м, она еще носила свои светло-каштановые волосы), в другом, под названием «Гольф и вдовы» (где она уже блондинка), несколько снимков со съемочной площадки вместе с Де Милли, а также несколько рекламных снимков ее спектакля в «Орфеуме» под названием «Салли и ее ребята». В альбоме я увидел громадное фото ее выхода в образе леди Годивы в «Айн-Артс балл», множество повесток в суд за ее голые танцы (она получила год тюрьмы, но выиграла апелляцию, не просидев и дня). Здесь же было несколько ругательных отзывов о ее выступлениях, распространяемых «лигами против непристойности» (в моем представлении «антинепристойность» во многом похожа на «пропристойность»), и несколько кадров из фильмов, в которых не так давно она снялась вместе с Джорджем Рэфтом. Я сказал ей, что знал Рэфта, но она ответила, что мир тесен, и мы оставили эту тему. При Салли не следовало упоминать знаменитостей.

В белой современной кухне, где светлый мозаичный кафель приятно холодил ступни моих ног, она взбила несколько яиц, а меня заставила очистить несколько апельсинов. Потом приготовила яичницу и тосты, и мы вновь прошли в гостиную, где была включена только одна лампа; огни города проникали сквозь сплошное, во всю стену окно. Мы сели на софу с тарелками на коленях.

– Где ты научилась так кухарить? – спросил я.

– Дома на ферме. К тому же я незамужняя, почти тридцатилетняя женщина. Геллер.

– У тебя неплохо получается, – подтвердил я. – Почему бы тебе не бросить шоу-бизнес и не выйти за меня замуж? Ты смогла бы мне все время готовить. Черт побери, я зарабатываю хорошие деньги. Правда, чтобы заработать столько, сколько ты зарабатываешь в неделю, мне надо год работать.

Она улыбнулась, жуя, потом сказала:

Если это серьезное предложение, то я должна подумать. Но хорошенько запомни: я никогда не оставлю шоу-бизнес. Придется тебе терпеть меня и моих фанов[41].

– А кто эти фаны? В перьях или мужики с разинутыми ртами?

– Фаны вообще. Или ты осуждаешь то, чем я занимаюсь?

– Нет, – ответил я, – это вполне безобидно. И ты хороша в своем деле. Я восхищаюсь тобой. Твое представление действительно очень мило.

– Спасибо, Нат, – сказала она. Она откусила кусочек тоста. Глаза ее сверкнули, уголки рта дрогнули. – Я могу для тебя пойти на многое. В самом деле могу.

– Готов поспорить, что ты говоришь это всем своим парням.

Ее улыбка исчезла. Она не разозлилась, просто стала неожиданно серьезной и положила мягкую, теплую ладонь на мою руку.

– Ты к ним не относишься, Нат. Я не шлюха.

– Я не имел в виду...

– Знаю, но ты имеешь право знать, с кем я сплю. Любой мужчина, который трахал меня на полу моей раздевалки, имеет право думать, что я легкомысленна и... неразборчива в связях. Но это не так. Ты первый мужчина здесь за долгое время. Тот «нефтяной миллионер», которого ты для меня выслеживал, не мог и мечтать, чтобы побывать здесь.

– Ты хочешь сказать, что никогда не готовила ему завтрак?

– Ни разу. Ты меня понял?

– Понял...

– Хорошо. Только то, что я снимаю трусики, чтобы заработать доллар, еще не делает меня...

– Нет, конечно.

Она наклонилась и поцеловала меня.

– Спасибо, Нат.

– Все о'кей, Элен.

Она улыбнулась.

Я решил, что мы закрыли эту тему, но она встала, подошла к окну и рассеянно взглянула на огни Голд-Коаст.

– Все это потому, что я не приучена приглашать мужчин к себе на квартиру. Во мне воспитали честность, веру в торжество добродетели... Но эти ценности человеческой души не приживаются в реальном мире, не так ли, Нат?

– Во всяком случае, не в Чикаго.

– Пожалуй, вообще нигде. Не в эти времена. После Краха[42]. Как может случиться, что человек, проработавший тридцать лет, вдруг внезапно оказался без работы? Как может случиться, что бизнес, которым занимались целые поколения, вдруг внезапно перестает существовать? У меня были друзья, Нат, которые покончили с собой, выбросившись из окна.

– Дела теперь идут лучше, Элен. Немного лучше.

– Не знаю. Может быть, меня просто мучает чувство вины.

– Почему?

– Потому что я дрянная девчонка и снимаю трусики, чтобы заработать. Не этого хотел от меня мой отец, да и я сама. Я хотела стать балериной, актрисой.

– Девушка должна прокормить себя.

– Да, понимаю, – продолжала она, доедая последний кусок яичницы. Мрачно его дожевывая, сказала: – Может, чувствую себя виноватой потому, что делаю тысячи долларов, расхаживая голой, в то время как мужчины, имеющие семьи, детей, зарабатывают какие-то гроши на фабриках или еще где. Или вообще ничего не получают, потому что не могут найти фабрику, где есть работа для них. Это все неправильно.

– Почему же тогда ты не отдаешь все свои деньги бедным?

– Не говори глупостей! Я не могу накормить весь мир. И я для этого недостаточно хороша. Ты меня не подкалывай!

Я молча пожал плечами, прожевывая кусок яичницы и улыбаясь.

– Не знаю, Нат. Я ем икру, а рядом, в двух кварталах, живут люди, которые получают суп на благотворительных кухнях. Я ношу норку, а беременные женщины в Гувервиллях[43] одеты в тряпье. Я плачу пятьсот баксов в месяц субаренды за эту роскошную квартиру какому-то педику, пребывающему во Флориде. А в Маленькой Италии, меньше чем в миле отсюда, семьи ютятся в подвалах за шесть долларов в месяц. Можно ли считать, что меня хоть немного радует мой успех?

Я отхлебнул апельсинового сока.

– Плати свои налоги. Найди церковь, в которую ты могла бы передавать какие-то деньги. Это для начала. Займись какой-нибудь благотворительностью, но не карабкайся на крест. Очень трудно будет удержать всех этих фанов, если твои руки будут прибиты гвоздями к кресту.

Она криво улыбнулась.

– Найдется слишком много развратников, вроде тебя, пытающихся забраться туда вместе со мной.

– Это как раз то, что нужно, – сказал я. – Сейчас тяжелые времена, Элен. Твое сердце может разрываться всякий раз, когда ты идешь по улице и видишь нищету. И ты не так уж много можешь сделать в этой жизни, кроме своей работы, если тебе повезло и ты получила ее, лучшую, какую именно ты можешь делать. И старайся не повредить тем, кто тебе встретится на пути. Купи яблоко у парня на углу, хоть разок, даже если ты не любишь яблоки.

Она внимательно смотрела на меня, бледная и такая красивая, какой я никогда раньше ее не видел.

– Ты молодец. Геллер, – сказала она. – Этот город еще не вышиб из тебя все лучшее.

Я засмеялся.

– Вышибал. Много раз.

– Я делюсь с тобой своими заботами, а между тем ты весь вечер встревожен и озабочен. Что происходит с тобой, Геллер? И почему ты появился без предупреждения на моем шоу вечером в четверг? Ты же собирался прийти в пятницу?

– Просто мне ужасно захотелось увидеть тебя.

– Что гложет тебя, Геллер? Давай же, вываливай!

Я вздохнул, подумав обо всем. Потом сказал:

– Ты можешь хранить тайну?

Она пожала плечами.

– Конечно.

У тебя много приятелей в газетах, и...

– Обещаю, что это не появится ни в одной из газет.

– Имей в виду, это сенсационный материал для первой полосы. Многие репортеры захотели бы заполучить его.

– Тогда ты должен рассказать мне.

И я рассказал.

Досконально изложил ей все события последней недели, о моем клиенте-коммивояжере, о парне, который может оказаться Диллинджером...

– Понимаю, что в целях безопасности мне нужно закрыть это дело, – сказал я, – но чувствую что-то... не знаю, какую-то ответственность за Полли Гамильтон. И не потому... что я разок переспал с ней. Это ничего не означает, просто эпизод. Но мой клиент нанял меня, чтобы я за ней проследил, это уже другое дело. Он нанял меня проследить, обманывает ли она его. Он не платил мне, чтобы я был ее телохранителем или что-то в этом роде. Но он явно беспокоится о ней, и вот я увидел, как она впутывается в опасную ситуацию. Полли может очутиться в центре чертовски кровавой пальбы.

– Ты серьезно думаешь, что федеральные агенты просто начнут палить по Диллинджеру?

– Да, черт побери. А ведь я даже не уверен, что этот парень действительно Диллинджер. Но чувствую определенную ответственность за то, что положу голову бедного негодяя на плаху, даже если он и есть Диллинджер.

Меня не трогает, будет он казнен или нет, это уже депо судьи и присяжных.

– А почему бы тебе просто не предупредить Полли Гамильтон? Вытащить ее из этой заварухи?

Я покачал головой.

– Она не отлипает от парня все эти дни, она живет с ним. Я не могу предупредить ее, не предупредив его.

– Может быть, тебе следует это сделать. Я имею в виду, предупредить его.

– Может быть. Но что если он действительно Диллинджер? Если я подойду слишком близко к нему, то рискую своей головой. Или если он просто укрывается от закона и феды унюхают, что я предупредил его, то сразу я становлюсь сообщником, или пособником, или кем-то в этом роде. Противодействие правосудию, так это называется. Черт... Я просто должен отойти подальше от всего этого, в самом деле, должен.

– Но ведь ты так и заявил Зарковичу – что больше не хочешь участвовать в этом.

– Ты права. Когда я обнаружил, что этот сукин сын вовлечен в дело, то понял – следует выскочить из этого дерьма.

– Ты говорил, что он ловкий тип, да?

– Очень. И настоящий дамский угодник. В Индиане его называют «Неотразимый полицейский».

– А каковы его отношения с этой Анной... Анной, как ее?

– Сейдж. Что ж, как я сказал, он сборщик дани. Он получает деньги от нее, от других «мадам» и передает их большим шишкам, оставляя кое-что себе.

– Ты доверяешь Анне Сейдж?

– Не особенно.

– Но ты ее не подозреваешь в чем-либо?

– Нет.

– А ты не думаешь, что, может быть, она переговорила с этим Зарковичем еще раньше,чем с тобой?

– Думаю, что это возможно... Но к чему ей рассказывать мне о своих подозрениях, если она уже рассказала обо всем Зарковичу?

– : Я работаю в шоу-бизнесе с девяти лет. И могу тебе сказать по собственному опыту, вещи редко бывают такими, какими они кажутся на первый взгляд.

– Что-то я не совсем тебя понимаю.

– Все это дело выглядит каким-то... искусственным. Ты так не считаешь? Я ничего не ответил.

– К тебе вдруг приходит Джон Говард, клиент-коммивояжер, с которым у тебя нет возможности связаться, верно?

Я кивнул.

– Но ты даже не можешь проверить этого парня. Единственный адрес, какой имеешь, это квартира в Аптауне, где живет Полли Гамильтон.

Я снова кивнул.

– И поскольку они не женаты, это не его адрес. Верно?

Я не подумал об этом.

– А он сказал тебе, на какую компанию работает?

Я покачал головой.

– Просто компания по торговле кормами и зерном. Без названия.

– Значит, ты никак не можешь проверить его.

– Да, не могу. Но он сказал, что фирма находится за пределами Гэри. Это может быть отправной точкой.

– Итак, клиент лгал тебе, вывел на Полли Гамильтон и Джимми Лоуренса. Далее, Полли Гамильтон знала тебя через Анну Сейдж. Значит, если Полли в чем-то и замешана, – следи за моей мыслью, Геллер, – она может допустить, что ты будешь пасти ее или попытаешься предупредить – через Анну Сейдж.

Я снова кивнул.

– И Анна Сейдж скормила мне историю с Диллинджером.

– И Анна Сейдж вывела Зарковича на тебя.

– Не могу этого отрицать.

– Возможно, тебя использовали для того, чтобы установить – Диллинджер он или нет.

– Но зачем? Простой анонимный звонок мог бы все решить, если бы они позвонили копам или федам и сказали: «Мы думаем, что видели Диллинджера...» и так далее. И добиться того же результата.

– Я не могу объяснить этого, Геллер. Это ты детектив. Ты должен выяснить все мотивы. А я – я просто хорошо знаю театр и вижу этот спектакль.

Мы убрали посуду на кухне, и вскоре она уже спала рядом со мной. А я лежал с широко открытыми глазами и удивлялся, какая же она умница.

11

Следующее утро, в пятницу, я провел в своем офисе, уточняя по телефону кредитные способности полудюдижины возможных заемщиков. Эту работу я делал для розничной кредитной компании в Джексон-Парк. Она была пока единственной, за которую я мог получить хоть какие-то деньги. Но мысль о части наградных за поимку Диллинджера все это время не покидала меня.

Наступил полдень, и я уже подумывал о хорошем сандвиче, как вдруг ко мне вошел большой мужчина с лицом круглым, как луна, лет тридцати пяти, в сером костюме, такого же цвета шляпе и галстуке. Его лицо было тоже серым. И, казалось, что горячее солнце, прокоптившее за все эти дни жителей Чикаго, его не коснулось.

– Мистер Геллер? – спросил он, снимая шляпу.

– Да, – привстав, ответил я.

– Я Сэм Коули из подразделения расследований. Он прошел вперед и с хмурым выражением лица протянул руку.

Я поднялся из-за стола, чтобы пожать ее, потом жестом предложил сесть.

– Не возражаете, если я сниму пиджак? – спросил он. Очевидно, жара все же донимала его.

Я не стал возражать, так как сам был без пиджака, и этот момент соблюдения протокола показался мне излишним, но искренним. Со скользким Зарковичем все было иначе, он использовал хорошие манеры и обаяние как инструмент в своей работе. Коули был крупный плотно сбитый мужчина, который чувствовал себя немного неловко в общении с людьми. Или, по крайней мере, со мной.

– Я знаю, что вы разговаривали вчера с шефом Пурвином, – сказал он, бросив пиджак на спинку стула. На его рубашке под мышками растекались круги пота.

– Да, разговаривал с шефом Пурвином, – подтвердил я.

– Он проинформировал меня, что вы, возможно, видели Диллинджера.

– Это верно.

Он повертел в руках свою шляпу, держа пальцы на полях, словно крутил баранку автомобиля.

– Нам важна любая информация, какую вы можете предоставить.

– Я... передумал.

– Как это?

Я старался тщательно подбирать слова.

– Чувствую, что поспешил. Я много думал об этом сходстве, о том, может ли быть человек, которого я видел, Диллинджером.

Коули едва заметно покачал головой.

– Да, бывали ложные опознания. Я понимаю ваши колебания.

– Шеф Пурвин произвел на меня впечатление слишком резвого розыскника во всем, что касается Диллинджера. Боюсь, он выстрелит в тетушку Джемину, если вы вдруг покажете на нее пальцем и скажете: «Это Джон».

Мне показалось, что на губах Коули появилось подобие улыбки, но он тут же подавил ее и сказал:

– Шеф Пурвин не единственный в этом расследовании.

– Знаю, читал в газетах, что ваш босс Гувер поручил вам руководство этим делом. Коули поерзал на своем стуле:

– Этого... этого не могло быть в газетах.

– Я умею читать между строк. Ваш босс, мне кажется, умеет ладить с общественным мнением. Он не мог убрать Пурвина после Маленькой Богемии, иначе подорвал бы авторитет подразделения, поэтому вынужден был послать за вами.

Коули сделал широкий успокаивающий жест и сказал:

– Будь что будет – могу заверить, что любая информация, которую вы предоставите в наш офис – мне, не останется без внимания и не будет использована опрометчиво.

Он тоже тщательно подбирал слова. Я откинулся в кресле, разглядывая его. На первый взгляд этот человек мне понравился – большой, застенчивый медведь, который внушал доверие. Кроме того, он произвел впечатление человека вполне компетентного. Но я опасался, что его компетентность может быть сведена на нет некомпетентностью Пурвина.

– Я соблюдаю интересы моего клиента, – сказал я, – не думаю, что его нужно впутывать в это дело.

Лицо Коули стало жестким, и он ткнул в меня пальцем толщиной с сигару за двадцать пять центов.

– Если вы помогаете и содействуете скрывающемуся преступнику, мистер Геллер, не нужно укрываться условностями своей профессии. Вы не адвокат, а частный детектив. Вы отправитесь в тюрьму.

– Инспектор Коули, – ответил я, изобразив на лице как мне казалось, миролюбивую улыбку, – я не укрываю преступника. Мой клиент не Джон Диллинджер. А всего лишь разъездной коммивояжер и законопослушный гражданин, чья девушка тайно встречается с другим мужчиной.

Коули задумчиво кивнул головой.

– С мужчиной, который может оказаться Диллинджером.

На этот раз уже я указал на него пальцем.

– Вот это выражение мне представляется более точным. С мужчиной, который может оказаться Диллинджером. И, говоря откровенно, если бы я держал по этому поводу пари, то совсем не уверен, что спорил бы против.

Коули демонстративно поднял и опустил мощные плечи.

– Почему бы не прояснить это, выведя нас на этого человека? Мы поговорим с ним, выясним, кто он, проясним все это раз и навсегда.

Я покачал головой и продолжал:

– Последнюю неделю девушка моего клиента проводит с этим человеком дни и ночи. Если я приведу вас к нему, где уверенность в том, что ваш ретивый сослуживец не поприветствует очередью из автомата этого «мужчину, который может быть Диллинджером». У меня нет также уверенности и в том, что нервный Пурвин не распространит это приветствие и на девушку моего клиента.

Коули постарался не обратить внимания на вспышку моего сарказма и просто сказал:

– Может быть, лучшим способом воспрепятствовать этому будет ваше собственное участие в деле?

– Каким же образом?

– Вы продолжаете следить за этим человеком?

– Нет.

– Почему?

– Я выяснил, что требовалось моему клиенту, и выполнил обязательство перед ним. И, кроме того, может быть, вы действительно нашли кого-то в своей конторе, полной мальчиков из колледжа, кто уже смог добиться успеха, выследив меня.Хотя искренне сомневаюсь в этом.

Коули спокойно посмотрел на меня, затем усмехнулся:

– Я тоже сомневаюсь в этом.

Мимо прогрохотал поезд Эль, и мы сидели молча, выжидая, когда затихнет его шум.

Потом Коули сказал:

– У нас были контакты с теми, кто также имел ниточку к Диллинджеру.

– Это интересно.

– С теми, кто видел его на Норт-Сайд.

– Да?

– Да. Они из полиции, но не нашего штата.

– Правда?

– Это полицейские из Восточного Чикаго, штат Индиана.

– Вы шутите.

– Сержант Мартин Заркович и его капитан, человек по фамилии... запамятовал.

– О'Нейли, – помог я.

Коули, притворно удивившись, спросил:

– Вы знаете его?

– Знаю Зарковича. Не думаю, что когда-нибудь встречал О'Нейли, но слышал о нем.

– Что вы думаете о... хм... полиции Восточного Чикаго?

– В целом или в частности?

– И так, и так.

– В общем коррумпирована. В частности – Заркович.

Он улыбнулся и сказал:

– Теперь вы понимаете, почему мы можем использовать подтверждающий источник. В самом деле, если я смогу руководить этим всецело через вас, то буду чувствовать себя спокойнее. И шеф Пурвин тоже.

Это удивило меня.

– В самом деле? Что же создает мне такую надежную репутацию? – спросил я.

– Сравнение с Зарковичем, – невозмутимо сказал Коули.

Это заставило меня улыбнуться.

– Вам придется иметь дело с Зарковичем. Он коп. Почему бы в этом случае не подключить к делу Стеги?

Коули ответил не сразу.

– Слишком мало любви между нашим учреждением и полицией Чикаго. Точнее, мало взаимного уважения и стремления к сотрудничеству.

– Как я понимаю, именно это предопределяет ваше обязательное участие в деле.

– Я не так долго, только с апреля, нахожусь здесь мистер Геллер. Вы знаете это. Но мне потребовалось немного времени, чтобы понять, что чикагскую полицию не очень-то уважают.

– Значит, вы сотрудничаете с полицией Восточного Чикаго. Послушайте, в Чикаго все же естьнесколько хороших полицейских, в том числе Стеги. Я знаю. Но наверняка вы слышали, что он не очень высокого мнения обо мне. Несмотря на это, считаю, что с ним можно иметь дело, поверьте мне.

Коули встал, желая размяться. Он подошел к одному из окон и, глядя на Эль, произнес:

– Я слышал, вы честный человек, мистер Геллер.

– Более или менее, – сказал я.

Он улыбнулся, по-прежнему не глядя на меня.

– Это высокая оценка в Чикаго. У нас, хм... есть общий друг, вы знаете.

– Знаю. Элиот Несс.

– Значит, – продолжал Коули, – если я скажу вам кое-что не для записи, вы сохраните это в тайне.

– Я не репортер.

– А если репортер спросит вас, – он внимательно взглянул на меня, – или даже судья?

Я кивнул. Он вернулся к стулу, на котором сидел, сказал:

– Заркович и О'Нейли выставили несколько условий. Одно из них заключается в том, чтобы Стеги и чикагская полиция не были вовлечены в... захват Диллинджера.

– Почему вы сделали паузу перед словом «захват»? Он поколебался:

– Это связано с другим их условием.

– Понимаю. Вы согласились с ними?

– Пока еще нет. Вот почему мы хотим привлечь вас, мистер Геллер. Почему бы вам не помочь федеральным властям избежать контактов с запятнавшей себя полицией Восточного Чикаго? Почему бы вам не рассказать о том, что известно, и тем самым избавить нас от сотрудничества с типами вроде Зарковича и О'Нейли?

Я промолчал.

– Ладно, – сказал Коули, давая понять, что завершает разговор, – подумайте об этом. Но думайте быстрее. Потому что в любой момент может кое-что произойти.

– И провалиться?

Он медленно кивнул. Надел свой пиджак, шляпу.

– Ваша помощь будет оценена. Так что до завтра?

– Я все обдумаю.

– Почему бы вам не связаться с вашим клиентом, если обеспокоены тем, что его подружка может быть вовлечена в эту историю?

– У меня нет способов связаться с ним. Он сейчас в отъезде, сказал, сам отыщет меня. Но еще не объявлялся.

Коули пожал плечами.

– Но вы детектив. Как он нашел вас? По рекомендации адвоката, Луи Пикета.

– Скажите, инспектор. Вы, конечно, больше знаете о деле Диллинджера, чем я. Кто был адвокатом Диллинджера перед его побегом в прошлом году?

– Это было не в прошлом году, а в феврале, – сказал Коули. – И я удивляюсь, мистер Геллер. Вы говорите, что читаете газеты, а уж они-то порезвились, узнав, что Диллинджер нанял такого златоуста.

Я уже догадался, что он ответит на мой вопрос.

– Адвокатом Диллинджера был Луи Пикет, конечно, – сказал Коули и, кивнув мне, вышел.

12

Все жители Чикаго называют Ла-Саль-стрит не иначе как Уолл-стрит Запада. Здесь царствуют деньги и власть, если, правда, между ними существует какое-то различие. В этом деловом центре Чикаго, над гигантскими банками и маклерскими конторами, запрятанными в чрево небоскребов Ла-Саль-стрит, размещаются маленькие офисы, где трудятся отнюдь не политиканы и финансовые кудесники, но люди, также упорным трудом прокладывающие свой путь к деньгам и власти. Люди вроде адвоката Луи Филиппа Пикета.

В конце Ла-Саль, почти на пересечении с Вашингтон-стрит, расположен небоскреб из золотистого кирпича в котором на двадцать пятом этаже находился офис Пикета, выходящий на Сити-Холл.

В лифт, словно в раскаленную печь, вошли я, лифтер в униформе и двое парней в деловых костюмах. На мне тоже был деловой костюм. Все мы буквально варились в своем собственном поту. Но это была Ла-Саль, одно из немногих мест в городе, в котором появляться даже в жару в одних рубашках было не принято и считалось нарушением порядка. Конечно, для тех, кто направлялся в свой офис с кондиционированным воздухом, побыть немного в пиджаке не представляло особых проблем.

Офис Пикета, конечно, имел кондиционер. Этот парень постарался устроиться со всем комфортом. Приемная с белым ковром от стены до стены и черными кожаными креслами с хромированными подлокотниками вдоль стен из стекла и дерева выглядела очень современно. Из нее вели несколько дверей, на каждой из которых черными буквами было обозначено «ЧАСТНЫЙ». Волнующе красивая секретарша с копной белокурых кудрей, сидевшая за большим черным столом, окинула меня острым, деловитым взглядом, дав понять, что если ее привлекательность, возможно, и помогла ей получить эту должность, то она здесь находится, чтобы работать. В самом деле, в этот момент она печатала на машинке. На ней были очки в черной оправе, в которых она, возможно, не нуждалась, белая, мужского покроя блузка.

– Да?

– Я Натан Геллер. Вы не можете доложить мистеру Пикету, что я пришел поговорить с ним?

– У вас есть договоренность?

– Нет.

– Боюсь, что мистер Пикет очень занят. Офис не казался очень уж оживленным: кроме нас двоих, в этой приемной никого не было, и ни малейшего звука не доносилось из-за дверей с надписью «ЧАСТНЫЙ».

Вы только доложите ему, что я здесь, ладно? – сказал я и вежливо улыбнулся, дав понять, что ее красота меня не особенно интересует. А ее, могу сказать, это очень тревожило. Она принадлежала к тому женскому типу, что обижается на вас, если вы замечаете, что она красивая, но если вы этого не замечаете, обижается и за это. Она постучала в, дверь Пикета и вошла внутрь. Спустя минуту вышла, явно смущенная, но быстро скрыла свою растерянность, напустив на себя деловой вид.

– Он примет вас, – сказала она. Я привстал, но она жестом остановила меня, – через несколько минут.

И вернулась к пишущей машинке.

Я сел, взял полистать стопку журналов, лежащих на столике из хрома и стекла, «Сатардей ивнинг пост» за вторую неделю января. Разглядывая фото с изображением детишек, сооружающих снеговиков, хотелось увидеть и самого себя в снегоступах.

Тем временем секретарша ответила на звонок по внутреннему телефону, потом без всякого интереса взглянула на меня и сказала:

– Вы можете войти.

Этого разрешения пришлось ждать полчаса. Пикет сидел за столом, на котором лежали не очень убедительные груды бумаг. Зачем он заставил меня столь долго ждать, я не знаю. Но одно могу сказать с уверенностью: Пикет не был адвокатом того типа, который тяготеет к «бумажной» работе. Он никогда не учился в юридической школе, скорее всего изучал книги по юриспруденции, работая в качестве бармена и официанта. Это знали многие, и публика относилась к нему соответствующим образом. Менее известна была работа Пикета на подхвате в различных полицейских участках, где он разносил повестки адвокатам и залоговым поручителям в качестве стажера юристов, занимающихся делами жертв уличного движения. Подручные местных партийных боссов и политиканов, так же как и различные типы из преступного мира, обладали в те времена ценными связями, полезными для будущих адвокатов (ходили слухи, что он несколько раз пытался прорваться в адвокатуру, но пока не прошел). Работа в качестве официанта и бармена в придорожных закусочных, а позднее в тавернах и ресторанах Лупа и Норд-Сайда позволила Пикету приобрести хорошие и прочные дружеские связи со многими «полезными людьми». Одно из таких знакомств в свое время состоялось и со мной, если судить по тому, как этот маленький, коренастый мужчина встал улыбнулся и протянул мне руку. Я пожал ее, и он жестом предложил мне сесть в кресло напротив, что я и сделал, но он остался стоять.

Для мужчины маленького роста у него была внушительная фигура. Даже в этот теплый день (хотя в офисе был кондиционер) он был одет в костюм-тройку. Чувствовалось, что в одежде он явно подражает Кларенсу Дарроу[44].

– Рад снова видеть вас, – сказал он с обезоруживающей улыбкой.

Его яркие глаза, нос картошкой, узкий рот, темные круги под яркими глазами придавали ему напряженный вид и создавали впечатление чего-то мальчишеского и отцовского одновременно. Самым примечательным, однако, были волосы: цвета «перца с солью», они образовывали пышное волнистое сооружение высотой в три дюйма, а точнее, торчали дыбом.

– Тоже рад видеть вас, советник, – сказал я, чуть улыбаясь. Единственный раз я видел его в суде, на слушании дела об убийстве Лингла. Я давал показания обвинению, он был адвокатом защиты. По сути, мы оба были в одной команде. Оба помогали упрятать за решетку по ложному обвинению жертву Синдиката по имени Лео Броверс, клиента Пикета, который был выбран компанией Капоне в качестве виновного.

– Что привело вас сюда, мистер Геллер? – Он сел.

– Я хотел поблагодарить вас за то, что вы направили ко мне одного из ваших клиентов. Я, конечно, сделал все, что надо.

Он запустил руку в свою шевелюру.

– Не припоминаю, чтобы рекомендовал кому-нибудь обратиться к вашим услугам, мистер Геллер. Хотя мог это сделать. Вы хорошо поработали для меня и моего клиента в прошлом году.

Все мои дела с Пикетом по той работе проходили либо через посредника, либо по телефону.

– Вы так и не припоминаете, кого же рекомендовали мне?

Он пожал плечами и сладенько улыбнулся.

– Сожалею. Был бы рад оказать такую услугу, я в будущем это не исключаю. Однако среди моего персонала есть постоянный расследователь.

– Понимаю. Вы знаете некоего Джона Говарда?

Пикет задумался, потом покачал головой.

– Не могу припомнить.

– Он разъездной коммивояжер.

Пикет вновь отрицательно покачал головой.

– Он работает на компанию кормов и зерна. Его боссы дали вам его имя.

Пикет медленно отрицательно покачал головой. Я описал моего клиента. Луи Пикет снова покачал головой.

– Это нехорошо, – сказал я.

– Почему?

– Мистер Пикет, меня не покидает ощущение, что вам известен ответ на этот вопрос.

На круглом лице появилось ангельское невинное выражение, которое могло бы ввести в заблуждение большинство присяжных.

– Я действительно не понимаю, что вы имеете в виду, мистер Геллер, – сказал он.

– Это не так.

– Это так. Я не имею ни малейшего представления, чего вы добиваетесь.

– Ладно, я не оратор, не мое это занятие. Я всего лишь детектив, которому не нравится, когда его держат за дурачка.

– Никто так не думает, мистер Геллер.

– Я знаю, что сейчас вы представляете интересы Джона Диллинджера.

С улыбкой Пикет подтвердил:

– Это верно.

– В первый раз, когда я столкнулся с вами, вы защищали Лео Броверса, обвиненного в убийстве Джека Лингла... вашего друга. И в самом деле, вы были одним из последних, кто видел Джейка Лингла в живых. И все же вы защищали человека, обвиненного в его убийстве.

– Каждый имеет на это право. Так принято в Америке.

– А та работа, что я проделал в прошлом году для вас, – тогда ведь вашим клиентом был Аль Капоне.

Последовало легкое, ничего не значащее пожатие плечами.

– Да.

– А теперь вы представляете Джона Диллинджера Вы всегда представляете интересы гангстеров или воров?

Положив руки на стол, он улыбнулся, как ребенок и сказал:

– В наши трудные времена только у них имеются деньги, мистер Геллер.

– Не могу понять, почему вы помогаете раскрыть вашего собственного клиента. Наградные деньги значительны, но Диллинджер сейчас далеко не беден...

Пикет перестал улыбаться.

– Если вы предполагаете, что мой клиент, мистер Диллинджер, в этот момент находится в опасности, то это вряд ли можно считать новостью. Каждый страж закона в стране охотится за ним. Но я вряд ли предам моего собственного клиента, мистер Геллер. И если вы обладаете сведениями о какой-либо опасности, грозящей ему, то я буду весьма признателен за подробности.

– Вы очень ловки. Я дам их вам.

– Вы мне льстите, мистер Геллер.

– Позвольте вам кое-что сказать. Пикет. Я ушел из полиции в частный бизнес, меня тошнило от того, что меня все время вовлекали в разного рода жульничество. Мне это совсем не нравилось, равно как не нравится сейчас играть роль жертвы, особенно когда дело касается убийства. Я не в восторге от таких дел, в чем бы они, черт побери, ни заключались.

– Мне кажется, вы говорили, что вы не оратор, мистер Геллер.

– Да, не оратор. Но тот, кто решил использовать меня в последнем деле, совершает большую ошибку – я выдерну ковер из-под его ног. Уловили?

– Не понимаю, о чем идет речь.

– Вы знаете Анну Сейдж?

– Боюсь, что нет.

– Мартина Зарковича?

– Мне знакомо это имя.

– Полли Гамильтон? Джимми Лоуренса?

– Нет... нет.

– Понимаю. Вы намерены играть в остроумного и невинного. Прекрасно. И бродячий торговец, который пришел ко мне, просто воспользовался вашим именем.

Пикет встал, выглянул в окно, вниз на Сити-Холл, потом прошелся вокруг своего стола и присел на его краешек. С терпеливой улыбкой провел по своим волосам цвета перца с солью и сказал:

– Мистер Геллер, я фигура общественной значимости. И тот факт, что кто-то явился в ваш офис и назвал имя Пикета, не делает Пикета частью чего-либо.

Действительно, довод звучал весьма убедительно, и я постарался, чтобы этого не было заметно по моему лицу.

Но он все-таки уловил.

– Допускаю, что мог назвать ваше имя, как ценного расследователя, нескольким людям, которые, в свою очередь, могли передать его этому парню Говарду. Да, припоминаю, что действительно называлваше имя некоторым адвокатам, а также другим коллегам...

Теперь он зашел слишком далеко, я понял, что он фальшивит.

Я сказал:

– Почему вы не сказали, что происходит в действительности? Может, мне удалось бы подыграть вам. А теперь я способен взорвать все дело.

Сложив руки на животе, обтянутом жилетом, он спросил:

– Какое дело? Я встал.

– Подумайте об этом, Луи.

– О чем?

Я уже направлялся к двери, когда он окликнул:

– Всегда рад видеть вас, мистер Геллер. Заходите в любое время.

Секретарша в приемной подарила мне ледяной взгляд, и я вышел из офиса, размышляя, должен ли я поговорить об этом с капитаном Стеги, или, может быть, попытаться выложить все Коули, ему, наверное, будет интересно выслушать мой рассказ. Пурвина хотелось избежать любой ценой, уж слишком рьяно он рвался убить Диллинджера.

После прохладного комфорта в офисе Пикета лифт показался мне невыносимо душным. К тому же от лифтера тоже пахло не очень приятно.

Выйдя на улицу, я снял пиджак невзирая на то, что это была чопорная Ла-Саль, и перебросил его через плечо

В этот момент два здоровенных парня в костюмах и при галстуках подошли ко мне, улыбаясь, будто встретили самого Форда. Оба приветливо кивнули.

Один из них сказал:

– Мистер Нитти хотел бы встретиться с вами. Пройдемте. О'кей, Геллер?

13

Идти пришлось совсем недалеко – до ресторана «Капри» на Норд-Кларк-стрит. Всего лишь один квартал. Как и офис Пикета, «Капри» находился близко от Сити-Холла, где действительно обитали деньги и власть. Его большой, в клубах дыма, обеденный зал – стены отделаны панелями из необработанного дуба, диваны-кабинки обтянуты коричневой кожей – был заполнен только мужчинами: судьями, официальными лицами города, адвокатами, театральной публикой. Некоторые из них уже изрядно нагрузились: в ближайшей кабинке Джейк Эрви изображал, как он жует ухо Пэту Нэшу, в то время как Нэш был поглощен прожевыванием своей солонины с капустой. Мне показалось, что я видел Руди Валли, сидящего спиной за столом в дальнем левом углу, болтающего за бифштексами и отбивными с несколькими мужчинами, которые были, как мне показалось, театральными агентами и продюсерами.

Но я не видел Фрэнка Нитти, хотя всем известно, что он владеет «Капри» и держит здесь свой двор.

Мои мощные конвоиры вежливо провели меня через стеклянную дверь в маленький, выложенный изразцами холл возле лифта. Один из них, с глубокими ямочками на щеках от улыбок, нажал кнопку лифта. Когда лифт опустился, решетчатую дверь открыл лифтер, одетый в костюм и при галстуке, с бугром на пиджаке, выпиравшим под его левой рукой.

– Прохлопайте его, – посоветовал он сопровождающим.

Второй конвоир, без ямочек от улыбок, но с родинками на лице, спросил:

– Зачем, он без пиджака, где ему держать пушку?

Но пока он говорил это, другой парень все же прохлопал меня. Револьвера со мной не было, как не было ни ножа, ни бомбы. Только ключи от машины да зажим для денег с десятью долларами. Двумя пятерками. Все это, однако, он вынул из моих карманов, просмотрел и вернул обратно, улыбнувшись при виде зажима для денег, при этом ямочки на его щеках стали глубже.

– Чтобы наличность не свертывалась, да, дик[45]? – дружелюбно сказал он.

Он был слишком крутой, чтобы мне отшучиваться. Поэтому я просто ответил «да» и вошел в лифт. Они последовали за мной.

Мы поднялись на третий этаж, эти двое вышли первыми. Лифт не стал спускаться вниз, лифтер в костюме и с бугром от револьвера вышел из него и присоединился к нам. Мы находились в прихожей, отделанной тем же необработанным дубом, стены были голые.

Напротив лифта были двойные двери, в которые прошел улыбчивый с ямочками. Через секунду он вернулся и, придерживая дверь открытой, поманил пальцем.

– Мистер Нитти ждет вас, – сказал он.

Я вошел в кабинет, мои конвоиры остались в приемной.

Я оказался в большой столовой, в которой стояли накрытые скатертями столы, а вдоль левой стены – длинный банкетный стол.

Фрэнк Нитти сидел один за столом на четверых, в дальнем правом углу, спиной к стене и ел. Он оторвал взгляд от тарелки, улыбнулся и помахал мне рукой, в которой держал вилку. Затем снова опустил глаза на свою тарелку.

На паркетном полу не было ковра, мои шаги гулко раздавались в тишине зала, когда я плыл мимо довольно Удаленных друг от друга столиков к тому, за которым сидел Нитти. Он снова поднял на меня взгляд, привстал и кивнул на стул напротив себя. Я сел. Мы не виделись около года. Теперь он был без усов и выглядел тощим и немного постаревшим. Но по-прежнему оставался грубовато красивым мужчиной, со шрамами на лице. Гладко зачесанные назад волосы были разделены пробором. Бывший парикмахер, он всегда следил за прической и сейчас был безукоризненно подстрижен. Одет Нитти был в костюм и рубашку черного цвета, белый галстук украшала рубиновая булавка.

Он ел отварную говядину с маленькими ломтиками картофеля и кружками моркови, запивая все это молоком.

Должно быть, он заметил мою гримасу при взгляде на еду, поэтому сказал:

– Черт бы побрал мою язву. И это еще не самое худшее из того, что приходится есть в последнее время.

– Чтобы владеть рестораном, можно и пострадать, – ответил я.

Он слегка улыбнулся:

– Да. Может быть, я должен взяться за какую-то другую работу.

Я ничего не ответил, я нервничал. Казалось, я нравился Нитти, но коротышка был из тех, кто наводил страх.

– Геллер, – сказал он, – ты выглядишь старше.

– А вы совсем не изменились, Фрэнк.

– Чепуха. Я постарел лет на десять после того, как эти мерзавцы подстрелили меня в прошлом году. Если бы тебя там не было, и ты бы не заставил их вызвать скорую, я бы сейчас пребывал среди ангелов.

– Среди ангелов, Фрэнк?

Он нарочито пожал плечами:

– Я добрый католик. А ты еврей, Геллер? Ты больше похож на Мика[46].

– Я и то, и другое, но в то же время и ни то, и ни другое. Я ни разу в жизни не был ни в одной церкви, за исключением каких-то случайных свадеб и похорон.

Он ткнул в мою сторону пальцем и с ужасом сказал:

– Это нехорошо. Послушай, парень – прими, черт побери, какую-нибудь религию. Ведь ты не будешь жить вечно.

– Я должен это воспринимать как угрозу, Фрэнк? К нему вернулась улыбка, рубин на булавке галстука словно подмигнул мне.

– Нет, просто дружеский совет. Ты мне нравишься, парень. Ты сделал мне добро. Я такого не забываю.

– Вы вернули мне добро. Мы квиты.

– Может быть. Но ты мне нравишься и знаешь это.

– Что ж, приятно слышать.

– Я уважаю тебя. Ты обладаешь – как там называют это? – целостностью. Это качество присуще далеко не всем, понимаешь?

Я понимал, что он так считает потому, что я уволился из полиции после того, как два полисмена, охранники мэра Сермэка, вовлекли меня, ничего не подозревающего, в попытку покушения на жизнь Нитти.

– Ты парень что надо, – сказал он, подцепляя вилкой еду из немногих картофелин, – ты умный и честный, хотя не настолько честный, чтобы это создавало проблемы. И ты цельная натура. Вот почему ты мне нравишься.

Я решился на шутку.

– Это звучит как приветственная речь, – сказал я. – Может, нам лучше перейти к банкетному столу и пригласить присоединиться к нам тех ребят, что привели меня сюда?

Он стерпел это, даже снова улыбнулся, затем нахмурился и быстро сказал:

– Они не были грубы? Я сказал им, что ты будешь моим желанным гостем, чтобы не было никаких грубостей.

– Они не были грубы, Фрэнк. Где вы нашли этих ребят – в зоопарке Линкольн-Парка?

Он отпил молока и улыбнулся мне молочными усами, которые затем вытер толстой рукой; на безымянном пальце блеснуло золотое кольцо, весившее, должно быть, полфунта.

– Эти ребята выглядят здоровенькими, не так ли? – сказал он. – После нападения Сермэка я позаботился о надежной охране.

Трудно было понять, что под этим он имеет в виду: попытку покушения на него двух полицейских Сермэка или убийство мэра Сермэка в Майами прошлым летом, которое он организовал. Я не стал уточнять.

– Хочешь что-нибудь съесть? – спросил он. С утра я ничего не ел, но почему-то у меня и намека на аппетит не было, поэтому я отказался.

– Ты размышляешь, почему я пригласил тебя, – сказал он.

– Догадываюсь, Фрэнк.

Он удивленно посмотрел на меня и спросил:

– В самом деле?

– Думаю, Пикет специально продержал меня полчаса в приемной своего офиса, чтобы иметь возможность сообщить о моем визите и чтобы вы успели прислать за мной несколько человек.

Нитти не подтвердил и не опроверг этого, просто сказал:

– Ты влез не в свое дело. И я чертовски сожалею об этом.

Он воткнул вилку в мясо и сделал паузу, чтобы я мог что-нибудь сказать, но я промолчал.

Он съел кусочек мяса и продолжил:

– Это дело, которое близится к завершению... Веду его я. Но я, парень, администратор и не вникаю в детали, во всякую ерунду. Понимаешь?

– Это я могу понять, Фрэнк.

– Я не знал, что они тебя в него впутывают, но если бы знал, то не допустил бы этого.

– Кто они, Фрэнк?

– Не задавай вопросов, парень. Просто слушай. – Он сделал многозначительную паузу. – Я хочу, чтобы ты выкарабкался из этого дела, – сказал он. – Оставайся в стороне, и пусть все катится своим чередом.

Он снова принялся за свое отварное мясо.

– Это все, Фрэнк? – спросил я.

– Конечно. Если хочешь уйти, иди. Буду рад снова увидеть тебя.

Я заметил, что в разговоре со мной он тщательно и осторожно подбирал слова и выражения.

– Фрэнк, ведь мы говорим о том, чтобы подставить Джона Диллинджера, не так ли?

Он пожал плечами, пожевал, окинул меня взглядом, предупреждающим, чтобы я не заходил слишком далеко.

Но я решил пользоваться моментом и продолжать, чего бы это ни стоило.

– Есть определенный смысл в том; что вы и ваши люди хотели бы избавиться от такого парня, – сказал я. – Его появление в городе – а он, похоже, постоянно возвращается в Чикаго, – будоражит власти. Местную и федеральную.

Нитти кивнул, жуя.

Я сочувственно покачал головой.

– Копы и феды не могут всерьез приняться за Диллинджера и его ребят, не нанеся при этом ущерба деятельности вашей команды. Вопли публики из-за гангстеров вроде Диллинджера ведут к массовым арестам, а под них могут попасть и ваши люди. Нахождение Диллинджера на свободе создает большую угрозу вашей команде.

Нитти сощурил глаза и сказал:

– В декабре прошлого года при налете на одну квартиру на Фарвелл-авеню были убиты трое моих лучших людей. Там действовало подразделение Стеги по захвату Диллинджера. Эти сукины сыны, готовые, не задумываясь, нажимать на спусковой крючок, приняли моих ребят за Диллинджера и двух его приятелей. Застрелили их. Стеги не знал, что напал не на тех, пока через несколько часов не сняли с них отпечатки пальцев.

Нитти с отвращением отхлебнул глоток молока.

– Этому пора положить конец.

– И по этой причине вы решили покончить с Диллинджером?

– Будь осторожнее с вопросами, которые задаешь мне, парень, – я ведь могу и ответить на них.

– Ко мне сегодня приходил известный тебе фед Коули.

Нитти молча отодвинул свою тарелку. На ней еще оставалось немного пищи, но он уже съел столько, сколько позволял ему желудок.

– Мне кажется, – сказал я, – что он утряс это дело с Зарковичем, согласившись пристрелить Диллинджера вместо того, чтобы захватить его.

Нитти вытер рот салфеткой.

– Выходит, схватить Диллинджера недостаточно, – продолжал я, – он должен умереть.

Нитти прочистил горло.

– Позволь мне сказать тебе кое-что, парень. Довольно длительное время эти трахнутые разбойники могли благополучно удирать со своей добычей. Они действовали словно грабители поездов и почтовых дилижансов на Диком Западе. И какое-то время выходили сухими из воды. В действительности большинство из них были тупыми деревенскими парнями из Оклахомы, а думали о себе, что они Джесси Джеймс[47]. Потому что все, в чем они нуждались, – это быстрые дешевые автомобили много местных дорог и достаточное число убежищ. Они проносились по всей стране, а закон не мог даже пересечь границы штатов, чтобы настигнуть их. Такой несложный способ обогащения, не приносивший, правда, больших денег, мог использоваться только сосунками – фермерами и всякой деревенщиной. Это было их время, отдам им должное. Но это время все-таки прошло.

Он отпил немного молока. Казалось, он закончил свою речь, но я осторожно спровоцировал его продолжить.

– Вы имеете в виду, что их время прошло из-за федов, – сказал я. – Потому что теперь феды могутохотиться за ними, пересекая границы штатов.

Нитти кивнул и пожал плечами.

– Это так, в этом главное. И награда за их головы постоянно растет. Но времена меняются. Убраться подальше с добычей теперь возможно только с пальбой и кровью.

– Вы имеете в виду, что нельзя удирать с добычей, слишком часто устраивая бойни дня святого Валентина.

– Нельзя. И вы не можете убивать слишком многих Джеки Линглов. Публика любит делать героев из типов вроде Капоне и Диллинджера. Но когда дела становятся слишком кровавыми, то заголовки газет становятся слишком резкими, и публика набрасывается на вас.

– Фрэнк, ваша команда имела дела с этими разбойниками многие годы...

– Откуда тебе это известно?

– Известно. Я не затыкаю уши.

– Это хорошо. Продолжай в том же духе.

Я ничего не ответил.

Потом по какой-то непонятной мне причине он продолжил:

– Да, Аль Капоне испытывал определенную слабость к грабителям банков. Не спрашивай меня, почему. Пригороды. Цицеро, Мэйвуд, Молроуз-Парк. Они всегда были гостеприимны ко всем, кого знал Капоне. Там всегда скрывались воры.

– За деньги?

– Бесплатно только кошки рожают.

– Я полагаю, что некоторые краденые товары и «горячие» деньги воры также могли проводить через команду.

– Полегче, Геллер.

– И оружие, которое используют эти парни, особенно автоматы и взрывчатка. Все это должно было откуда-то поступать. И иногда, как в любом мелком бизнесе, они нуждались в деньгах, в краткосрочных займах. И ресурсы команды были естественным средоточием для этих нуждавшихся друг в друге группировок...

Нитти покачал головой, но не в знак отрицания, а, скорее, осуждая меня.

– Лучше нажми на тормоз, парень.

Он не злился, просто давал отеческий совет.

Я нажал на тормоз.

И тогда Нитти, не удержавшись, сказал:

– Некоторым лучше умереть, сынок.

Раз уж он со мной был столь откровенен, я решил продолжать.

– Ладно, если кто-то хочет, чтобы Диллинджера убили, то почему этот кто-то сам не убьет его? Почему надо прибегать к таким сложным уловкам, чтобы вынудить федов выполнить эту работу?

Рот Нитти растянулся в легкой загадочной улыбке.

– Вы оказались здесь. Геллер, из любопытства. Ничего другого. Не из-за клиента. Никакого клиента. Только из любопытства. А вы знаете, что случается с проклятыми сплетниками.

Я знал.

– Ты сделал свое дело, – сказал Нитти. – Повторяю, если бы знал, что они намерены втравить в него тебя, я бы это пресек. Но они уже это сделали. Что ж, ты сыграл свою роль, теперь уйди со сцены, отправляйся домой. И, черт побери, не становись у них на пути, будь в стороне.

– А если Коули или Стеги, или Пурвин привяжутся?

– Почему бы тебе в таком случае просто не рассказать им то, что знаешь, а дальше пусть события разворачиваются сами по себе.

– Вы думаете, что можно рассказать им о том, что я следил за Полли Гамильтон и Джимми Лоуренсом, и что Анна Сейдж сказала, что Лоуренс – это Диллинджер?

– Да. С этого началось и этим пусть закончится.

– Значит, я буду просто стоять рядом и пусть этот Лоуренс-Диллинджер будет убит?

Он предостерегающе поднял палец.

– Я не говорю, что кто-нибудьбудет убит. Но какое дело твоей заднице до того, что какой-то разбойник Хузиер[48] получит то, что он в любом случае когда-нибудь получит?

– Фрэнк, – сказал я, – когда я взвился оттого, что ребята Сермэка собирались напасть на тебя, то выдвигался такой же аргумент. Что Нитти – это парень, который рано или поздно, но в любом случае получит пулю, так, дескать, какого черта...

Он развел руками.

– Я владелец ресторана. Владельцев ресторанов не за что убивать, какой-нибудь проклятый разбойник ворвется, чтобы ограбить кассу.

– Я не хочу участвовать в этом.

– Хорошо, – сказал Нитти, – не участвуй. Он полез в правый карман своих брюк и вытащил зажим с деньгами. В верхней толстой пачке была полусотня. Он вынул ее, потом вторую. Затем положил мне на стол обе купюры – они легли передо мной словно ужин. Словно ужин из шести блюд.

– Я хочу быть твоим клиентом, – сказал Нитти.

– Неужели?

– Да, парень. Эти сто долларов – задаток. Я нуждаюсь в твоих услугах с сегодняшнего дня и до понедельника. У меня есть для тебя кое-какая работа.

– Какая работа, Фрэнк?

– Спать, – сказал он. – Отправляйся домой и спи. До понедельника.

Я поперхнулся.

Потом взял деньги, потому что не посмел не взять их. Добавил их к двум пятеркам в моем собственном зажиме.

– Этой встречи между нами никогда не было. Усек?

– Усек.

– Для тебя это непросто, парень, да?

– Да, – согласился я.

– Ты мне нравишься. В самом деле нравишься.

Так оно и было. Он заботился обо мне. Примерно так, как вы переживаете за персонажа популярного радиосериала, который слушаете. Но если завтра меня переедет трамвай, ночью его не будет мучить бессонница.

– Все о'кей, Фрэнк, теперь я ухожу?

– Конечно, парень. Ты не должен спрашивать моего разрешения, как тебе поступать. Ты самостоятельный человек. И это то, что мне в тебе нравится. А теперь иди.

И я ушел.

14

Находясь в тот день в своем офисе, я не мог удержаться, чтобы напоследок не проверить одну вещь. На дне моего соснового, в четыре ящика, шкафа для картотеки я держал несколько чикагских загородных телефонных справочников. Я достал справочник по Гэри, Индиане и заглянул в «Желтые страницы». Здесь были указаны шесть компаний, занимающихся зерном. Я позвонил в отделы кадров каждой из них, это заняло весь остаток дня, так как в каждом месте приходилось говорить с несколькими людьми. Это увеличило мой счет за телефон, но сделать это было необходимо. Среди сотрудников ни в одной из компаний Джон Говард не значился.

Другого я не ожидал. Теперь было ясно, что мой клиент – разъездной коммивояжер был жуликом, артистом, нанятым, чтобы меня втянуть в игру, которую затеяли Заркович и Нитти. Я чувствовал себя полным болваном. Для этого имелись серьезные основания.

Достав из кармана зажим с деньгами, я вынул из него две полусотни, которые получил от Нитти. Человек похрабрее швырнул бы Нитти их в лицо. Если бы я обладал той цельностью натуры, о которой говорил Нитти, я бы разорвал купюры на мелкие клочки и выбросил их в окно моего офиса или же отдал бы эти деньги на улице первому встречному. Но мне нужен был новый костюм, поэтому я пошел и купил его. Остальные деньги можно потратить на всякую роскошь вроде еды и телефонных счетов.

Часть денег Нитти я решил прокутить с Барни Россом и его девушкой Перл. Я дозвонился до него в «Моррисоне», и он сказал, что они собираются немного прогуляться, но никаких конкретных планов у них нет. Так что я заехал за ними и повез Перл в прелестном зеленом платье и Барни, надевшего синий галстук-бабочку, в мой любимый ресторан, «Стейки Пита». Этот ресторан находился на Дирборн, к северу от Рэндольф. Хорошенькая рыжеволосая Перл, поддерживаемая под руку Барни пыталась скрыть свое изумление, когда мы добрались до заведения: в неоновой вывеске, которая висела над навесом, перегорели все гласные, так что получилось «Ст.к. П.т.». Если заглянуть в окно, то можно было увидеть обыкновенную, выложенную белыми изразцами закусочную со столиками в один ряд. Но когда посетители входили внутрь и поднимались по ступенькам, то попадали в обеденный зал с кондиционерами, на стенах в рамках висели фотографии знаменитостей (включая фото Барни) с автографами Мэри и Биллу Ботэм, адресованными владельцам ресторана (я никогда не мог выяснить, кем был «Пит»). Сам же зал был длинным и узким, словно салон автомобиля.

Как только Перл начала узнавать знаменитостей (Эдди Кантор и Джорджи Джессел сидели вместе за одним столиком, а за другим – Руди Вэлли, сегодня я встретил его второй раз), она просветлела. Это заведение обслуживало публику из шоу-бизнеса, пресс-агентств, певцов, музыкантов, артистов, а также изрядное количество репортеров, торгующих всем этим. В этот вечер здесь были Док Дуайер из «Экземинера», Хэл Дэвис из «Ньюс», Джим Догерти из «Трибюн» и некоторые другие, кого я не узнал.

Разговор за нашим столиком шел вокруг мелочей – Барни сегодня водил Перл на Выставку, включая дневное представление Салли Рэнд, которое Перл нашла «бесстыжим», но при этом она как-то странно хихикнула. Я только слушал их, но Барни внимательно наблюдал за мной и понял, что я в дурном настроении. Он также понял, что я позвонил и пригласил его и Перл прогуляться, пытаясь стряхнуть это настроение, но особого успеха пока в этом не достиг.

Принесли стейки, толстые, нежные, сочные, в растопленном масле, в качестве гарнира подали поджаренный по-деревенски картофель, редиску, зеленый лук, горошек и выложенные на стейки кружочки нарезанного бермудского лука. За весь день сегодня я не съел ничего, кроме глазированного пончика в кулинарии, что под моим офисом. Это было единственное, что я заставил себя съесть, когда возвратился от Нитти. Но я был голоден, и теперь атаковал редкостный стейк, словно врага. Перл, к счастью, не замечала моих скверных манер за столом, она была слишком занята собственной порцией фирменного «стейка Пита». Но Барни все еще наблюдал за мной.

На обратном пути спортивный репортер из «Тайме», чье имя я не мог припомнить, прицепился с вопросами к Барни. А я тем временем стоял и разговаривал с Перл на площадке лестницы.

– У Барни очень хороший друг, – сказала она.

– Это у меня очень хороший друг.

– Когда находишься в положении Барни, друзья, которых ты имел до того, как стать знаменитым, остаются настоящими. Таких Барни ценит.

– Вы собираетесь выйти за него замуж, Перл?

– Если он сделает мне предложение.

– Он это сделает.

Она мило улыбнулась, и я постарался ответить ей тем же. Но сомневаюсь, что моя улыбка получилась милой.

Я отвез их обратно в «Моррисон». Барни, когда они вышли из машины, нагнулся к окну со стороны водителя и, прежде чем я успел отъехать, спросил меня:

– У тебя все идет, как надо, Нат?

– Конечно.

– Хочешь, я забегу к тебе позднее и мы поговорим?

– Не надо, все о'кей. У тебя ведь до отъезда Перл всего два вечера осталось. Проведи свое время с нею,бездельник.

– Ты уверен, Нат?

– Конечно. А теперь иди, побудь со своей девушкой.

– Спасибо за ужин, Нат.

На аллее за зданием было место, где Барни разрешил парковать мой «шеви».

Мне повезло – машина здесь была в безопасности. Зимой, правда, в холодные дни, ее бывало трудно завести, но я все равно старался работать вне моего офиса. И как всякий, рожденный и выросший в Чикаго, я разъезжал на Эль в трамваях, не так уж часто пользуясь автомобилем.

Я остановился у «Барни Росс коктейль лоунж» и зашел выпить пива, воспользовавшись для этого проходом через кулинарию на углу. В баре незаконно торговали спиртным. Бар только казался закрытым, на самом деле он был открыт. Здесь я чувствовал себя спокойно, безопасно, уютно. В эти дни я редко занимал места в кабинках возле окон и сегодня вечером нашел местечко у стены.

После пива я выпил немного рома. Смягчающей волной в животе прокатилось тепло. Я почувствовал себя лучше. Тогда я выпил еще. Но слишком много. Салли собиралась заглянуть ко мне вечером после представления. Она сказала, что хочет посмотреть, как я живу, и, пожалуй, прийти ей было самое время, чтобы обнаружить кровать Мерфи и все такое. Правда, трезвым я встретить ее не мог.

Я поднялся по лестнице на свой этаж, прошел в холл, повернул ключом в замке, вошел. И тут в мой живот врезался чей-то кулак с такой силой, что я рухнул на колени и меня вырвало. Я услышал, как за мной захлопнулась дверь.

– На тебя попало? – спросил хриплый голос. Он имел в виду мою рвоту.

– Черт... да.

Чья-то рука скользнула по моей спине, а я все еще стоял, сложившись пополам, меня тошнило. Передо мной растеклась густая лужа из мяса, картофеля, редиски, горошка. Она пахла кислятиной и немного ромом.

Кто-то схватил меня за запястье и оттащил от лужи. «Значит, на них ничего уже больше не попадет», – подумал я. Я поднял взгляд... В офисе было темно, только неоновый отсвет проникал внутрь и бросал оранжевые отблески на смутный, расплывчатый силуэт человека в шляпе, стоявшего передо мной. Второй парень находился сзади меня. Он заломил мне руки и оттащил в сторону, хотя я все еще оставался на коленях. Парень в шляпе держал в руке что-то вроде куска гибкой трубы, которая медленно покачивалась, словно большой фаллос.

Парень замахнулся, и эта самая штуковина со свистом рассекла воздух. После такой демонстрации он обрушил ее уже на мою грудь.

Это оказался резиновый шланг.

– Мать твою! – прохрипел я. Сзади меня крепко держали за руки, поэтому я не упал.

– Прими это как мужчина, – произнес голос. – Прими свои лекарства...

Меня били резиновым шлангом по груди, животу, плечам. Но не по лицу.

Потом меня приподняли, поставили на подкашивающиеся ноги. А парень с неоновым лицом принялся обрабатывать мои ноги. Я принимал это как мужчина. Глаза готовы были вылезти на лоб от боли.

Сквозь невыразимую боль я слышал дыхание моих гостей и свист шланга. Казалось, это продолжалось долго, по крайней мере, минуты три – а затем я услышал чей-то голос.

Голос Барни.

– Барни! – закричал я, с трудом подняв голову. Барни заглянул в дверь. Ночной свет и слабые неоновые всполохи позволили ему, наконец, понять, что происходит. Он ворвался в комнату и уложил на пол того парня, который держал меня за руки. Он ударил его в живот. А я нашел в себе силы ударить второго, с резиновым шлангом, в физиономию с такой силой, что моя рука онемела. Он взмахнул шлангом, но я принял удар на предплечье, отбил его руку с шлангом в сторону и головой ударил его в лицо.

Звук, с каким он рухнул на задницу, показался мне сущей музыкой. Оранжевые блики все еще освещали его лицо, но отчетливо было видно, что оно превратилось теперь в сплошное кровавое месиво. Должно быть, я сломал ему нос. Я хотел ударить его в пах, но он поймал меня за ногу и оттолкнул к столу. Стол пополз, стукнулся о стену, телефон и настольная лампа с грохотом полетели вниз. И он, держась за свой сломанный нос, неуверенно направился к двери. Его перепуганный здоровенный приятель вцепился в Барни, пытаясь помешать наносить удары.

Парень с окровавленным лицом уже в дверях обернулся к своему коллеге и сказал: «Отшвырни его!» Тот толкнул Барни ко мне, и мы оба свалились на пол. Однако тут же он сам поскользнулся в моей блевотине и грохнулся в нее лицом, но быстро вскочил и дал деру. Как бы мне хотелось расхохотаться, но сил не было. Барни, медленно поднявшись, встряхнулся – сильно ударился о стол. Он попытался догнать головорезов, но к этому времени звуки их шагов в коридоре уже не были слышны. Подойдя к окну, он выглянул наружу.

– Черт, их кто-то ждет внизу с машиной. Они уезжают, проклятье!

Покачивая головой, Барни прошел по комнате и включил свет. Я все еще валялся около стола и, как тряпичная кукла, выглядел полным дерьмом.

Барни со сбившимся набок галстуком-бабочкой наклонился ко мне и осторожно ощупал мое лицо.

– Ты плохо выглядишь.

Я попытался улыбнуться, но не смог.

– Я беспокоился о тебе, Нат. Подумал, что будет лучше, если зайду и проверю, как ты. Полагаю, поспел вовремя.

Я что-то промычал.

– Нет, я собираюсь опустить кровать Мерфи, тебе лучше лечь, чтобы прийти в себя.

Я вновь промычал.

Потом Барни осторожно уложил меня поверх одеяла на кровать. Свет бил мне в глаза, и я отвернулся. Он отошел от меня, быстро поставил стол на место, поднял с пола телефон, настольную лампу и включил ее.

– Как бы то ни было, – сказал он, – ничего не сломано.

Необходимости в верхнем свете не было, и он выключил его. Потом прошел в ванную, смочил полотенце и освежил им мое лицо, единственное место, по которому меня не били; прикосновение мокрой ткани было очень приятным.

– В «Моррисоне» есть врач, – сказал Барни, – я позвоню ему и попрошу прийти.

Я попытался возразить, но рот был словно набит ватой.

Он уже поднял трубку, когда я сумел выдавить из себя:

– Не надо.

Он оглянулся на меня в изумлении, потом присел на край кровати:

– Не надо врача?

– Кости не сломаны, – сказал я, – только ушибы...

– Я думаю, тебе следует показаться врачу.

– Завтра.

Ему это не понравилось, но настаивать он не стал.

– Хочешь, вызову полицию? – спросил он.

– Это и былиполицейские.

– Полицейские?

– Резиновый шланг. Это копы. Из Восточного Чикаго, думаю.

– Хочешь, вызову чикагских копов?

– Они только поблагодарят... ребят из Восточного Чикаго.

Он грустно улыбнулся.

– В связи с этим ты говорил о своей работе? Что побеждаешь людей ударом своей головы?

– Не натянул... перчатку на свою голову, – с трудом ответил я.

– Не разговаривай больше. Отдохни. Он снова пошел в ванную за тряпкой, чтобы убрать блевотину. Как раз за этой уборкой его и застала Салли.

– Что, черт возьми, здесь происходит? – рассерженная и напуганная, требовательно спросила она.

Барни все рассказал.

Тут я отключился, а когда очнулся, они помогли мне встать с постели и выйти из офиса вниз в холл. Я благополучно миновал все ступени. Салли оказалась такой же сильной, как Барни. Тоже своего рода атлет. Танцовщица.

Потом они усадили меня на заднее сиденье такси.

Я слышал, как Барни спросил:

– Вы полагаете, все будет в порядке?

– Все будет хорошо. Я позвоню вам завтра. Салли тоже села в машину и сказала водителю:

– На Дрэйк, – и мы тронулись.

– Какого... – начал я.

– Ты останешься на ночь у меня, – сказала она. – Там тебя никто не потревожит.

Я опять погрузился в сон, с последней мыслью – как приятно она пахнет своей пудрой-тальком.

15

Звонил звонок.

Я медленно открыл глаза. Круглые хромированные часы на ночном столике Салли Рэнд показывали четыре часа дня. Лучи солнца лились сквозь прозрачные занавеси. Я купался в солнечном свете и боли.

Звонок продолжал звонить.

Я попытался сесть, но на это ушло время. Болело все тело. Ноющая, тупая боль окутывала меня. Рано утром, когда я проснулся, Салли накормила меня завтраком и дала аспирин. Оказывается, она давала аспирин и ночью, но я этого не помнил. Потом меня снова разбудили: приходил доктор – его вызвал Барни – и рекомендовал побольше аспирина и сон. Я и спал.

Звонок продолжал звонить. Я понял, что это не телефон, а звонок в дверь.

Пододвинув ноги на край кровати, я опустил их на пол. Боль усилилась, глаза слезились, но я даже не пытался их вытереть, потому что руки были избиты сильнее, чем ноги. Я взглянул на них, они были в темных синяках разных размеров. На мне были шорты и нижняя рубашка. Ноги, как я заметил, тоже были покрыты ссадинами и синяками. Большие сине-черные кровоподтеки – следы от ударов резиновым шлангом.

Звонок продолжал звонить.

Я встал. Ноги подкашивались, но я постарался не упасть, иначе уже не смог бы подняться. Двигаясь по мягкому ковру медленными, неуверенными шагами, превозмогая острую боль, я подошел к входной двери.

Глядя на нее и переговорное устройство со звонком, которым сейчас надо было воспользоваться, решил проверить, смогу ли говорить.

– Кто? – выдавил я. Выговорить это оказалось не так уж трудно. Голова у меня от этого сильнее не заболела, наверное, аспирин сделал свое дело.

– Инспектор Коули, мистер Геллер. Сэм Коули. Могу я поговорить с вами?

Я повернул ручку замка и приоткрыл дверь.

– Мистер Геллер? Можно зайти? – его круглое, мрачное, серьезное лицо под серой шляпой было влажным от пота.

– Опять жаркий день? – спросил я. Легкая улыбка промелькнула на его лице.

– Более жаркий, чем вчера.

– Это еще одна причина для меня не выходить из квартиры.

– Так могу я войти?

– Пурвин с вами?

– Нет. Я один и никто не знает, что я здесь. Я впустил его.

Боль снова вернулась и заполнила все мое тело от шеи до пальцев на ногах. Я чувствовал себя отвратительно.

Коули снял шляпу. На нем был тот же серый костюм, да и цвет лица не изменился. Он внимательно оглядел меня и медленно покачал головой.

– Господи, вы зверски избиты.

– Где-нибудь на Юге за обеденным столом меня не обслужили бы, не правда ли?

– Ваш друг мистер Росс сказал мне, что вас избили, но я не мог и представить...

– Как вы нашли меня? Через Барни?

Он кивнул.

– Когда сегодня утром я не нашел вас в офисе, пришлось всех обзвонить. Росс не стал мне говорить по телефону, где вы, так что я пошел к нему и уговорил дать ваш адрес.

– Он хорошо разбирается в людях.

– Это означает, что вы не собирались увидеться со мной?

– Нет, идти к вам я собирался. В любом случае хотел поговорить с вами, но хорошо, что вы сами пришли ко мне. Кое-кому не понравился бы мой визит к вам...

– Вы имеете в виду тех, кто избил вас?

– В том числе. Может, мы присядем? Или вы предпочитаете дождаться, чтоб я упал?

– О черт, извините... вы нуждаетесь в какой-либо помощи? – озабоченно спросил Коули.

– Нет. Позвольте с этим мне самому справиться. Давайте посидим на кухне. Это сюда...

В маленькой белой современной кухне на плите стоял кофе. Благословенное сердце Салли. Сейчас у нее дневное представление. Она танцует со своим пузырем.

Я сел за стол, а Коули по моей просьбе налил нам немного кофе. Он поставил передо мной чашку, сел и сделал глоток из своей.

С выражением отвращения на лице он сказал:

– Я знаю последствия избиения резиновой дубинкой, мне приходилось это видеть.

– Что ж, вы коп. Возможно, вам приходилось и использовать ее.

Он не стал отрицать этого.

– Приходилось, но не по отношению к невинному человеку.

Я рассмеялся, и смех болью отозвался во всем теле.

– Я слышал много определений, но «невинный» слышу впервые!

Коули хрипло захохотал.

– Более или менее невинным... Это были копы?

– Да, если я не ошибаюсь, ребята из Восточного Чикаго.

– Заркович и О'Нейли?

– Нет. Но уверен, что за этой акцией стоит Заркович. Он привел с собой в город каких-либо людей?

Снова на лице Коули появилось выражение отвращения, и он кивнул:

– Да, группу из четырех человек, не считая его самого и его капитана.

– Я не смог хорошо разглядеть тех мерзавцев, которые избили меня.

– Почему же вас избили, Геллер?

Я вздохнул и опять почувствовал резкую боль.

– Думаю, они не собирались меня убивать, просто хотели на несколько дней вывести из дела.

Я отхлебнул кофе, он был горячим, крепким, я любил такой.

– Для них я уже выполнил свою миссию.

– В чем она заключалась?

– Указать им на Диллинджера. В частности, установить контакт с вами, с федами. Коули раздраженно спросил:

– Вы намерены, в конце концов, рассказать мне обо всем? Хотя мне и так уже многое известно. Но хотелось бы услышать от вас подробности и знать ваши соображения.

– Расскажите мне тогда, в каком состоянии находится расследование по делу Диллинджера.

Он задумался, потом официальным тоном сказал:

– Несколько часов назад, в моем отеле «Грейт Норферн» на Дирборн, Мелвин Пурвин и я встретились с Мартином Зарковичем. – Он чеканил каждое слово, словно рапортовал начальству. – Мы договорились о встрече вечером с Анной Сейдж.

– И она собирается отдать вам Диллинджера? – прервал я его.

– По-видимому, да.

Я подумал, не дать ли ему адрес Джимми Лоуренса на Пайн-Гроув. Но вспомнил совет Фрэнка Нитти оставаться в постели. И вспомнил о резиновом шланге, рассекающем со свистом воздух. И сказал:

– Хочу рассказать вам, что, по моему мнению, происходит. Это мои предположения, поэтому пусть они останутся между нами. Вы согласны?

Он кивнул.

Я рассказал ему о разъездном коммивояжере, который явился ко мне. О том, как следил за Полли Гамильтон и Джимми Лоуренсом. Об Анне Сейдж. Обо всем, что привело меня к встрече с Пурвином.

– Контакт с Пурвином и был моей задачей в этом деле, – сказал я. – Детектив, работающий по частному делу, которому случайно удалось наткнуться на Диллинджера. Это куда лучше, чем если бы коп из Восточного Чикаго, вроде Зарковича, осуществил бы первый контакт. По сравнению с коррумпированной полицией Восточного Чикаго, копы Чикаго выглядят священниками. Ваши ребята знают репутацию Зарковича, и им не понравится, если инициатива будет исходить от него. Вчера вы прямо сказали, что предпочитаете иметь дело со мной, а не с ним, что вам нравится идея иметь меня в качестве независимого источника.

Коули снова медленно кивнул.

– Никаких сомнений. Вы убедительно изложили рассказ о Диллинджере.

– Принимаю. Теперь кто-нибудь, оказавшийся на моем месте, пошел бы скорее к капитану Стеги, нежели к Пурвину. Стеги имеет солидное имя в этом городе, в то время как Пурвин стал объектом насмешек после случившегося в Маленькой Богемии. Но хорошо известные всем мои былые расхождения со Стеги давали возможность легко предугадать, что я не пойду к нему с этой информацией. А если бы я все-таки пошел, то, скорее всего, получил бы пинка под зад.

– Вы говорите так, словно думаете, что существует какой-то... заговор. Что кто-то сознательно выбрал вас, чтобы все привести в движение.

– Именно так!

– Тогда кто же?

– Я точно не знаю, кто выбрал меня на эту роль. Возможно, Пикет. Но для меня вполне очевидно, кто запустил в действие всю эту машину.

– Кто?

Ярассказал ему о своей встрече с Нитти.

– Если команда Капоне хочет смерти Диллинджера, – сказал Коули, – почему бы им просто не убить его если они знают, где он скрывается?

– Верно, скорее всего, им это известно с самого начала. На Норд-Сайд ничего не происходит без ведома Фрэнка Нитти. А Диллинджер скрывался в этом году на Норд-Сайд несколько раз.

– Что означает...

– Что означает, он делал это с ведома Нитти и. более того, с его благословения.

– Вы думаете, Диллинджер связан с командой, и тогда...

Я пожал плечами. Это вновь причинило боль.

– Не уверен. И тем не менее, вспомните, что «Детское личико» Нельсон – бывший торпеда[49] Капоне. Они не в одной организации, но являются членами одного клуба.

– Каков же ваш вывод?

– Вывод сделал Нитти: «Некоторым лучше быть мертвыми». Он держит Диллинджера на поводке. И хотя Диллинджер имеет репутацию человека, который не вступает в перестрелку с полицией, но после неоднократных побегов из тюрьмы меры безопасности будут усилены, и Джонни больше не удастся вырваться из заключения.

– Тогда это тривиальный случай из серии «он слишком много знал».

Я кивнул, превозмогая боль.

– Вот почему они хотят, чтобы Диллинджером занялся Пурвин, который согласился на то, на что Стеги никогда не пойдет: застрелить Диллинджера, как только тот объявится. В конце концов ваш босс Гувер дал на это добро: «К черту захват. Убейте его».

Коули мрачно смотрел на свой кофе и молчал.

– Тут с самого начала действует Синдикат, Коули. Анна Сейдж – «мадам», а Синдикат всегда имеет свой кусок каждого борделя в любом городе. Заркович связан с группой Капоне уже в течение десяти лет. Он сборщик денег, посредник между борделями и разными преступниками. Луи Пикет, способный предать своего собственного клиента, у Синдиката в кармане. Нужно, чтобы я сказал вам по буквам: Фрэнк Нитти устраивает все так, чтобы вы для него убили Диллинджера.

Лицо Коули ничего не выражало, но глаза блестели гневом. Он резко спросил:

– Но почему, черт побери? Почему они не убьют его сами?

– Зачем посылать мужчину, если можно поручить грязную работу мальчишке?

– Не умничайте, Геллер.

– Это стиль Нитти. Вспомните убийство Сермэка. Весь мир думает, что в прошлом году в Майами «сумасшедший каменщик» пытался убить президента, а «случайно» вместо него убил мэра Чикаго. Но мы с вами хорошо знаем, что Сермэк и Нитти – заклятые враги, а Малыш Джо Зангара, сицилийский смертник, был послан убить Его Честь, что и сделал.

Коули ничего не сказал, но его лицо стало еще более серым.

– Не раздувать огонь – это девиз Нитти. И он раньше Капоне усвоил, как нервничает общество, когда начинается бойня дня святого Валентина. Так что пусть будет «неудачное» покушение на президента, и вместо него убит «Десятипроцентный» Тони Сермэк. Так пускай Мелвин Пурвин, джи-мен[50], бесстрашно снесет башку Джону Диллинджеру, что вызовет реакцию в прессе, но публика проглотит это и со временем успокоится.

– Это всего лишь ваше предположение.

– Не буду предполагать, как дружки-бандиты Диллинджера могут отреагировать на то, что один из них будет убит другой воровской шайкой. Кому нужна кровавая бойня с пальбой, которую развяжут типы вроде «Детское личико» Нельсона и эти ребята Баркеры? Ясно, что Нитти может выиграть эту битву малой кровью – Ценой жизней его людей. Так зачем в этом случае волноваться и идти на риск?

– Достаточно, Геллер.

– Взгляните правде в лицо, Коули. Вас используют и подставляют.

– Хватит.

– Ну, ладно. Это Пурвина они используют. Он поддается влиянию. В конце концов, Капоне и Нитти использовали его, чтобы Роджер Тоуи оказался в тюрьме

– Тоуи был виновен.

– Во многих делах, но не в киднеппинге, за который вы, ребята, осудили его.

– Я не согласен.

– Это свободная страна, Коули. Вы, как и все мы. действуете по своей собственной воле. Вы же не марионетки.

– Это не смешно.

– Я знаю. Но видеть, как Синдикат манипулирует вами, федами, это действительно смешно. Неужели вы в самом деле думаете, что «Желе» Нэш был случайно застрелен в бойне в Канзас-Сити? Конечно, и он, и мэр Чикаго – невинные жертвы.

– Вы несете какую-то чепуху. Геллер. В самом деле.

– Может быть. Но не в случае с Диллинджером. Я на этом деньги зарабатываю.

Коули держал в руке пустую чашку и нервно постукивал ею по столу.

– Может быть. Но не в этом суть.

– Не в этом?

Коули медленно покачал головой.

– Диллинджер – враг общества номер один. Он должен быть остановлен. И откуда приходит информация, которая может помочь остановить его, от кого, кто стоит за сценой, помогая нам достать его, – не имеет значения. Когда вы идете по пятам за кем-то вроде Диллинджера, самое главное – это взять его. И ничего больше.

– Понимаю. Вы отказываетесь отблагодарить Фрэнка Нитти, которому многим обязаны?

– Я ему ничем не обязан.

На лице Коули появилась гримаса.

– Да, ваши предположения могут оправдаться. Но это уже не имеет значения.

– Оттого, что Диллинджер причинил подразделению расследований так много неприятностей, принес так много разочарований, вы и хотите заполучить его любой ценой?

Коули печально ответил:

– Именно так.

Вот тогда я окончательно решил не давать ему адреса Джимми Лоуренса. Тогда-то я и решил выйти из игры и делать то, что хотели от меня Фрэнк Нитти и ребята из Восточного Чикаго. Оставаться дома. Отлеживаться в постели.

– Спасибо за кофе, – сказал Коули, вставая. – Я найду дорогу.

Он вышел в гостиную, но затем внезапно вернулся. С легкой улыбкой он сказал:

– Только не удивляйтесь, узнав, как это обернется.

– Не понимаю, Коули!

– Пурвин будет там не один, с ним буду я. А я не из тех, кто испытывает наслаждение, нажимая на спусковой крючок. И я не из тех, кто имеет дело с продажными полицейскими, настаивающими, чтобы я застрелил человека, на которого они меня вывели.

Я улыбнулся.

– Вы думаете, что сумеете взять Диллинджера живым?

– Попытаюсь. Если Фрэнк Нитти хочет его смерти, значит мистер Диллинджер знает нечто такое, что хотелось бы услышать и мне.

Он надел свою шляпу и ушел.

Я размышлял. Может, все-таки мне следовало дать ему адрес Диллинджера? Но с другой стороны, зачем волноваться? Фрэнк Нитти заплатил мне сотню долларов, чтобы я оставался в постели, и два копа из Восточного Чикаго придали мне дополнительный стимул резиновым шлангом, чтобы последовать его совету. Коули направлялся на встречу с Анной Сейдж, которая может дать ему адрес Лоуренса. А взамен получит свои кровавые деньги и паспорт из Департамента иммиграции. Ну и пусть она сделает это.

Я же должен заняться другим.

Хотя бы просто пообедать.

16

Я открыл глаза. Солнце пробивалось сквозь прозрачные занавески. Я лежал под покрывалом в постели Салли Рэнд. Салли в белом брючном костюме лежала рядом со мной поверх покрывала.

Она опиралась на подушку, курила и читала журнал «Вэнити фейр». Если меня не подводила память, то сегодня было воскресенье, а по воскресеньям у нее не было дневных выступлений. Местные ханжи не позволили бы это в воскресный день.

Я медленно сел в постели.

– Доброе утро, – приветствовала меня Салли, искоса поглядывая на меня с хитренькой улыбкой.

– Оно все еще продолжается? Я имею в виду утро.

– Да, еще несколько минут...

– Так уже почти полдень?

– Да. Как ты себя чувствуешь?

– Не так, как вчера.

– Да, и все-таки как же?

– Ко всему прочему у меня сегодня болит голова.

В ухмылке Салли можно было прочитать все ее предупреждения.

– Тебе не следовало вчера пить столько рома.

– Это была твоя идея.

– Нет, не моя. Ты послал меня за ним.

– Я?

– Да, я лишь предложила алкоголь в качестве обезболивающего. Ты же не стал пить ничего более цивилизованного, типа джина. А настоял, чтобы я принесла тебе именно ром.

– Мальчик болен, и за ним следовало ухаживать.

– Значит, ты вполне заслужил похмелье. Салли положила сигарету в пепельницу, стоявшую на столике рядом с постелью, и отложила журнал.

– Что еще у тебя болит?

Я покрутил плечи и поднял ноги.

– Да ничего, даже немного получше.

Салли откинула покрывало.

– Да, у тебя меняется цвет синяков. Черно-синие синяки на ногах стали лиловыми, по их краям появились желтоватые круги.

– Почему бы тебе не принять душ, – предложила Салли. – Я приготовлю полдник.

Я принял душ – сначала холодный, потом горячий и почувствовал себя гораздо лучше. У меня еще все болело, но дышать стало легче. Жутко трещала голова. Может, и к лучшему – похмелье заставляло мне забыть о другой боли. Я вышел из душа и растерся полотенцем. Нет, боль в теле не усилилась. В медицинском шкафчике рядом с раковиной я нашел коробочку с зубным порошком и новую зубную щетку. Почистив зубы, я почувствовал, что постепенно становлюсь человеком. Обернув вокруг талии чистое полотенце, я поковылял в спальню.

Новый костюм, купленный на деньги Нитти, был разложен на постели. Там лежали новая рубашка, шляпа, носки и нижнее белье. Похоже, мои друзья хорошо позаботились обо мне. Я надел белье и брюки с рубашкой и отправился на кухню, где Салли хлопотала над полдником. Уже приготовила омлет с порезанными овощами и сыром. Почему-то он напомнил мне о гарнире в «Стейки Пита», и я почувствовал легкую тошноту. Но тут же взял себя в руки. Салли ничего говорить по этому поводу не стал.

Я уселся за стол, Салли посмотрела на меня с материнской улыбкой.

– Барни принес твои вещи.

– У меня, конечно, мало друзей, но они настоящие, верные.

– Я принадлежу к ним?

– Сегодня ты и Барни открываете этот список. Если бы Барни не появился, когда эти парни «плясали» со мной, я бы лежал сейчас в реанимации.

Я засмеялся и снова почувствовал боль.

– Они не ожидали, что чемпион мира придет мне на помощь. У того мужика, которому он вмазал, наверное, до сих пор распухшая физиономия.

– Он хорошо о них позаботился, да?

– Нормально, если помнить, что он – легковес, да и они постарались смыться поскорее.

– Ты их знаешь?

– Нет, их имена не знаю. Это полицейские из Восточного Чикаго.

– Копы-полицейские?

– Да, Салли, ты читала сегодняшние газеты или кушала радио?

Она пожала плечами.

– В другой комнате есть воскресная «Трибюн», возьми, если хочешь посмотреть комиксы.

– Меня не интересуют комиксы. Как насчет радио?

– Слушала, а в чем дело?

– О чем говорилось в новостях?

– О жаре. Сегодня опять будет очень жарко. Вчера от перегрева умерло семнадцать человек, и сегодня объявили еще о шести.

– Как приятно сидеть дома, под кондиционером.

– Почему ты спросил меня об этом? Тебя же, наверное, интересуют не проблемы, связанные с жарой.

– Я думал, что там будет еще одно сообщение.

– О чем?

– О поимке Диллинджера.

Салли повернулась ко мне и посмотрела широко раскрытыми и испуганными глазами.

– Нат, почему бы тебе не попробовать как-то иначе зарабатывать деньги?

– Я подумывал было о балетных танцах в обнаженном виде среди разных шариков и дыма, но это место оказалось уже занятым.

Салли поморщилась, делая вид, что разозлилась.

– Ты пытаешься переменить тему разговора. Ты – умный, способный человек. Почему же сидишь в своем убогом крохотном офисе и занимаешься опасной работой?

Пожав плечами, ответил:

– Моя работа не всегда опасна. Не думай, что со мной каждую неделю происходят подобные волнующие встречи. Ты можешь, конечно, не верить, но еще никогда меня не отделывали резиновым шлангом.

Она отвернулась, перекладывая омлет со сковородки на тарелку.

– Многие могут прожить всю жизнь, и их никто и никогда «не отделает резиновым шлангом».

– Могу себе представить, как много они потеряли в своей жизни.

Салли поставила передо мной тарелку с омлетом и тарелочку с тостами.

– Может дать еще жаркое по-деревенски?

– Нет, этого вполне достаточно.

– Кофе?

– Лучше апельсиновый сок.

– Я только что его приготовила.

Салли достала небольшой белый кувшин из маленького холодильника и налила большой стакан сока. Стакан стал оранжевым в лучах солнца. Я отпил, сок был очень вкусный. И было очень приятно ощущать мякоть апельсина на языке. Кажется, похмелье проходило.

Но я на всякий случай попросил:

– Могу я еще заказать аспирин?

Салли улыбнулась.

– Сейчас подам.

Аспирин лежал на полочке буфета. Я принял две таблетки, запивая остатками сока. Салли села рядом.

– Мне бы очень не хотелось, чтобы с тобой что-нибудь случилось, – сказала она с серьезным выражением лица.

– Мне тоже хотелось бы, чтобы у тебя все было в порядке.

– Нат, ты живешь в своем офисе и спишь на складной кровати. Я это видела.

– А я видел людей, которые спят на скамейках в парках.

– Не пытайся меня смутить – я не сноб, и ты это знаешь. Но я могу определить, когда человек понапрасну расходует свои силы, – заметила Салли.

– Напрасно расходует?

– Да. Расходует зря свой разум, и потенциально – жизнь.

– Омлет очень вкусный. А ты уверена, что не хочешь покончить с работой в шоу-бизнесе и выйти за меня замуж?

– Ты просто невозможный, – грустно рассмеялась Салли.

– Мне многие говорили об этом. Послушай, Салли... у меня есть только одна специальность. Меня этому научили, и я умею только это. Надеюсь, что когда-нибудь смогу жить в приличной квартире, а не в офисе. У меня будет свое агентство с оперативниками, работающими под моим началом. Большой офис с хорошенькой секретаршей, с которой можно будет побаловаться, пока моя жена будет воспитывать маленьких Натов и Элен и сидеть дома.

Она улыбнулась, но уже не так грустно.

– Сейчас у меня маленький убогий офис, потому что я только начинаю свое дело. И сейчас царит эта чертова Депрессия,ясно?

– Да, Нат. Я не хочу давить на тебя. Наверное, это не мое дело.

Я погладил ее руку.

– Ты – мой друг, и это дает тебе право вмешиваться в мои дела до тех пор, пока я не попрошу тебя о другом.

Она насмешливо улыбнулась.

– Друг, ха-ха! Ты спишь со всеми своими друзьями?

Мне удалось выразительно пожать плечами и не скривиться от боли.

– Нет, только с тобой и Барни.

– Геллер, ты хочешь, чтобы тебя поколотили еще раз.

– Нет, нет. Омлет очень вкусный. Ты уверена, что о Диллинджере ничего не сообщалось в газете или по радио?

– Конечно уверена. Если бы поймали Джона Диллинджера, об этом трубили бы на каждом шагу. Разве я не права?

– Но его должны были схватить вчера вечером. Они встречались с Анной Сейдж, и та должна была сообщить им адрес или просто привести агентов к нему...

– Ты имеешь в виду Диллинджера?

– Да. Не понимаю, что там могло случиться.

– Может, что-то не сработало?

– Не исключено. Можно мне позвонить отсюда?

Я встал.

Салли и это не понравилось, но она разрешила.

В гостиной я сел в мягкое кресло у окна и набрал номер. Телефон был белого цвета и стоял на низком кофейном столике. На окне были откинуты занавески, и я выглянул, пока ждал ответа. Внизу увидел шоссе Лейк-Шор, раскинувшийся неподалеку парк. И все это выходило к синему озеру, на поверхности которого качались лодки и яхты. Лодки старались держаться подальше от береговой линии, подальше от подпрыгивающих на волнах голов купальщиков.

В трубке раздался молодой мужской голос.

– С вами говорит Харт из подразделения расследований...

В трубке слышался какой-то шум.

– Мне нужно поговорить с инспектором Коули.

– Он сейчас занят. Могу ли я вам помочь?

– Скажите Коули, что ему звонит Натан Геллер.

– Сэр, мы очень заняты, не могли бы вы...

– Скажите Коули, что с ним желает поговорить Натан Геллер.

Он некоторое время пытался осмыслить это требование, потом последовал вздох и еще одна пауза, пока он ходил за Коули.

– Мистер Геллер, – сказал Коули. – Давайте покороче, что я могу для вас сделать?

– Мне кажется, что у вас там слишком много народа для воскресного дня.

– Человек двадцать или тридцать, и сплошные волнения. Что вы желаете?

– Что случилось вчера вечером?

– Мне кажется, что вы не планировали ввязываться в это дело, тем более, когда игра пошла довольно странно.

– Коули, почему вы мне не говорите, что случилось вчера?

– Если вы звоните по поводу награды, то я попытаюсь организовать, чтобы вы получили частичное...

– Пошел ты со своей наградой, Коули, куда подальше!

Последовала долгая пауза, затем Коули сказал:

– Вчера мы встретились с Анной Сейдж, и она обещала нам доставить Диллинджера сегодня. Вот и все.

– Почему она не сдала его вам вчера?

– Она не собиралась встречаться с ним вчера. Она, Полли Гамильтон и Диллинджер сегодня должны пойти вместе в кино. В «Марбро». Вы знаете, что сегодня пойдет новый фильм?

– Какие глупости! Анна Сейдж знает, где остановился Диллинджер. Это шикарное место в Пайн-Гроув.

– Вы знаете, где он живет?

– Да.

Я продиктовал ему адрес и даже слышал, как перо царапало бумагу, когда он торопился все записать.

– Геллер, почему вы мне ничего не сказали раньше?

– Я уже говорил, что не уверен, что это именно Диллинджер, и не желал навлекать беду на другого человека. Я боялся, что вы можете взорвать беднягу в Кингдом-Кам только потому, что у него было две руки и ноги и еще глаза, как у Джонни.

– Ну, это точно Диллинджер.

– Не стану с вами спорить. Я только не понимаю, почему Нитти желает его смерти.

Коули не понравилось, что я напоминаю о роли Нитти. Я это почувствовал даже на расстоянии.

Потом он сказал:

– Мы ждем звонка от миссис Сейдж каждую минуту после чего отправимся в «Марбро». Там без перерыва идут фильмы. Наш план уже в работе, и у нас нет лишних людей, поэтому мы не отправимся по этому адресу. По крайней мере, сейчас.

– Вам решать.

– Повторяю, мы уже задействовали план в отношении «Марбро», посылали туда агентов еще вчера вечером, и у нас теперь имеются карты с указанием входов и выходов, пожарных лестниц и окружающих улиц. Как только позвонит миссис Сейдж, план начнет действовать.

– Почему бы вам не съездить в Пайн-Гроув и не проверить, дома ли сейчас Джонни. Или почему бы не устроить засаду в квартире Анны Сейдж?

Молчание. Мне показалось, что это было смущенное молчание.

– Геллер, это был план... начальника Пурвина, и... мистер Гувер его одобрил. Я доложу им об аресте на Пайн-Гроув. Но мне кажется, что нам следует довести до конца план Пурвина...

– Каким образом?

– У пожарных лестниц кинотеатра и по обеим сторонам от главного входа у нас расставлены агенты. Пурвин будет стоять с одной стороны, а Заркович – с другой.

Мне показалось, что так им будет удобно перестрелять друг друга и Диллинджера, если тот попытается скрыться.

– Мне показалось, вы говорили, что постараетесь поймать Диллинджера, а не пристрелить его, – сказал я.

– Геллер, вчера вечером мы встретились с миссис Сейдж в обстановке глубокой секретности. Мы ее подобрали на Норд-Сайд и повезли к потайному местечку у озера. Я был в одной машине с капитаном О'Нейлом, а начальник Пурвин и сержант Заркович с миссис Сейдж – в другой.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Дело в том, что теперь начальник Пурвин и сержант Заркович хорошо знают миссис Сейдж в лицо и смогут ее узнать... Меня не было с ними в машине.

– Боже мой! Вы представляете, сколько будет народу в кинотеатре, особенно в такую жару? Если вам придется стрелять, то под пули попадет не только Диллинджер, вы обязательно попадете в чью-то бабушку и пристрелите парочку десятилетних ребятишек!

– Геллер, я там буду и сам проконтролирую ситуацию. Даю вам слово.

– Коули, черт вас побери, я не ваша дерьмовая совесть! Делайте, что пожелаете.

– Мистер Геллер, извините меня... Мне нужно спешить на брифинг.

– Что? Малышка Мел будет объяснять вам, как он собирается обгадить все планы?..

– Мистер Геллер, мне не нравится ваша манера выражаться. Я – ревностный мормон...

– Мне все равно, но Мелвин Пурвин может загадить любую религию.

Коули прокашлялся.

– Сержант Заркович собирается представить нам полное описание внешности Диллинджера после его пластической операции.

– Ну да, может, заодно сержант Заркович объяснит, кто из его собственных «хирургов» из Восточного Чикаго отделал меня резиновыми дубинками?

Опять пауза.

– Я этому не верю.

– Конечно.

– Геллер, мне нужно идти. Вы уже лучше... себя чувствуете?

– Спасибо, лучше.

– Вам следует немного отдохнуть. Пусть на нас поработает полиция.

– Кстати, о полицейской работе. Какого черта вы не позволили капитану Стеги выполнять его идиотский план?

Снова тишина.

– Коули?

– Мы не желаем вмешивать в дело полицию Чикаго.

– Не вмешивать полицию Чикаго? Но Диллинджера собираются взять в Чикаго. Коули, это что-то новенькое. Как вы до этого додумались?

– Слишком много продажных полицейских, – ответил он. Но в его голосе уже не чувствовалось былой уверенности. – Мы не хотим, чтобы кто-то из них предупредил Диллинджера.

– Коули, не волнуйтесь по этому поводу.

– Почему?

– Если он прослышит о вашем плане, он не поверит.

Коули помолчал, потом хмыкнул. Я повесил трубку.

Почувствовав прохладную руку Салли у себя на плече, я посмотрел на нее.

– Все случится сегодня?

– Наверное.

– Но это действительно Диллинджер?

– Да.

– Иди ложись.

– Не знаю, смогу ли я снова заснуть.

– Кто говорил о сне?

Действительно, я чувствовал себя гораздо лучше, хотя телефонный разговор меня утомил, и я снова заснул. Когда проснулся, уже стемнело.

– Который час?

Салли, лежавшая рядом, посмотрела на часы.

– Седьмой час.

– Господи, я проспал всю жизнь.

– Ты должен выздороветь и нечего терзаться.

– Я не переживаю. Послушай, ты сегодня не работаешь?

– Работаю, мне придется уйти через час. Я отбросил покрывало.

– Пойдем в гостиную и послушаем радио. Мы сидели в гостиной и слушали радио, слушали все подряд, пока не начали передавать последние известия: жара, смерти людей от перегрева. Это были основные события дня.

– Когда ты изменил свое мнение? – спросила Салли.

– О чем?

– Что этот человек оказался не Диллинджером? Сначала ты думал по-другому.

– Я не был в этом уверен. Он лишь немного внешне напоминал Диллинджера, только немного.

– Тогда почему ты сейчас уверен, что он – Диллинджер?

– Потому что Фрэнк Нитти желает его смерти.

– Мне показалось, что ты говорил, что Диллинджер и Бойз были в хороших отношениях.

– Так было раньше, еще до того, как их припекло.

– Они смогут убить друг друга?

– В любое время, моя сладенькая.

– Но почему его собственный адвокат предал его?

– Пикет? Деньги. Страх наказания со стороны другого, более влиятельного клиента... Это Бойз, о котором ты говорила...

– Мне кажется, что адвокат и этот Бойз постараются найти способ избавиться от него, не убивая. Отправить, например, его в Мексику...

Я задумался.

– Что-то не так? – спросила Салли.

– Ты не устала от того, что пытаешься стать умнее меня?

Я встал, прошел в спальню и оделся.

Салли стояла в дверях и смотрела на меня. Она все еще была в брючном костюме.

– Что я такого сказала? – спросила она.

– Ты сказала, что, может, этот парень не Диллинджер.

– И?

– Может, ты и права.

Я поцеловал ее в щеку и выскочил из квартиры так быстро, как только смог.

17

Большая самодельная карта кинотеатра «Марбро» и его окрестностей была выполнена на оберточной бумаге жирным карандашом. Она висела на стене над столом Коули. Примерно дюжина агентов в рубашках с засученными рукавами и с кобурами под мышками столпились в большом офисе. Некоторые сидели на столах, многие курили, и электрические вентиляторы разгоняли дым по всему помещению. В распахнутые окна проникал прохладный вечерний воздух. Многие агенты провели здесь целый день, ожидая звонка Анны Сейдж.

Я придвинул стул и бросил шляпу на стол. Положив пиджак на колени, спросил:

– Еще не звонила?

Коули уставился на свой стаканчик с кофе.

На лице у него было написано разочарование, а глаза выражали усталость и скуку. Рукава рубашки были засучены, под мышкой торчала кобура, на шее болтался полосатый галстук.

– Хуже, она звонила.

– Черт. Когда?

– В шестом часу.

– И что же случилось? Он отпил кофе.

– Ничего. Нам пришлось послать людей в «Байограф».

– "Байограф"? Почему? Коули тяжело вздохнул.

– Она сообщила, что Диллинджер был у нее в гостях и что они выходят через пять минут и поедут или в «Марбро» или в «Байограф». Она не была уверена, куда именно.

– Вот дерьмо. «Байограф». Какие-то крапленые карты... Что вы думаете по этому поводу?

Коули рассказал, что сразу же отправил своих людей в «Байограф» в Норд-Сайд на разведку. Те вернулись, сделав план кинотеатра. Специальный агент поехал с Зарковичем в «Марбро», а Пурвин и другой агент устроили засаду в «Байографе». Каждая пара должна периодически звонить и докладывать, как идут дела.

– Все произошло полтора часа назад.

– Это самые долгие пять минут, – заметил я. – Если учесть, что они собирались пойти в кино пешком из квартиры Анны. Вы же знаете, что кинотеатр «Байограф» расположен рядом с ее домом.

– Знаю, – мрачно согласился Коули.

– Похоже, что сегодня ничего не случится.

– Похоже.

– Вот и хорошо.

– Почему?

– Я начал сомневаться, что Джимми Лоуренс – это Диллинджер.

Коули тяжело вздохнул. Казалось, ему хотелось сокрушенно вскинуть руки вверх, но сил для этого у него уже не оставалось.

– Вы что, снова начинаете свои сказки? Почему вы изменили мнение, Геллер?

– Я должен быть абсолютно уверенным, прежде чем спустить курок.

– Пока не возникнет необходимости, мы не собираемся никого убивать. Если это не Диллинджер, после ареста мы с этим разберемся.

– Мне казалось, что вы сами собирались проследить, чтобы никто не начал зря палить из пистолетов. Будучи опытным детективом, могу объяснить, почему вы отсиживаетесь здесь у себя за столом.

Коули отхлебнул кофе и сделал рукой успокаивающий жест.

– Я буду следить за тем, как его арестуют. Не волнуйтесь. Когда они выследят Диллинджера, то сообщат мне, и я сразу же поеду в тот кинотеатр, где он находится.

– Разве они не станут его брать?

– Наверное, нет.

– Наверное, нет?

– Если по обе стороны от входа будут стоять по два агента, мы предпочтем подождать, пока не прибудут все наши силы в нужный нам кинотеатр.

– И что? Будете его брать в темном зале?

– Возможно, если за ним окажутся свободные места; тогда мы сможем его схватить.

Я покачал головой.

– Не при такой жаре. Да сегодня ни в одном кинотеатре с кондиционером не останется ни единого свободного места.

Коули поднял брови.

– Тогда мы его арестуем при выходе из кинотеатра.

– Анна и Полли с ним?

– Да, и Анна Сейдж, и мисс Гамильтон.

– Полли знает о том, что происходит?

– Мы имели дело только с миссис Сейдж.

– Вы хотите сказать, что это делал Пурвин. Вы сами с ней не говорили.

Коули почесал уже седеющую голову. Не глядя на меня, сказал:

– Все так, но не в этом дело.

– Мне кажется, что, если сегодня что-нибудь произойдет, вам следует быть очень осторожным. Особенно, если разрешите парням из Восточного Чикаго принимать участие в задержании. Они будут частью вашей группы задержания? Все шестеро?

Коули посмотрел на меня с каменным выражением лица, потом медленно и недовольно кивнул головой.

– Я узнал об этом, заскочив сейчас в «Марбро». А где все остальные?

В его глазах появилась насмешка.

– В конференц-зале, в холле. С ними находятся некоторые мои люди. Они предложили им сандвичи. А что вы хотели бы побеседовать с кем-нибудь из присутствующих там?

– Да, эти двое в конференц-зале.

У меня вдруг страшно заболело тело.

– Им, наверное, там комфортно.

Коули попытался сделать вид, что ничего не понимает.

Я все же ему сказал:

– Думаю, они пойдут в «Байограф». В другом кинотеатре за девять миль к Вест-Сайду идет детский фильм. Конечно, если он предпочитает спать с Ширли Темпл, а не с Мирной Лой, тогда другое дело, и я во многом ошибаюсь.

Сексуальные ссылки на малышку Ширли Темпл не понравились порядочному мормону Коули. И вообще он показался мне раздраженным и усталым. Ему все надоело, а я – особенно.

– Мистер Геллер, вам здесь нечего делать. Почему бы не предоставить заниматься этим правительственным агентам.

– Прекрасная мысль. Мне как раз нужно отдохнуть и развлечься.

Я встал, надел шляпу и небрежно перебросил пиджак через плечо.

– Пойду, пожалуй, посмотрю кино, – сказал я, улыбнувшись.

Услышав это, он нахмурился.

18

Навес над входом в кинотеатр освещался гирляндой из маленьких белых лампочек, которые постоянно зажигались и гасли. Они шли рядами и образовывали круги, ярко освещая четкие крупные буквы:

БАЙОГРАФ

Ниже в свете других лампочек можно было прочитать главную приманку дня:

МЕЛОДРАМА НА МАНХЭТТЕНЕ

Звезды – Кларк ГЕЙБЛ и Вильям ПАУЭЛЛ

Рядом висел темно-синий плакат с надписью светло-синими буквами:

«Свежий прохладный воздух. Работает кондиционер».

Обещание прохладного воздуха в зале, а также приманка из голливудских звезд привлекли в кинотеатр много народу. Было восемь часов вечера, а следующий сеанс – в восемь тридцать. К кассе подходили парочки, целые семьи и иногда – одинокие мужчины и женщины. Купив билеты, они проходили в фойе, чтобы подождать начала сеанса в прохладе и отведать поп-корна и кока-колы.

На улице не было особого оживления. Уже стемнело, и над городом нависло небо с какими-то странными оранжевыми полосками. Вблизи кинотеатра не чувствовалось дуновения даже легкого ветерка с озера. Редкие машины проносились по Линкольн-авеню, прохлада забыла о городе. Холодком веяло, только когда двери кинотеатра открывались, впуская и выпуская зрителей.

У входа толпилось много народа. Люди, живущие в квартирах на втором этаже, над магазинчиками, расположенными вдоль улицы, открывали окна и высовывались, недоумевая, куда подевался знаменитый ветерок, дующий с озера в Чикаго. Рядом с кинотеатром было открыто кафе «Гетц кантри-клуб», чуть подальше торговали мороженым и прохладительными напитками. Все магазины, кроме тех, где торговали апельсиновым соком или мороженым и чем-нибудь освежающим, были уже закрыты. Разглядывая витрины, прогуливались подростки и молодежь. Парни были в рубашках с короткими Рукавами, а девушки в легких летних платьях. Гуляли парочками, но чаще можно было встретить небольшие группы девушек. Они хихикали, а за ними следовало такое же число развязных парней. Даже жара не могла пресечь их попытки познакомиться. Скорее, наоборот, жара вызывала какую-то лихорадочную активность молодых людей.

Я приехал с шиком на такси от Дрейка до «Бэнкерс билдинг», потом прошел пешком к своему офису, где сел в свою машину и доехал до Норт-Сайд. Я подумал было зайти в офис за оружием, но затем отказался от этой идеи, не хотелось навлекать на себя беду. У кинотеатра сегодня и так будет слишком много людей с оружием.

Я оставил машину на той же стороне, где был расположен кинотеатр, справа от входа в аллею. Чуть дальше по улице светилась реклама кинотеатра. Между ним и мною был бакалейный магазинчик, стоявший на углу у начала аллеи за кафе, что рядом с кинотеатром. Выйдя из машины, я вдруг вспомнил, что недалеко, в нескольких кварталах отсюда находится тот гараж, где на день святого Валентина происходила кровавая бойня. Как тесен наш мир!

Я шел за семейством – отец, мать, мальчик лет десяти и девочка примерно восьми лет. В такую жару родители взяли детей с собой в кино на поздний сеанс. Я как раз проходил мимо кафе «Гетц кантри-клуб», когда обратил внимание на странную машину, стоявшую у тротуара. Я заглянул в нее.

За рулем сидел Мелвин Пурвин.

Он прикуривал сигарету, рука дрожала. На нем были синий спортивный костюм и щегольская соломенная шляпа. Рядом с ним на пассажирском сиденье расположился агент из «Бэнкерс билдинг», который посмотрел на меня испуганными глазами.

Улыбнувшись, я приподнял руки на уровень груди и показал, что не вооружен.

Пурвин взглянул на меня, дымя сигаретой, нахмурился, словно хозяйка, у которой только что подгорел пирог, и подозвал меня. Я вплотную подошел к машине и улыбнулся ему.

– Привет, Мелвин.

– Геллер, какого черта вы здесь делаете? – выдавил он из себя, причем я заметил, что его южный акцент полностью исчез.

– Поскольку я оказался неподалеку, подумал, что стоит посмотреть на вас, – радостно заявил я. – На всякий случай сообщаю: я не Диллинджер.

Он открыл рот, а глаза загорелись злобой.

– Мне показалось необходимым подчеркнуть это, чтобы в меня не стреляли.

– Геллер, вы мешаете работе правительственных органов. Катись отсюда!

– Мелвин, мы живем в свободной стране. Мне захотелось сходить в кино.

Он посмотрел на своего компаньона, и вдруг в его речи снова зазвучали южные интонации.

– Агент Браун, почему бы вам не проводить отсюда мистера Геллера?

Я наклонился и, продолжая улыбаться, посмотрел прямо в лицо удивленному Пурвину.

– Правильно, пошли Брауна, я никогда еще не ломал пук правительственному агенту.

– Вы угрожаете...

– Обещаю вам скандал, какого никогда не показывали в фильмах, демонстрировавшихся в этом кинотеатре.

– Иди в кино. Иди к черту! – выдавил он из себя. Я пожал плечами.

– Где мне находиться и чем заниматься – это уже мое дело. Я могу стоять здесь и смотреть, как гуляет народ. Вы же понимаете, что детектив всегда может узнать что-то новенькое, если станет изучать людей.

– Сядь на боковое сиденье, – обратился Пурвин к Брауну.

Браун повиновался, Пурвин посмотрел на меня с перекошенным лицом и сказал:

– Садитесь со мной рядом, Геллер. Если вы тут оказались, – то лучше находиться под моим присмотром.

– Я после этого буду хорошо спать ночью, – сказал я.

Он показал мне пальцем.

– Садитесь в машину. Я сел.

– Мелвин, у вас хорошая машина.

– Заткнитесь и не приставайте ко мне.

Он внимательно оглядывал всех прохожих, но делал это так же незаметно, как парень, сидевший в первом ряду в бурлеске на Стейт-стрит.

– Послушай... Эй, Мелвин?

Не глядя на меня, он гаркнул:

– Что?

– Ты сейчас обожжешься.

Взглянув на сигарету, которая догорела до самых пальцев, он нервно подскочил и выбросил ее на асфальт.

– Мелвин, – мне стало его жаль, – не дергайся и успокойся.

Он посмотрел на меня, ожидая подковырки, но, не дождавшись, кивнул головой со вздохом и продолжил наблюдение. В дополнение к синему спортивному пиджаку с белыми пуговицами на нем были белые брюки и ботинки, из кармана пиджака торчал белый платочек с инициалами М. П. Пурвин был так же безукоризненно одет, как и Фрэнк Нитти. В стиле интеллектуальной элиты, а не манеры последователей Аль Капоне.

Мел еще раз взглянул на меня и в качестве жеста примирения спросил:

– Сигарету не желаете?

– Спасибо, нет.

Уже было восемь пятнадцать. Агенту Брауну пришлось выйти из машины и позвонить по телефону из кафе, чтобы доложить Коули, что никаких признаков Джона Диллинджера не обнаружено.

– Мелвин?

– Да?

– Я остановился в «Бэнкерс билдинг».

Он кивнул головой.

– Коули сказал нам, когда мы звонили ему.

– Он сообщил, что я могу здесь появиться?

Он снова кивнул.

– Коули посоветовал нам не пропускать тебя.

– А больше он ничего вам не говорил?

– Нет.

– Пока вы ведете наблюдение за проходящими людьми, я могу вам кое-что рассказать?

– Валяйте.

И я сказал ему, как Фрэнк Нитти с Луи Пикетом, Анной Сейдж и сержантом Мартином Зарковичем подставили человека, которого они назвали Диллинджером. Они отдали его нам на заклание.

Пурвин был на удивление спокоен, пока выслушивал мой рассказ.

– Многое из того, что вы говорите, кажется вполне логичным, – заметил Мел. – Вчера мы с Сэмом Коули беседовали на эту тему. Он мне признался, что его реакция на ваши... предположения... была следующей: нам наплевать, от кого мы получим помощь, чтобы захватить этого хищника. Лично я не считаю, что цель оправдывает средства. Но я также не считаю, что иногда помощь может прийти совершенно неожиданно.

Я не знал, что ответить на это, поэтому промолчал. Пурвин продолжал говорить, внимательно оглядывая людей, подходивших к кассе «Байографа», чтобы купить билеты.

– Я одного не понимаю, почему вы заявляете, что человек, которого мы сегодня выслеживаем, может оказаться не Диллинджером.

– Я не утверждаю этого, но такое может случиться. Фрэнк Нитти проделывал подобные штучки и раньше.

– Неужели Нитти, Пикет и все остальные думают, что у них этот номер пройдет? Я не верю, что они попытаются обвести нас вокруг пальца.

– В любом случае, вам следует подстраховаться.

Он на секунду прервал свое наблюдение и посмотрел на меня.

– Как?

– Не убивайте Джимми Диллинджера сегодня, и не позволяйте никому другому сделать это.

У него слегка искривился рот, и, отведя глаза, он снова стал оглядывать улицу.

– Мелвин, что не так? О чем вы умолчали?

Мы сидели одни. Браун еще не вернулся из кафе.

Пурвин с видом заговорщика, словно хотел сообщить мне страшный секрет, сказал:

– Понимаете... Сержант Заркович и капитан О'Нейли не являются достойными примерами слуг закона, могу вам в этом поклясться. Они сегодня отвели меня в сторонку...

Он замолчал и принялся опять дымить сигаретой.

– Что же?

Пурвин сделал выдох.

– Он... Заркович сказал, что хочет подойти к Диллинджеру после окончания сеанса и... сзади размозжить ему голову.

– Меня это не удивляет.

– Меня же это возмутило, и я сказал ему, что не позволю сделать такое. Но они продолжали настаивать, чтобы мы разрешили именно им «прикончить парня». Но я запретил делать это.

– Естественно.

– Мне хотелось бы сказать, Геллер, что я серьезно прислушиваюсь к вам. Стрельбы никакой не будет, если только ее не откроет сам подозреваемый. Но Диллинджер может сопротивляться, тогда уж ничего не поделаешь. В таком случае каждый участник задержания самостоятельно будет решать, что ему предпринять, чтобы защитить себя во время операции.

– Но только в том случае, если Диллинджер, или Лоуренс, или кто он там на самом деле, вытащит пистолет.

Пурвин кивнул головой.

– Я обещаю, в моем присутствии расправы не будет.

Эти заявления выглядели правильными и законными, но меня они не убедили. Нет, Пурвин был неплохим человеком, правда, немного надменным и напускающим на себя важность. Но он вовсе не был глупым и трусливым. То, что он сейчас нервничал, вовсе не означало, что он трусит. Всем свойственно нервничать в определенной ситуации. Но я не мог забыть мертвых людей в Маленькой Богемии. И это произошло в его присутствии и под его руководством. Кроме того, я подозревал, что он и даже «верный» мормон Коули на самом деле не отказались от плана Зарковича вышибить мозги Диллинджеру. И не верил, что только сегодня Заркович выступил со своим планом. Конечно, этот план существовал еще до того, как в пятницу обеспокоенный Коули появился у меня в офисе.

Наверное, Мелвин чувствовал, что не сможет контролировать одновременно и Лоуренса-Диллинджера и Зарковича и вообще всю ситуацию. И ему пришлось пойти на какие-то уступки Зарковичу, потому что тот имел контакт с Анной Сейдж. Ему также пришлось идти на уступки копам из Восточного Чикаго. Но я верил, что Пурвин не хочет, чтобы кто-то умирал. И еще я считал, что он не подходил для подобной работы.

Вернулся Браун.

– Нашего человека нет в «Марбро», не так ли? – спросил Мелвин.

– Его там нет, – ответил ему Браун.

– Он появится только здесь, если вообще появиться! – сказал я. – Мы находимся рядом с квартирой Анны.

– Знаю, – резко ответил Пурвин. – Черт! Где же они? Уже прошло почти четыре часа...

– По-моему, инспектор на грани взрыва, и может отказаться от этой идеи, – сказал Браун.

– И все-таки мне кажется, что все произойдет именно сегодня!

– Я тоже так считаю, – прошептал Пурвин и взглядом показал на мужчину в соломенной шляпе, золотых очках, в полосатой белой рубашке, сером галстуке и серых брюках. Рядом с ним шли две привлекательные женщины. Одна из них, шагавшая ближе к проезжей части, была Полли Гамильтон в бежевой юбке, белой блузке и белых босоножках. Она выглядела такой хорошенькой и счастливой в этот летний вечер!

Другая женщина в костюме из букле оранжевого цвета и белой шляпке шла рука об руку с Джимми Лоуренсом ближе к стенам зданий. Она тоже улыбалась, но более сдержанно.

Когда Анну осветили огни рекламы, ее костюм стал красного, а не оранжевого цвета.

Кроваво-красного цвета.

19

Остальные агенты прибыли в пять минут девятого. Оставив машины на Норт-Линкольн-авеню и на прилегавших к ней улицах, они заняли свои места. Мелвин Пурвин стоял справа от кассы, недалеко от стенда с фотографиями из «Мелодрамы на Манхэттене». Три агента прогуливались вдоль улицы, начиная прогулку слева от кассы до бильярдного зала. Хотя навряд ли интересующая нас группа после сеанса отправится именно в этом направлении – квартира Анны Сейдж находилась в другой стороне. Перед входом в кинотеатр стояло пять человек. Я вычислил, что двое из них были копами из Восточного Чикаго. Еще двое агентов расположилось у кафе, рядом с кинотеатром, двое – у бакалейного магазинчика, который был на углу у начала аллеи, и семь человек заняли места в самой аллее. Из них трое влезли по пожарной лестнице вверх, чтобы держать Диллинджера на прицеле, если тот соберется удрать по этому пути, ведь аллея прямиком вела к квартире Анны Сейдж.

На другом конце аллеи стоял человек, которого я никогда прежде не видел. Как мне сказали, это был капитан Тим О'Нейли из Восточного Чикаго. Старый потрепанный коп в очках в черной оправе с оспенными отметинами на лице.

Я смотрел на них через улицу, где под уличной лампой Коули устроил свой командный пункт. Еще несколько агентов прогуливались по Линкольн-авеню. Среди них был покоритель женщин – Заркович в черном костюме и соломенной шляпе.

Он курил сигарету в черном мундштуке. Коули не понравилось, когда он увидел меня.

– Оставайтесь на этой стороне улицы, – сказал он, ткнув в меня толстым пальцем.

– А мне все равно, – ответил я. – У меня нет оружия, и я не участвую в шоу Дикого Запада. Коули хлопнул кулаком по ладони.

– Здесь не будет никакого чертова шоу! Ясно?

– Ясно. Надеюсь, ваша кавалерия, которая кругами мечется вокруг форта, тоже это прекрасно понимает!

Возмущенный Коули сделал руками жест, как делает арбитр, чтобы игрок «остыл», хотя в данном случае, конечно, имел в виду другое.

– Не болтайтесь у нас под ногами. И вообще не вмешивайтесь, – сказал он.

– А вы знаете, что он не вооружен?

– Что?

– Да, я видел, он шел без пиджака. Если у него была «пушка», то он ее запрятал в задницу.

– Мне не нравятся подобные разговоры, мистер Геллер, вы весьма грубы.

– Мир наш тоже грубый, не так ли?

Я отошел от него и прислонился к стене здания.

Вскоре ко мне подошел Заркович.

– Какой теплый вечер. Геллер.

– Да, и будет еще теплее.

Держа руки в карманах, так что видна была золотая цепочка от часов, он широко улыбался. Затем покачался на каблуках.

– Мне казалось, Геллер, что вы в этом не участвуете.

– Как-нибудь я доберусь до вас и до ваших друзей поодиночке и продемонстрирую преимущество куска свинцовой трубки над резиновым шлангом.

Его лицо перекосилось.

Что вы хотите сказать?

Я промолчал. Он добавил:

– Я слышал, как Коули давал вам совет держаться подальше и не вмешиваться. Это хороший совет. Почему бы им не воспользоваться?

– Может, и воспользуюсь. Понимаю, что вы будете рады, если в меня угодит случайная пуля.

– О, у меня в жизни не так много желаний, исполнения которых хотелось бы больше всего.

Он покачал головой, отошел и сел в машину, припаркованную напротив места, где стоял его дружок О'Нейли.

Стоя у стеклянной витрины с фотографиями из фильма, Пурвин возился с сигарой, но пока он ее не зажигал. Зажженная сигара будет сигналом, что он опознал Диллинджера.

Он узнал Диллинджера в Лоуренсе сразу же, как только тот прошел мимо с Анной и Полли.

– Это он. Я его узнал, – сказал он мне и агенту Брауну.

– Неужели? – спросил я.

– Да. Я изучил все имеющиеся у нас фотографии Джона Диллинджера. Даже по затылку могу определить, что это он.

В это время Диллинджер покупал билеты у кассирши, а Анна и Полли, ожидая его, болтали друг с другом.

– Сколько у вас имеется фотографий затылка Диллинджера? – спросил я, но он не ответил.

Вскоре Диллинджер провел своих дам в зал. За ними последовал Пурвин, а потом и я. Он послал Брауна позвонить Коули, а меня попросил, действительнопопросил помочь обыскать кинотеатр. Мы купили билеты у девушки в стеклянной будке (никто в кинотеатре не знал о засаде) и вошли в фойе. Нас приветствовали прохладный воздух и запах поп-корна. Но мы не увидели там ни Лоуренса-Диллинджера, ни его леди. Войдя в зал, мы прошли по проходам вдоль рядов кресел. Я пожалел, что не взял с собой оружия. В темном зале было прохладнее, чем в фойе. Зрители смотрели на экран, где Микки-Маус танцевал на ферме с какими-то животными. Он разговаривал визгливым голоском, немного напомнившим мне голос Мела.

В зале не было свободных мест.

Мы встретились в фойе.

– Вы его видели? – спросил меня Пурвин.

– Нет, а вы?

Он покачал головой.

– Я надеялся, что увижу их, а также отыщу свободные места позади.

– Вы знаете, чего желают люди в аду. Пурвин кивнул.

– Мне тоже не помешает освежиться.

Он подошел к питьевому фонтанчику и сделал несколько глотков. Я последовал его примеру, а потом мы снова вышли на жаркую улицу, где и остались, поджидая подкрепления. Я понимал, что моими услугами пользовались, кажется, в последний раз.

Всю улицу заполонили мужчины в шляпах и пиджаках. Остальные пешеходы и водители машин были в рубашках с короткими рукавами и в кепках. Агентов невозможно было не заметить. Я обратил внимание, что девушка в кассе, хорошенькая молоденькая блондиночка, выглядела страшно испуганной.

Я подошел к Коули.

– Что вам нужно? – спросил он, не глядя на меня.

– Девушка в кассе напугана, почему бы вам не сказать ей, что вы полицейские?

– Геллер, не лезьте не в свое дело.

– Она, наверное, решила, что вы – сборище громил. И она не слишком ошибается, по крайней мере в отношении парней из Восточного Чикаго. Она думает, что ее сейчас станут грабить. Вам должно быть известно, что за последнее время было ограблено несколько кинотеатров.

– Нет, мы этим не занимались.

– Приятно, что вы не занимаетесь такой мелочью. Коули, хочу вам пожелать успехов во всех ваших начинаниях.

И я снова отошел на свое прежнее место.

Через несколько минут я увидел, как девушка, продававшая билеты, разговаривала с усатым мужчиной в белой рубашке и с бабочкой. По виду это был типичный менеджер. Он кивнул головой и сразу же исчез. Никто из агентов ФБР не обратил на это внимания.

Через пять минут синяя машина с надписью белыми буквами «Отделение полиции Чикаго» подъехала к кинотеатру. В машине сидели два копа. Из-за жуткой жары на этой неделе им разрешили работать не в форме. На них были только форменные фуражки и синие брюки с синими рубашками с бляхами на груди. Парни, видимо, подъехали из близлежащего отделения полиции, что на Шеффилд-авеню. Внешне они выглядели жестокими и сильными. Один из них выскочил из машины, держа в руках пистолет.

Заркович подбежал к нему еще до того, как тот успел выйти на тротуар.

– Это федеральная засада, коп, – пояснил Заркович, – двигай отсюда.

Чикагскому копу это не понравилось, но вмешался более дипломатичный Коули и показал полицейскому свое удостоверение. Он подтвердил, что здесь действительно велось наблюдение.

– Мы будем благодарны, если вы уедете отсюда, – сказал Коули, – иначе у нас сорвется операция. Полицейский поморщился.

– Ладно. Они уж наверняка никогда не заметят вас в этих костюмчиках! Бог ты мой!

Они сели в патрульную машину и укатили. Я подошел к Коули и сказал:

– Вам нужно было бы им сказать, что ждете Диллинджера.

Начальник Пурвин настаивал не давать никакой информации и не привлекать к этому делу чикагских копов, – ответил Коули. – Анна Сейдж ужасно боится, что кто-нибудь из полиции предупредит Диллинджера.

– Как это может случиться на этапе операции? – воскликнул я. – Телепатия?

Коули злобно посмотрел на меня. Я отошел и опять прислонился к стене здания, где располагалась парикмахерская. Мне хотелось сесть в машину и уехать – я уже ничего не мог изменить в сложившейся ситуации. Только надеялся, что мое присутствие станет неприятным напоминанием Коули и Пурвину по поводу их обязательств. Пока я здесь, они оба должны будут сдерживать копов из Восточного Чикаго, прикладывая много усилий, чтобы их жертва осталась живой. Я сказал Коули, что я – не его «совесть». Но сейчас пытался надеяться, что смогу сыграть эту роль.

Прошло достаточно много времени. Я не очень страдал от жары, так как на мне не было пиджака, в отличие от этих агентов. Некоторые из них просто купались в поту. Даже через улицу я видел, как капли пота катились по лицу Пурвина, словно слезы на лице плачущего ребенка. Он постоянно вытирал лицо платком с вышитой монограммой. Время от времени вынимал пистолет и проверял, заряжен ли он, и каждый раз, как ни странно, оказывалось, что он заряжен.

На моих часах было уже половина одиннадцатого, и люди не торопясь стали покидать кинотеатр. Наверное, не хотелось расставаться с прохладой «Байографа» и выходить в душную чикагскую ночь.

В толпе я разглядел Джимми Лоуренса вместе с Полли и Анной. Он прошел мимо Пурвина, стоявшего у стенда с фотографиями из фильма. Мне показалось, что он посмотрел на Пурвина и быстро отвел взгляд. Интересно, не обмочился ли Мелвин после этого?

Толпа постепенно и неохотно покидала зал и медленно расходилась. Некоторые садились в машины, стоявшие вдоль Линкольн-авеню. Другие пересекали улицу и шли как в моем направлении, так и в направлении Коули и его команды.

Агенты в пиджаках постепенно растворялись в толпе, и уже не бросались в глаза. Лоуренс-Диллинджер еще не вышел из пространства между кассой и стендом с фотографиями, поэтому агенты пока не могли его вычислить. Те из нас, кто стоял на противоположной стороне улицы и у кого был хороший обзор, не могли видеть всех агентов. Я обнаружил, что некоторые из них просто глазели на хорошеньких девушек. Этих парней из ФБР, наверное, больше интересовали именно девушки, а не Диллинджер.

Наконец народу стало совсем мало, и Джимми Лоуренс со своими дамами вышел на тротуар.

Мелвин Пурвин стал заметно нервничать и уже трижды пытался зажечь сигару, чтобы подать сигнал. Наконец ему это удалось.

Со своего места я хорошо видел, как все происходило в дальнейшем. Агенты закружились вокруг Диллинджера, как мухи возле капельки меда. Он их не видел. Он шел медленно, как бы совершая воскресную прогулку (действительно, сегодня было воскресенье, но уже было поздно, и совсем поздно, для Лоуренса-Диллинджера). Они прошли мимо кафе, бакалейного магазинчика и приблизились к аллее, где в машине сидел Заркович. Выскочив из нее и перебежав улицу, свободную от машин, он швырнул

Лоуренса, или Диллинджера, или кто он был на самом деле, лицом на асфальт, оттолкнув обеих женщин. Те сразу отбежали в сторону. По крайней мере, это сделала Анна, потащив за собой за рукав Полли. В этот момент Заркович выстрелил. Стрелял еще кто-то. Мне показалось, что это был О'Нейли. Они стреляли в лежавшего на асфальте человека. Выстрелы угодили ему в спину и в шею, тело дергалось и извивалось, словно рыба на песке.

Я перебежал улицу. Несколько машин с визгом затормозили. Они тормозили не из-за меня, просто водители услышали крики и выстрелы.

Кричали две дамы Лоуренса. По их ногам текла кровь от ранений в результате рикошета пуль. К тому времени, когда я добежал до них, одна из женщин упала рядом с моей машиной. Кто-то нагнулся, чтобы помочь ей.

Тело убитого тут же окружили агенты и копы из Восточного Чикаго. Когда они перевернули тело на спину, все увидели в мертвой руке пистолет 38-го калибра. Я подошел поближе и услышал, что толпа повторяла: «Убит Диллинджер! Они убили Джона Диллинджера!»

Его лицо было изуродовано двумя пулями. Ничего не видящие глаза были открыты. Разбитые очки криво держались на переносице. На голове все еще была соломенная шляпа, в полях которой темнела дырка от пули. Я наклонился над ним и коснулся лица, пытаясь что-то разглядеть.

Рука Зарковича оттащила меня назад.

– Убирайся отсюда. Геллер!

Еще чья-то рука сзади вытащила меня в аллею, откуда возвращались люди, чтобы поглазеть на убитого.

Только две женщины бежали подальше от случившегося, держась за руки, словно школьницы.

Это были Анна и Полли.

Я снова вернулся к телу, где собралась уже приличная толпа.

– Это был Диллинджер, -повторяли они. – Они убили Диллинджера!

Женщины наклонялись над трупом, обмакивая платочки и даже подолы платьев в лужу его крови. Охотники за сувенирами...

Пурвин оказался в толпе, он был зол.

– Убирайтесь, – приказывал он. – Убирайтесь отсюда!

Толпа начала расходиться. Пурвин перепугал их – ведь он держал в руках пистолет. Его пиджак был без пуговиц. Они отлетели, когда он рвал из-под него пистолет в попытке задержать Диллинджера. Но он не успел ни разу выстрелить.

Заркович и О'Нейли сделали свою работу. Появился Коули и приказал своим людям оградить тело.

– Уберите отсюда всех этих упырей, – сказал он. Я снова подошел к телу и посмотрел на него. Рядом со мной стояли Пурвин и Коули. Они посмотрели друг на друга, потом глянули на меня. Казалось, что им передо мной было неудобно.

– Я хотел взять его живым, – сказал Пурвин. – Но он вытащил пистолет.

Соглашаясь с ним, Коули кивнул головой и показал на пистолет в мертвой руке.

– Вы сами это видите.

Пурвин наклонился к телу. У него на голове была точно такая же соломенная шляпа, что и на мертвеце. Казалось, что Пурвин смотрит на свое страшное кривое отражение в зеркале.

– Никаких сомнений – это точно Диллинджер. Но он подвергся основательной пластической операции. На лице уничтожены все особые приметы. Хирург прекрасно поработал.

– Проверьте его карманы, – сказал Коули. Пурвин сделал это и нашел семь долларов и восемьдесят центов, а также золотые часы.

Пурвин, держа деньги в руках, промолвил:

– Вот плата за преступление. Коули взял часы и открыл их крышку. Там была маленькая фотография. Он показал ее Пурвину. Тот заметил:

– Это старая любовь Диллинджера – Эвелин Фрешетт. Это точно.

Коули кивнул головой.

Я посмотрел на фото. Это была Полли Гамильтон.

Несколько чикагских конов в форме, в синих рубашках со значками, пробились через толпу.

– Итак, это – Джон Диллинджер, – сказал один из них, глядя на убитого.

– Да. Что нам теперь делать? – спросил Пурвин. Копы посмотрели друг на друга, потом на Пурвина.

– Кто здесь начальник? – спросил один из полицейских.

– Я, – хором ответили Пурвин и Коули. Полицейские покачали головами, и один из них сказал:

– Я вызову перевозку трупов.

Через несколько минут пришла машина. Мертвеца положили на носилки и задвинули в глубь фургона. Туда же сели Пурвин и несколько агентов ФБР. Коули остался. Толпа не расходилась. Я тем временем прошел к своей машине.

В толкучке у кафе я налетел на парня в мягкой шляпе с повязкой на носу. При свете неоновой рекламы его лицо было оранжевым. Я ударил его по почкам так сильно, как только смог.

– Ух, – выдохнул он и грохнулся на асфальт. Вокруг стал собираться народ.

Я дал ему ногой по ребрам и продолжал избивать. Еще один коп из Восточного Чикаго оказался рядом. У него было лицо, распухшее благодаря моему другу Барни Россу. Он пробивался через толпу, чтобы увидеть, что я вытворяю. Попытавшись ударить меня, он задел какую-то женщину. С ней был крупный мужчина. Наверное, ее муж. Он пару раз заехал копу по физиономии.

Толпа была слишком велика, но дело дальше не пошло – свалки не получилось. Я уселся в машину, и мне было приятно, что справедливость хоть немного, но восторжествовала.

Но когда я отъехал от кинотеатра, мне стало не по себе от охватившего чувства стыда. Я видел, как все случилось, и ничего не смог сделать, чтобы предотвратить убийство. Может, просто я глуп и мне не хватало храбрости или жесткости.

Сегодня умер человек, которого я, так или иначе, подставил.

Мне удалось как следует рассмотреть Джимми Лоуренса. Вблизи он был еще менее похож на Джона Диллинджера, чем издали. И тем не менее он был мертв.

20

Без четверти двенадцать я сидел в темноте своего офиса. Пульсирующие вспышки неоновых реклам, проникавшие в открытые окна, болью отозвались во всем теле.

Аспирин, выпитый у Салли, уже прекратил свое действие. Я собирался остановиться в «Барни коктейль лоунж», чтобы выпить в надежде унять боль, но у меня было такое скверное настроение, что питье в одиночку только ухудшило бы его.

После побоев я впервые появился в офисе. Барни прибрал в комнате, все было в порядке. На что мне еще жаловаться? Ведь у меня в качестве личной прислуги в моем офисе подрабатывал чемпион мира в легком весе!

Я попытался улыбнуться, и в это время зазвонил телефон.

– Да?

– Нат?

Это была Салли.

– Привет, Элен.

– Я подумала, что ты вернулся в свой офис...

– Откуда ты звонишь? У тебя разве сегодня нет шоу?

– Да... я звоню оттуда. Я пыталась дозвониться к себе домой... думала, что ты там... Я ведь оставила тебе ключ, правда?

– Да, но я не думаю, что сегодня смогу составить тебе компанию.

– Понимаю.

– Понимаешь, Элен?

– Да. Пауза.

– Говорят, что Джон Диллинджер был застрелен. «Господи, как же быстро распространяются слухи в этом городе!» – подумал я.

– Значит, это правда?

– Да, кого-то застрелили.

– Ты был там?

– Был и все видел.

Она мне ничего больше не сказала. Я слышал, как оркестр в «Кафе де ла Пе» играл модную песенку.

– Нат, через пятнадцать минут я поеду домой на такси. Может, ты пойдешь к Дрейку и встретишь меня?

– Не стоит.

– Мы могли бы поговорить.

– У меня нет на это сил.

– Мне хотелось помочь тебе.

– Если кто-то сможет это сделать, то только ты. Завтра.

Еще одна пауза – слышались слова песенки «Еще одна невеста и еще один жених».

– Хорошо, завтра, – согласилась Салли и повесила трубку.

Несколько минут я просидел в темноте. Уличный шум сегодня поутих. Я встал, вытащил свою раскладную кровать и услышал стук в дверь – три быстрых удара и после паузы – еще три.

В коридоре было достаточно светло, и через тонированное стекло я увидел маленькую фигурку.

Открыв дверь, выглянул.

«Черт меня подери!» – подумал я, увидев девушку.

Она нервно улыбалась, и длинные ресницы опускались на синие-синие глаза, такие, как у Салли Рэнд. Но эта девушка в белой блузке, бежевой юбке и босоножках вовсе не была Салли Рэнд.

– Привет, Нат, – сказала Полли Гамильтон.

– Привет.

– Можно войти?

– Хорошо, но я не пойду с вами в кино, так что не просите меня об этом.

У нее задрожала нижняя губа, и она опустила глаза.

– Вы считаете, что я все знала?

Я приоткрыл для нее дверь пошире, и она проскользнула в комнату. Рыжеватые волосы обрамляли ее лицо, от нее пахло жасмином. Я выглянул в коридор убедиться, нет ли там еще кого-нибудь. Коридор был пуст.

Заперев дверь, я хотел зажечь свет, но Полли остановила меня, коснувшись моей руки. Прикосновение было теплым, как воздух, струящийся из открытых окон.

– Нет, – задыхаясь, вымолвила она, – не нужно зажигать свет.

Я даже подумал, не задумала ли она меня соблазнить, но понял, что она просто боится. Ведь страх и страсть могут иметь одинаковые признаки.

У нее была с собой маленькая белая сумочка, которую она прижимала к себе, как фиговый листочек, пока рассматривала комнату. Свет с улицы позволял ей сделать это.

– Я не заметил, чтобы у вас была сумочка в «Байографе», – сказал я.

Она внимательно посмотрела на меня.

– Вы там были.

– Полли, мы что, будем продолжать дурачить друг друга?

Она широко раскрыла глаза и с шумом втянула в себя воздух.

– Нет!

Она сказала это так, как будто ее оскорбляло мое подозрение в том, что она может говорить неправду.

– Да, Полли, я был там, стоял на противоположной стороне улицы и держал руки в карманах, играя в игру «умелые ручки». Примерно так, как это делал агент ФБР с которым я там находился.

Она осуждающе посмотрела на меня.

– Вам обязательно нужно грубить мне?

– Забавно, но такой же вопрос постоянно задает мне один агент ФБР. А я считаю грубым, когда тебя швыряют лицом на тротуар и стреляют несколько раз в спину.

Она прикрыла рот ладошкой и уставилась на пол широко раскрытыми глазами. Ее всю затрясло. Казалось, она сейчас зарыдает, но слез пока не было.

– Присядьте, Полли. – Я показал ей на кресло напротив стола.

Она кивнула, села, продолжая сжимать в руках сумочку. Ноги были крепко сжаты, как у девственницы во время первого свидания. Она даже дрожала, как дрожат девственницы.

Я сел за стол и показал ей на лампу, которую все же хотел зажечь. Она уже не возражала. Я включил лампу, она горела не ярко, образовав круг на столе и тускло освещая комнату.

Она еще раз осмотрела комнату.

– Это кровать Мерфи?

– Вы первая, кто ее узнал.

Она недовольно взглянула на меня, постепенно успокаиваясь.

– Что это значит?

– Это грубое замечание, забудьте о нем.

– Хорошо. Вы... вам не интересно, почему я здесь?

Я пожал плечами.

– Наверное, мне следовало удивиться, но я плохо себя чувствую. Может, завтра я об этом и подумаю, если, конечно, вы сами сейчас не объясните.

Я пытался быть ироничным, но ничего не выходило.

– Мне жаль, что вы себя плохо чувствуете, – сказала Полли.

– Дружки вашего бывшего мужа избили меня несколько дней назад.

– Дружки моего бывшего мужа?

– Да. Он ведь работал в полиции Восточного Чикаго, не так ли?

– Да... Ну и что?

– Вы развелись с ним пару месяцев назад. Это был не скандальный развод?

Она вопросительно посмотрела на меня. Мне нравился ее рот.

– Поставлю вопрос иначе: вы расстались друзьями или нет?

Она пожала плечами.

– Наверное.

– Вы встречались с ним... когда работали в отеле «Костур»?

Она снова кивнула, потом спохватилась.

– А я-то думала, что вы плохо себя чувствуете.

– Такая хорошенькая девушка придает мне силы. Я действительно чувствую себя гораздо лучше. И никак не могу понять, что же вы здесь делаете?

Она мрачно уставилась на круг света от лампы на столе.

– Я об этом тоже думаю. Эта игра начинала надоедать.

– Если вы не знаете, почему оказались здесь, то лучше вам уйти. Я не хочу, чтобы вас видели здесь.

– Почему? – удивилась она.

– Я и так почти вляпался в это дело. Если мне повезет, то, когда начнут вынюхивать копы и пресса, меня, может, не будут трогать. А с вами я окажусь полностью в дерьме.

Она оперлась на локоть, подперев лоб ладонью. Это делало ее похожей на ребенка, который в первый раз столкнулся со смертью. Потом наконец сказала:

– Тогда я пойду.

Но она продолжала сидеть, похожая на волшебного эльфа.

– Послушайте, Полли. Фрэнк Нитти мне советовал Держаться по возможности в стороне от этого дела. Несмотря на это я все равно сегодня был там, у входа в «Байограф». Мне пора исчезнуть из «Мелодрамы на Манхэттене».

Полли закрыла глаза и постаралась выдавить большую слезу, которая медленно потекла по щеке, пробежалась по губам и подбородку, оставляя блестящую дорожку. Наконец слеза шлепнулась на стол, как одинокая капля дождя.

– Клянусь, я ничего не знала, – вымолвила Полли, вытирая лицо.

– О чем вы ничего не знали?

– Что его убьют.

– А что вы думали, они станут с ним делать?

– Я ничего не думала. Я даже не знала, что он Диллинджер!

– А он действительно был Диллинджером?

Она подняла голову и удивленно посмотрела на меня, пытаясь понять, что я еще задумал.

– Что?..

– Он был Диллинджером?

Глаза ее раскрылись еще шире, как у актрис немого кино.

– Ну, так говорили...

– Кто? Кто и когда вам сказал, что это был Диллинджер?

– Ну... Я слышала, что говорили люди из ФБР перед тем, как мы с Анной побежали по аллее. На некоторое время я вернулась к ней на квартиру, и она призналась, что с самого начала знала, что это был Диллинджер.

– Она призналась, что привела его туда специально, чтобы до него могли добраться агенты ФБР?

Полли покачала головой.

– Анна просто сказала, что знала, что он – Диллинджер. И потом посоветовала мне идти домой... и несколько дней не высовывать носа.

– А вместо этого вы пришли ко мне. Она снова покачала головой.

– Нет, я сначала поехала в ресторан.

– "Эс энд Эс"?

– Да, они уже закрывались. Одна из девушек – Максин пошла со мной в кафе напротив, и мы выпили пива. Она не хотела этого делать... говорила, что неприлично ночью двум девушкам сидеть в кафе и пить пиво. Но Максин понимала, что мне был нужен кто-то, с кем можно было поговорить, потому что я была расстроена.

– Что вы ей рассказали?

– Ничего особенного, сказала, что Диллинджер убит. Ей стало интересно, откуда мне это известно, и я сказала, чтобы она прочитала об этом в завтрашних газетах. И еще призналась ей, что у меня нехорошо на душе.

– Да, слишком много всего произошло за последнее время.

– Почему вы так говорите?

Потому что происходящее помогает не вспоминать о том, как меня избили дружки вашего бывшего мужа.

– Почему вы все время об этом говорите и ведете себя так, будто знаете то, чего не знаю я.

– А что вы знаете?

Она откинулась назад, подальше от света, так что ее лицо в полумраке трудно было различить. Но я прекрасно слышал ее голос.

– Анна предложила мне... встречаться с этим парнем. Чтобы его занять. Чтобы он был...

– Доволен и счастлив?

Она вздохнула.

– Да, счастлив. Можно я закурю?

– Ладно, только пепел стряхивайте в пепельницу.

– Где она?

Я придвинул к ней пепельницу. Это был маленький кружок стекла с толстыми краями и надписью «Отель Моррисон».

Полли зажгла сигарету, и ее оранжевый кончик засветился в темноте. Выпустив дым из ноздрей, начала говорить.

– Он был приятным и добрым парнем. Мне нравилось повсюду с ним ездить на такси. Два раза он давал деньги, чтобы мы с Максин могли сходить на ярмарку. Один раз он мне дал сорок долларов и предложил съездить и купить себе что-нибудь. А потом дал еще пятьдесят долларов, чтобы я смогла сходить к зубному врачу. Но на эти деньги я купила одежду. Когда он узнал об этом, то даже не рассердился.

– Он хорошо к вам относился.

Полли сквозь клубы дыма покивала головой.

– Нам было весело друг с другом.

– Как вы думаете, кто был этот парень?

– Он говорил, что работает в Управлении торговли и зовут его Джимми Лоуренс.

– Вы поверили ему?

– Нет, у него за ушами были шрамы от пластической операции, и я решила, что это какой-то жулик, которого Анна «пасет» для «Бойз».

– Вы хотите сказать, для этой группы.

– Наверное. Я плохо разбираюсь в таких вещах.

– Зато Анна разбирается.

– Конечно, она же – «мадам», не так ли?

– Это вы меня спрашиваете?

Ее синие глазки загорелись огнем.

– Вы надо мной издеваетесь, чувствуете себя важной шишкой, да?

– Простите, пожалуйста.

Она снова выдохнула дым.

– Да, больше сказать нечего. Он любил одеваться, был весьма аккуратным и чистым, и еще у него была хорошая улыбка.

– Поэтому делать его счастливым, как просила Анна, оказалось не так уж сложно?

– Вот, черт возьми, в чем дело. Мне он начал нравиться. Правда, Геллер, я просто начала сходить по нему с ума. Он был приятным человеком, хорошо относился ко мне и был добрым. Но он не мог быть добрым и милым, одновременно оставаясь при этом Джоном Диллинджером. Разве я не права?

– Кажется, правы.

– Я не могла предположить, что полюблю его. Знаете, ему очень нравилась песенка из фильма с Джоан Кроуфорд, который мы смотрели в «Марбро». – Она начала напевать приятным тоненьким голоском: «Всю ночь я только мечтаю о тебе...».

У нее задрожали губы и по щеке потекла слеза.

– У него был хороший голос?

– Он пел и не фальшивил, обожал фильмы и всегда ходил на просмотры новых картин.

– Да, до сегодняшнего вечера. Вам он по-настоящему понравился, да?

– Да.

– Вы не знали, что его собираются сегодня убить?

– Нет.

– Но вы хотя бы понимали, что рано или поздно он погибнет?

– Нет! Я и не знала, что он Диллинджер!

– Зачем вы пришли ко мне, Полли?

– Мне было известно, что вы следили за нами. Об этом мне сказала Анна.

– Она так и сказала? А не сказала она вам, почему я это делал?

– Нет, но предупредила, чтобы я не говорила Джимми, что за нами следят.

– И ничего не объяснила?

Полли отрицательно покачала головой.

– Нет, ничего.

– А вы сами не подумали о причине?

– Мне следовало делать то, за что платили.

– Хорошо, что вы хотя бы честно в этом признались.

– Нат, я говорю правду, поверьте.

– Тогда объясните, зачем вы пришли ко мне. Полли прокашлялась.

– Мне хотелось, чтобы вы знали, что я не имею никакого отношения к тому, что произошло у кинотеатра, что я, можно сказать, «невиновна».

Я чуть не свалился с кресла.

– "Невиновна"?

– Я не знала, что его хотят убить. Я не подставляла его.

– Допустим, но почему вы мне говорите об этом?

– Я просто хотела, чтобы вы об этом знали. Нат, ночь, которую мы провели вместе, для меня стала самой памятной.

– Для вас я был очередным мужиком, к тому же пьяным.

Полли наклонилась вперед, затушила сигарету и мягкой теплой рукой коснулась моей руки, которой я опирался о стол. У нее была милая улыбка. Мне хотелось нырнуть в ее синие глаза.

– Вы хорошо отнеслись ко мне и очень мне понравились, – сказала она.

– Так же понравился, как Джимми Лоуренс?

Она отдернула свою руку, будто обожглась.

– Вы – противный человек!

– Может, и так. И я еще жив, но если стану возиться с вами, то это долго не протянется.

– Ублюдок...

– Леди, мой отец женился на моей матери. Не знаю, родились ли вы от брака своих родителей, правда, меня это и не волнует. Я догадываюсь, зачем вы пришли сюда... пытаетесь предстать «невиновной» в моих глазах, чтобы не выглядеть Иудой в женском платье, когда я стану рассказывать все полиции и газетчикам.

– Ты сукин сын!

Я встал.

– Опять ошибочка! Моя мамочка была хорошей и доброй женщиной. Такой же доброй, как Джимми Лоуренс. А теперь выметайся отсюда к чертовой бабушке!

Она встала.

– Подонок! Трахальщик!

– Ты права. Но не сегодня, и не с тобой! Выметайся!

Злая, как фурия, она двинулась к двери, когда за стеклом показалась какая-то тень и кто-то громко забарабанил. Я втолкнул Полли в туалет и приложил палец к губам.

– Ш-ш-ш-ш!

Полли испуганно и удивленно посмотрела на меня. Я запер ее в туалете.

Подойдя к столу, достал пистолет, осторожно направился к двери и стал боком у стены, наполовину состоящей из дерева и стекла. Может, меня и не было видно через матовое стекло, но рисковать не хотелось.

Кто-то хриплым голосом сказал:

– Открывай, Геллер, или мы выбьем дверь!

Мне показался знакомым этот неприятный мужской голос, и так хотелось надеяться, что я ошибался.

– А можешь, не открывать. Мы с огромным удовольствием выломаем твою дверь.

Да, я не ошибался, это был тот самый голос.

Я вернулся к столу и убрал пистолет.

«Господи!» – подумал я, глядя на дверь туалета.

Затем открыл дверь офиса. За ней стоял приземистый плотный мужчина в очках в темной оправе и с седыми волосами. Он обмахивался шляпой. Только так можно было понять, что ему жарко, хотя на нем был надет костюм, а на лице не было ни капельки пота.

У стены в коридоре стоял другой мужчина, плотный и более высокий, с которого ручьями лил пот. Он стоял, напрягшись, будто сейчас должно было происходить опознание преступника.

Маленький мужчина прошмыгнул мимо меня и закрыл за собой дверь, оставив помощника в коридоре.

– Чувствуйте себя, как дома, капитан Стеги, – приветствовал я его.

21

Стеги прошел в комнату и сел на стул, который еще сохранял тепло тела Полли Гамильтон. Я не стал включать общий свет. Света настольной лампы было достаточно. Стеги не желал смотреть на меня. Ну и мне также не хотелось бы видеть его.

Он принюхался и посмотрел на дымящийся окурок в помаде, лежавший в пепельнице.

– У вас была женщина, Геллер? Пахнет духами и табаком. Вы же не курите?!

– Да, и не крашу губы; мне льстит, что вы так много знаете обо мне, капитан. Он хмыкнул.

– Не радуйтесь. Все знать о врагах – моя обязанность.

– Я не враг, капитан. Он оглядел офис.

– Вы здесь работаете и живете. Значит, дела ваши не так хороши.

– Это вас не касается.

– Не нарывайтесь на неприятности...

– Капитан, я добровольно впустил вас сюда. Не вижу ордера!

Он протянул вперед свои маленькие, но сильные руки ладонями вверх. Его пальцы были похожи на толстые сосиски.

– Я что, обыскиваю ваш офис?

– Пока нет.

– И не стану этого делать. Это... визит дружбы.

Он чуть не подавился, сказав слово «дружба».

– Капитан, вы плохо обо мне думаете, если считаете, что я грязный полицейский...

Он выставил вперед указательный палец-сосиску и грозно проговорил:

– Я считаю вас бывшим грязным полицейским. Не следует столь небрежно обращаться с фактами.

Я вздохнул. В этой ситуации, когда Полли Гамильтон сидела в туалете, мне, наверное, следовало волноваться. Конечно, было неприятно, и я злился. У меня все болело, и я оказался в этом замешанным.

Передо мной сидел благочестивый капитан Джон Стеги, чикагский коп, настолько честный, что рядом с ним Элиот Несс походил на одинокого Джона Сильвера. Это напоминание о совести мне было необходимо точно так же, как Джимми Лоуренсу требовалась дырка в голове.

– Капитан... вы просто делаете вид, что ненавидите меня, потому что я когда-то был полицейским. Но дело не в этом. Настоящая причина вашего отношения ко мне заключается в том, что я разоблачил некоторых нечестных и грязных полицейских и тем самым поставил вас и ваших подчиненных в неудобное положение.

– Не наглейте, иначе...

– Стеги, сейчас мы с вами вдвоем. Может, вам стоит последить за собой?

Он подумал над моим предложением, потом сказал:

– Вы что, мне угрожаете?

– Нет. Просто готов к тому, чтобы послать вас к черту. И сделаю это, когда захочу.

Он глубоко вздохнул.

На его тонких губах появилось что-то вроде уважительной ухмылки.

– Ясно.

Вынув из кармана сложенную бумагу, Стеги развернул ее и положил передо мной на стол.

Это был плакат по розыску Джона Диллинджера, выпущенный отделом расследования преступлений.

– Надеюсь, вам понравится этот сувенир. Понимаете, я чистил свой стол, – объяснил он. Я кивнул головой.

– Конечно, отряду по розыску Диллинджера теперь, когда он мертв, нечего делать.

– Геллер, как вы оказались там? Он имел в виду «Байограф». Я не стал притворяться, что не понимаю вопроса.

– Я пытался остановить это.

– Что?

Я пожалел, что произнес эту фразу. Но поскольку я ее произнес, мне следовало все объяснить.

– Все было подстроено так, чтобы никто не помешал полицейским из Восточного Чикаго убить свою жертву. Я понимал это и пытался убедить в этом Коули и Пурвина. Мне казалось, что удалось это сделать, но они не смогли предотвратить убийство. Если вообще хотели предотвратить...

– Черт! – сказал Стеги и стукнул маленьким твердым кулаком по столу. Пепельница подпрыгнула. Держу пари, что Полли Гамильтон сделала то же самое в туалете.

– Простите, капитан... но мне кажется, что я все-таки был прав.

Он махнул рукой. Встал и принялся шагать по комнате. Затем подошел к столу и оперся на него одной рукой, а другой стал размахивать.

– В начале прошлой недели они пришли ко мне в кабинет – Заркович и этот капитан. Как его имя?

– О'Нейли.

– О'Нейли, – повторил Стеги, будто повторял слова клятвы. – Вы знаете, что сказали эти сукины дети?

– Нет!

– Они мне сказали, что знают, где находится Диллинджер. Он был в Чикаго и там прятался, и они пообещали привести меня к нему. Но только с одним условием: мы должны были его убить.

Он вздохнул и посмотрел на меня широко открытыми глазами. В комнате воцарилась тишина.

Потом он сказал:

– Мы, отряд по поимке Диллинджера Чикагского полицейского управления, должны были дать обещание, что захватим и убьем его. В противном случае не получим никакой информации от наших братьев – офицеров из Восточного Чикаго.

– И вы их вышвырнули из кабинета?

Он медленно кивнул.

– Я им сказал, что даже Джону Диллинджеру дам шанс, чтобы он сдался.

– Но примерно шесть месяцев назад вы говорили прессе совершенно противоположное. Стеги снова сел.

– Не совсем. Для нашего отряда я выбрал самых лучших стрелков, потому что все эти бандиты любят палить из пистолетов. Прекратить пальбу можно с помощью такой же стрельбы.

– Вы заявляли, что хотите либо выдворить банду Диллинджера из штата, либо всех их похоронить. И еще говорили, что предпочитаете последнее.

Странно, но Стеги почти смутился.

– Гипербола.

– Капитан, вы должны быть счастливы. Джон Диллинджер мертв. Вы выполнили свое обещание... даже если все это было сделано не вашими руками.

Он вытащил сигару из внутреннего кармана пиджака откусил кончик и зажег ее.

– Геллер, я оценил вашу иронию. Если вы считаете, что я злюсь на федовцев за то, что они расправились с моим человеком, то вы ошибаетесь. Это чушь. Мне наплевать, кто ловит этих гнид, главное, чтобы они были пойманы.

– Почему же тогда вы не выглядите победителем?

Он положил сигару в пепельницу, не сделав ни единой затяжки, и мрачно произнес:

– Я ненавижу полицейские расстрелы.

– Парню, которого убили, это тоже не понравилось бы!

Он сделал вид, что ничего не слышал, а потом сказал больше для себя, чем для меня:

– Я пытаюсь быть хорошим полицейским, но это так непросто. Есть города, где большое влияние имеют политики, но нет ни одного такого, где было бы столь сильным влияние гангстеров. И тем не менее я горжусь моей работой в моем городе, потому что иногда мы добиваемся своей цели. Делаем то, что от нас ожидают. Но когда копы хладнокровно расстреливают беглецов, даже не пытаясь их поймать, меня начинает тошнить, Геллер. Я задумываюсь, черт побери, в какой стране живу. Чем мы отличаемся от штурмовиков Гитлера?

– Человека в «Байографе» убили не копы Чикаго.

– Нет, это были федовцы, я уверен.

– Я повторяю, это были не федовцы.

– Неужели.

– Вспомните о тех двух парнях, которые заходили к вам в офис.

– Это сделали сами Заркович и О'Нейли!

– Попали, капитан. Я дал бы вам сигару в награду, но у вас уже есть одна.

– Черт побери! Вы знаете, они ведь работали с ним.

– Что?

– Многие люди из Восточного Чикаго были с ним связаны. Полицейские, политики, судьи. Все они работали с Диллинджером. Вот в чем дело. Им нужно было заткнуть ему рот еще до того, как он мог бы их выдать в связи с коррупцией в Индиане. И все снова возвращается к Краун-Пойнт.

– Вы имеете в виду тюрьму, когда Диллинджер удрал с помощью деревянного пистолета?

Стеги снова улыбнулся.

– Это был не деревянный пистолет. Кто-то из тех, кто работал в тюрьме, передал ему настоящий.

– Кто же?

– По моей информации это был Заркович, а некий судья разработал этот план. Но я ничего не могу доказать. Вы знаете, что не так давно два честных копа из Восточного Чикаго расследовали это дело, а потом их нашли на обочине мертвыми в машине? В пятнадцати минутах езды от полицейского участка... И их пистолеты оставались у них под формой, они их даже не доставали.

– Копов убили копы, – сказал я.

– Наверное, так. Что же это за мир?!

Я покачал головой.

Стеги молчал, подозрительно поглядывая на меня. Потом медленно произнес:

– Вы участвовали в этом, не так ли?

– Что-что?

– Участвуя в этом, можно было получить большие деньги. Деньги от гангстеров. Вы работали с копами из Восточного Чикаго?

– Пожалуйста, не надо, меня тошнит от этих слов.

Лицо Стеги помрачнело, но голос окреп.

– Я знаю. Геллер, вас можно купить. Вы всегда думали только о себе. Вам известны всяческие уловки, и у вас неплохо работают мозги. Вы почти перехитрили меня. Но я – полицейский, и у меня сработал инстинкт копа. Я уверен, что Заркович, О'Нейли и вы работали в одной шайке. Мне даже не нужно подвергать вас строгому допросу, чтобы выяснить это.

– А вам и не нужно этого делать. Заркович и О'Нейли опередили вас. Стеги мрачно засмеялся.

– Не сомневался в этом.

– Они не делали это своими руками, а прислали двоих громил, которые скормили мне «золотую рыбку».

– Почему?

– Потому что я пытался остановить убийство! И вы видите, каких успехов я добился!

Стеги вздохнул.

– Я вам не верю. Но тщательно все расследую и, если смогу, то привлеку к ответу этих копов из Восточного Чикаго. Видит Бог, как я хочу это сделать!

– Капитан, если вы станете разоблачать продажных полицейских, то как это будет выглядеть в глазах нашей публики! Вы уверены, что хотите на это пойти?

Он встал.

– Геллер, ваша ирония неуместна, и на меня она не действует.

Я тоже поднялся.

– Капитан, вы когда-нибудь видели, как танцует Салли Рэнд?

– Что? Ну... да.

– На вас она произвела впечатление?

Я начал расстегивать рубашку и направил на себя свет лампы.

Стеги удивленно прошептал:

– Бог мой... они действительно скормили вам «золотую рыбку».

– Да.

Он снова уселся. Я надел рубашку, сел в кресло и рассказал ему почти все, исключая встречу с Нитти. Я не стал ему излагать свои соображения по поводу связи группировки «Аутфит» с Диллинджером. И еще я ему не сказал, что считаю, что убитый человек не был Диллинджером. Не все сразу.

Он вытащил маленький блокнот и записал имена Анны Сейдж и Полли Гамильтон. Он знал, что в кинотеатре с Диллинджером были две женщины, но агенты ФБР отказались говорить о них даже полицейским Чикаго.

Я также признался ему, почему пришлось сыграть свою роль и почему дал информацию ФБР, а не полицейским, потому что у меня не сложились отношения с местным полицейским управлением, в особенности с начальником отряда по поимке Диллинджера, неким капитаном Джоном Стеги. На что тот заметил:

– Даже мне пришлось сыграть свою роль в этом фарсе, не желая этого.

– Это ирония судьбы, – сказал я. – Но я свою руку к этому не прикладывал.

Стеги медленно поднялся, казалось, он был сломлен.

– Есть еще кое-что, – сказал я.

– Да?

– Я сомневаюсь, что убитый был Диллинджером.

Стеги посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

– Не болтайте глупостей. Мой человек уже побывал в морге и пожал руку трупу. Это точно Диллинджер.

– Он не похож на Диллинджера.

– У него была пластическая операция, – сказал Стеги, повторяя надоевший мне мотив.

– Эта хитроумная засада могла быть организована, чтобы подставить кого-то вместо Диллинджера и позволить настоящему Диллинджеру очутиться там, где садится солнце.

– Чушь!

– Капитан, если вас это сильно волнует...

– Нет, – сказал Стеги и серьезно покачал головой. – Джон Диллинджер – мертв. В этом нет никакого сомнения. Но я собираюсь выяснить, кто подставил его... Это касается и продажных ублюдков из Восточного Чикаго, и Анны Сейдж, и Полли Гамильтон.

– Благородные намерения, – заметил я. Он пошел к двери, и я двинулся за ним. Мы остановились у двери в туалет.

– Туалет? – спросил он.

– Угу.

– Ничего, если я им воспользуюсь?

– Не работает. Могу предложить вам только ночной горшок.

– Ладно, не беспокойтесь, потерплю. Благодарю за информацию. Геллер, и за имена этих двух женщин. Вы мне очень помогли. Нам нужно с ними побеседовать, и как можно скорее.

– Правильно.

Я открыл дверь, и вдруг он протянул мне руку. Я очень удивился, но пожал ее.

Он шел по коридору, как маленький генерал, и сопровождал его мощный полицейский в штатском. Он отправлялся на битву с полицией Восточного Чикаго. И еще ему нужно было отыскать туалет.

Я запер дверь и открыл туалет. Полли Гамильтон, подбоченившись, стояла, испепеляя меня взглядом.

– Вы сказали ему мое имя?!

– А разве это тайна? Вы знаете, что у мертвеца в часах было ваше фото?

– Я... я забыла об этом.

– Вы были там, когда его убили. Многие вас видели там. Выходите из туалета, Полли.

Девушка повиновалась, она выглядела испуганной.

– Я не могу идти домой, боюсь, они будут меня там поджидать.

– Никуда от этого не деться. Повидайтесь с агентами ФБР, может, они защитят вас.

Она посмотрела на меня, и по ее глазам я понял, что Анна уже говорила ей что-то подобное.

– Почему вы ему все сказали? – допытывалась Полли.

– Он – полицейский и спрашивал об этом.

– Ты – такое дерьмо!

– Мне казалось, что у вас остались теплые воспоминания о проведенной со мной ночи.

Она улыбнулась. Мне все еще нравилась ее улыбка.

– Я не могу возвращаться домой, – сказала она. – Здесь никто меня не будет искать...

Признаюсь, что меня обуял соблазн. Но все равно я ответил:

– Идите в общежитие Христианского союза женской молодежи, – и вытолкал ее за дверь.

Я надеялся, что за это время капитан Стеги был далеко отсюда.

Не успел я закрыть за ней дверь, как она высунула язык и сказала:

– Затрахайся!

Интересное сочетание детства, взрослых черт и распущенности.

Я подошел к столу и сел в кресло. Посмотрел на лежащий на столе плакат по розыску Диллинджера, который оставил мне Стеги. Взглянул на часы – был уже второй час ночи.

И все равно я набрал ее номер телефона.

– Элен. Я тебя не разбудил? Можно приехать к тебе?

– Да, – ответила Салли.

22

На следующий день в три часа я сидел в кафе, расположенном под моим офисом, и пил холодное молоко с булочкой. Я не любил молоко, но день был жаркий и влажный, в такую погоду пить кофе было невозможно.

Я еще не поднимался к себе, так как только что вернулся от Салли. С ней мне было хорошо. Прошлой ночью мы вообще ничего не делали – просто спали вместе. Именно такой отдых мне необходим сейчас.

Сегодня мне не нужны были никакие репортеры. Но вдруг один из этой братии все-таки откуда-то появился. Хэл Дэвис из «Дейли ньюс» – маленький мужичок с большой головой, слишком крупной для его хрупкой фигуры. Он возник передо мной с гадкой ухмылкой на лице. Из-за жары он тоже был без пиджака, в галстуке-бабочке и серой шляпе. Хэл Дэвис относился к тому типу мужчин, которым всегда можно дать двадцать два года. На самом деле ему было около сорока.

– Я искал вас, – заявил он.

– Садитесь, Дэвис, а то я начинаю нервничать.

Он сел.

– Вас трудно найти.

– Но вы же меня нашли.

– Вчера ночью в морге творилось что-то странное.

– Я читал об этом в газетах.

Однако его трудно было остановить.

– Не понимаю, – сказал Дэвис, – почему так быстро стало известно о случившемся вчера. Тело еще не остыло, а народ толпился у морга, как мухи роятся у гнилого мяса. Тысячи две потных людей словно ожидали выхода оттуда Салли Рэнд.

В его заявлении не было ничего личного. О нас с Салли в скандальной хронике пока еще не писали.

– И этот сукин сын Паркер обогнал нас всех, – сказал Дэвис, с восхищением покачав головой.

Он имел в виду доктора Чарлза Д. Паркера, одного из ассистентов патологоанатома Дж. Дж. Кернса. Этот Паркер к тому же еще работал для «Трибюн», давая информацию о моргах и больницах.

Каким-то образом Паркер узнал об убийстве задолго до остальных и оказался в морге еще до того, как туда привезли тело. Он стоял у входа с носилками и ожидал, когда приедет Джон Диллинджер.

Вскоре прибыла машина с телом Диллинджера, и Паркер смог оперативно изложить для «Трибюн» все подробности.

– Не могу не признать, что этот ублюдок умеет работать, – сказал Дэвис.

Я откусил булочку. Дэвис откашлялся.

– Слышал, что вы были у «Байографа» прошлой ночью.

– Там вообще было много народу.

– Ну да, механики из гаража и старые люди, наблюдавшие за толпой из окон, раскрытых из-за жуткой жары. Но это все не такие опытные люди, как вы, Геллер. Ваша версия убийства может стать настоящей сенсацией!

– Черт побери, Дэвис, вы мне льстите. Могу я доесть булочку?

– Я вам куплю еще одну! Расскажите все, что вы видели своими собственными глазами. Мы же старые друзья!

– Это когда же мы стали друзьями, Дэвис? Может, когда вы все переврали о моем участии в деле Лингла? Отвали, Дэвис.

Он улыбнулся.

– Если репортера не любят, значит он делает хорошее дело. Вы меня не обижаете своими высказываниями, Геллер.

– Да я и не пытаюсь! – резко ответил я.

– Кончай грубить, Геллер, – он перестал улыбаться. Я отпил молоко и сказал:

– Каждая помойная газетенка в этом городе, включая вашу, еще утром поместила десятки интервью свидетелей о стрельбе у «Байографа». Это уже старые новости. Зачем вам еще одно интервью?

Дэвис на все знал ответ.

– Смерть Диллинджера будет занимать первые колонки газет еще несколько дней, а может, и недель. Кроме того, те люди, которые давали нам интервью, появились там уже после того, как началась стрельба. Вы же были у кинотеатра все время, и у вас сложилась полная картина происходившего. Значит, ваш рассказ станет самым интересным.

– Что я буду иметь от этого интервью?

Он скривил губы.

– Может парочку десятидолларовых бумажек?!

– Не пойдет, Дэвис.

– А что вам нужно?

– Вы присутствовали при расследовании?

– Да, – ответил Дэвис, пожав плечами.

– Что-нибудь узнали интересное?

– Интересное то, о чем там не говорилось, Геллер. Простите, одну минуту.

Он встал и подошел к прилавку. Затем вернулся с чашкой кофе и начал все рассказывать.

Коронер[51]Волш присутствовал сегодня при осмотре трупа в морге на Полк-стрит. Он первым вошел в маленькую комнату в подвале, воняющую формалином. Там лежал абсолютно голый, если не считать бирочек на ногах, труп на поддоне с подстеленной простыней. Волш был крупным мужчиной с красным лицом, который исходил потом и важно позировал вместе с трупом для прессы. Все происходило именно в том помещении, где прошлой ночью уже побывали тысячи падких на болезненные ощущения людей после того, как им все-таки разрешили пройти и посмотреть на своего мертвого «героя».

Затем Волш перешел в помещение, где производилось дознание. Сильно грело полуденное солнце. Свидетели и официальные лица томились от жары во время этого поверхностного расследования.

– Самое странное то, – заметил Дэвис, – что Мелвина Пурвина там не было. Вместо него был его помощник Коули. Однако всем известно, что именно Пурвин проводил эту операцию. К тому же некоторые свидетели заявили, что он сделал выстрел.

Я не стал его поправлять, но слушал весьма заинтересованно.

– Коули ответил не на все заданные ему вопросы. Когда Волш поинтересовался, кто же совершил «убийство», Коули просто сказал, что это сделал «правительственный агент, имевший на это право». Никаких имен. И он не назвал имя их информатора.

– Правильно сделал, – заметил я.

– Вам известно его имя, Геллер? Вы знаете, кто такая «леди в красном»? Или другая дама, которая была с Диллинджером? Кстати, что вы сами там делали?

Я сделал глоток молока, оно уже стало теплым.

– Они представили отпечатки пальцев в качестве свидетельства? – теперь уже спросил я.

Дэвис отрицательно покачал головой и продолжал рассказ:

– Еще один правительственный агент заявил, что отпечатки пальцев совпадают. Вот и все. Но они не сравнивали разные отпечатки. Этот парень только и сказал, что они совпадают... Я слышал, что, когда еще этот парень был жив, он поработал с кислотой.

Дэвис имел в виду, что многие преступники часто протравливают свои пальцы кислотой, чтобы изменить рисунок их отпечатков. Как правило, толку от этого не было никакого.

Он продолжал:

– И патологоанатом Кернс прочитал свое заключение. Четыре раны, одна из которых вызвала смерть.

Дэвис достал блокнот из заднего кармана брюк, перелистал страницы и прочитал: «...Белый мужчина, нормального телосложения. Возраст тридцать два года, рост пять футов и семь дюймов, вес – сто шестьдесят фунтов, глаза карие...»

Он отложил блокнот и пожал плечами.

– Самое обычное описание.

– Точно.

Дэвис рассеянно помешал кофе.

– Мне кажется странным еще кое-что. У убитого нашли только семь долларов и восемьдесят центов. Говорят, что Диллинджер всегда носил специальный пояс, в котором были спрятаны тысячи долларов. Как вы считаете, мог ли кто-то украсть эти деньги?

– А может, пояс с деньгами просто легенда? – спросил я.

– Не исключено. Но почему парень вроде Диллинджера, которому следует быть настороже и при случае моментально «смыться», будет выходить из дома с такой крохотной суммой, которой может хватить только на билеты в кино и на поп-корн.

– Не знаю.

– Еще один вопрос. Какого черта он не надел пиджак?

– Дэвис, было очень жарко.

– Ха-ха-ха, Геллер. Сегодня тоже жарко. Но куда можно спрятать пистолет, если выйти без пиджака?

– Хороший вопрос.

– Вы видели у него пистолет? – допытывался Дэвис.

– Когда он лежал мертвый, в его руке был пистолет.

Дэвис принялся размышлять над этим.

– В выписке коронера не фигурировало то, что этот пистолет Диллинджер будто бы направил на Пурвина.

Я улыбнулся.

– С каких пор пистолет в руке мертвеца стал в Чикаго новостью номер один?

Дэвис наклонился и указал на меня пальцем, как Дядюшка Сэм на плакате.

– Послушайте, если вам действительно известно что-то важное, я бы помог заработать хорошие деньги. Может, вы знаете имя дамы в красном...

– Я расскажу кое-что за пятьдесят баксов, а вы упомянете в газете название моей фирмы и напечатаете мой адрес.

– Идет.

Я снова отпил молоко.

– Таким образом «Детское личико» Нельсон, Ван Метер и остальные узнают, где меня искать. Он ухмыльнулся.

– Вы считаете, что дружки Джонни постараются отплатить вам?

– Нет, мне кажется, что у них много других дел.

– Каких?

– Ограбить еще несколько банков перед тем, как податься на Юг. Им здесь начали поджаривать пятки. Агенты ФБР, может, и дураки, но им легко переезжать из штата в штат и иметь при себе оружие. И вообще после последнего кровавого акта шоу «Дикий Запад» прекратит свое существование.

– Я могу вас процитировать?

– Только попробуй сделать это, и я тебя распну в витрине Маршалл-Филд. Подобные разговоры могут спровоцировать подонков вроде Нельсона нанести ответный удар.

– Я слышал, что он – та еще штучка!

– А я могу вас процитировать?

– Ладно, ладно. Геллер. Я жду вашего рассказа! Я рассказал ему, что, выполняя связанное с разводом задание некоего клиента, я наткнулся на человека, похожего на Диллинджера. Доложил об этом Сэму Коули и Мелвину Пурвину из федерального отдела расследования преступлений. Они сообщили мне, как продвигается расследование, включая и то, что двое полицейских из Восточного Чикаго, штат Индиана, подтвердили мое мнение сведениями из своих собственных источников. Именно поэтому, когда происходило задержание у «Байографа», меня пригласили в качестве наблюдателя.

Я также подробно описал ему, как была устроена засада и каким образом задержали преступника, хотя не сказал, что его швырнули на тротуар и застрелили в затылок. Я просто заметил, что, когда он был окружен полицейскими, раздались выстрелы. И никакого упоминания об Анне Сейдж, Полли Гамильтон или Джимми Лоуренсе.

Я продолжал отпивать молоко.

Фрэнк Нитти мог бы мной гордиться.

Хэл Дэвис дал мне пятьдесят баксов – две двадцатки, пару пятерок – и ушел.

Я положил деньги в карман и вышел из кафе. Сегодня жара была еще сильнее. Мне надо было бы добраться до пляжа и найти свободный зонтик, чтобы полежать на свежем воздухе, а потом поплескаться в озере.

Вместо этого я отправился в морг.

23

В жуткую жарищу в неприятном каменном здании морга царило оживление. Единственной разницей между моргом и кинотеатром было отсутствие яркой рекламы. Мелодрама, притягивающая к себе людей, произошла не на Манхэттене, а в Чикаго.

К дверям морга выстроилась очередь в два ряда. Сюда постоянно входили и спустя какое-то время отсюда выходили люди. От них не требовался официальный костюм, многие «скорбящие» несли с собой фотокамеры. Мужчины были в рубашках без пиджаков, а женщины – в летних платьях. Некоторые дамы были даже в пляжных костюмах, а мужчины в майках. В толпе я увидел много детей, в основном мальчиков, со своими «умными» мамашами. В жарком воздухе стоял гул – рассуждали не только по поводу мертвого человека, но и на многие другие темы. Почему-то в толпе витал дух праздника. Мужчина с большим оранжевым галстуком и в оранжевой кепке продавал охлажденный апельсиновый сок – десять центов стаканчик. Лед, охлаждавший сок, становился мягким довольно быстро, но стаканчики с соком раскупались еще быстрее. Какой-то парень расхаживал вдоль очереди в соломенной шляпе и без галстука, размахивая кусочками окровавленной материи, и орал: «Кровь Диллинджера! Никакой подделки! Имеется гарантия!»

Кровавые тряпицы выглядывали из карманов его брюк. Казалось, что вчера ночью кровь лилась рекой по Линкольн-авеню.

Несколько копов наблюдали за толпой. Их значки были прикреплены к легким синим рубашкам. Они были в фуражках, при оружии. В руках болтались дубинки.

Я подошел к одному из них, плотному ирландцу лет сорока, страдающему плоскостопием. У него были красные щеки и голубые глаза. Я его не знал и надеялся, что он меня тоже. Кроме того, я надеялся, что по моим рыжеватым волосам он решит, что во мне тоже течет ирландская кровь.

– Есть какой-нибудь шанс пробраться внутрь, не выстаивая такую очередь? – спросил я у него. Он улыбнулся и покачал головой.

– Почти никакого.

– Мне бы нужно поговорить с работником морга. Я не собираюсь разглядывать «жмурика». Он почесал голову, продолжая улыбаться.

– Наверное, это можно сделать.

– Вы мне поможете?

– Постараюсь.

– Спасибо.

Я пожал ему руку и для начала передал купюру.

Он провел меня через толпу, повторяя:

– Пропустите, пропустите!

В большом зале на первом этаже мы подошли к тощему парню в белом халате с бледным лицом и тоненькими, словно нарисованными усиками. Его звали Кулхен. Он наблюдал, как пропускали вниз по лестнице группы по десять человек за один раз. В зале не было кондиционера, воздух был тяжелым, сильно пахло потом. Кулхен поманил меня пальцем и вывел в коридор. Мы были одни.

– Я могу отвести вас вниз поближе к трупу, – голос был мягкий и приятный.

Он сжал губы, и его усики поднялись вверх.

– Там сейчас как раз находится группа, и они мне дали пятьдесят долларов.

Это был не морг, а бордель.

– Сколько народу в группе? Он сразу не сообразил и сказал:

– Пять человек.

– Тогда я вам дам десять долларов.

Работник науки, он не стал спорить с моим логическим заключением. Но когда повел меня обратно в зал сквозь шумную толпу, он надул губы и кивнул полицейскому. Тот пропустил нас вниз по ступенькам в подвал. Мы миновали очередь любителей неприятных сцен, которая растянулась на весь коридор. Кулхен провел меня через дверь в довольно большую комнату, где от запаха формалина у меня заслезились глаза. Уж лучше нюхать пот в зале наверху, чем этот формалин. Запах был настолько сильным, что поначалу было даже незаметно, что в помещении работал кондиционер. Вдоль стен в открытых ящиках лежали рядами трупы. Это были погибшие от жары старики и разные бродяги. Неприятный способ найти себе прохладное помещение.

Кулхен провел меня в соседнюю маленькую комнату, где на мраморном столе лежал мертвец, а вокруг него стояли четверо мужчин и женщина. Его тело было прикрыто простыней, а на лице – влажная белая масса. Ее накладывал плотный мужчина с темными волосами, лет сорока, на шее у него болталось полотенце. Увидев нас, он заволновался и сказал:

– Мы из Норт-Вестернского университета, офицер, и у нас есть разрешение снять с него гипсовую маску.

Группа состояла из нескольких молодых парней лет по двадцать и очень хорошенькой девушки с короткой стрижкой темных волос. Как я успел заметить, они не обрадовались моему появлению.

– Я не полицейский, – успокоил их я, а Кулхен прошептал:

– Они делают посмертную маску для Норт-Вестернского музея криминологии.

Никогда не слышал о подобном музее, но мне было на него наплевать.

– Мне нужно на него посмотреть, – сказал я старшему, наверное, он был профессором, а остальные – его студентами.

– Но мы пока не можем снять маску, – нервно возразил он.

– Мне не нужно лицо, я его уже видел, – ответил я. Откинув простыню, я осмотрел тело, обращая внимание на разные шрамы. У меня была своя аудитория – в нескольких футах от меня за стеклянной перегородкой проходили зеваки с открытыми ртами. Они показывали пальцами и делали снимки. Их болтовня почти не доносилась сквозь тяжелое стекло и была похожа на жужжание насекомых.

Перед тем как уйти, я взглянул на плотного профессора и сказал:

– Если вы из Норт-Вестернского университета, почему на вашем полотенце имеется надпись «Воршем-колледж»?

Он посмотрел на тряпку и нервно сглотнул.

– Мы... мы... часто обмениваемся идеями с факультетом Воршема.

– Ну да, и полотенцами тоже!

Он снова сглотнул слюну. Я вывел смущенного Кулхена за руку в большую комнату, где мертвецы, казалось, подслушивали нас, и сказал:

– Воршем – училище для специалистов по похоронам. Эти люди практикуются здесь за ваш счет.

– О, Боже...

– Лучше выгнать их отсюда. Одно дело – разрешить прийти сюда действительно студентам университета, вам за это ничего не будет. Но если узнают, что вы разрешали гробовщикам практиковаться в изготовлении посмертных масок на таком важном вещественном доказательстве, вас могут выгнать с работы.

Он мрачно кивнул головой. Я пошел за ним подальше от запаха формалина и поднялся по лестнице в зал, где воздух был пропитан потом.

Кулхен нашел свободного копа и велел ему выдворить студентов и их профессора-бальзамировщика. Затем он повернулся и с раздражением посмотрел на меня. Его маленькие усики дергались над надутыми губами.

– Вы все еще здесь? – спросил он. Но на этот вопрос никакого ответа не требовалось.

– Вы могли бы поблагодарить меня.

– Спасибо. Вы уже получили удовольствие на свои десять долларов, а теперь убирайтесь.

Я по-дружески положил ему руку на плечо и повел в коридор. Он вновь надул губы, но мне показалось, что ему это понравилось.

– Мистер Кулхен, у меня еще одна просьба к вам, на Другие десять долларов. Между прочим, у меня имеется еще двадцать долларов.

Он закивал головой и даже улыбнулся.

Я снял руку с его плеча и сказал:

– Мне нужно посмотреть отчет о вскрытии.

– Зачем? – немного подумав, спросил он.

– А почему бы и нет?

Он еще подумал.

– Вы кто? Репортер?

– Я просто тот, у кого есть двадцать долларов.

Он протянул руку за деньгами.

– Должен вам сказать, что это стоит гораздо дороже. Имеется только две копии. Я положил ему в руку десятку.

– Мне не нужна копия. Я даже не стану ничего записывать. Мне просто нужно прочитать отчет.

Он снова задумался, но ненадолго. Крепко зажал в руке десятку и, коснувшись моей руки, сказал:

– Стойте здесь.

Я стоял, как приклеенный. Вскоре Кулхен вернулся с тремя листочками бумаги и протянул их мне.

Это была копия протокола коронера – две исписанные страницы стандартной формы, а третья – заключение с описанием видов ранений и состоянием отдельных органов убитого человека. Там были интересные детали. Я читал эту страницу в течение пяти минут, стараясь запомнить важные для меня сведения. Кулхен стоял рядом, как тощая статуя. Вскоре я вернул ему копии, передал еще одну десятку и зашагал впереди него в приемную, где пришлось пробираться через шумную вонючую толпу.

Толстую блондинку в платье в горошек прижали ко мне. Она красила губы, глядя в зеркальце пудреницы, пока мы пробирались сквозь море плоти. Ей удалось накрасить губы и одновременно поговорить со мной.

– Я разочарована, – сказала она, обращаясь ко мне. – Он совсем не похож на фотографии в газетах. Просто обычный мертвец. Но, черт побери, я, пожалуй, снова встану в очередь и посмотрю на него еще раз!

– Прекрасная идея, – ответил я, и нас выдавило сквозь дверь в горячий свежий воздух. Парень в оранжевой кепке и галстуке вернулся со свежим подносом льда и апельсинового сока. Я не смог удержаться, купил стаканчик и залпом опустошил его. Сок был холодный и приятный на вкус. После проведенного в морге времени начинаешь ценить такие мелочи жизни.

По дороге к своей машине я увидел какого-то папашу с плачущим мальчиком лет одиннадцати. Одну руку отец держал на плече сына, а другой, с зажатой в ней кровавой тряпкой, помахивал в такт ходьбе.

– Я хотел, чтобы ты сам увидел все и получил урок морали. Ведь так говорит Мелвин Пурвин: «Преступление ничем не оправдано»! Запомни это.

При этом папаша не забывал помахивать окровавленным обрывком платка.

Пока я ехал к «Бэнкерс билдинг» в надежде застать там Коули и Пурвина, я думал об этом.

24

Казалось, они обрадовались мне.

Коули в коричневом свободном костюме стоял рядом с большим, покрытым стеклом столом, за которым сидел щегольски одетый Пурвин. На сей раз в приемной не было юноши, который пытался бы остановить меня. Было уже почти шесть часов, и большинство столов в офисе опустели. Окна были приоткрыты, через них проходил теплый, но свежий воздух. Медленно наступал вечер.

Я стоял перед Пурвином, сдвинув шляпу на затылок. Хотя я и был без пиджака, но рубашка пропиталась потом. Наверное, от меня несло потом, как от той толпы в морге.

Коули смущенно улыбнулся мне.

– Вы бы видели, что здесь творилось утром, просто сумасшедший дом.

Пурвин, вставая из-за стола, тоже выдавил из себя улыбку.

– Я рад, что вы заскочили к нам, мистер Геллер.

У него опять прорезался легкий южный акцент. Можно подумать, он приглашал меня сюда. Показав рукой на дверь, предложил:

– Пойдемте в конференц-зал и там поболтаем...

Я не возражал.

Мы сели за длинный стол, предназначенный для двенадцати человек. В этой большой комнате вдоль стен стояли еще маленькие столы. Их, видимо, использовали при допросах, и стояли они вдоль стены, где были окна. Сквозь окна я мог видеть располагавшийся через аллею «Рукери», выглядевший весьма загадочно. Одиннадцать этажей небоскреба «Рукери» были отделаны в мавританском стиле. И он выделялся среди новых, высоких и модных соседей, не говоря о старых, приземистых и потрепанных зданиях.

Первым заговорил Коули.

– Я не встретил в газетах ни одной статьи, где бы приводились ваши высказывания.

– Еще встретите.

Услышав это, Пурвин чуть не вскочил. Его приветливости хватило ненадолго.

– Что вы сказали?

Так как я сидел между Коули и Пурвином, мне пришлось отодвинуть стул назад, чтобы контролировать их взгляды, мешая вести двойную игру со мной. Я коротко рассказал им о том, что сообщил Дэвису. Мне показалось, что на душе у них полегчало, потому что я им ничем не навредил.

– Вы ничего не говорили о Полли Гамильтон или об Анне Сейдж? – спросил меня Пурвин.

– Нет, но сообщил их имена Стеги, когда приходил ко мне прошлой ночью.

Помрачнев, Коули сказал:

– Мы знаем и позаботимся об этом.

– Вот как? Пурвин добавил:

– Стеги сегодня днем допрашивал Анну в отделении на Шаффилд-авеню, но мы уже послали туда наших людей, чтобы забрать ее.

На его тонких губах появилась кривая улыбочка.

– Мы заявили, что это дело ФБР, и потребовали, чтобы они прекратили ее допрос. Сейчас Анна Сейдж находится в ведении федеральных органов, и они ее защитят.

– Она в тюрьме?

– Нет, – ответил Коули. – Мы просто присматриваем за ней.

– А Полли?

– И за ней тоже, – кивнул головой Пурвин.

– Я заметил, что их имена не попали в газеты. Есть надежда, что о них так и не узнают? Пурвин усмехнулся.

– Никакой, потому что вы сообщили их имена Стеги. Если чикагская полиция узнала их имена, то они вскоре замелькают в газетах. Эти негодяи продадут свою бабушку за чашку кофе.

Я улыбнулся. Когда Пурвин старался говорить жестко, это выглядело просто жалко.

– Вам не стоит беспокоиться, пресса дает о вас самые лестные отзывы.

Коули на это не отреагировал, но на лице Пурвина появилась довольная улыбочка.

Мне захотелось стереть эту улыбочку с его лица.

– Вы теперь понимаете, что убили не того человека, а?

Пурвин вскинул руки вверх.

– Господи! Опять!

Коули сидел и качал головой, как будто я был хорошим студентом, который постоянно разочаровывал своего профессора.

– Я не собираюсь сообщать об этом в газеты, буду придерживаться той версии, которую сообщил Дэвису. Мне просто интересно, как вы разобрались с тем, что наделали – помогли Нитти и Диллинджеру и убили подсадную утку. Ведь теперь им стало спокойнее жить.

Коули попытался убрать завиток волос со лба, но прядь опять вернулась на свое место. Он сказал:

– Если вы по-прежнему настаиваете на своей версии, почему же молчите? Почему не сообщите это прессе? Вы могли бы получить за подобное сообщение кругленькую сумму.

Пурвину не понравилось предложение Коули.

– Если я начну болтать об этом, Фрэнк Нитти будет недоволен... Да и неважно сейчас, кто был этот бедный парень, убитый у «Байографа». Он мертв, и все. Я понимал, что так случится, мне хотелось предотвратить его гибель. Но не удалось. Повезло другим участникам драмы.

Встав, Пурвин принялся шагать по комнате, потом, держа руки в карманах, подошел к открытому окну и посмотрел на «Рукери».

– Не пойму вас. Геллер, вроде бы не глупый человек, но серьёзно верите в то, что мы убили похожего на Диллинджера человека! Какая ерунда!

Он повернулся и грустно посмотрел на меня.

– Кто это, как не Джон Диллинджер?!

– Вам так не хочется верить, что это мог быть другой, – ответил я, вовсе не собираясь его подкалывать.

Пурвин подошел ко мне, не вынимая рук из карманов. Он был похож на мальчика, изображавшего взрослого мужчину.

– Какого черта, что вы хотите этим сказать?

Я начал вредничать.

– Послушайте меня, малышка Мел, если я что-то и говорю, вам не следует меня просить, чтобы я повторял это четыре раза!

Его лицо стало обиженным и злым. Он послал меня к черту и быстро зашагал к двери.

– Мне нужно спешить теп поезд, и у меня нет времени выслушивать ваши глупости, – сказал он.

– Мелвин, я могу доказать, что это был не Диллинджер!

Он остановился.

– Я действительно могу это сделать, – продолжал я, – но если вы спешите на поезд...

Он вернулся к столу и сел рядом с Коули. Выражение их лиц было взволнованным.

– Я только что был в морге, как следует рассмотрел тело убитого и внимательно прочитал отчет о вскрытии.

Пурвин разозлился.

– Как вы смогли...

Я потер большой и средний пальцы в классическом жесте – деньги. Пурвин замолчал, а Коули заморгал и кивнул головой. Я продолжал:

– Человек, которого убили Заркович и О'Нейли, действительно был примерно того же роста и веса, что и Диллинджер. Хотя внешне он мало похож на Диллинджера, но шрамы за ушами говорят о пластической операции, и ею можно также объяснить черты внешнего несходства лица. Но что вы скажете о глазах?

– О глазах? – переспросил Пурвин.

– У трупа были карие глаза. Я сам это видел прошлой ночью. И то же самое указано в отчете – карие глаза.

– Ну и что? – спросил Коули.

– У Диллинджера были серые глаза.

Пурвин раздраженно заявил:

– Если у трупа были карие глаза, то у Диллинджера тоже должны были быть карие глаза, потому что этот труп и есть Диллинджер. Вы, Геллер, несете какую-то чушь. Мне действительно важно не опоздать на поезд.

Он снова встал.

– Если хотите, можете рассказать Коули о своих фантазиях, у меня же нет для этого ни времени, ни настроения.

– Сядьте, Мелвин, – попросил я, – вам следует услышать еще кое-что, иначе я найду для себя других слушателей.

Он сел.

– У убитого отсутствует родинка на переносице между глазами. Нет и нескольких шрамов от пуль. На губе отсутствует шрам.

– Пластическая хирургия, – подсказал Коули. Пурвин вызывающе продолжил:

– Мы точно знаем, что у Диллинджера недавно была пластическая операция. Сегодня днем наши арестовали двоих, знавших о пластических операциях, которые сделал Диллинджер, – его личного адвоката Луи Пикета и врача, который оперировал Диллинджера. Скоро мы арестуем и остальных.

Все это звучало в жанре пресс-релиза, и я сказал им об этом.

– Вы очень назойливый человек, – заметил Пурвин.

– Если у Диллинджера и была недавно операция, так неужели за это время шрамы успели полностью зажить? Его верхняя губа должна быть розового цвета. Но у убитого нормальные губы, поверьте мне.

Пурвин осуждающе покачал головой.

– Вам следует быть серьезнее. Геллер. Откуда вы берете свои «факты»? Из газетных статей? Откуда у вас столь подробные описания?

Достав из кармана сложенный лист бумаги, я развернул его и положил на стол.

– Отдел расследования преступлений, описание преступника номер двенадцать-семнадцать, – сказал я, показывая плакат о розыске Диллинджера, выпущенный ФБР. – Его дал мне мой друг капитан Джон Стеги.

Пурвин и Коули недоуменно уставились на плакат.

– Вы прекрасно знаете, что на этих плакатах описание преступника весьма точное и подробное. Обратите внимание: здесь написано, что цвет глаз – серый!

Коули, показав рукой на плакат, словно боясь прикоснуться к нему, спросил:

– Вы сравнивали с этим описанием то, что было в отчете о вскрытии?

– Да, любой репортер, если доберется до отчета, сделает то же, что и я, и вас тогда ожидают неприятные вопросы.

Пурвин смотрел на плакат широко раскрытыми глазами.

Он тоже не стал к нему прикасаться. Просто смотрел.

– Может вам и повезет, – сказал я. – Газетчиков, кажется, удовлетворил сокращенный вариант отчета, который Кернс зачитал после расследования. Я так думаю что, кроме меня, пока никому не пришло в голову просмотреть полный отчет.

Пурвин собирался что-то ответить, чтобы отвязаться от меня, но я ему не дал.

– Джентльмены, у вашего трупа есть кое-что, чего не было у Диллинджера – татуировка на правой руке, шрамы от пуль, но не в тех местах, что у Диллинджера. Далее, у убитого – черные волосы, а Диллинджер был шатен, тонкие изогнутые брови вместо прямых лохматых бровей. И зубы – разрушенный верхний правый резец у одного и неплохое состояние зубов у другого.

Пурвин снова покачал головой, но на этот раз медленно.

– Просто чепуха. Вы основываете свои выводы на результатах вскрытия, проведенного второпях... Вы сравниваете отчет с данными о преступнике, скрывавшемся от правосудия, собранными неизвестно где и кем на протяжении нескольких лет.

– Мел, большинство данных описания Диллинджера взято из данных ВМС, вы помните об этом? – осторожно сказал Коули.

– Правильно, и эти данные весьма точные, – ответил я.

Пурвин продолжал сопротивляться.

– Откуда вы все это знаете? Присутствовали при вскрытии?

– Нет, не присутствовал. Вы думаете, отчет о вскрытии писал пьяный врач. Но патологоанатом Кернс был трезв. Он вообще не берет ни капли в рот. Он великолепный специалист, и вскрытие было сделано тщательно. Он делал заключение по каждому серьезному убийству в Чикаго, начиная с трупа Бобби Френкса и до людей, погибших в день святого Валентина. Кроме того, ему помогал другой врач. И результаты обследования были записаны от начала до конца. Он работает весьма четко.

– Ерунда, – тихо сказал Пурвин.

– Я вам скажу еще одно. У мертвеца обнаружен порок сердца, а Диллинджер на свое сердце никогда не жаловался.

Коули выпрямился.

– Что?

– У убитого с детства был ревматический порок сердца. Интересно, как бы Диллинджера взяли во флот с таким больным сердцем? Как бы он смог играть в баскетбол? Я не говорю уже о тех физических нагрузках, которым он подвергался в последнее время.

Коули взял в руки плакат о розыске Диллинджера и принялся его рассматривать.

– Может, он знал о своем больном сердце, но никому не говорил об этом, – заметил он, – может, именно поэтому жил так бесшабашно?

– Нет, концы с концами не сходятся, – сказал я, – в морге лежит другой человек.

– Кто же? – потребовал ответа Пурвин. Я пожал плечами.

– Может, этого парня звали Джимми Лоуренс, он был одним из сутенеров Анны Сейдж из Восточного Чикаго или еще откуда-нибудь. Может, просто мелкая сошка, которому давно сделали операцию и до поры до времени скрывали с помощью друзей или тех, кого он считал друзьями. И вот, когда Фрэнку Нитти потребовалось подставить кого-то вместо Диллинджера, пришла очередь этого бедняги.

Пурвин поднялся и стал расхаживать, не вынимая рук из карманов. Он нервно поглядывал на часы и потом сказал:

– Нитти, Он вам мерещится под каждой кроватью. Я не могу себе представить, чтобы Нитти каким-то образом принимал в этом участие...

Я начал загибать пальцы, просчитывая:

– Анна Сейдж, связанная с гангстерами. Заркович давно был связан с Капоне и, вероятно, помог Диллинджеру сбежать из Краун-Пойнт. Даже кинотеатр «Байограф» связан с Нитти. Там уже много лет была его букмекерская контора. И, черт побери, еще Нитти связан с союзом по прокату фильмов. Где же еще удобнее подставить нам фальшивого Диллинджера?

– Почему вы сделали это, Геллер? Зачем вы пошли в морг? Почему вы начинаете заваривать эту кашу? – спросил Коули, у которого лицо стало пепельным и сразу ввалились глаза.

– Вы этого никогда не поймете. Это называется быть детективом.

Пурвин мрачно засмеялся.

– Как забавно.

Он посмотрел на «Рукери», а потом на часы. А Коули промолвил:

– У вас была уже эта версия, и вам нужно было только убедиться в своей правоте. Я пожал плечами.

– Наверное, так.

– Вы учились в колледже?

– Некоторое время.

– Занимались научной работой? Какого черта, что ему нужно?

– Немного.

Коули наклонился, сложив руки на груди, пытаясь выглядеть, как добрый и мудрый папочка.

– Вы не задумывались, что будет, если научный работник ищет заранее определенный ответ вместо того, чтобы просто получать объективные результаты?

– Вы считаете, что у меня сложилось навязчивое мнение, что парень не был Диллинджером? И я искал подтверждение этому?

Коули утвердительно кивнул.

– Черта с два. Мне бы очень хотелось, чтобы он оказался Диллинджером. Мне нечему радоваться. Я не чувствовал бы себя таким кретином. Это значило бы, что парочка продажных полицейских из Восточного Чикаго использовали меня, чтобы помочь поймать врага народа номер один за вознаграждение. Мне тоже было бы неприятно, но это лучше, чем подставить какого-то беднягу под пули, чтобы Джон Диллинджер мог пить текилу, трахаться с мексиканскими бабами, спокойно дожить до старости. Нет, у Диллинджера глаза – серые, а у мертвеца – карие. И так далее. Вам лучше признать это, парни.

Пурвин развернулся и направил на меня свой указательный палец, словно я был подозреваемый, которого он допрашивал. Он хотел, чтобы все выглядело очень драматично, но этого не получилось.

– Предположим, вы правы, и во всей той чуши, которую вы несете, есть доля правды. И что же нам теперь делать?

Я снова пожал плечами.

– Расскажите о совершенной ошибке. Хотя понимаю, вам будет неудобно, ведь заголовки одних газет провозглашают: «Диллинджер – мертв!», а других – «Пурвин – герой!». Все это не так просто. И жутко неудобно. Маленькая Богемия была весенним пикничком по сравнению с этим.

Пурвин задрал вверх подбородок и посмотрел на меня сверху вниз. Маленькие мужчины иногда делают так. Особенно, когда вы сидите, а они – стоят.

– Почему я стану это делать? Если убитого признали Диллинджером, зачем мне говорить противоположное? Отпечатки пальцев совпадают, и...

– Меня это и поразило, – заметил я, – но я также обратил внимание, что во время расследования отпечатки пальцев не рассматривались как свидетельство. Какой-то агент подтвердил, что они совпадают, вот и все. Так? Кто снимал их?

– Снимал что? – спросил Пурвин.

– Отпечатки пальцев! Кто из ваших людей снимал отпечатки пальцев?

Пурвин и Коули обменялись взглядами, Коули ответил:

– Отпечатки снимал ночью в морге один офицер из чикагской полиции.

– Офицер чикагской полиции?

– Да.

– Вы хотите сказать: полицейский из Восточного Чикаго?

– Нет, из Чикаго.

– Как фамилия этого копа?

Они оба пожали плечами.

– Подождите, дайте мне разобраться. До сих пор в этом деле не были задействованы силы полиции Чикаго. И вдруг не люди из ФБР, а какой-то безымянный чикагский коп берет отпечатки пальцев! Как это объяснить!

На этот раз плечами пожал Коули.

– Это был морг Кук Каунти. Что я могу сказать?

– Почему бы вам не пойти туда и не снять еще раз отпечатки пальцев, пока есть время!

– Зачем? – раздраженно поинтересовался Пурвин. Коули покачал головой.

– Мне кажется, уже поздно. Наверное, отец Диллинджера едет из Индианы за телом, если уже не приехал.

– Черт, тогда нужно поехать в Индиану и поговорить с Диллинджером-старшим еще до похорон, чтобы не тратить деньги на эксгумацию, а также проверить отпечатки пальцев.

– Зачем это нужно? – заметил Пурвин.

– Зачем нужно? Вы же сами повторяли много раз, что чикагские копы способны продать свою бабушку за сигару.

Пурвин, посмотрев на часы, сказал:

– Мне нужно заехать домой за багажом, скоро мой поезд. Джентльмены, придется вас покинуть.

Он подошел к двери, затем повернулся и сказал:

– Сэм, встретимся через несколько дней. Мистер Геллер, благодарю вас за то, что вы поделились своими соображениями. Они достаточно интересны, хотя и несколько притянуты за уши. Мы вам благодарны за то, что вы поделились ими только с нами.

– О, Мелвин, – сказал я, – Вы, конечно, можете уехать, но провороните свой шанс. Он хмыкнул и вышел. Оставшись с Коули вдвоем, я спросил:

– Куда он отправился?

– В Вашингтон, – тихо ответил он.

– Будет пожимать руку своему шефу?

– Он встретится с директором ФБР и высшим чиновником органов юстиции.

– Наверное, в прессе появится масса фотографий?

Коули пожал плечами, но потом утвердительно кивнул.

– Мелвин Пурвин заработал себе репутацию за счет этого мертвеца. Мне интересно, сможет ли малыш Мел спокойно спать в течение двадцати или тридцати лет, зная, что человек, которого он вроде бы убил, может снова появиться в любое время, – сказал я.

Коули промолчал.

Я поднялся.

– Желаю вам удачи, именно вам,Коули. Вы мне кажетесь порядочным человеком.

Он тоже встал и пожал мне руку.

– Геллер, вы хороший специалист. Но я не думаю, что вы во всем правы... Но ценю, что из чувства долга, чести или чего-то еще вы пришли к нам и все рассказали.

– Это что-то новенькое. Мне никогда не говорили о моем чувстве гражданского долга, чести или чего-то еще. Между прочим, мне положены деньги в качестве вознаграждения, не так ли? – засмеялся я.

– Наверное, – ответил Коули, но казалось, что его поразила моя фраза.

– Ну, если в течение следующих дней не разразится скандал и если им удастся похоронить мертвеца и написать на камне, что здесь лежит Диллинджер, вы знаете, по какому адресу послать для меня чек.

Коули кивнул головой.

* * *

Через несколько дней прислали чек. Я получил пять сотен. Болтали, что Анна Сейдж получила пять тысяч долларов, но некоторые утверждали – десять тысяч. Заркович тоже, по слухам, получил пять тысяч. Но это были деньги от правительства. Кто знает, сколько они получили от Джона Диллинджера или от Нитти.

Что последовало после стрельбы у «Байографа», я узнавал из газет и других источников, слушал радио. Кроме того, были разговоры в барах и кафе.

В последующие несколько дней многие любопытствующие толпились у маленького похоронного бюро в Муресвилле, в штате Индиана, родном городе Диллинджера. В газетах сообщалось, что еще пять тысяч человек посмотрели на мертвеца, лежавшего на парче в зале для прощания. Газеты также писали, что многие, знавшие Джонни, «с трудом» узнали его, так он сильно изменился. Его сестра Одри, которая помогала воспитывать его, не сказала, что признала брата в этом человеке, просто попросила: «У меня нет вопросов – похороните его».

Отец Диллинджера, приехав в Чикаго за трупом, в первых интервью плакался, что у него нет денег на похороны сына. Но чуть позже, после встречи с адвокатом Пикетом, он повеселел и заявил, что денег на похороны хватит, как будто нашел чей-то бумажник на Ла-Саль-стрит.

В эти дни случилось еще одно интересное событие – Анна Сейдж вышла из подполья и стала раздавать интервью направо и налево. «Леди в красном» купалась в лучах славы. Старые истории, распространявшиеся Пурвином и Коули, чтобы защитить ее и Полли, были забыты. И Анна постоянно беседовала с прессой до тех пор, пока Пурвин и Коули не отправили ее отдохнуть за казенный счет.

Чикагская полиция сделала открытие, что с Анной в квартире жил какой-то мужчина. В газетах делались намеки, что полиция считает, что это был Диллинджер. Но дальше таких предположений дело не пошло.

В пятницу после стрельбы в «Байографе» некий Джеймс Пробаско, как сообщалось в газетах, упал с девятнадцатого этажа из окна «Бэнкерс билдинг» и приземлился в аллее у этого здания. Летел он головой вниз и задел пешехода. Выпал он из той же самой комнаты для допросов, где я беседовал с Коули и Пурвином. В этой комнате он был с Коули и какими-то агентами, которые его допрашивали (Пурвин в это время нежился в лучах славы в Вашингтоне), и, как сообщили газетчики, он сумел выпрыгнуть из окна. Коули заявил, что Пробаско выглядел очень подавленным. Никто в здании, стоявшем напротив – «Рукери» – не видел, как прыгал этот человек. Одной из причин подавленности Пробаско, кроме боязни своих «дружков» из преступного мира, которые считали, что он может «заговорить», было заболевание герпесом и плохое состояние нервной системы.

Я никогда не слышал о Пробаско и не встречался с ним, но говорили, что он был связан с «горячими деньгами», с гангстерами и Диллинджером. Были у него связи даже с политиками. Через свою жену он породнился с бывшим членом муниципалитета Томасом Дж. Боулером, ставшим недавно президентом санитарного управления района. Он был старым дружком Сермэка.

Пробаско было уже за шестьдесят, и ему грозил год пребывания в тюрьме по обвинению в помощи беглецу. Но он не был человеком, способным на самоубийство. Среди бандитов и копов разнеслись слухи, что агенты ФБР постоянно подвешивали заключенных за ноги из окна, чтобы те разговорились. В случае с Пробаско они, наверное, старались заставить его признаться в участии в пластической операции Диллинджера, слухи о которой они начали распускать.

Бывший ветеринарный врач Пробаско, наверное, помимо «отмывания денег» занимался еще хирургическими операциями – агенты нашли в его квартире резиновые перчатки, эфир, бинты, пластырь, йод и пистолеты. Они заявили, что он входил в группировку, включавшую в себя адвоката Пикета и двух врачей, которые сделали Диллинджеру и его дружку Гомеру Ван Метеру пластические операции.

Постепенно эта история распространилась после «полета» Пробаско, и почти все задержанные в ответ на обещание получить условное наказание стали давать показания. Только один Пикет подвергся суду, но был признан невиновным, потому что присяжные решили, что он как адвокат пытался помочь своему клиенту Диллинджеру.

Человека, которого убили у «Байографа» в ту жаркую воскресную ночь, похоронили на кладбище Краун-Хилл в Индианаполисе. Похороны состоялись в следующую среду. На этот раз толпа любопытных была разогнана Богом – во время церемонии разразилась гроза. Гроб опускали под сверкание молний и раскаты грома. На этом кладбище покоились останки президента Бенджамина Гаррисона, нескольких вице-президентов США, губернатора Индианы, писателя Бута Таркингтона, поэта Джеймса Виткомба Рили и изобретателя пулемета Р. Дж. Гетлинга.

Спустя несколько дней старший Диллинджер, этот бедный до неприличия фермер, заплатил за то, чтобы гроб откопали и в могилу залили цемент, смешанный с металлоломом. Когда масса застыла, ее присыпали землей. Сверху были положены четыре железобетонные глыбы...

Отец Диллинджера объяснил, что сделал это для того, чтобы «упыри» не мешали спокойно спать его сыну.

– Если они захотят вынуть его, – сказал отец с улыбочкой, от которой его морщинистое лицо стало совсем старым, – им придется устроить здесь сильный взрыв.

Старик напрасно волновался – никто не желал выпускать его из могилы.

II

Дочь фермера

24 августа – 1 сентября 1934 года

25

Через месяц я стал серьезно задумываться по поводу выбранной профессии. Мое имя мелькало в газетах, в «Ньюс» сообщался и адрес моего агентства, но даже после такой рекламы клиентов не прибавилось. Мне не грозила смерть от руки «Детского личика» Нельсона или Гомера Ван Метера. За все мои тревоги и старания я получил всего несколько сотен долларов. И почти удостоверился, что занимаюсь не той работой.

– Насколько я хорош? спросил я у Салли, когда мы лежали в мягкой постели на ее шелковых простынях. В темноте Салли ласково прижалась ко мне.

– Ты очень хорош, – ответила она улыбаясь.

– Не меняй тему разговора.

– Геллер, не будь таким мрачным.

– Тебе неприятен этот разговор?

Салли пожала плечами.

– Вовсе нет.

Актрисой она была никудышной, у нее лучше получалось с танцами, и я сказал ей об этом.

– Пошел к черту. Геллер. – Голос был грустный, но приятный.

– Я находился в самом центре событий, – заметил я. – А толку?

– Почему бы тебе не воспользоваться своим положением? – предложила Салли и ближе придвинулась ко мне.

– Я ушел из полицейских, потому что надоело, что мной постоянно пользуются. Я стал заниматься своим бизнесом, так как в этом городе люди слишком легко убивают друг друга... ну и гори все огнем. Я хочу, чтоб меня оставили в покое.

Она отодвинулась и села на краешек кровати, повернувшись ко мне спиной.

– Какой я к черту детектив, если не смог предотвратить убийство, зная о его подготовке!

Салли закурила.

– Мне наплевать на Джимми Лоуренса, кто бы он ни был, черт его побери! Я никогда не встречался с этим сучьим сыном! Что мне до того, что вся Индиана и Фрэнк Нитти хотели видеть его мертвым! Не желаю играть в эти игры!

Она вздохнула и сделала затяжку.

– Элен, с тобой... все в порядке? – Я прикоснулся к ее плечу, она отодвинулась, я отнял руку.

– Я слишком много рассуждаю об этом, правда?

Не поворачиваясь, ко мне, Салли сказала:

– Нат, прошел уже месяц.

– Я знаю и не хотел бы начинать все сначала.

– Мне показалось, тебе стало легче, – грустно заметила Салли. – Уже прошла неделя с тех пор, как ты в последний раз причитал по этому поводу.

Мне это не понравилось.

– Черт побери, дело не в причитаниях. Это сжирает меня. Извини!

Салли улыбнулась, наклонив голову, и выпустила дым из ноздрей, как это делала Марлен Дитрих.

– Что случилось с сильным и молчаливым парнем? Мне казалось, что настоящие детективы никогда ни о чем не жалеют и не каются.

Я улыбнулся и снова коснулся ее плеча. Но этот раз она не отодвинулась.

Я обнял, поцеловал ее и сразу понял, как хорошо быть живым.

Потом я поцеловал ее в шейку и прошептал на ухо:

– Прости, прости. Не стану больше говорить об этом. Я приду в себя...

Салли посмотрела на меня и улыбнулась.

– Понимаю, что ты волнуешься из-за того, что произошло. Наверное, именно за это я люблю тебя...

За все время, проведенное вместе, это было первое слово «люблю», произнесенное ею. Когда я услышал эти слова, мне показалось, что меня стукнули по голове. Это был неожиданный и приятный удар.

Салли взлохматила мои волосы и грустно улыбнулась.

– Мне жаль, когда ты так мучаешься.

– Я тоже люблю тебя, Элен.

– Я знаю. Бросай эту работу.

– Что?

– Через несколько месяцев мне придется уехать отсюда со своим шоу. Мы начинаем путешествие в ноябре

– Пожалуйста, Элен. Не стоит начинать еще раз...

– Я выслушала твое пение, теперь ты послушай меня.

– Элен...

– Мне нужен сильный, умный человек, который бы помогал мне справляться с акулами в моем бизнесе.

– Твоем бизнесе.

– В шоу-бизнесе. Я хочу, чтобы ты стал моим личным менеджером.

– Я ничего не умею делать в шоу-бизнесе.

– Ты разбираешься в людях.

– Я разбираюсь в жуликах.

Опять улыбочка.

– Прекрасно.

– Мы уже не раз говорили об этом...

– Нат, мы станем работать вместе и жить вместе.

– Ты хочешь сказать, мы поженимся?

– Да.

– Как насчет детей?

Она пожала плечами.

– Все возможно.

– Тебе нужен кто-то другой.

– Мне хотелось, чтобы ты воспринимал меня серьезно и думал о моем предложении.

– Ты так говоришь, как будто делаешь мне деловое предложение. А до этого – была любовь.

– Пойми меня правильно. Ты занимаешься бизнесом, который приносит тебе очень мало денег, но много сердечной боли. Я предлагаю тебе заняться делом, которое даст тебе много денег и успокоит сердце.

– Элен, дело Диллинджера было...

– Редкая удача. В твоем бизнесе подобные дела бывают не каждый день. Да, знаю. Слышала, как ты повторял это тысячу раз. Также слышала твои истории о том, как Лингл убивал, Фрэнк Нитти стрелял и Сермэк расстреливал. Нат, брось все это и поехали со мной.

– Чтобы и быть твоей любовью?

Салли рассмеялась.

– Заговорил стихами, Геллер, ты – сплошной сюрприз. Разве я не права?

– Мой отец работал в книжном магазине, и я там немного нахватался.

– У моего отца была ферма. И я там тоже кое-чего нахваталась, поэтому мне хочется традиционных ценностей, как, например, жить с любимым и любящим человеком.

– Книжный магазин и ферма. Каждый из нас считает, что прекрасно знает, как зарабатывать себе на жизнь. А семья – это другое дело.

Она погладила мое лицо тыльной стороной прохладной руки.

– Нам нужно объединиться.

– Согласен, – ответил я и снова поцеловал ее. На следующий день, в пятницу, я сидел за столом в своем жалком маленьком офисе и размышлял по поводу совместной жизни с Салли Рэнд, о шоу-бизнесе, и о том, как бы нормальный парень обрадовался представившейся ему возможности. Почему, черт меня побери, я не могу отказаться от работы детектива? Мне нужно было заниматься текущими делами, а не мечтать, уставившись на новую мебель в офисе. Мне нужно сделать много телефонных звонков и проверить счета. Но я не мог ничего делать, по-прежнему сидел, смотрел в никуда и размышлял о будущем. Останусь ли я в этом офисе через год? Через пять лет? Десять лет? Будут ли у меня когда-нибудь секретарша и свои агенты? А как насчет жены и детишек? Или мне суждено прожить, зарабатывая жалкие деньги и утешая себя тем, что завтра будет лучше? И при этом никогда не зарабатывать столько, чтобы можно было завести семью и устроить для себя нормальную жизнь и приличный дом.

Я потратил часть из пяти сотен долларов, полученных за дело Диллинджера, чтобы немного улучшить внешний вид моего офиса. Я избавился от залатанного дивана из коричневой кожи, и вместо него у меня появился современный диван, его основа была сделана из хромированных трубок, на которых лежали подушки из искусственной кожи – темно-бордовые по краям и бежевые в середине. Я подобрал такое же кресло с бордовым сиденьем и бежевой спинкой. Внешне оно напоминало электрический стул. С одной стороны моего нового дивана стояла стальная плевательница, покрытая сверху черным пластиком, а с другой – тоже стальной небольшой кофейный столик с черным пластиковым верхом. Продавщица из магазина «Сиерс» сказала, что это модные вещи завтрашнего дня.

Мебель мне помогала выбирать Салли. Ей хотелось, чтобы мой офис был похож на офис. Когда мы находились в демонстрационном зале магазина, мне казалось, что она была права. Такая броская мебель должна производить впечатление. Но сейчас, сидя у себя, я думал иначе. Мебель не сочеталась ни с кроватью Мерфи, ни со старым поцарапанным столом или потрескавшимися стенами.

Чтобы быть более практичным, я поставил в офисе охладитель для воды.

Охладитель для воды сейчас жужжал у стены, рядом с умывальником. Не надо было далеко ходить с бутылкой, чтобы наполнять ее водой. Хорошо, когда все рядом. Охладитель я купил не новый, в маленьком магазинчике, где была распродажа подобных вещей несколько недель назад. Жара в городе немного спала, но погода все еще оставалась жаркой, и маленькие бумажные стаканчики с холодной водой делали жизнь немного приятнее.

Я как раз наполнял стаканчик водой из жужжащего охладителя, когда в дверь постучали.

– Открыто, – сказал я и принялся пить воду. Дверь медленно отворилась, худой мужчина лет сорока осторожно поставил внутрь одну ногу и заглянул в комнату, как бы желая убедиться, что здесь все в порядке.

– Мистер Геллер?

– Да. Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Сэр, мне можно войти?

– Конечно.

Я указал ему наполовину опустошенным стаканчиком на хромированный трон с бордовыми и бежевыми подушками. Я поставил его для клиентов напротив своего кресла.

Мужчина вошел в комнату. Он был примерно моего роста, с изможденным, морщинистым и обветренным лицом, с глазами странного голубого цвета, каким иногда в летние дни бывает небо.

Он держал соломенную шляпу в руках и вежливо улыбался, так, что можно было сказать, что и не улыбался вовсе. Я сел на свое место за столом в кресле завтрашнего дня.

Пришедший был явно из вчерашнего дня. Он слегка горбился, но не от силы земного притяжения, а от груза собственной трагедии. И этот груз пригибал его к земле. Его одежда плохо сидела на нем, хотя темно-коричневый костюм был не из дешевых, но он не был сшит на заказ. Подобно моей мебели он мог быть куплен по каталогу «Сиерс», да и то по заказу по почте. Его блестящие коричневые туфли и светло-коричневый галстук-бабочка явно были из гардероба воскресной одежды на выход. Мужчине не было удобно в этой одежде. Мне показалось, что ему вообще неуютно в жизни.

Он с подозрением оглядел модное кресло, но все-таки опустился на сиденье – у него просто другого выбора не было. Я понял, что он не испытывал удовольствия от сидения на модной мебели. Человек снова улыбнулся – на лице появилось еще больше морщин. Потом погладил рукой черное покрытие подлокотников поверх хромированных трубок и сказал:

– Нечто подобное я видел в прошлом году на выставке «Столетие прогресса». Я попытался улыбнуться.

– Никто не надеялся, что нам будет легко в. будущем.

Он наклонил набок голову, как гончая собака, пытающаяся понять нечто абстрактное.

– Простите, сэр, боюсь, что я вас не понимаю.

– Не обращайте внимания, и не называйте меня «сэр». Если хотите, можете говорить «мистер». Если не хотите, то и не надо. Мне все равно.

Я попытался улыбнуться еще раз.

– Лишь бы вы платили.

Снова лицо его сморщилось в некоем подобии улыбки, но он никак не мог привыкнуть к моей манере выражаться. Юмор для него был так же необычен, как кресло, в котором он сидел.

– Итак, – сказал я, доставая желтый блокнот и ручку из ящика стола, – скажите ваше имя и причину визита ко мне.

– Я – фермер или был таковым.

Я хотел узнать, что ему от меня нужно. Мужчина был молод, чтобы бросить работу. Несмотря на морщинистое лицо, волосы оставались густыми и черными, и только за ушами чуть-чуть проглядывала седина. Может, у него не было денег, чтобы заплатить мне?

– Вас лишили права пользоваться вашим имуществом?

– Нет, – обиженно ответил он мне. Потом подумал и спокойно добавил:

– Нет. Я знаю многих, кто получил подобные уведомления. Но сейчас стало лучше.

– Вы хотите сказать, что стало проще зарабатывать деньги?

Он положил шляпу на краешек стола.

– Да нет, просто люди помогают друг другу. Например, совсем недавно, когда банки продавали фермы, то те, у кого были деньги, ходили на торги, выкупали за гроши плуги, лошадей, тракторы, а потом отдавали купленное настоящему владельцу. Мы всем объявили, что если кто-то станет повышать ставки, то ему придется худо. На аукционе нас было несколько сотен человек, и поэтому...

– Но у вас до сих пор имеется ферма?

– Нет, я ее продал. Потерял на этом, но продал.

– Простите меня, мистер...

– Петерсен, – сказал он, вставая и протягивая мне руку через стол. – Джошуа Петерсен. Я подал ему руку.

– Рад с вами познакомиться, мистер Петерсен. Он снова сел в кресло.

– Сейчас я живу в городе в Де Кальб. Чтобы повидать вас, мистер Геллер, сегодня утром мне пришлось ехать на поезде.

Наверное, поездка на поезде была большим событием в его жизни.

– Меня вам кто-то рекомендовал? Он отрицательно покачал головой.

– Просто увидел ваше имя в газете, когда убили Диллинджера.

Значит, реклама сыграла свою роль. Я сказал ему:

– Почему вы пришли ко мне, мистер Петерсен? Он смутился.

– Понимаете, мистер Геллер, в Де Кальб нет хороших детективов. Мне же нужен человек, который сможет разобраться в моих делах.

Петерсен откашлялся и постарался мне все объяснить.

– Я приехал сюда, чтобы получить помощь от детектива из большого города.

Я не знал, плакать мне или смеяться. В блокноте я нарисовал несколько кружков и спросил:

– Почему вам понадобилась помощь детектива? Он наклонился ко мне. На его осунувшемся лице была запечатлена настоящая трагедия.

Когда он продолжил, кое-что прояснилось.

– У меня пропала дочь.

– Понимаю.

– Ей будет... уже девятнадцать.

– И давно она пропала?

Он кивнул головой и продолжал кивать, пока рассказывал.

– Я знаю только одно, что она в плохой компании.

– В плохой компании?

Он посмотрел на меня своими голубыми глазами, пустыми, бесплодными, как незасеянное поле.

– Лучше я вам все расскажу.

И он поведал мне историю дочери. В семнадцать лет Луиза вышла замуж за фермера, который был моложе отца всего на несколько лет. Когда девочка была совсем маленькой, отец овдовел. Он – религиозный человек и дал Луизе строгое воспитание.

– Вы хотите сказать, что вы ее били? – спросил я. Опустив голову, он кивнул. Его глаза наполнились слезами.

– Я знаю, и признаю добровольно, что делал именно так.

– Мистер Петерсен, мы не в суде и не в церкви. Вам не следует здесь винить себя. Я не собираюсь ни судить, ни осуждать вас. Но, чтобы я смог вам помочь, вы должны рассказать все подробно.

Он все кивал головой.

– Не нужно меня наказывать, об этом позаботится Бог.

Я вздохнул.

– Наверное, это так. Пожалуйста, продолжайте. Мужчина продолжал подавленным голосом. Его рассказ звучал монотонно, чувствовалось, что он повторял его уже не раз.

– Мое жестокое отношение к Луизе оттолкнуло ее от меня, – сказал он. – И она попала в руки мужчины, который оказался еще хуже меня – более жестокий и ревнивый.

– Мистер Петерсен, я вас не понимаю. Вы говорите о ее муже?

Он быстро глянул на меня.

– Да, о ее муже.

– Он тоже фермер?

– Да. Она без его разрешения уехала в город и творила там Бог знает что. Мужчины. Выпивка.

Он прикрыл лицо загорелой рукой и заплакал. У меня никогда в офисе не плакал ни один клиент, даже когда я отдавал им список расходов. Мне стало не по себе. Я понимал, что этого человека раздавила судьба его дочери.

Наверное, он, верующий человек, очень переживал о своей распущенной дочери.

Я налил ему стаканчик холодной воды. Потом сказал:

– Муж бил вашу дочь, и она удрала от него.

– Да, она убежала, – сказал он, вытащив из кармана платок и вытерев глаза.

Я подал ему воду, он с жадностью ее выпил, и потом не знал, что делать с пустым стаканчиком. Забрав у него стаканчик, я выбросил его в мусорную корзинку позади стола и уселся на свое место.

– Она вернулась домой после того, как ушла от мужа? – спросил я.

Мужчина покачал головой.

– Она даже не помышляла об этом. Она сравнивала меня с Сетом. Ей наверное, казалось, что я такой же ужасный, как он.

– Сет – это ее муж? Быстрый резкий кивок.

– Его это не интересует. Я слышал, что он после этого имел дело с разными женщинами.

– Понимаю.

– Но я хочу, чтобы она меня простила и вернулась. Я буду хорошо к ней относиться. Ей понравится жить в городе...

– Я уверен в этом. Вы сказали, что она связалась с «плохой компанией». Насколько плохой? Он побледнел.

– Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Кэнди Уолкер?

– Господи!

Петерсен тяжело вздохнул.

– Значит, вы слышали о нем.

Конечно, я о нем слышал, хотя никогда не видел. Кэнди Уолкер был достаточно известный хулиган, шофер и гангстер из Норд-Сайда. Красавчик лет тридцати, любимец женщин. Раньше он водил трейлеры с пивом для Багса Моргана, а примерно год назад еще прислуживал Фрэнку Нитти. После «сухого закона» стал водить машины для Баркеров, тех самых, которые грабили банки.

За последние полгода, если я не ошибался, он несколько раз возил и Диллинджера.

Я заметил:

– Думаю, вы знаете, кто такой Кэнди Уолкер?

– Он работает шофером у грабителей банков. Он их возит, они – грабят.

Петерсен достал из кармана пиджака сложенную газетную вырезку.

– Дочь убежала в Чикаго примерно год назад, и ее там видели. Она с ним живет.

– Откуда вам это известно?

– Сет сначала подал на розыск, но потом оставил это дело. А я заходил в офис к шерифу, и там мне сказали, что полиции Чикаго известно, что Луиза живет в Чикаго с этим парнем Кэнди Уолкером.

– Я сомневаюсь, что Уолкер все еще в Чикаго...

– Да, наверное, это так, мне и в офисе у шерифа говорили об этом. Конечно, Мелвин Пурвин сделал жизнь гангстеров в городе невозможной. Уолкер постоянно переезжает с места на место. Грабит. Пусть Господь Бог приговорит его к вечной жизни в аду.

– Думаю, так и случится, – сказал я и взял у него вырезку.

Это была вторая страница «Дейли ньюс» от 2 июля 1934 года с описанием ограбления «Мерчантс нейшнл бэнк» в Саут-Бенд, штат Индиана.

"30 июня в субботу в 11.30 пять человек (позже их опознали как Джона Диллинджера, Гомера Ван Метера, «Детское личико» Нельсона, «Красавчика» Чарлза Флойда и Кэнди Кларенса Уолкера) остановили свою машину у входа в банк. Уолкер оставался за рулем, а Нельсон с автоматом под плащом занял позицию позади машины. Ван Метер с ружьем стоял немного в стороне, перед входом в обувной магазин. В банке Диллинджер и Флойд потребовали наполнить мешки Деньгами. Когда кассиры замешкались, Флойд выстрелил из автомата в потолок, чтобы поторопить их. Полицейский регулировщик на улице услышал шум и побежал к банку. Ван Метер выстрелил в него и убил полицейского. Из обувного магазина выскочил его владелец и выстрелил в Нельсона, но того спас пуленепробиваемый жилет. Он развернулся и открыл бешеный огонь, ранив несколько прохожих, включая заложников, которых налетчики прихватили с собой. Они вынуждены были ехать на подножке автомобиля, пока Кэнди Уолкер выезжал из города с добычей в двадцать пять тысяч долларов. На западе Саут-Бенд заложников освободили. Группа грабителей разделилась пополам и разместилась по разным машинам.

Насколько нам известно, это было последнее ограбление с участием Диллинджера".

Некоторые указанные в заметке детали сделали вырезку ценным документом. «Понтиак» с номерами штата Индианы остановился на заправочной станции у Авроры, штат Иллинойс, в тот же день. В машине находились двое мужчин и две женщины. Мужчины напоминали Кэнди Уолкера и Гомера Ван Метера. Фотороботы этих мужчин были опубликованы в газете, и там же фигурировали портреты неизвестных уличных девок, любовниц гангстеров, бывших с ними.

Петерсен указал мне на портрет одной из девиц. Из другого кармана пиджака он достал снимок, на котором была изображена хорошенькая девочка-подросток с коротко стриженными светлыми волосами на фоне фермерского дома. Петерсен обнимал девушку и улыбался. Девушка тоже улыбалась, но на лице ее можно было прочитать, как она была несчастлива. Но это все равно были хорошие времена, по крайней мере, для него.

Девушка на фотографии очень напоминала фоторобот одной из женщин, бывших с Кэнди Уолкером и Гомером Ван Метером.

– Мистер Петерсен, ваша дочь похожа на одну из тех, что изображены в газете. Но много молодых, хорошеньких женщин выглядят именно так...

– Я не ошибаюсь, это Луиза, – твердо сказал он. – Сейчас я вам покажу еще кое-что.

У этого человека в каждом кармане что-то лежало. Теперь из правого кармана пиджака он достал еще одну вырезку и подал ее мне.

– Это напечатано в сегодняшней утренней газете, – сказал он. – Прочитав ее, я сел на поезд и приехал к вам. Понимаю, что долго не решался, слишком долго.

Я уже видел эту статью в «Трибюн», но сейчас я воспринимал ее по-другому.

Полиция Сент-Пола вчера всадила примерно пятьдесят пуль в Гомера Ван Метера. Петерсен задрожал и сел.

– Я читал газеты, – сказал он. – В заголовках полно крови. Клайд Берроу и Бонни Паркер... Джон Диллинджер... Теперь Ван Метер... Люди вне закона. Их ждет один конец, не так ли? Они умрут под градом пуль...

Я пожал плечами.

– Наверное.

– Мистер Геллер, я волнуюсь за свою дочь.

– Понимаю вас.

Он наклонился вперед и стал очень серьезен.

– Верните ее мне.

– Что?

– Верните ее домой.

Он показал на вырезку с сообщением о смерти Ван Метера.

– Чтобы она не погибла подобным образом. Я смотрел на этого изможденного человека со Среднего Запада, вцепившегося в черные ручки моего идиотского чертова кресла.

– Мистер Петерсен, вы понимаете, о чем меня просите?.. Ну... дело это сложное... Может, вашу просьбу и невозможно выполнить.

Он молчал и как бы в ожидании чуда ждал, что я ему еще скажу. Ждал моего однозначного ответа.

Если его дочь поймают и ей повезет, то она попадет в тюрьму. Но она запросто может погибнуть «от града пуль», как выразился Петерсен. Но пока это была лишь безликая подружка гангстера (существовал только один полицейский портрет), и ее имя не фигурировало в газетах. Оставалась маленькая надежда, что еще не поздно и что ее можно спасти, выдернуть из огня, пока он не разгорелся с сумасшедшей силой...

– Хорошо, мистер Петерсен, – сказал я. – Попытаюсь кое-что разнюхать. Уолкер долго жил в Чикаго, и через его старые контакты я постараюсь выведать, с ним ли находится сейчас ваша дочь. Если так, то, может, я ей смогу передать, что отец ждет ее с распростертыми объятьями.

Он отрицательно покачал головой.

– Этого недостаточно. Вы должны не только ее найти, но и привезти ко мне. Хочет она этого или нет, мистер Геллер.

– Как же я могу вам обещать привезти ее назад? Вдруг она не захочет этого? Будьте благоразумны, мистер Петерсен. Ведь это будет расцениваться как похищение...

– Возвращение дочери к отцу не может рассматриваться как похищение.

Он был прав.

Уверенный в своей правоте, Петерсен медленно поднялся. Достал из кармана брюк толстую пачку денег и отсчитал пятьсот долларов в двадцатидолларовых купюрах.

Я был поражен. Наверное, такую сумму «подсказало» мое модерновое кресло.

Я взял тяжелую пачку денег.

– Мистер Петерсен, почему пятьсот долларов?

Он строго ответил мне:

– Потому что вам придется рисковать жизнью. Вы будете общаться с волками.

Он был прав – опасно расхаживать и расспрашивать о женщине, живущей с парнем, которого разыскивает полиция и который считается врагом общества. Но пять сотен долларов – это пять сотен долларов!

– Мистер Петерсен, что вы ожидаете получить от меня за пять сотен долларов?

– Мистер Геллер, я хочу, чтобы вы искали Луизу.

– Сколько времени?

– На сколько хватит пять сотен долларов.

– Если десять баксов в день, то это долгий срок.

– Если вы найдете ее, то можете оставить себе остальные деньги. Если все потратите, позвоните мне...

Он достал из левого кармана брюк клочок бумаги, на котором были написаны его адрес и телефон, и отдал его мне.

– ...Наверное, я вас тогда попрошу продолжать поиски.

Петерсен взял шляпу со стола.

– Да, – добавил он, надевая шляпу, – я вам дам еще тысячу, если вы привезете ко мне Луизу.

Я был поражен подобным заявлением. Меня просто пригвоздило к креслу то количество денег, которое выкладывал этот бывший фермер.

– Мистер Петерсен, простите меня за любопытство, не собираюсь что-то у вас выпытывать, но как вы можете себе такое позволить, да еще в наши трудные времена?

Его вымученная улыбка на этот раз показалась мне усталой и мудрой.

– У меня плохое здоровье, мистер Геллер. Больные легкие. Я заболел туберкулезом во время войны. Получаю пенсию, на которую могу существовать, поэтому продал ферму и собрал эти деньги, чтобы найти мою девочку. У меня есть маленький домик в Де Кальб. Мы могли бы там жить вместе на мою пенсию, а она начала бы новую жизнь. Мне бы хотелось, чтоб она нашла работу и хорошего человека, который бы заботился о ней, когда умрет ее отец. А это, наверное, случится скоро, по воле Божьей.

Он протянул мне руку, я встал и пожал ее.

– Когда вы ее найдете, расскажите о моих надеждах, – попросил он. – Может, она вернется домой по своей воле.

Я кивнул головой.

– Но найдите ее.

Он с такой силой хлопнул по столу, произнося слово «найдите», что моя лампа на столе подпрыгнула. Потом, смутившись, спокойно добавил:

– Пожалуйста, отыщите ее и верните домой. Он вышел, а я остался один в офисе со своей модной мебелью и его старомодными деньгами.

26

Когда Фрэнк Нитти не занимался делами в ресторане «Капри» или не общался с людьми из «Аутфита» в своем доме в Ривер-Сайде, то его можно было найти в роскошных номерах отелей Луп. Там он обычно встречался с политиками и лидерами рабочих союзов. Это были встречи на нейтральной и более безопасной территории.

Поэтому, когда я позвонил в «Капри» и попросил о встрече с Нитти, я не удивился, что мне перезвонил мужчина, который, не представившись, предложил приехать в вестибюль отеля «Бисмарк» в два часа дня в понедельник.

«Бисмарк» находился на углу Ла-Саль и Рэндольф, через улицу от Сити-Холла. Недавно перестроенный отель высился на Джерман-Сквер, там же находились несколько немецких клубов, управление пароходства и магазины западной части района Риалто-Тиетер.

Я прошел мимо швейцара в униформе и поднялся по широкой, покрытой красным ковром лестнице. Когда я шагал по мраморному полу роскошного вестибюля с высоким потолком, мои шаги отдавались эхом. Через некоторое время ко мне подошел широкоплечий мужчина небольшого роста, с темными, начинающими редеть волосами и холодными, как мрамор, глазами.

Это был «Маленький Нью-Йорк» Луи Кампанья, личный охранник Фрэнка Нитти.

Он молча встал передо мной с выражением брезгливости и отвращения на лице. Кампанья кивнул мне головой, показав, что мне нужно встать. Я поднялся с дивана и последовал за ним в лифт. Лифтер в униформе, не спросив, какой нужен был этаж, поднял нас на седьмой. Кампанья выпустил меня из лифта первым.

Пока мы шли по коридору, я осмелился спросить:

– Надеюсь, вы не злитесь на меня за старое? Как-то я стукнул Кампанью, но это длинная история...

Не глядя на меня и шагая рядом, он ответил:

– Если Фрэнк сказал – никаких обид, то и нет никаких обид.

Я не стал продолжать эту тему.

В конце коридора был маленький вестибюль, здесь на единственной двери под номером 737 золотом было написано «Президентский номер». Я стоял в вестибюле по одну сторону двери, а Кампанья со змеиным взглядом – по другую. Руки у него свободно болтались. Сильные большие руки.

– Хотелось бы поиметь такой костюмчик, – заметил я. – А то в моих всегда видно, что у меня с собой есть пистолет.

– Ты не можешь платить такие большие деньги моему портному, – ответил он. Я пожал плечами.

– Наверное, так.

Я вспомнил, что он даже не обыскал меня на предмет оружия. Кампанья сразу увидел, что у меня оружия нет. Мой костюм был недостаточно хорошо сшит, чтобы скрывать оружие. Преступный мир мог научить нас, как нужно ухаживать за собой и следить за высокой модой.

Дверь открылась, и толстый маленький человек в очках в железной оправе, черных галстуке и шелковом костюме вышел, улыбаясь и разговаривая с кем-то, стоявшим позади него.

– Для меня это всегда удовольствие, Фрэнк. Кампанья закрыл дверь за толстым человеком. Тот надел шляпу, и когда проходил мимо меня, я спросил его:

– Как дела, Вилли?

Вилли Бьеф прищурился, потом произнес:

– Геллер?

– Правильно.

Он усмехнулся.

– Как ты себя чувствуешь в роли бывшего копа?

– А как ты себя чувствуешь в роли бывшего сутенера?

Усмешка превратилась в издевку.

– Умная задница всегда останется умной задницей.

– Ты останешься сутенером до самой смерти. Наверное, Бьефу хотелось дать мне в зубы. Но я прекрасно понимал, что он не сделает этого. Работая раньше в профсоюзах, он всегда за спиной прятал дубинку. А когда занимался сводничеством, было известно, что он крепко бил своих девочек. Именно за это я его арестовал, когда носил форму полицейского. Еще до того, как меня послали следить за карманниками, я работал в паре с одним частным детективом Чикаго Вильямом Шумекером «Олд Шуз». Мы совершили налет на бордель и поймали Вилли Бьефа, когда тот пытался скрыться по черной лестнице с бухгалтерскими записями. Когда мы притащили его обратно наверх, одна из девиц призналась, что Вилли был ее сутенером. Услышав это, он вырвался и сильно ударил ее. Его осудили на шесть месяцев отсидки в тюрьме. Но этот ублюдок даже не отсидел и этого срока. Что поделать – Чикаго!

Бьеф все еще раздумывал, показать ли мне, где раки зимуют. Он, наверное, рассчитывал, что Кампанья поможет ему. Но он не знал, почему я здесь нахожусь, может, работаю на Нитти. Тогда ему не стоило бы связываться со мной. Он был просто трусом.

– Нам нужно простить все друг другу, – сказал Бьеф и быстро поковылял прочь.

– Ненавижу этого маленького сутенера, – произнес я.

Кампанья невозмутимо смотрел на меня, потом его сжатые губы слегка раздвинулись в улыбке. Я посчитал, что если он со мной согласен, то напряженность в наших отношениях слегка ослабнет. Но если Нитти решит, что мне нужно умереть, то Кампанья безусловно сделает это, чтобы сохранить свою работу.

Сейчас он показал мне своим коротким и плоским пальцем, чтобы я оставался на месте, и сказал:

– Подожди здесь, я посмотрю, что делает Фрэнк. Буквально через секунду Кампанья вернулся и спросил:

– Фрэнк хочет знать, ты по личному вопросу?

– Извините?

У Кампаньи опять появилось выражение отвращения на лице.

– Можешь ли ты говорить о своем деле в присутствии еще кого-либо, или разговор предназначен только для ушей Фрэнка?

– Только для Фрэнка, – ответил я. Кампанья кивнул, вернулся в номер, потом снова вышел ко мне.

– Придется подождать несколько минут. У Фрэнка парикмахер.

– Вот как?

Мы стояли в ожидании у прикрытой двери.

Внезапно Кампанья сказал:

– И я тоже.

– Что?

– Я тоже ненавижу маленького сутенера Бьефа. Хотите сигару?

– Спасибо, нет.

Кампанья вынул сигару, такую же толстую, как его пальцы, и зажег ее. Я почувствовал довольно приятный запах. Многие парни в городе продали бы душу за работу, которая стоила бы столько, сколько одна эта сигара.

Я совсем не собирался осуждать Кампанью за то, что он наслаждался сигарой. Если иметь такую работу, как у него, жизнь может оказаться очень короткой. Почему бы не доставить себе удовольствие? Я был ему благодарен даже за мимолетный жест человеческого контакта между нами. Может, этот жест окажется в будущем благоприятным для моей жизни. По крайней мере, сейчас я не открывал список тех, с кем он хотел бы расправиться в первую очередь, – так мне показалось.

Внезапно открылась дверь, и худой человек в белом халате с тонкими усиками и прилизанными волосами выскочил оттуда пулей со словами:

– Извините, простите... – и быстро захлопнул за собой дверь.

Внутри что-то ударилось о дверь. Послышался звон разбитого стекла.

Парикмахер был очень напуган, Кампанья остановил его прежде, чем тот успел убежать, пожал руку, сказав:

– Тебе еще повезло.

Парикмахер кивнул и в испуге быстро побежал по коридору.

Кампанья улыбнулся уголками губ. Чувствовалось, что его это забавляло. Показав пальцем на дверь, он произнес:

– Фрэнк говорил, что ты можешь войти, как только уйдет парикмахер. Входи, Геллер.

– Вы очень добры ко мне, Кампанья.

Он опять улыбнулся. Я в первый раз увидел, что у него есть зубы. Открыв дверь, я вошел в комнату.

Пока я проходил по прекрасному ковру гостиной, осколки стекла от разбитого ручного зеркала хрустели у меня под ногами.

Нитти стоял у большого зеркала на стене, вокруг его шеи было повязано белое полотенце. Он трогал свои волосы и недовольно качал головой.

– Входи, Геллер, – сказал он, не глядя на меня. – Садись.

Роскошный номер был оформлен в белых с золотом тонах в викторианском стиле. Возле дивана стоял стул с высокой спинкой. Рядом со стулом на белом ковре валялись клочья состриженных волос. Я сел на диван.

Сорвав полотенце с шеи, Нитти бросил его на пол, а сам подошел к стулу и сел, положив руки на колени. На нем были серые брюки и белая рубашка. Пиджак и галстук лежали на кофейном столике, стоявшем неподалеку, но он не стал их надевать.

– Да, теперь они уже не те, – сказал он, качая головой.

– Что такое, Фрэнк?

– Этот маленький засранец парикмахер за пятнадцать минут получает у меня больше, чем я зарабатывал за неделю, когда сам занимался этим бизнесом. Посмотри, что он со мной сделал?

Он показал на свои прекрасно подстриженные черные волосы, приглаженные назад с пробором слева. Прическа была идеальной.

– Фрэнк, мне нравится твоя прическа.

– Правда? Может, я придираюсь. Это пятый парикмахер за год. У них у всех одна и та же чертова проблема.

– Какая?

– Трясутся руки! Посмотри! – Он наклонился и повернул голову. За его ухом я увидел кровь. – Они не парикмахеры, а мясники, я истекаю кровью! В мое время парикмахеры имели вот такие руки...

Он протянул свои руки перед собой, чтобы показать, как они спокойны и не трясутся.

– Фрэнк, может, они волнуются? Казалось, он меня не понял.

– Почему?

– Ну, – продолжал я, – они стригут самого Фрэнка Нитти. Не кажется ли вам, что это не так-то легко делать?

– Я никогда об этом не думал. Но, может, ты и прав, Геллер. Напрасно он волнуется. Ведь он стрижет бывшего парикмахера. Ну ладно! – Он хлопнул себя по коленям. – В чем дело?

– Я пришел просить вас об одолжении.

Он пожал плечами.

– Ты же знаешь, что я твой должник с давних пор, малыш.

– Никакой вы не должник. А вот если вы выполните мою просьбу, то, наверное, я стану должником.

– Мне кажется, ты совсем не радуешься тому, что придется стать моим должником.

Я признался, что это так.

– Я хочу попросить вас вот о чем. Если вам когда-нибудь понадобятся мои услуги, я готов их предоставить, если для этого не нужно будет нарушать закон. Ведь иногда вы будете вынуждены использовать меня, потому что вам по каким-то причинам не захочется пользоваться услугами своих людей. Я готов поработать, никакой платы не надо, и лишних вопросов с моей стороны не будет.

Он кивнул и рассеянно улыбнулся.

– Геллер, ты уже не тот «малыш», что был раньше. Мне кажется, ты сильно подрос.

Я улыбнулся.

– Вы всегда присматриваете за мной, Фрэнк.

Он засмеялся, наконец-то забыв о неумелом парикмахере.

– Ты прав. Послушай, я тебе благодарен за ту маленькую работу, которую в свое время ты для меня выполнил.

Я не понял, о чем он говорил, но промолчал.

Фрэнк Нитти напомнил.

– Я имею в виду, – сказал он, размахивая рукой, – те сто баксов за твой отдых и сон, что сделали свое дело.

Он имел в виду мое участие в поимке Диллинджера. Действительно, на мне был костюм, который я купил, израсходовав часть этих денег.

– Все нормально, Фрэнк.

– Конечно, ты мог бы пойти в газеты и найти человека, который неплохо бы заплатил за твой рассказ. Правда, не уверен, что кто-нибудь тебе поверил бы, но все равно приятно, что ты так не поступил. Если бы я об этом вовремя не позаботился, наше озеро посетило бы настоящее цунами.

– Фрэнк, сейчас на озере все спокойно.

– Знаю, пусть так будет и впредь, и я этим доволен. Так какая же тебе нужна услуга?

– Помнишь парня по имени Кэнди Уолкер?

Нитти утвердительно кивнул, и я рассказал всю историю: и то, что теперешняя подружка Кэнди была дочерью моего клиента, и что клиент попросил вернуть ее, прежде чем начнется перестрелка.

– Кажется, Кэнди сейчас работает на Баркеров, не так ли?

– Эта маленькая группа действует уже давно, и они крепко связаны с некоторыми нашими друзьями в Сент-Поле, – подтвердил Нитти.

Под словом «наши» он имел в виду не своих и не моих друзей, а друзей «Аутфит». Они входили в группу «Твин Ситиз», включавшую в себя людей из Синдиката, и различных продажных политиков муниципального и даже государственного уровня.

– Мне казалось, что у вас... ну... есть кое-какие дела с Баркерами.

– Почему ты так решил? – спросил он, внимательно посмотрев на меня.

– Я могу говорить в открытую? Нитти кивнул головой.

– Ну, когда Зиглер получил по заслугам в «Цицеро», я решил, что Бойз одобрили это дело или все сделали сами.

Зиглера, охранника Капоне, называли одним из подставных копов, которые расстреляли парней Багса Морана в гараже на Норд-Сайд в день святого Валентина в 1929 году. В прошлом году в марте Зиглера перерезало автоматной очередью пополам, его голова разлетелась на части после выстрелов около любимого им кафе «Цицеро». Так же, как и «Детское личико» Нельсон и Кэнди Уолкер, Зиглер был солдатом Капоне и после отмены «сухого закона» перешел в армию бандитов, а именно в банду Баркера и Карписа. По слухам, это он организовал похищение Хемма для Баркеров. Это было одно из преступлений, которое Мелвин Пурвин считал делом группировки Тоуи. Но после похищения Хемма Баркеры обозлились на Зиглера.

Нитти мрачно улыбнулся, наклонился вперед и сказал:

– Хочу тебе кое-что сообщить о мистере Зиглере, чтобы ты мог извлечь из этого урок. Он слишком много пил, Геллер. Ты когда-нибудь видел, чтобы я пил слишком много?

– Я вообще никогда не видел, чтобы ты, Фрэнк, пил.

– Правильно! Я – бизнесмен. Геллер. А бизнесмены не должны развязывать язык после частых попоек.

– А что, пьяный Зиглер болтал о делах?

Нитти кивнул, продолжая мрачно улыбаться.

– Он болтался в барах, крепко поддавал и хвастался своими успехами. В частности, рассказывал о некоторых делах в феврале двадцать девятого года. Надеюсь, понимаешь, о чем я говорю. Затем он рассказывал о своих последних достижениях – похищениях. Он болтал вовсе не о женщинах, а о более важных делах.

Фрэнк имел в виду похищения Хемма и Бремера. Говорили, что это была работа банды Баркера и Карписа. Так говорили все, кроме Мелвина Пурвина и его подручных.

– Фрэнк, мне казалось, ты знаешь, что я никогда не распускаю язык. Поэтому, если сможешь связать меня с Кэнди Уолкером или с тем, кто поможет выйти на него, я, естественно, не стану болтать о твоих связях с Баркером.

– Да, Геллер, знаю, что ты не станешь болтать, я доверяю тебе. Кроме того, если все-таки это сделаешь, то закончишь свои дни где-нибудь в темной аллее.

Я громко выдохнул воздух.

– Справедливо. Ты мне поможешь?

Нитти встал, прошел через комнату к бару и налил себе содовой со льдом, предложив мне, но я, поблагодарив, отказался. Потом он вернулся на свое место и сел, отпивая содовую, которая бурлила у него в стакане. А в моей голове бурлили разные мысли.

Нитти, о чем-то думая, наконец произнес:

– Конечно, я смогу тебе помочь, но было бы лучше, если бы ты не брался за это дело.

– Почему, Фрэнк? – выпрямился я.

– Ты все хорошо продумал, малыш? Итак, я снова стал «малышом».

– Ну, в общем-то хорошо.

– Ты, видимо, забыл, что твое имя упоминалось в газетах в связи с убийством Диллинджера. Судя по рассуждениям тупых бывших фермеров, ставших теперь громилами, ты помог «сдать» их дружка полиции и помог убить Джонни Диллинджера.

– Я это понимаю...

– Как ты думал разыскивать эту девицу?

– Ты предупреждаешь меня, что если я стану ходить и задавать вопросы о Кэнди Уолкере и его дружках под своим собственным именем, то могу наткнуться на того, кому захочется убить меня?

– Нет, – погрозил мне пальцем Нитти, как недовольный тупоумием ученика разгневанный учитель. – Все, с кем ты будешь встречаться, захотят тебя «пришить»!

– Я подумал, если стану заниматься этим только в Чикаго...

– Кэнди Уолкера нет в Чикаго. Я вздохнул.

– Тогда я вообще ничего не смогу сделать.

– Тебе придется побывать среди очень жестких парней, чтобы что-то узнать об этой девушке. И ты, конечно, не должен там появляться под своим именем. Как тебя зовут? Имя, а не фамилия?

– Натан.

– Надеюсь, ты не желаешь «сыграть в ящик»? Поэтому ты не можешь там фигурировать как Натан Геллер, частный детектив, который помог изловить Диллинджера.

– Понимаю.

– У тебя есть какие-нибудь идеи?

Я снова вздохнул.

– Мог бы работать под вымышленным именем. Ну, вы понимаете, под прикрытием. Нитти поднял брови и кивнул.

– Ну да, как тот фэбээровец, которого твой дружок Несс послал последить за Алом. Этот парень выглядел и вел себя как настоящий итальяшка.

Я кивнул головой.

– Да, и его показания очень помогли упрятать в тюрьму Аль Капоне. Нитти улыбнулся.

– Может, мне стоило бы поблагодарить того парня? Ведь из-за него я стал именно тем, кем являюсь сейчас.

– Некоторые считают, что Капоне, даже сидя за решеткой, до сих пор руководит своей работой.

– Он сейчас в Алькатрасе, оттуда не просочится даже дерьмо.

– Но мне стоит попробовать действовать под вымышленным именем.

– Да, но, черт побери, это опасно. Я стану, малыш, тебя уважать еще больше, если сможешь все проделать.

– Вы поможете в этом?

Нитти продолжал улыбаться, откинув назад голову и прищурив глаза.

– Каким образом?

– Посоветуйте, каким именем я мог бы воспользоваться, и дайте некоторые сведения из жизни этого человека. Было бы хорошо, если бы этот человек находился сейчас, например, в тюрьме. Я назовусь его именем без риска, что Кэнди Уолкер или кто другой из его окружения когда-то встречал этого парня. Это должен быть человек, о котором слышали, но не смогли бы что-либо проверить. Мне тогда удалось бы остаться живым и забрать эту девицу.

– Да, это возможно, мне нужно только позвонить, – сказал он, кивая головой.

Нитти встал и вышел из комнаты. Я слышал его приглушенный голос, но не мог разобрать слов. Он вернулся, улыбаясь, и сел на свое место.

– Все устроено. Я нашел имя, которое ты можешь использовать.

– Хорошо. Кто-то сидит в тюрьме?

– Еще лучше, он – мертв. Я удивился.

– Примерно год назад этот парень работал в восточных штатах, а потом начал работать на нас.

– Кэнди Уолкер встречал его? Нитти отрицательно покачал головой.

– Уолкер слышал о нем. Но они ни разу не встречались.

– А вдруг Уолкер все-таки его видел?

– У парня была пластическая операция. Вот тебе и объяснение, если возникнут вопросы.

– Хорошо, но как я докажу, что я и есть тот парень?

– Я все тебе расскажу о нем и постараюсь, чтобы завтра утром в офис тебе принесли его водительское удостоверение. Все сработает, дело – верняк.

– Ну, спасибо. Я очень ценю это, Фрэнк.

– Не стоит, это ты мне делаешь одолжение.

– Каким образом?

– Парень, которого ты станешь изображать, мертв, но об этом никто не знает. Или, точнее, мало кто знает. Было бы хорошо, если бы он снова проявился. Как будто остался в живых.

Я не все понял, но на всякий случай согласно кивнул головой.

– Вот адрес, – продолжал Нитти. Он написал его в белом блокноте, лежавшем на кофейном столике перед ним. – Это – многоквартирный дом. Тебе нужно встретиться с деревенской старухой, живущей на нижнем этаже. Ее имя Кейт Баркер.

– Кейт Баркер? Она как-то связана с Баркерами?

Нитти сухо кивнул.

– Это их мать.

Ни в одной газетной статье не упоминалось о старухе, связанной с бандой Баркер – Карпис.

– Она знает, чем занимаются ее детки? – спросил я.

– О да!

– И одобряет это?

– Она считает, что сыновья не могут делать ничего дурного. Старуха даже иногда ездит с ними, как мне сказали. Но временами ей это надоедает, и тогда она живет в квартире в «большом городе». Когда к ней придешь, просто скажи, что хочешь связаться с ее сыновьями и с Уолкером. Если вдруг она засомневается, то я тебе дам имя одного из моих помощников. Пусть все проверит.

Он вырвал страницу из блокнота с адресом и передал ее мне.

Я увидел адрес: Пайн-Гроув, 3967.

– Господи, Фрэнк, это же дом, где жил Джимми Лоуренс.

– Да. Он принадлежит мне, если быть более точным – одной моей компании.

Таким образом я узнал о Фрэнке Нитти и его бизнесе гораздо больше, чем хотелось бы. И уже видел себя мертвым в темной аллее.

– Между прочим, она живет в квартире Лоуренса, – добавил Нитти.

– Господи, – повторил я, глядя на адрес. Белая бумажка начала расплываться у меня перед глазами.

– Ну, так случилось потому, что квартира освободилась, – заметил Нитти, улыбаясь. – Она никогда не встречалась с Лоуренсом.

– Никогда не встречалась с Лоуренсом?

– Нет, – подтвердил Нитти. – К твоему счастью, теперь ты станешь им.

– Джимми Лоуренсом? – переспросил я.

– Позвольте познакомиться, – сказал Нитти, продолжая улыбаться.

27

На следующий день, во вторник я поставил машину напротив большого кирпичного трехэтажного здания на Пайн-Гроув. Я не стал сразу выходить из машины, попытался сосредоточиться.

В бумажнике лежало водительское удостоверение штата Иллинойс на имя Джеймса Л. Лоуренса. На мне были белый костюм, соломенная шляпа-канотье и очки с простыми стеклами в золотой оправе. Мне было не по себе. Я приехал с визитом к матери парней Баркеров.

Фрэнк Нитти в своем роскошном номере вчера полчаса рассказывал мне о Лоуренсе и его жизни.

Он... нет, я, родился в Канаде, переехал со своими... нет моими (нашими?) родителями в Нью-Йорк, когда был ребенком. Оба родителя давно умерли – мать во время родов, а отец погиб в аварии на фабрике. Меня воспитывали тетка и дядя, который работал на Вест-Тартиз, занимаясь производством одежды. Я стал работать там в профсоюзах для Лепке. Так называли главного заместителя Лаки Лючано – Луи Бугалтер. Со временем я стал одним из главных помощников Лепке в рэкете по защите людей и предприятий. Но на мне висело обвинение в убийстве в Нью-Йорке, и примерно год назад меня отправили оттуда к друзьям гангстеров в Чикаго. После пластической операции я снова начал работать.

Вот все, что я узнал о себе вчера. Сегодня утром, примерно в десять часов, Кампанья привез мне водительское удостоверение и предложил, чтобы я позвонил по определенному номеру до полудня. Я сделал это, и сам Нитти снял трубку.

– У меня есть новости и придумана история для тебя, которая бы стала причиной твоего появления у Баркеров, – сказал Нитти.

Вчера мы с ним обсуждали варианты дополнительного прикрытия к имени Лоуренса и его биографии, чтобы оправдать мою связь с Кэнди Уолкером и Баркерами.

– Есть человек по имени Док Моран, – сказал Нитти, – ты когда-нибудь слышал о нем?

– Конечно, он делает аборты.

– Геллер, это его основная специальность, и он практикует на бульваре Ирвинг-Парк. Но Моран выполнял для нас много работы, связанной с профсоюзами.

Такие врачи, как Док Моран, были нужны преступному миру. Они не только делали аборты шлюхам Синдиката, но и лечили любые пулевые раны членов группировок «Аутфита». Теперь, после прихода к власти Фрэнка Нитти, кровавых разборок становилось меньше. При нем открытое насилие членов Синдиката постепенно сходило на нет.

Я спросил Нитти:

– Значит, за последний год-два основными клиентами доктора М орана были люди из гангстерских группировок?

– Ты угадал. Малыш. Между прочим, пока мы с тобой разговариваем, он находится у Баркеров – Карпис...

Я пересек улицу и подошел к зданию, где совсем недавно обитал настоящий Джимми Лоуренс.

Тогда я был его тенью, теперь же стал его духом.

В вестибюле находились почтовые ящики с надписями на них. Ящик квартиры на нижнем этаже принадлежал женщине под именем Элис Хантер. Я постучал в ее дверь.

Женский голос, мелодичный, но слегка подрагивающий, протяжно спросил:

– Кто там?

– Джимми Лоуренс, друг вашего хозяина, – ответил я.

– Рада вас слышать, мистер Лоуренс, – искренне ответили мне за дверью. – Зачем пожаловали, мистер Лоуренс?

– Мне нужно связаться с Доком Мораном. Вы можете помочь?

– Конечно, мне бы хотелось вам помочь, – ответили за дверью, – подождите здесь, пока я позвоню по телефону.

– Конечно, конечно, мадам.

Я стоял у дверей, держа в руках шляпу.

Через некоторое время дверь приоткрылась, и два ярких темных глаза уставились на меня из-под очков в золотой оправе. Лицо женщины было крупным, с изогнутым носом и острым подбородком, как у ведьмы. Ее лоб венчали крутые кудряшки, выбивавшиеся из плотной массы прически, похожей на прическу Ширли Темпл.

Мне не удалось как следует рассмотреть ее лицо, потому что она выглядывала из полуоткрытой двери.

Леди искренне улыбнулась, показав свои фальшивые зубы.

– Вы – интересный молодой человек. Откуда у вас этот костюм?

– Из Нью-Йорка, – ответил я.

– Я там не была.

Она по-прежнему выглядывала из-за двери.

– Вы не против того, чтобы показать мне ваш пиджак?

– Прошу вас, – сказал я и распахнул его. Она заулыбалась еще шире, увидев, что у меня нет с собой оружия. На секунду исчезнув, она открыла дверь и приветственно махнула рукой.

Я вошел внутрь. Сразу за прихожей, где мы стояли, располагалась большая гостиная, в центре которой стояла софа с обивкой из светло-зеленого мохера с яркими цветастыми подушками. В комнате стояло несколько стульев с такой же обивкой. На полу лежал ковер с кистями и геометрическим рисунком в бледно-зеленых и оранжевых тонах. Над камином висело большое зеркало. Видимо, квартира сдавалась с обстановкой. Эта пухленькая бабуля не смогла бы так обставить ее. Наверное, здесь мало что изменилось с тех пор, как в ней жил Джимми Лоуренс.

Но все-таки были кое-какие новшества, привнесенные новой обитательницей. Например, около одного из кресел стоял столик для игры в карты, на котором была разложена наполовину собранная мозаика – «Сельская церковь осенью». Оранжевые и красные листья, синее небо с пухлыми облаками. Кусок неба еще не был собран. Перед диваном стоял круглый кофейный столик. На нем лежал толстый альбом с вырезками из газет и журналов. У стены стояли радиоприемник и проигрыватель. Радио во всю мощь орало народную песню.

Полная маленькая женщина в цветастом платье и с ниткой настоящего жемчуга на шее двигалась весьма грациозно. Она сделала музыку потише, виновато улыбнувшись, как маленькая девочка. Сняв свои очки и убрав их в карман, леди предложила мне присесть на диван и сама села рядом. Губы у нее были ярко накрашены, от нее пахло духами «Сирень» и пудрой. Самое странное состояло в том, что, несмотря на толстое лицо, фальшивые зубы и идиотские кудряшки а-ля Ширли Темпл, улыбка у нее была обаятельной.

– Могу я вам предложить кофе? – спросила она. В квартире работал кондиционер, в прохладной комнате вполне можно было выпить кофе, но я отказался.

– Мисс Хантер, вы очень любезны, но не нужно. Она кокетливо склонила набок головку и помахала пухлой ручкой.

– Так зовут меня только незнакомые люди.

– Тогда, наверное, лучше называть вас миссис Баркер.

– Мне нравится имя Элис... лучше бы мои родители назвали меня Элис, а не Аризоной, – сказала она раздумчиво.

– Простите?

Она прижала к своей объемистой груди руку с короткими, покрытыми красным лаком, под цвет губной помады, ноготками.

– Правда, ужасное имя Аризона? Как можно было так назвать маленькую девочку?

Из радио тихо лилась грустная песня о лошади, кажется, ее пел Джин Отри.

– Мне больше нравится Кейт, – сказал я.

– Мне тоже. Но вы можете называть меня «Мамочка» или «Ма». Все мальчики называют меня просто «Ма».

Наверное стоило порадоваться, что меня так быстро и легко приняли за своего, но все-таки стало немного не по себе.

– Вы слишком добры... Мамочка. Называйте меня Джимми, – сказал я.

– Джимми. Хорошее имя, мне оно нравится.

– Я очень рад.

– Ну, Джимми! Там чем же вам может помочь старая Мамочка?

Она прикоснулась ко мне своей пухлой ручкой.

– Вы не могли бы вывести меня на Дока Морана? Наш общий друг просил с ним связаться и привезти его с собой.

Она поджала губы, как бы пытаясь кое-что придумать.

– Может, мне передать ему что-то от вас?

– А вы вскоре увидите доктора?

– Возможно. Если найду себе шофера.

– Шофера?

– Сейчас Док находится вместе с моими мальчиками Фредди, Артуром и Элвином Карписом. Вы знаете этого приличного парня.

– Никогда не был с ним знаком.

– Он действительно хороший. Мне нужно побыстрее приехать к ним.

Ее полное лицо стало жестким.

– Я им нужна.

– Вы часто с ними встречаетесь? Она неопределенно пожала плечами.

– Там, где они находятся, нет телефона, но они звонят мне из города время от времени.

– И вы планируете вскоре поехать к ним? – спросил я.

Она кивнула головой и сказала:

– Но я не вожу машину. Мне нужен шофер. Никогда не знаешь заранее, когда тебе выпадет счастливый случай. Таковым для меня стала маленькая толстая старая леди... Джин Отри, если это был он, вдруг начал петь что-то поживее, о прерии.

– Я могу вас отвезти, – предложил я, стараясь не выдать своей радости. – Мне было приказано повидать доктора лично.

– Вы должны сами привезти его обратно. Так вам было сказано?

– Правильно.

– Приказ есть приказ.

– Именно так.

Она коснулась меня своей прохладной и влажной рукой и сказала:

– Действительно, почему бы вам не отвезти меня туда? Но я должна вас предупредить: готовится нечто весьма крупное.

– Да?

– Мне кажется, я должна предупредить вас, иначе можно завязнуть в этом.

– В чем?

– В чем-то большом.

– И плохом?

Она загадочно улыбнулась. Такая милая улыбка никак не вязалась с ее карикатурным обликом.

– Нет, если вы любите деньги.

– Я люблю деньги.

– Ну, где появляются мои мальчики, там всегда бывают деньги. Джимми, у меня хорошие мальчики, они так много работают. А вы хотите заработать?

– Конечно.

Она мне подмигнула.

– Тогда вам стоит держаться поближе к моим мальчикам.

– Вы ими так гордитесь.

– Да, очень. Итак, у меня есть шофер? – спросила она, забавно произнеся слово «шофер».

– Я рад вам служить, у меня есть машина.

– Какая? Я замер.

– Двухместный «шевроле».

– Не пойдет, не пойдет, – сказала она и покачала головой.

Мамочка встала и поковыляла к комоду, стоявшему у стены, открыла ящик и вытащила деньги. Пересчитав, отдала мне пачку.

– Здесь шесть сотен, – сказала она. – Попробуйте купить хорошую подержанную двенадцатицилиндровую машину марки «Аубурн» с радио. Мне так нравятся Двенадцатицилиндровые «Аубурны» с радио.

Я положил толстую пачку денег в карман пиджака, а она вернулась к комоду и закрыла ящик.

– Когда вы хотите ехать?

– Завтра днем. А пока можно собрать вещи и сходить вечером в кино. Обожаю ходить в кино. Когда я езжу с моими мальчиками, приходится неделями не бывать в кино, не играть в бинго. Но мать должна чем-то жертвовать ради своих мальчиков, понимаете?

Я сказал, что все понимаю, и предупредил, что заеду завтра в час дня.

Она проводила меня до дверей, держа за руку, и потрепала по щеке на прощание. Пальцы были холодными и мягкими.

– Мне кажется, вы приличный парень, – сказала Мамочка. – Вы всегда будете стараться услужить своей старой Мамочке, правда?

Я обещал ей сделать все, что можно.

Потом я пошел и купил подержанный двенадцатицилиндровый «Аубурн», с радио.

28

На следующий день я ехал по хайвею 19 через Мак-Генри-Каунти. Зеленые холмы перемежались возделанными фермерскими полями, озерами, и иногда встречались разработки гравия. Я сидел за рулем спортивного двухместного автомобиля, на таком мне еще не приходилось ездить. «Аубурн» выпуска 1932 года уже прошел много миль, что помогло мне купить эту красотку за вполне приемлемую цену. О таком автомобиле можно только мечтать для того, чтобы произвести впечатление на девушку, сидящую рядом с вами. К сожалению, «девушка», сидевшая рядом со мной, пробежала больше миль, чем «Аубурн».

На Кейт была шляпка с цветочками, плотно облегавшая голову, как шлем авиатора. На ее мешковатом грязно-белом платье были изображены огромные пурпурные цветы, резко контрастировавшие с белыми сиденьями машины. Чтобы ей было удобно смотреть в окно, она сидела на своей надувной подушке. Наклонившись, она крутила ручки радио, встроенного в приборную панель. Мамочка пыталась отыскать народную музыку.

– Эта музыка просто ужасна, – сказала она, переключаясь со станции, где передавали Бинга Кросби с его песней «Там, где синева ночи встречается с золотом дня». В голосе Кейт Баркер звучало недовольство.

Она уже выразила его мне, когда я заехал за ней в час дня в квартиру на Пайн-Гроув. Взглянув на машину, Мамочка скорчила мину.

– Вы купили двухместный автомобиль?! А я хотела прогулочный седан! – сказала она, стоя на тротуаре. В каждой руке она держала по сумке, а из-под мышки у нее торчали журналы и большая сумочка.

Я стоял у машины, прислонившись к круглому, как бедро хорошенькой девушки, крылу. Пожав плечами, ответил:

– Вы сказали купить двенадцатицилиндровый «Аубурн» с радио. Мне пришлось объездить весь город, чтобы найти такую подержанную машину, да еще доплатил за нее сотню.

Она по-прежнему недовольно посмотрела на меня, потом на машину.

– У нас большая семья, и для нас двухместная машина мала.

– Вам все равно нужна не одна машина. Мамочка, я старался достать то, о чем вы меня просили. Она закивала головой.

– Но мне нравится черный цвет, а эта – синяя.

Да, машина была синей, как глаза Салли Рэнд.

– Но вернуть я ее не смогу, это не новая машина, ее обратно не примут.

– Ладно... Это «Аубурн» двенадцатицилиндровый, и мне нравится эта модель.

– Не забудьте, здесь еще есть радио. Мне повезло, что я смог ее найти.

– Хорошо, хорошо.

Я положил ее сумки в багажник.

– Я получу ту сотню, которую пришлось доплатить?

– Получите, – отрезала Мамочка и, обойдя машину, подошла к дверце с другой стороны. Она ждала, пока я ее открою. Я так и сделал.

Когда мы выехали из Чикаго, Мамочка повеселела, несмотря на то, что ей так и не удалось поймать народную музыку.

– Вот здорово, здорово! – сказала она, хлопая в ладошки.

– Что здорово? – спросил я, стараясь внимательно вести машину. Хотя автомобиль был двухместным, но намного мощнее и больше моего «шевроле» и двигался очень быстро. Мне все время приходилось контролировать двигатель, чтобы не ехать со скоростью больше пятидесяти миль в час.

– Он предложил ей кольцо... – вдруг проговорила Мамочка.

– Что?

– У него была квартира...

– А?

– Но ее возмущала...

– С вами все в порядке?

– На подбородке щетина!

Она повернулась ко мне, и ее круглое, как блин, лицо расплылось в улыбке.

– Это реклама крема для бритья «Бурма Шейв».

– Боже, – сказал я и крепче сжал руль. Теперь она постоянно высматривала рекламу этого чертова крема. На этой территории, видимо, работал старательный агент, потому что рекламные щиты, казалось, вырастали из земли через каждые несколько миль, словно деревянные сорняки.

Мамочка все время была занята чтением рекламных щитов.

– Красавцы мальчики... С нежной кожей... Должны хранить... что дал вам Боже! Ха-ха-ха! Крем для бритья «Бурма Шейв».

У нее на верхней губе пробивались усики, может, она была потенциальной покупательницей этого крема.

Сегодня я взял с собой пистолет, который показался мне тяжелым – давно я не носил оружия. Если бы меня остановили за превышение скорости, а это было вполне возможно, потому что «Аубурн» сам выбирал удобную для себя скорость, то мне пришлось бы ответить на некоторые неприятные вопросы. Например, почему водительские права у меня на имя Лоуренса, а пистолет зарегистрирован на имя Натана Геллера.

* * *

Утром Барни заметил мой пистолет. Я был в очках, соломенной шляпе и в коричневом костюме, и пистолет слегка выпячивался под пиджаком.

Как когда-то сказал мне Кампанья, я не мог себе позволить хорошего портного, такого, как у него.

– Что это, или мне кажется? – спросил хмуро Барни, показывая на мою левую руку. Он играл в бильярд и ожидал своей очереди. Я утром искал Барни и сначала зашел в маленький спортзал в отеле «Моррисон», но не найдя его там, отправился сюда, в Масси.

Масси был бильярдным залом. Здесь обычно встречались все заядлые игроки в пул, бильярд и боулинг. Театральные знаменитости играли здесь с известными и не очень известными боксерами, баскетболистами и гонщиками. Сюда захаживали рэкетиры и жулики.

Мне пришлось признаться, что я был вооружен.

Барни покачал головой, сделал удар и промазал. Его партнеры захихикали в надежде, что на этот раз им удастся обыграть Барни, чего им почти никогда не удавалось.

– Мне не нравится, когда ты ходишь с этой штукой, – сказал он обеспокоенно. – Знаешь, мне не доставляет удовольствия ходить на похороны.

– Если тебе это так неприятно, – тихо сказал я, – тогда не приходи на мои...

– Господи Иисусе, Нат, неужели ты не можешь найти себе другую работу?

– Ненавижу, когда евреи говорят «Иисусе», меня это смущает.

– Умники не нравятся никому, – сказал он, ухмыляясь. Он снова сделал удар, но опять промазал. Его партнеры улыбались.

– Серьезно, – продолжал Барни, – тебе нужно найти другую работу, и я мог бы помочь в этом...

– Господи, это твердит мне и Салли! Никому не нравится моя работа, и все хотят сделать из меня прислугу для себя или что-то в этом роде.

Барни обнял меня.

– Ненавижу, когда полукровки упоминают Бога, меня это смущает. А вот в моем присутствии говорить «трахаться» можешь сколько угодно! Меня это совсем не смущает.

– Значит, я наполовину еврей?!

– Да, и наполовину ирландец, и еще в тебе полно всякого дерьма. Теперь убирайся отсюда, пока я не проиграл этим парням.

– Прежде чем уйти, я должен сказать тебе, почему заглянул сюда.

– Говори.

– Я на некоторое время отбываю из города, и ты приглядывай за моим офисом, ладно?

– Хорошо. Ты уезжаешь надолго?

– Не могу сказать.

– Чем ты занимаешься?

– Мне нужно разыскать одну девушку.

– Кто их не ищет? – заметил один из партнеров Барни.

А Барни посоветовал:

– Смотри чтобы тебя не подстрелили, парень, ладно?

– Ладно. Когда тебе предстоит драться?

– Это будет через месяц, – ответил Барни и наклонился, чтобы ударить по шару.

– У тебя проходят интересные тренировки, – сказал я, и он опять промазал.

* * *

– Охотничьи законы... Должны позволять... Стрелять маленьких птичек... Которые пытаются наш крем подменить! Ха-ха-ха!

Мамочка Баркер улыбалась мне.

– Крем для бритья «Бурма шейв»!

Что я мог ей ответить на это? Я просто продолжал вести машину. Мы уже ехали довольно долго и находились в штате Висконсин.

Мы ехали по хайвею № 89, прекрасная дорога сменилась на покрытие гравием. Я старался ехать со скоростью не выше сорока пяти миль. Хотя это была не моя машина, мне было бы неприятно, если эти чудесные синие крылья будут побиты отскакивавшими из-под колес мерзкими мелкими камешками.

Мне мало приходилось ездить за городом, поэтому на этом узком шоссе каждый встречный автомобиль становился неприятным препятствием. «Аубурн» был широкой и мощной машиной, а провинциальные дороги для него становились слишком узкими, и нам постоянно грозила встреча с каменным бордюром, которая могла стать роковой. Мое кислое настроение ухудшалось еще оттого, что Кейт Баркер постоянно мурлыкала что-то народное. Она делала это, когда не могла поймать по радио такую музыку или по дороге не встречались рекламные щиты крема «Бурма шейв».

– На далеком холме, – внезапно завопила она, – стоял старый покосившийся крест...

– Крем для бритья. «Бурма шейв», – внес свою лепту я.

Она возмущенно уставилась на меня. Сегодня мы не ладили. Наши приятные отношения остались во вчерашнем дне.

– Какое кощунство, – заявила Мамочка.

– Наверное, вы правы.

– Какую церковь вы посещаете?

– Мамочка, я даже не могу припомнить, какую.

Она возмущенно поцокала языком.

– Это очень грустно. Весьма грустно.

– Наверное, вы правы, Мамочка.

– Вы знаете, что вам придется поджариваться в аду?

– У меня там будет неплохая компания.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ничего. Посмотрите вперед.

– О-о-о-о-! – взвизгнула она. – Бородатая леди... Попробовала наш крем... Это не поздно никогда... Теперь она знаменитая кинозвезда! Крем «Бурма шейв»! Ха-ха-ха!

* * *

Салли не обрадовалась, когда узнала, в какое дело я опять ввязался. Наоборот, она здорово разозлилась.

– Нат, ты меня разочаровал! Ужасно разочаровал! Мы пили у нее кофе.

– Почему так, Элен?

– Я тебя считала умнее... И не думала, что ты ввяжешься в подобную убийственную авантюру!

– Убийственную?

– Ты сам лезешь в логово к этим... бешеным маньякам.

– Все маньяки немного «с приветом»!

– Правильно, как ты!

Я допустил большую ошибку, рассказав все Салли, правда, умолчал о роли Фрэнка Нитти и моего прикрытия под именем Джимми Лоуренса. Я только сказал ей о том, что фермерская дочка оказалась в лапах банды Баркеров и что я под вымышленным именем должен вернуть ее в объятия папочки.

– Тебе не ясно, чем ты занимаешься?

– Я просто делаю свою работу.

– Ты пытаешься... действовать в той манере, как это делают дети. Ты себя так сильно жалел, когда тебя использовали во время убийства Диллинджера, и теперь любыми способами пытаешься вернуть уважение к себе. Поэтому и взялся за это идиотское дело! Ты будешь среди воров и убийц и рисковать жизнью за несколько долларов, чтобы сыграть роль рыцаря и спасти милую даму, попавшую в беду. Я не думала, что ты такой дурак!

– Элен, дело совсем не в деньгах, хотя они не такие уж маленькие.

Это первые настоящие деньги, которые я получил за этот год, не считая награды за Диллинджера.

– Я вижу, ты не отрицаешь, что сильно поглупел.

– Ну, я всегда был простаком. В этом заключается мое очарование.

– Не смей подлизываться ко мне, дрянь! Тебе нужно вернуться к этой... к этой твоей маленькой актрисульке в Голливуде... Это как раз ее стиль... Именно на подобное романтическое дерьмо она так падка! Геллер, почему бы тебе не позвонить ей, можно даже за мой счет?! Междугородный звонок лично ей в Голливуд! За мой счет, это доставит мне удовольствие.

Я ничего не говорил.

Салли вздохнула и начала рассеянно помешивать кофе. Потом глянула на меня влажными глазами.

– Прости меня за то, что я здесь наговорила.

Я сделал глоток кофе.

– Мне не нужно было говорить о ней, правда?

Я кивнул головой.

– Тебе до сих пор больно, что ты ее потерял, не так ли?

– Ты когда-нибудь разговаривала с человеком, у которого ампутировали руку или ногу?

Салли удивилась.

– Нет.

– Они все говорят, что самое ужасное, когда у тебя нет руки или ноги, а ты ее все время чувствуешь. По ночам отсутствующая рука или нога начинает болеть...

– Ты – сентиментальный парень, Геллер, разве я не права?

– Элен, ты не ошиблась.

По ее круглой и гладкой щеке катилась слеза.

– Тогда, сентиментальный рыцарь, почему бы тебе не запрыгнуть на белого коня и не поехать за своей чертовой дамой?! Дерьмо! Почему бы тебе не взобраться на имеющуюся неподалеку даму?! Пошли в постель!

– Пошли, – ответил я ей.

Позже она коснулась моего плеча и сказала:

– Я не знаю, захочу ли я тебя видеть, когда ты вернешься.

– О?

– Может, мне лучше отказаться от тебя именно сейчас... чтобы, если что-то случится... легче было бы пережить.

– Как скажешь, Салли.

Она сделала вид, что обиделась.

– Ты назвал меня Салли.

– Да. Я назову тебя Элен, когда разрешишь мне вернуться к тебе после окончания этого дела.

Элен рыдала в моих объятиях. Утром, когда я ее покидал, она опять разозлилась и не стала разговаривать со мной.

* * *

– Под этим камнем... Лежит Элмер Соррейя... Его защекотала до смерти... Кисточка для бритья! Ха-ха-ха! Крем «Бурма шейв»!

– Бивер-Фоллс, – заметил я.

– Что? – спросила Кейт Баркер.

– Впереди Бивер-Фоллс.

По хайвею 151 мы подъезжали к маленькому городку. Потом выехали на тенистую улицу, вдоль которой стояли двухэтажные обшитые досками домики.

У домиков были уютные крылечки с колоннами. Во дворах висели качели. Домики могли похвастаться широкими окнами и остроконечными крышами. Перед ними расстилались большие красивые лужайки. Все выглядело достаточно ухоженным. Мы въехали в главную часть городка. Там вместо деревьев стояли фонарные столбы для освещения улиц. По обеим сторонам улицы располагались двухэтажные кирпичные здания, в них находились магазинчики скобяных изделий, обувная лавка, цветочный магазин, кафе и маленький кинотеатр.

Мамочка повернулась в сторону, пытаясь разобрать, какой фильм шел в кинотеатре.

– Что там идет? Что?

Я посмотрел, и, когда увидел название фильма, мне стало неприятно.

– "Мелодрама на Манхэттене".

– Ну, – разочарованно протянула Мамочка. – Я его уже смотрела. Мне нравится Кларк Гейбл, но только не в конце фильма, когда он умирает.

Спустя четыре мили за Бивер-Фоллс появилась ферма. На почтовом ящике было написано «Джиллис». Я снизил скорость и повернул на дорожку из гравия.

Из-под колес автомобиля в разные стороны разбегались куры. Справа стоял большой двухэтажный фермерский дом. На крыльце с подпорками висели детские качели, широкие окна были закрыты занавесками. Дом венчала остроконечная крыша. Он походил на остальные дома в Бивер-Фоллс, только был свежевыкрашен. Слева и позади его располагались еще какие-то строения: некрашеный сарайчик для инструментов, насос, силосная башня и коровник.

На лужайке не было видно других машин. Я вышел из «Аубурна», обошел его и открыл дверь для Мамочки – Кейт Баркер. Лужайка, на которой росло несколько елей и сосен, и дом были обнесены проволочным забором. Дверь на крыльцо открылась, и маленький мужчина в мятой белой рубашке и таких же мятых коричневых брюках быстро сбежал по ступенькам крыльца. Мамочка двинулась ему навстречу.

– Артур, Артур, – приговаривала Мамочка, прижимая его к себе.

Довольно плотный мужчина, казалось, затерялся в ее объятиях. Она ласково похлопывала его по спине.

Он радостно повторял:

– Мамочка, Боже, мамочка, как я рад тебя видеть...

Я доставал ее багаж из машины, когда появился другой маленький человек в белой рубашке и галстуке-бабочке. Он быстро спустился по ступенькам и побежал к матери. Куры на лужайке снова разлетелись в разные стороны. В руке человек держал автомат Томпсона, который, увидев меня, он направил в мой живот. Мне сразу захотелось присоединиться к курам.

– Какого черта, кто ты такой? – нарочито грубым голосом спросил он.

– Я – Джимми Лоуренс, – ответил я.

– Да-а-а?

– А ты кто такой?

– Не знаешь?

Он презрительно захохотал, будто я был самым тупым дерьмом, и показал на себя пальцем.

– Я – Большой Джордж!

– Большой Джордж?

– Нельсон! – заявил он.

Тот самый «Детское личико» Нельсон.

29

Мамочка выпустила из объятий своего мальчика Артура, чтобы крикнуть Нельсону:

– Он из Чикаго.

Нельсон презрительно усмехнулся. На его верхней губе пробивались усики, но это было не обещание растительности, а скорее отдаленная ее угроза.

– Я тоже оттуда. Ну и что?

– Я здесь с поручением от Фрэнка Нитти! – сказал я.

Усмешка исчезла, и он заморгал.

– Мне что, следует испугаться?

– Нет.

Мамочка и Артур пошли к дому, держась за руки. Проходя мимо, она сказала:

– С ним все в порядке, я проверяла. Не отводя от меня своих светло-голубых глаз, Нельсон спросил:

– Ты разговаривала с Нитти?

– Нет, я звонила Слиму.

– Слиму Грею?

– Да, и он сказал, что с ним все нормально. Он три раза ткнул мне в грудь стволом своего «Томпсона».

– Мне наплевать, что с ним все в порядке. Я просто хочу знать, что он действительно этот Джимми, как его там.

– Лоуренс, – подсказал я, отводя рукой ствол в сторону, не давая ему ткнуть меня в четвертый раз. У Нельсона разгорелись глаза.

– Не смей трогать мое оружие!

– А ты не тыкай его в меня!

– Да я тебя...

– Я не собираюсь ссориться с тобой, Нельсон, но и не позволю издеваться и запугивать меня. Тебе это ясно?

Опустив руку с автоматом, он сказал:

– Я тоже не стану с тобой ссориться, Лоуренс, если ты от Нитти. Но если ты чертов агент ФБР, то считай себя мертвецом!

Артур подошел к Нельсону. Они были почти одного роста, но у Артура-Дока Баркера были запавшие карие глаза, глубокие залысины надо лбом. Я инстинктивно почувствовал, что он более опасен, чем Нельсон.

– Следи за своим языком в присутствии моей мамочки, – заметил Док Баркер голосом, от которого по коже пробежали мурашки.

Нельсон раздраженно стряхнул его руку и ответил:

– Да, да, хорошо. Я добавил:

– Вы что, считаете, что агент идиот, чтобы забираться так далеко?

Нельсон начал раздумывать по этому поводу, а Док ухмыльнулся и сказал:

– Черт, конечно, нет!

Мамочка шла по лужайке к крыльцу, неся в руках свои журналы. Багаж она оставила для мальчиков.

– Может, мне кто-нибудь поможет унести Мамочкины вещи? – спросил я.

Помогали оба. Нельсон при этом не расставался с автоматом.

Сразу за входной дверью в доме была лестница, ведущая на второй этаж. Вестибюль рядом с лестницей заканчивался закрытой дверью. Слева располагалась гостиная с пианино и камином. В ней стояла мягкая мебель.

Справа от входа, где были распахнуты цветастые занавеси, волновавшиеся от легкого ветерка, залетавшего в открытые окна, была столовая. Док Баркер показал мне кивком головы, чтобы я оставил чемоданы у лестницы.

– Мы потом решим, где расположить вас на ночь, – сказал он. Я прошел за ним в большую с приличной мебелью столовую. Она была больше гостиной и полна народа.

У стены, на которой висело зеркало, стояла кремового цвета кушетка, на которой сидели три привлекательные женщины. Одна из них, пикантная брюнетка с волнистыми волосами до плеч и темными глазами, с хорошей фигуркой, спрятанной под тонким бежевым платьем, и стройными ножками, улыбнулась Нельсону. Он встал рядом и как хозяин положил ей руку на плечо, видимо, давая мне понять, что это его девушка. На другом краю дивана сидела вторая брюнетка. Глаза у нее были такого же цвета, как темная жидкость в стакане, который она держала в руке. Ее слегка опухшее лицо говорило о том, что темная жидкость в стакане не была лечебной настойкой. На девушке было синее платье в белый горошек с белым воротничком. И фигура у нее была что надо!

Между ними сидела блондинка в розовом платье и маленьком розовом берете на коротко подстриженных светлых волосах. На прекрасном молодом лице с розовыми щечками и пухлыми губами выделялись широко посаженные большие карие глаза.

Но сейчас эти глаза были покрасневшими, она сжимала носовой платок в маленьком кулачке и плакала, и обе брюнетки пытались ее утешить и ободрить.

Хорошенькая блондинка с карими глазами была дочерью Джошуа Петерсена – Луизой, той самой девушкой, за которой я сюда приехал.

Пока я здоровался с этими хорошенькими подружками «мальчиков», миссис Баркер обнимала и тискала своего другого сына. Он сидел на диванчике у открытого окна и быстро спрыгнул оттуда при виде любимой мамочки.

– Фредди, Фредди, – повторяла она, – мой милый маленький Фредди.

– Мамочка, – отвечал он ей, – не смущай меня! Но было видно, что ему нравилось, как она проявляла свою любовь. Он положил голову ей на плечо и улыбался ртом, полным золотых зубов. Мамочка прижимала его к себе.

Увидев меня, этот блондин с бегающими глазками и впалыми щеками отстранил мать в сторону. Ему было около тридцати, и он был маленького роста. Он был очень похож на своего братца Дока, но тот выглядел плотней и старше.

– Кто это? – спросил он, указывая на меня. Его веселье куда-то испарилось.

Док, стоявший рядом со мной, ткнул в меня пальцем и сказал:

– Он привез Мамочку из Чикаго. Она сказала, что ему нужно повидать Дока Морана, об этом просили Бойз.

Фред нахмурился и произнес:

– Нам не нужны никакие связи с рэкетом.

– В Сент-Поле говорят иное, – заметил я.

– Нам не хочется связываться с рэкетирами из Чикаго. На сколько вы собираетесь здесь остаться?

– На ночь. Вас это устроит? Могу остановиться в городе... „

– Нет! – вклинился Нельсон. Он стоял у стены, рядом с диваном и пикантной брюнеткой. – Ты останешься здесь.

Я решил не связываться с Нельсоном в присутствии девушки. Поэтому примирительно ответил:

– Я – гость, и было бы неприлично делать что-то против вашей воли.

В ответ на мои слова Нельсон нагло улыбнулся. Маленькая брюнетка расплылась в улыбке, она просто с ума сходила по нему.

Док решил представить меня всем.

– Это – Хелен, жена Большого Джорджа, – сказал он, показывая на Нельсона и его брюнетку.

– Эта маленькая леди со стаканом в руках – Пола, подружка моего брата Фреда. Ну, а это – Фред.

Фред кивнул мне, я приветливо ответил тем же. Пола отсалютовала мне своим стаканом и лениво улыбнулась. Фред нахмурился, а она высунула ему язык. Я пытался оставаться серьезным и невозмутимым.

Я направился к дивану, и Нельсон резко поднял голову. Но я не собирался подходить к его жене. Остановившись перед Луизой, спросил:

– А вы кто такая?

Большие карие глаза заморгали, розовый язычок нервно облизнул красные припухшие губки. Она посмотрела на женщин, сидевших рядом, как бы советуясь, что же ей ответить, словно спрашивая у них на это разрешения.

– Это Лулу, – ответил вместо нее Док. – Девушка Кэнди Уолкера.

Взяв за руку, он осторожно оттеснил меня от дивана.

– Она нервничает, – шепнул он, – ее дружка сейчас режут на кухне.

– Что?

Он покрутил пальцем у виска.

– Пластическая операция. Ее дружок Кэнди Уолкер в последнее время здорово «засветился»: фотографии в газетах и плакаты с надписью «РАЗЫСКИВАЕТСЯ»!". Ну, вы понимаете. Поэтому сейчас работают над его лицом, а Лулу очень нервничает, не любит врачей. Конечно, кроме меня. Но я «оперирую» только банки!

– Слышал, что вы – хороший хирург, – заметил я. Ему это понравилось.

– Я их вскрываю и достаю деньги, – сказал он. – Да, я настоящий хирург, специализирующийся по банкам.

Фред не прислушивался к нашему разговору, да и Мамочка тоже. Они сидели на маленьком диванчике, как воркующая парочка влюбленных. Фред держал ее за руку, а та смотрела на него любящими глазами. Они тихо разговаривали.

Док кивнул на кресло напротив софы, предлагая мне сесть. Я повиновался. Сам Док уселся рядом, придвинув стул с прямой спинкой.

– Вы давно работаете с Бойз?

– Примерно около года.

– Вот как? А откуда вы сами?

Кусочек за кусочком я скормил ему историю жизни Джимми Лоуренса: родился в Канаде, жил в Нью-Йорке, работал в профсоюзах, мальчик на побегушках у Лепке, потом обвинение в убийстве, пластическая операция и переезд в Чикаго.

Нельсон сидел на ручке дивана рядом со своей женой Хелен и все время ухмылялся, потом сказал:

– Лоуренс, я тебя проверю. Понял? Ты знаешь, что я работал для Бойз. Я собираюсь сейчас кое-кому позвонить.

– Прекрасно. – Я пожал плечами. Он отошел от софы.

– Может, сделаю это именно сейчас, съезжу в город и позвоню.

– Конечно, – ответил я.

Нельсон немного постоял, потом снова уселся на ручку дивана, не убирая руки с автомата. Другую руку он положил на плечо жены.

– Какой приятный дом, – сказал я Доку Баркеру. Вся мебель была новой, и казалось, что стены недавно оклеили обоями – приятный рисунок в розово-желтых тонах с цветочным рисунком. Дорогой восточный ковер, застилавший почти целиком дубовый пол, немного не соответствовал стилю убранства комнаты.

– Да, дом хороший, – согласился со мной Док.

– А где же его владельцы?

– Верле занимается фермерством, где же еще? Его жена и два маленьких мальчика сейчас в лавке. Мы... попросили их сходить туда, пока Док Моран оперирует Кэнди.

– Понимаю. И здесь нет телефона? Они могут себе позволить телефон...

– Здесь есть один общий телефонный провод на несколько абонентов, – сказал Док. – На ферме происходит много дел.

Он имел в виду, что это место использовалось как укрытие для бандитов, чтобы сбить с толку полицейских. Он продолжил:

– Такого рода бизнес не делается по телефону, тебя может подслушать половина соседей.

– Понимаю.

Неожиданно из-за драпированной арки появилась еще одна привлекательная брюнетка, с овалом лица в виде сердечка, карими глазами и роскошной фигурой в стильном платье песочного цвета с кружевным воротником. Сразу бросилось в глаза ее очень бледное лицо.

Все присутствующие уставились на нее.

Луиза-Лулу наклонилась вперед, откинув голову назад, и начала кусать костяшки пальцев.

Док вскочил.

– Долорес, что такое? Что случилось?

Та не могла вымолвить ни слова и закрывала рот рукой, опустив голову. Потом подняла ее и тихо сказала:

– Этот ублюдок убил его.

Луиза закричала.

Док подошел к Долорес.

– Кэнди...

– Мертв, – сказала она.

Док быстро прошел сквозь арку на кухню.

Постояв секунду, я пошел за ним. Никто не пытался остановить меня. Луизу удерживали две женщины на диване.

В большой сельской кухне с огромным шкафом, раковиной с насосом и дубовым ящиком для льда на столе лежал распростертый обнаженный до пояса мужчина. У него было привлекательное, но очень синее лицо.

На плите свистел кипящий чайник.

У стола стоял высокий мужчина, лет сорока, с темными волосами с сединой. В трясущейся руке он держал пинцет. Темные, воспаленные глаза под пушистыми бровями глянули прямо на меня. Он обратился ко мне, будто знал меня всю жизнь:

– Бедняга, подавился собственным языком. Я его вытащил с помощью вот этого.

Он имел в виду пинцет.

– Пытался сделать ему искусственное дыхание, но он умер. Просто умер.

– Вот дерьмо! – сказал Док Баркер. – Я пытался отговорить его от этого, ты, проклятый шарлатан. Зачем было это затевать? Что хорошего это принесло Фредди и «Старому Трясучке»?

Моран как бы забыл, что здесь находится покойник, и надменно возразил:

– Но они, кажется, довольны!

– Ты, шарлатан, никогда не подойдешь ко мне с ножом. Дерьмо! Ты его убил!

Моран убрал пинцет в медицинский черный чемоданчик, стоявший на столе рядом с трупом.

– Это было неожиданное и неучтенное... осложнение.

Позади меня в дверях начала кричать женщина. Луиза.

– Кэнди!

Она пробежала мимо меня и бросилась к полураздетому телу.

– Мой сладенький... О, мой сладенький...

Слезы ручьями текли у нее по лицу.

– Ты, проклятый мясник!

Это был Нельсон. Он протиснулся мимо меня, держа в руках свой автомат.

Маленький мужчина схватил доктора за грудки и, приподняв его, отбросил с грохотом и шумом на ящик для льда. Моран соскользнул на пол, посидел немного, затем встал и отряхнулся. Поднял вверх голову – достоинство было восстановлено.

– Милый дружище, – сказал он, обращаясь к Нельсону, – я не успел прикоснуться к мистеру Уолкеру. Я просто дал ему эфир.

Он показал на скомканное полотенце, лежавшее на столе.

– Я не успел даже начать операцию. В комнате нет ни единой капли крови.

– Пока еще нет, – ответил Нельсон.

– Меня мало волнуют твои угрозы, – заметил доктор. – Мои услуги вам... в течение многих лет можно сказать бесценны! Они были самые разные. Иногда... случаются... непредвиденные осложнения. Тут ничего не поделаешь.

В кухне была задняя дверь и доктор Джозеф П. Моран гордо проследовал к ней и вышел. Нельсон выглянул из окна.

– Моран садится в машину. Док Баркер заметил:

– Поедет в город, чтобы напиться и погоняться за юбками.

Фред Баркер, который зашел в кухню вслед за Нельсоном, сказал:

– От него и так несет, как от самогонного аппарата. Мне кажется, что он начал операцию уже поддатым.

– Я поеду за ним, – сказал Нельсон и сжал свой автомат.

Док подумал, потом согласно кивнул головой.

– Когда будешь в городе, можешь позвонить и проверить нашего друга Лоуренса. Нельсон посмотрел на меня.

– Прекрасная идея, Лоуренс. Почему бы тебе не поехать вместе со мной? Может, познакомимся друг с другом получше.

– Почему бы и нет? – ответил я.

Долорес отвела рыдающую Луизу от трупа. Ее маленький розовый берет сбился набок и мог в любой момент свалиться. Пола, девушка Фреда Баркера, вошла в кухню с простыней и прикрыла Кэнди Уолкера.

– Кто теперь позаботится обо мне? – спрашивала сквозь слезы Луиза. – Кто станет заботиться о Лулу?

Она смотрела на меня, но я ей ничего не ответил. Ее маленький розовый беретик все-таки упал на пол. Я поднял его и отдал Луизе.

Потом в дверях появилась Мамочка Баркер, упершись руками в бока.

– Заверните его и куда-нибудь унесите, – заявила она. – Уже седьмой час, мне пора готовить ужин.

Луиза продолжала кричать, но пока Пола успокаивала ее, Фред, Хелен и Долорес, спокойные, как упаковщики мяса, завернули покойника с синим лицом в простыню и вынесли из дома в сарай.

Мамочка Баркер принялась скоблить стол, мурлыкая песенку. Я пошел к задней двери, чтобы ехать в город с Нельсоном «Детское личико».

30

Во время нашей четырехмильной поездки в Бивер-фоллс случилось нечто странное. Нельсон стал нормально вести себя со мной.

Я подумал, что, наверное, отсутствие аудитории заставило его временно прекратить размахивать передо мной автоматом и строить из себя «крутого» парня. А может, это произошло из-за того, что свой «томпсон» он оставил дома, а с собой взял скромный армейский кольт сорок пятого калибра, который засунул за пояс. Но пока мы ехали в «Аубурне» с опущенной крышей и я вел машину, он курил сигару, откинувшись назад и расслабившись, делился со мной своими мыслями по поводу Дока Морана. Солнце начинало садиться, и его лучи пронизывали поля, мимо которых мы проезжали.

– Ты понимаешь, – говорил он, выпуская клуб дыма, – Кэнди Уолкер очень лопухнулся, разрешив этому пьянице приблизиться к себе.

– Правда? – спросил я, отнял руку от руля и поправил очки на носу.

– Конечно. Когда вернешься, обрати внимание на кончики пальцев Фредди Баркера. Прошлой весной док пытался соскоблить с них кожу. Ты знаешь, что этот гениальный хирург стал с ним проделывать?

Нельсон улыбался, сигара торчала в уголке рта. Размахивая руками, он пытался мне объяснить все доходчивей.

– Он обмотал кончики пальцев резинками у первого сустава. Потом вколол морфий в каждый кончик пальца. Ничего себе шуточка, да? И принялся скрести кожу. Скальпелем, как будто чинит карандаш.

Нельсон засмеялся тоненько, как ребенок.

– Он просто соскребал старую кожу. Ха-ха-ха!

– Толк был от этой операции?

Нельсон ухмыльнулся.

– У Фредди несколько пальцев воспалились – большой палец распух и стал, как сарделька. Пришлось возить его к ветеринару, чтоб вкололи ему укол, но в течение недели у него была высокая температура.

– Но толк от операции был?

Нельсон снова тоненько засмеялся и выпустил густой столб дыма.

– Посмотри на кончики его пальцев, сам все поймешь.

Я знал, что увижу, ведь операции по изменению отпечатков пальцев никогда не заканчивались успешно. Упрямые индивидуальные линии возвращались к своему владельцу. Операция была болезненной, но бесполезной.

– У этого Дока большой и болтливый язык. Он ездит в город, напивается и начинает там гоняться за юбками. Конечно, он понимает, что к нашим женщинам ему лучше не приставать.

Он искоса посмотрел на меня. Я должен был понять его предупреждение.

– Но Верле и Милдред дают нам возможность использовать эту ферму, чтобы пересидеть здесь, пока все не успокоится. Поэтому нам не стоит портить отношения с местными. Нам не нужны пьяные докторишки, выбалтывающие все каждой местной шлюхе.

– Почему Баркеры не откажутся от его услуг? Ветер затушил сигару Нельсона, он снова зажег ее, потом пожал плечами.

– Правильно сказал старый ублюдок, он нам нужен. Он сделал несколько пластических операций, которые... ну, как сказать, были вполне на уровне. Как у О. К.

– О. К.?

– Ну да, Олд Крипи, Карпис. А ты его еще не видел? Он поехал в город с Милдред и ее мальчишками. Долорес – его девица. Он очень жесткий парень и тоже из Чикаго, из самых низов, как и я. Черт, и ты ведь из Чикаго. Может, встречался с ним?

– Я в Чикаго только около года.

– А, да, ты же с Востока!

Наверное, он пытался что-то разузнать, задавая мне подобные вопросы? Или ему просто хотелось поговорить? Может, Нельсон был не так прост, как мне показалось.

– Значит, Моран делал операцию на лице Карписа? – спросил я.

– Да, и вполне приличную. У него не было мочек ушей, и эта примета фигурировала во всех полицейских циркулярах. Морану удалось сделать ему что-то, напоминавшее мочки. И еще у Карписа был сломан нос с самого детства. Моран его выпрямил, сделал подтяжку кожи лица. Но из-за этого у него на щеках вплоть до самых ушей полно шрамов, и от этого никуда не денешься.

– Операция помогла ему скрываться? Нельсон снова пожал плечами.

– Наверное, но мне кажется, что Карпис больше изменился после того, как сменил прическу: стал зачесывать волосы назад да еще надел очки. Уверен, что это ему помогло больше, чем операции Морана, но он доволен. Вот и Уолкер захотел сделать такую операцию. Для Кэнди, падкого на женщин, это была большая жертва.

Он снова визгливо засмеялся. Смех шел откуда-то из желудка.

– Да, любимец женщин теперь поджаривается в аду. Мы уже подъезжали к Бивер-Фоллс. Клены окружали аккуратные двухэтажные деревянные домики.

– Я все равно не понимаю, – размышлял вслух я, – почему Моран ведет себя так, будто он незаменимый. Многие врачи подпольно могут сделать прекрасную пластическую операцию.

Я снял руку с руля и показал место за своим правым ухом.

– Ты видишь здесь какие-нибудь шрамы?

– Нет, – признался Нельсон. – Но Моран по-разному служит Баркерам и Карпису. Мне не стоит говорить тебе, что он связан с Бойз из Чикаго. А это может всегда пригодиться. Есть и еще кое-что.

– Что именно?

Нельсон пожал плечами и снова выдохнул дым сигары.

– Он отмывает для них «грязные» деньги и занимался выкупом Бремера.

– Мне казалось, что это было дело Босса Мак-Лифлина.

– Его и Морана.

– Но агенты ФБР получили Мак-Лифлина, не так ли? Подобно еще одному «отмывщику грязных денег» Джеймсу Пробаско, агенты ФБР повесили за ноги мелкого политика Мак-Лифлина в окне «Бэнкерс билдинг», чтобы подвергнуть его допросу третьей степени и получить нужное им признание. Он ничего не сказал, но ему все равно грозило пять лет в Ливенворте. Конечно, ему больше повезло, чем Пробаско, который повисел, повисел, да и грохнулся вниз на цементный двор здания «Рукери», пролетев при этом девятнадцать этажей. Нельсон продолжил:

– Да, федовцы схватили Мак-Лифлина, но он им ничего не сказал. И у Морана до сих пор остались связи для отмывания денег. Он любит нам повторять, что знает, где лежат покойнички.

– Понимаю.

– Останови здесь, – приказал Нельсон, показывая на парковку перед магазинчиком под названием «Хаббел».

Мы остановили «Аубурн», и Нельсон застегнул пиджак на все пуговицы, чтобы скрыть засунутый за пояс «кольт». Когда мы вошли в магазин, он улыбнулся и приподнял шляпу перед толстой фермершей с завитыми темно-русыми волосами, с которой была хорошенькая девочка со светлыми волосами. Толстая фермерша и ее девочка улыбнулись, и мамаша спросила:

– Вы – родственник Верле, не так ли?

– Да, мэм.

– Было бы неплохо, если бы прошел дождичек. Посевам он нужен.

– Конечно, мэм.

Мать и дочь отправились дальше, а мы прошлись по узкому магазинчику, стены и прилавки которого были выкрашены желтой краской. И чего здесь только не было – молотки, гвозди, удочки, всевозможные ножи. В глубине магазинчика располагался бар с тремя отдельными кабинками.

– Здесь Верле получает весточки, – сказал тихонько Нельсон.

– Интересное местечко. Нельсон усмехнулся.

– Скобяная лавка и бар, ничего себе сочетание!

– Лучше не придумаешь, если тебе нужен гвоздодер и глоток виски.

Моран сидел у стойки бара. Он склонился над бутылкой бурбона и высоким стаканом. Рядом за стойкой стояла грудастая, откормленная молоком и картофелем барменша лет двадцати пяти, с короткими и кудрявыми рыжеватыми волосами в белом переднике поверх платья в красную с белым клеточку. Она была такой домашней девушкой! Девушка протирала стойку бара тряпкой и, улыбаясь, слушала рассказы Морана. Он вел себя, как избалованный кумир дам. Одной рукой жестикулировал, другой держал стакан.

Мужчина лет пятидесяти обслуживал покупателей. У него были светлые волосы с залысинами, крепкие челюсти, на лице застыла гримаса отвращения.

– Вы не можете сделать так, чтобы ваш дружок держался подальше от моей дочери? – спросил он Нельсона.

– Извини, Курт. Не следует разрешать ей работать в баре, если тебе не нравится, что с ней заигрывают мужчины, – ответил ему Нельсон.

Курт, еле сдерживаясь, проворчал:

– Если она разведенная, значит, она шляется?

– Я разве что-то сказал по этому поводу? Для Верле что-нибудь есть?

– Ничего.

– Я могу воспользоваться телефоном? Курт кивнул, на его лице продолжало оставаться неприязненное выражение. Нельсон пошел за прилавок, кивнув головой в сторону Морана. Я все понял, подошел к его столику и сел рядом.

Моран повернулся и посмотрел на меня воспаленными глазами. На нем был темный костюм с темным же галстуком и жилетом. День был не слишком жарким, и в баре работали вентиляторы, поэтому он не потел и выглядел вполне достойно, правда, слегка в подпитии.

– Я знаком с вами, молодой человек?

– Я остановился у Джиллисов и попал на последний акт вашей операции.

Он поднял бровь, пытаясь вспомнить меня, потом мрачно кивнул, но я мог поклясться, что смерть Кэнди Уолкера ничего не значила для него. Он видел слишком много смертей среди гангстеров и бандитов, чтобы его могло что-то волновать. Ему приходилось работать в антисанитарных условиях, в подвалах, в номерах отелей. Он пытался лечить бандитов, которые могли обратиться к нему только из-за страха, что их резаные и огнестрельные ранения попадут в поле зрения полиции. Бандиты приводили к нему своих «влипших» девиц или проституток на аборты. Он делал бандитам пластические операции, чтобы изменить слишком знакомое для полиции лицо. Словом, делал все, что от него требовалось. Преступному миру нужны были Доки Мораны.

Он протянул мне руку.

– Джозеф П. Моран, доктор.

– Знаю. Я – Джимми Лоуренс.

Пожатие было крепкое, но рука тряслась. Может, от пьянства, страха или болезни Паркинсона.

Ягодный струдель с тряпкой начал двигаться вдоль прилавка, и Моран обратился к барменше:

– Не оставляйте меня, дорогуша! Нам нужно еще о многом поговорить!

Она улыбнулась задорной улыбкой на хорошеньком пухлом личике и сказала:

– Док, мы можем сделать это позже.

– Дорогуша, вы не правы. «Позже»... Иногда нам не представляется подобный шанс. Вам об этом мог бы рассказать мой бывший больной Кэнди Уолкер...

Она ничего не поняла, но на всякий случай хихикнула и пошла к стойке бара, где стоял тощий и, как видно, безработный джентльмен в комбинезоне, который, найдя где-то четвертак, пришел потратить его на выпивку.

Я предложил перейти в кабинку, и доктор Моран согласился, забрав с собой бутылку и стакан.

– Почему вы здесь, молодой человек? – спросил он, наливая себе бурбон, хотя его стакан был наполовину полным. – Вам нужно от кого-то скрываться? Слышали о моей практике? Не так дешево, но она того стоит, уверяю вас. Только не обращайте внимания на это печальное недоразумение с мистером Уолкером. Это один шанс на тысячу, так иногда случается. Редкий случай в медицине.

– Нет. Благодарю вас.

– Вам нужен хороший хирург, – сказал он, прищуриваясь, как бы желая получше рассмотреть меня. – Я прекрасно учился, и передо мной была великолепная карьера, но сейчас плыву по течению. Но это касается только меня, нас здесь интересует ваша история. Вы скрываетесь от властей? Ну что ж, вам некого будет бояться после моей операции у вас на лице. Я изменю ваш нос, в вас течет еврейская кровь, не так ли? Не волнуйтесь, мы его полностью переделаем. Скулы нужно приподнять. Если кожу натянуть посильнее, то даже такой молодой мужчина, как вы, полностью изменится.

– Доктор...

– Я могу изменить даже выражение ваших глаз. Могу поднять брови...

Они и так уже были подняты...

– ...Приподнять уголки рта. Ваша семья и ваши лучшие друзья, они вас никогда не узнают. Так, дайте я посмотрю ваши руки. Я помогу вам избавиться от этих чертовых линий на пальцах. Это будет легкая, почти безболезненная, маленькая операция...

– Доктор, у меня уже была пластическая операция. Он откинул голову назад. Потом полез во внутренний карман, достал очки в проволочной оправе и внимательно посмотрел на меня.

– Я бы сказал, что это потрясающая работа. Кто делал операцию?

– Не ваше дело.

Он хитро улыбнулся.

– Вы совершенно правильно ответили мне, если принять во внимание вашу работу. Но я и сам знаю, чьих рук эта операция. Послушайте, вы ничего не пьете, сейчас мы вам закажем.

– Дорогая, я прописываю выпивку этому молодому человеку.

Приятная пышечка-блондинка подошла к нам. Она была похожа на рекламу молодой мамочки, с которой лучше всего было делать малышей. Я заказал себе пиво.

– Здоровенькая девица, – заметил Док, наблюдая, как она уходит. Он просто облизывался, глядя на нее.

– У нее прекрасное строение костей под сбалансированной плотью. Да, это форма! Мне как раз требовалось отдохнуть за городом. Между прочим, что же вас привело сюда в компанию таких людей, как наш дружок «Детское личико» Нельсон? Мне хотелось бы добавить, что, глядя на морду этого паршивого хорька, не хочется употреблять такое прозвище.

– Доктор, я приехал сюда, чтобы повидать вас.

– Меня? Почему? Я, конечно, счастлив, мистер Лоуренс, но зачем вам понадобилось меня увидеть?

– Меня прислал Фрэнк Нитти.

Моран проглотил слюну, и кровь отлила у него от лица.

– Он хочет, чтобы вы приехали в Чикаго.

– Молодой человек, боюсь, что это невозможно.

– Почему?

– Потому что я сейчас нахожусь в... процессе переезда.

– Я слышал, что у вас хорошие связи.

– Вы также, наверное, слышали о моих делах с Боссом Мак-Лифлином?

– Весьма приблизительно.

– Он сказал, что мне следует избавиться от некоторых денег – я бы даже сказал «горячих» денег. Но избавляться постепенно и маленькими суммами, выдавая их моим патронам... Вы меня понимаете?

– Вы хотите сказать, что некоторым людям Нитти вы передавали «горячие» деньги?

– Вы выражаетесь неделикатно, но правильно. Небольшими частями. Мистер Мак-Лифлин считал, что так будет безопаснее. И теперь ему грозит исправительный срок за все его труды. Что же касается меня, ну... посланник от мистера Нитти передал мне конверт незадолго до того, как я покинул город. Мистер Лоуренс, вы знаете, что было в этом конверте?

Я ответил, что не знаю.

– Ничего особенного, – сказал он, отпивая бурбон из стакана. – Просто одна пуля. Вам ясно? Вы знаете, что это значит?

Это был смертный приговор.

Я сказал:

– Может, Нитти желает поговорить с вами по этому поводу?

– Он вам это сказал?

– Не впрямую. Но заметил, что было бы неплохо вернуться в Чикаго. У него есть для вас работа.

– Понимаю. Тогда мне непонятно, почему он послал вас? Я не могу вернуться, если он мне не дал никаких гарантий.

Моран очень внимательно посмотрел на меня.

– Если только вы не... Нет, вы не похожи на убийцу. Хотя внешний вид иногда бывает обманчив. Например, детское выражение лица джентльмена, подходящего к...

Я повернулся и увидел, что к нам с сияющей улыбкой на лице шел Нельсон. Он плюхнулся рядом со мной в кабинке.

– Я сделал парочку звонков, – сказал он мне. – Лоуренс, с тобой все в порядке. Нельсон протянул мне руку.

– Ты ведь не будешь злиться на меня за то, что я хамил там, в доме?

– Нет, – пожав ему руку, ответил я.

– Хорошо.

Он глянул на Морана.

– Я разговаривал с некоторыми вашими парнями в Чикаго. Например, со Слимом Греем.

– Его еще зовут Расселом Гибсоном. Я прекрасно его знаю. Как поживает Слим? – спросил Моран.

– Он сказал, что Фрэнк Нитти хочет, чтобы ты вернулся в Чикаго.

– Народ в аду желает холодненькой водички, – ответил Моран и залпом допил бурбон.

– Может, вам лучше сказать об этом им самим, – заметил Нельсон.

– Ты меня не испугаешь, мальчишка!

Нельсон улыбнулся ему. Его веко дергалось.

Хорошо, заканчивайте пить, пора возвращаться домой.

– Я вернусь, когда мне захочется. У меня есть свой автомобиль.

– Хорошо. Можете ехать сами, но кончайте пить!

Лицо Морана побагровело. Он привстал, наклонился над столом и замахал стаканом. Он почти кричал:

– Не пытайся запугать меня, «Детское личико»! На кого ты «наезжаешь»? Ты думаешь, что я боюсь тебя или кого-то из вашей шайки?

Он протянул вперед руку вверх ладонью и слегка сжал ее.

– Вот вы где у меня... Все, все! В моих руках! В кулаке!

Пышная блондиночка за стойкой бара выглядела испуганной, а ее отец Курт стоял рядом с ней, спокойно поглядывая в нашу сторону.

Моран снова сел.

– Только одно мое слово, «Детское личико», и все пропало. Понял? Все пропало!

Нельсон наклонился вперед и похлопал Морана по руке. Веко по-прежнему дергалось. Нельсон пытался успокоить дока, а тот мрачно уставился на свой стакан.

– Тихо, тихо, Док. Вам не следует так говорить о своих друзьях. Мы же все на вашей стороне. Правда, Джимми?

Я кивнул.

– Ты – хороший парень, Док. Просто сейчас ты немного перебрал. Сможешь сам вести машину, или, может, кто-то из нас отвезет тебя?

– Я сам могу это сделать.

– Хорошо, возвращайся на ферму, когда захочешь.

– Я поеду сейчас.

– Хорошо, пошли.

– Я сам буду вести машину.

– Как скажешь.

Доктор встал и медленно стал выходить из кабинки, мы пошли за ним на улицу. Уже стемнело.

Нельсон ему улыбнулся, пока мы шли к «Аубурну».

– Не забывайте, – сказал Моран, шагая нетвердой походкой и грозя трясущимся пальцем, – я знаю, где лежат тела и дела. Знаю, знаю, где лежат тела...

31

Когда мы вернулись на ферму, а это было почти перед заходом солнца, все ужинали на кухне. Стол был покрыт клеенкой и весь заставлен тарелками и чашками с различной пищей. Тут были жареные цыплята, картофельное пюре, подливка-соус, вареная кукуруза в початках, домашний сыр, салат из свежей капусты, белый хлеб, кувшин с молоком, огромные куски свежего масла. А также кексы размером с блюдечко. В комнате приятно и аппетитно пахло. За столом сидели враги правопорядка и их шлюхи, все с аппетитом поглощали пищу.

– Садитесь, – пригласила нас Мамочка, как только мы вошли в комнату. Мамочка была в маленьком для нее ситцевом переднике и очень суетилась. Она подкладывала пищу, продолжала жарить цыплят. Словом, дирижировала этим чертовым представлением.

– Берите, пока все горячее!

Ее слова были похожи на заголовок в газете.

Моран, Нельсон и я сели за длинный стол, за которым оставалось еще место для Луизы, или Лулу.

За столом я увидел несколько незнакомых мне людей, но никто не стал представлять нас друг другу. Я постарался забыть о том, что примерно часа полтора назад на этом столе лежал труп с синим лицом. Я был голоден, а еда так чудесно пахла. Что и говорить? Мамочка Баркер была отличной кулинаркой.

За трапезой я понял, кто эти незнакомые мне люди за столом. Высокий неуклюжий мужчина в комбинезоне, видимо, владелец фермы Верле Джиллис. На его обветренном лице голубые глаза напоминали отполированные камешки. Рядом с ним сидела женщина помоложе и более плотная, чем он, с грустными темными глазами и темными волосами, собранными в пучок. Это была его жена Милдред. Рядом с ней сидели два мальчика – восьми и десяти лет с лицами ангелочков и такими же грустными глазами, как у матери. Воспитанные мальчики тихо перешептывались друг с другом.

– Мистер Джиллис, я вам весьма признателен за гостеприимство, – сказал я, расправляясь с грудкой цыпленка.

– Рады вас видеть, мистер Лоуренс. Между прочим, здесь все для вас бесплатно.

– Вы так добры, спасибо.

– Просто напомните о нас в Чикаго.

– Обязательно сделаю это, с большим удовольствием.

Верле наклонился к жене и что-то ей шепнул. Она кивнула, а потом сказала:

– Миссис Баркер, я хочу вас поблагодарить за то, что вы приготовили ужин.

– Мне доставило это большое удовольствие, – ответила ей Мамочка. Она уже сидела за общим столом. Док Моран был очень задумчив и только ковырял свою еду.

Мамочка продолжала:

– Простите меня, я распоряжалась в вашей кухне, пока вас здесь не было. Решила, что уже поздно, и мне нужно начинать готовить.

Милдред заявила, что она «рада» этому. Но я понял, что ей это вовсе не понравилось.

Мамочка добавила:

– Надеюсь, пока я буду здесь, вы мне разрешите готовить. Мне так приятно баловать моих мальчиков.

Фред, сидевший рядом, проговорил с полным пюре ртом: «Мамочка, нам так приятно отведать твоей вкусной пищи».

Все по очереди высказали Мамочке что-то приятное, забыв, что тем самым обижают Милдред. Мне так показалось, во всяком случае. Хотя подружка Фреда Пола, сидящая со своим стаканом виски в руках, видимо, была рада Фреду больше, чем вкусной и обильной пище.

Я, впервые сидя в этой ярко освещенной кухне, разглядел лица женщин. Им всем, привлекательным от природы, было немногим больше двадцати, но жесткое выражение усталых лиц старило их лет на десять.

Среди них выделялась Хелен Нельсон. У нее было гладкое молодое лицо. Казалось, что она никогда и ни о чем не волновалась.

Она и ее муж флиртовали друг с другом и все время хихикали, вели себя, как молодожены. Позже я узнал, что они давно женаты и у них двое детей.

На другом конце стола напротив Мамочки сидел худой мужчина в очках с зачесанными назад волосами. У него были узкие губы и серые мертвые глаза. Минут через пятнадцать после ужина он вдруг решил сам представиться.

– Я – Карпис, – сказал он. Я уже догадался об этом.

– Меня все называют Олд Крипи, – добавил он, – не знаю почему.

Он улыбнулся, и эта жуткая улыбка меня потрясла. Так улыбается гадкий ребенок, обрывая крылья жука. В этот момент он как раз отрывал крылышко цыпленка.

– Или О. К., – добавил Нельсон.

– Или О. К., – согласился Карпис. – Я откликаюсь на это имя.

Я кивнул ему.

– Рад встретиться с вами, Карпис. Он показал мне засаленную руку.

– Мы пожмем руки позже. Ваше имя – Лоуренс?

– Правильно.

– Из Чикаго?

– Сейчас да, оттуда.

– Вы для кого-то работаете?

– Да.

– Раньше я имел дела с чикагскими Бойз.

– Вот как.

Мне не нравится Чикаго. Простой парень из Канзаса, вроде меня, предпочитает открытые пространства. Мне нравится бежать через поле или двор, по пыльной дороге через пересохшее русло реки. В Чикаго кругом асфальт и машины, большие дома. Кому это нужно?

Я проглотил пюре с соусом.

– Согласен с вами. Здесь так хорошо. Мне бы тоже хотелось пожить за городом.

Карпис кивнул головой. Очки и прилизанные волосы делали его похожим на учителя математики. Но в его улыбке сквозила какая-то угроза.

– Мне кажется, что и компания здесь получше. Мы работаем, чтобы жить, не то что ваши приятели хулиганы, – сказал Карпис, продолжая жевать цыпленка.

Я не понял, что он хотел сказать, но выяснять у него ничего не стал.

Мамочка обратилась ко всем:

– Кому-то нужно подняться наверх и притащить сюда Луизу, ей следует поесть.

Долорес, сидевшая рядом с Карписом, заметила:

– Мамочка, мне кажется, что не следует делать это. Она в шоке, рыдает и не может остановиться. Не надо ее трогать...

Мамочка покачала головой, глядя на оставшуюся еду на столе.

– Грех выбрасывать такую хорошую еду, – сказала она. – Бедняжке нужно спуститься и поесть.

Пола улыбнулась, выпила глоток виски и заметила:

– Может, я отнесу ей наверх какую-нибудь еду?

Мамочка запротестовала:

– Луизе не следует прятаться, для нее же будет лучше.

Я не мог сдержаться.

– Мамочка, не думаете ли вы, что для нее будет слишком тяжело сесть за стол, на котором она совсем недавно видела мертвым своего дружка.

Мне казалось, что у многих это заявление могло бы отбить аппетит, но за этим столом такого не случилось. Только Моран ничего не ел и с завистью поглядывал на стакан Полы.

Мамочка, конечно, меня не поняла и ответила:

– Это всего лишь стол.

Док Баркер, который молча и изысканно кушал, отложил свой початок вареной кукурузы и заметил, неприятно улыбаясь:

– Мамочка, ты иногда бываешь просто невозможной.

– Не смей со мной так разговаривать! Сидя через стол от своего брата, Фред улыбнулся золотой улыбкой и сказал:

– Ты – храбрая девочка, Мамочка. Никто в этом не сомневается.

Мамочка обиделась.

– Если кто пожелает, есть еще яблочный пирог. Никто не отказался, кроме Морана. Он сидел за столом, сгорбившись.

Пола пожалела его и пошла в соседнюю комнату за выпивкой. Она налила для Морана полстакана виски и добавила немного в свой стакан.

Моран быстро все выпил и, когда мы начали есть пирог, встал и объявил:

– Иду спать. Мамочка спросила:

– Док, так рано?

Он насмешливо прикоснулся рукой к груди.

– Мадам, у меня был длинный, тяжелый и сложный день. В этой самой комнате я потерял своего пациента лишь несколько часов назад. Иногда бывают дни, когда я ищу утешения в бутылке, но чаще всего помогает сон.

Фермерские мальчики, толкнув локтями друг друга, засмеялись: старый Док так смешно разглагольствовал.

– Сядь, Док, – тихо сказал Нельсон, вилкой аккуратно отделяя кусок пирога.

– Вы обращаетесь ко мне... «Детское личико»?

Все замерли.

Нельсон улыбнулся и взял кусок пирога вилкой, поднес его ко рту и проглотил.

– Да, сядь.

– Я устал и не собираюсь подчиняться приказаниям...

– Сядь.

В голосе Нельсона не было угрозы.

Моран тем не менее сел, но спросил:

– Почему тебе необходимо мое присутствие здесь? Нельсон заметил:

– После себя нужно убирать, так делают люди с хорошими манерами.

Казалось, что Моран удивился, посмотрел на свою тарелку. Все было чисто.

Нельсон, как фокусник, широко развел руками, и мне представилось, что на этом столе распростерт труп с синим лицом. Готов биться об заклад, что всем присутствующим представилось то же самое.

У меня пропал аппетит. Я отодвинул свою тарелку с пирогом, и у меня забурлило в животе.

– Он все еще в сарае, – продолжал Нельсон, посмотрев на Фреда. – Я прав? Вы его оттуда не убирали?

Младший сын фермера спросил шепотом у матери:

– Кого?

Она зашикала на него. Фред ответил:

– Конечно, он там.

– Так, хорошо, ему пора, – сказал Нельсон, встав из-за стола и вытерев руки салфеткой.

У Морана от возмущения широко раскрылись глаза, но он побаивался Нельсона и всех остальных.

– Какая ерунда!

Док Баркер тоже поднялся.

– Я согласен с Нельсоном, вы запороли операцию, Док. Самое малое, что можете теперь сделать, так это помочь избавиться от останков Кэнди. Вы всегда нам говорили, что знаете, где лежат покойники. Почему на этот раз все должно быть иначе?

Вскоре пять человек вышли в темноту. Они тащили закутанное в простыню тело Кэнди Уолкера. Нельсон хорошо ориентировался на ферме, и я решил, что он действительно родственник Верле и Милдред. Он шел первым с фонариком в руках. Ночь была ясной. Звезды высыпали на небе и сверкали, как бриллианты на темной ткани. В такой компании это могли быть только краденые бриллианты.

Неполная луна также помогала освещать нам дорогу. Ночной прохладный, насыщенный густыми запахами трав, зерна, воздух как-то успокаивал меня. Я нес три лопаты, а Моран тащил тяжелый мешок с негашеной известью и, не переставая, что-то бормотал.

Миновав поле, мы спустились в низинку, потом остановились возле небольшой рощицы и начали копать недалеко от деревьев.

Копали по очереди: сначала я и Моран, потом остальные, включая и Нельсона. Тело лежало неподалеку у деревьев.

Яму выкопали быстро, хотя она должна быть глубиной в шесть футов. Но на самом деле оказалась даже больше размером, чем было нужно. Мне почему-то стало лучше после физической нагрузки. Ночь странным образом осветила случившееся, и, тем не менее, все оставалось, как во сне.

Два брата Баркеры, поскольку несли сюда труп Кэнди, сочли нужным довести дело до конца. Они опустили тело Уолкера в яму, освободив его от простыни. Потом тупо стояли, глядя вниз и держа в руках простыню. Нельсон стоял в расстегнутом жилете, «кольт» сорок пятого калибра угрожающе торчал у него из-за пояса. Он приказал Морану:

– Спускайся, тебе нужно полить ему на лицо и руки щелок, а потом засыпать известью.

– Я не стану этого делать!

– Делай, как тебе сказали! – повторил Нельсон. Совершенно протрезвевший к этому времени Моран, видимо, не забыл сцену в баре скобяной лавки и сказал:

– Если вы собираетесь меня убить, запомните только одно – у моего адвоката есть конверт, где я записал все, что мне известно. После моей смерти этот конверт будет...

– Да, да, – нетерпеливо прервал его Нельсон. – Давай спускайся и налей на лицо и руки щелок. Это будет самая прекрасная пластическая операция, какую ты когда-либо делал.

Фыркнув, Моран спустился в яму. Один из Баркеров подал ему уже открытую банку со щелоком. Из могилы уже поднимался резкий запах.

– Я все сделал, – уныло заявил Док Моран, выглядывая из ямы.

Он пытался понять, позволят ли ему оттуда вылезти.

Никто ему не ответил, поэтому я подал руку и помог вылезти из ямы.

Потом к нему обратился Нельсон:

– Теперь посыпь на него известью, хватит и половины мешка. Ты можешь сыпать на него сверху.

Моран вздохнул. Он злился, но в то же время побаивался их. Он взял мешок извести, открыл его. Фредди стоял рядом с лопатой на плече.

Доктор посыпал труп известью, как будто сеял семена. Потом поставил наполовину пустой мешок рядом с ямой и посмотрел на стоявшего напротив Нельсона.

– Что теперь?

В этот момент Фред Баркер ударил Морана по затылку лопатой.

Я никогда не смогу ни описать этот звук, ни забыть. Это были, я бы даже сказал, два звука. Первый – металлический, почти звон, разнесшийся эхом в ночи. Потом раздался второй – отвратительный щелчок, с каким разбивается на асфальте падающий с верхнего этажа арбуз. Я до сих пор слышу эти звуки.

Доктор Джозеф Моран, конечно, ничего уже не слышал. Упав в яму лицом вниз, он распластался на трупе Кэнди Уолкера. Затылок у него провалился так, что были видны мозги. Док Баркер сверху полил щелок ему на руки, высыпал в яму всю оставшуюся известь и сбросил туда простыню. Она летела вниз, как раненая птица.

– Давай, давай! – обратился ко мне Нельсон. – Бери лопату и засыпай.

Фред, Док и я засыпали яму. Фред работал той же лопатой, какой прикончил Морана.

Потом мы отправились обратно. У каждого из нас, кроме Нельсона, была на плече лопата, как у гномов из «Белоснежки». Тишину темной ночи нарушали только наши шаги по травянистой почве.

Когда мы подходили к дому, я попытался узнать у Нельсона о конверте, который, по словам Морана, находился у его адвоката.

– Именно в этом деле ты и сыграл свою роль, – ухмыльнулся Нельсон.

– Что ты хочешь сказать?

– Когда я пошел звонить, то один звонок был к Нитти.

– И что?

– Они добрались до адвоката Морана.

– Убили его?

– Нет! Купили его. Это же Чикаго, ты что, забыл?

– Так это Нитти предложил убить Морана?..

– И Нитти хотел его смерти.

– Потому, что он передавал «грязные» деньги?

– Да, и еще Нитти волновало, как и нас, что Моран слишком много пил и болтал.

– Вот оно что...

– Ты не догадывался, зачем тебя сюда послали? Чтобы передать Доку Морану билет в ад. Или ты думал, что Нитти хотел его возвращения в Чикаго, чтобы тот выпотрошил очередную шлюху?

Нитти, щедро снабдив меня водительским удостоверением на имя Джимми Лоуренса, не сказал, что я еду со смертным приговором для Дока Морана. И вот теперь я оказался в самом гнезде бандитов. И из-за того, что помог убить Морана, я стал их сообщником теперь. Я не предполагал, что так случится. Но если бы и знал о замышлявшемся, то не смог бы ничего предпринять, чтобы помешать убийству.

Теперь так же, как и Моран, я знал, где лежат покойники.

32

В восемь вечера на ферме все занимались своими делами. Долорес и Хелен сидели на диване и слушали по радио Бернса и Аллена («Грейси все еще искал своего пропавшего брата» в их исполнении). Мамочка на маленьком столике пыталась собрать одну из своих мозаик. Она сидела на диване у окна, и ее ножки не доставали до пола. Милдред Джиллис находилась в гостиной, она что-то вышивала. Ее мальчики лежали на ковре и играли в настольную игру. Время от времени они начинали шуметь, но каждый раз Милдред усмиряла их. В кухне мужчины играли в покер с небольшими ставками. Игроки – Фред и Док Баркеры, Верле Джиллис и «Детское личико» Нельсон – толпились у длинного стола. Несмотря на маленькие ставки, все старались играть серьезно, особенно Нельсон.

Я тоже играл, но, выиграв тридцать центов, вышел из игры, потому что Нельсон так разозлился, как будто я задумал сбежать, выиграв у него все имевшиеся деньги.

Вам бы никогда не пришло в голову, что сегодня здесь умерло два человека. Один окончил свою жизнь на этом заваленном сейчас картами и мелочью столе. Второй был убит лопатой веселым Фредом Баркером, который сейчас, хохоча и показывая рот, полный золотых зубов, вовсе об этом не вспоминал.

В отличие от них я чувствовал себя именно так, как чувствует себя человек, который рыл могилу и помогал опустить туда очередного покойника.

Я вышел в ночь. Было прохладно. Прошелся по двору фермы, осмотрел разные постройки. Это было несложно сделать, потому что на высоких столбах горели фонари. За домом стояло несколько машин, остальные, наверное, находились в сарае. Дверь сеновала была открытой. Слышался стрекот сверчков, и в воздухе пахло навозом. Я увидел Карписа, маленький и хрупкий, он легко покачивался на качелях.

Карпис улыбнулся и кивнул мне головой. Его улыбка по-прежнему наводила страх.

Я прислонился к столбу.

– Так и должно было случиться, – спокойно заметил Карпис.

– Что?

– Док Моран. Просто дело времени. – Он спокойно пожал плечами.

– Наверное.

– Мне показалось, что вам не нравится, когда убивают людей.

– Вообще-то это не мое любимое занятие.

– Я вас понимаю. О, я не против иногда проявить силу, помахать пистолетом, но убивать мне тоже не доставляет удовольствия.

Из гостиной послышался смех. Это Грейси что-то сказал смешное по радио.

– Фредди же – наоборот, – продолжал Карпис. Его забавлял наш разговор. – Думаю, он рожден убивать. Иногда меня поражает, как ему удается легко расправляться с людьми с помощью своего пистолета. Он запросто может убить любого, стоящего у него на пути, – копа, бандита или обычного человека, – ему все равно.

Я не знал, что ему ответить на это.

– Может, потому, что Фредди рос в Озарке[52], или эти народные песни. Может, это их семейная черта, ведь его старший брат Герман погиб в перестрелке с копами. А у Дока, черт побери, просто палец чешется, чтоб поскорее нажать на курок.

– У них безопасной кажется только Мамочка. Качели поскрипывали, скрип заглушал стрекот сверчков и все остальные ночные звуки, а также даже приглушенные звуки радио в комнате.

– Да, Мамочка достаточно безопасная, но тоже своеобразная личность.

– Мне кажется, ее не волнует, каким образом ее парни зарабатывают себе на жизнь.

Карпис заулыбался и покачал головой.

– Все, что делают ее мальчики, ей кажется правильным. Ничего дурного они не могут делать, считает она.

– По-моему, сыновья так же относятся и к ней.

– Вы только посмотрите, как она держится за них, ездит с нами. И Фредди, Док, и я – просто три брата, которые заботятся о своей Мамочке, если вдруг кто-то начнет интересоваться нами. Это прикрытие для дураков. Что еще может выглядеть более невинным?

Качели продолжали скрипеть, а по радио раздавался смех.

Я сказал:

– Не знал, что Нельсон тоже работает с вами.

– Обычно не с нами, но я знаю его уже много лет. Он сохраняет преданность. Он очень храбрый и быстро на все реагирует. Мы сейчас собираемся заняться крупным делом.

Очень внимательно посмотрев на меня, он спросил:

– Вы всегда занимаетесь рэкетом или иногда хотите подработать на жизнь другими способами?

Я сел на качели рядом с ним. Карпис перестал раскачиваться. Но качели продолжали двигаться по инерции.

Я ответил:

– Не понимаю вас.

Он вздохнул и снова стал раскачиваться, а я помогал ему.

– Послушайте, – сказал он, как бы объясняя совершенно очевидное маленькому ребенку. – Мы – обычные грабители, пытались заниматься похищением, но это другой вид воровства. И еще наша банда постоянно меняется...

– Меняется?

– Ну да, люди приходят и уходят. Я и парни Баркер, мы были вместе долгое время. Но нам приходилось работать с разными людьми. Мы их брали к себе время от времени. У нас нет четких правил игры, как у вас, парней из рэкета.

– Что вы имеете против парней из рэкета? Он скорчил гримасу.

– Они всегда указывают, что следует воровать, а что нет. Им не нравится, когда воруют то, после чего на них могут обратить внимание. Они стараются «не высовываться». И еще они больше работают, как бы точнее выразиться, – в сфере общественных услуг.

– Общественных услуг?

– Ну, да – девочки, наркотики, букмекерство. Это не преступление, а просто бизнес. Настоящее преступление, когда вы начинаете работать, чтобы заработать деньги себе на жизнь – ну, например, грабите банк, взламываете запоры или похищаете кого-нибудь. Вы должны приложить к этому усилия. Парням из рэкета это не нравится. Тут нужно поработать. Но все равно, когда эти парни по-настоящему обозлятся на вас... Господи... случиться может все, что угодно.

– Действительно, спросите об этом Дока Морана, – заметил я.

Карпис поднял вверх палец. Сейчас он очень сильно напоминал учителя математики.

– Хорошо, может, Чикаго дало добро на выход Дока Морана, может, они даже и просили об этом, но не заплатили нам ни цента. Мне, как и моим людям, не нравится убивать людей за деньги. Пусть этим занимаются парни из рэкета.

– Зачем вы мне говорите все это?

– Потому что вы не бандит из Чикаго, – многозначительно сказал Карпис.

Ключи от «Аубурна» лежали у меня в кармане.

– Вот как?

Я передвинул руку поближе к пистолету, который находился у меня под мышкой.

– Нет, – улыбнулся Карпис. – Вы с Востока, а в Чикаго вы, как рыба без воды. Не хотите заняться честной работой?

У меня вырвался вздох облегчения, но я постарался сделать это незаметно.

– Может быть, – ответил ему я.

– Вскоре у нас будет по-настоящему большое дело.

– Когда?

– В пятницу.

– В эту пятницу?

– В эту пятницу.

– Вы хотите сказать послезавтра?

– Правильно.

– И что будет?

– Похищение.

Прекрасно. Теперь я еще буду замешан в похищении. Я уже видел себя сидящим на стуле и рассказывающим репортерам, как я, частный детектив, ушел в подполье, чтобы освободить фермерскую дочку.

– Интересует? – спросил меня Карпис.

– Возможно.

– Нужно решить к завтрашнему дню. Мы уезжаем обратно в Иллинойс, в туристский лагерь недалеко от Авроры. Там мы встречаемся с некоторыми людьми, чтобы еще раз обсудить планы.

– Я благодарен за предложение.

– Вы могли бы нам пригодиться. Понимаете ли, мы рассчитывали на Кэнди Уолкера. И у нас не было времени подыскать кого-то другого.

– Не понимаю, как мог Кэнди Уолкер помогать вам, если ему пришлось бы приходить в себя после операции. Карпис криво улыбнулся.

– Нам просто нужен человек, который будет с нашими женщинами, пока мы будем заниматься похищением. Легкая работа. Кэнди мог бы заниматься этим даже с бинтами на морде.

– Понимаю. Ну...

– Вы получите только половину доли, половину того, что должен был бы получить Кэнди. Остальное получит Лулу. Мы не станем обижать своих.

– Правильно.

– Это составит пять тысяч. Что вы скажете? Пять тысяч!

– Ну, я еще подумаю!

– Хорошо. Может, поближе познакомитесь с Лулу, пока будете с ними.

– Вы шутите... Она только что потеряла своего парня...

– Ее кто-то должен утешить и позаботиться о ней.

– Ну...

Он по-отечески похлопал меня по плечу. Хотя он был моложе меня, но его доводы выглядели достаточно вескими.

Он сказал:

– Парни вроде нас вынуждены выбирать себе женщин из нашего же круга. Моей первой девушкой была вдова Германа Баркера. Я стал с ней жить, когда тело Германа еще не остыло. Этого не следует стыдиться – такова жизнь.

– Мне жаль эту малышку, – сказал я, имея в виду Луизу. Создавалась весьма интересная ситуация – Карпис пытался пристроить ко мне девушку, ради которой я пожаловал сюда.

Карпис положил мне руку на плечо.

– Джимми, только не считайте, что вы станете пользоваться второсортным товаром. Ничего если я буду называть вас Джимми? Могу сказать, что имел дело со многими проститутками, но я им всегда доверял.

Милдред Джиллис могла бы вышить это изречение и повесить его на стенку в своем доме.

– Вот Долорес, она свояченица парня, с которым я работал. Она со мной с шестнадцати лет. Только не подумайте, что она толстая, – просто беременна. Во второй раз, и сейчас мы решили оставить ребенка – какого черта, нужно же когда-нибудь начинать...

– О, поздравляю, Карпис.

– Благодарю, Джимми.

Тут я заметил маленькую фигуру, которая шагала через двор к сараю, держа в одной руке бутылку, в другой – пистолет. Это был Нельсон.

– Что он задумал? – спросил я.

– О, он несет выпить своему другу Чейзу.

– Какому другу?

– Чейзу. Джону Полю Чейзу. Он обожает Нельсона, боготворит его.

Карпис гнусно захихикал, это хихиканье прекрасно сочеталось с его улыбочкой.

– Если бы здесь не было Хелен, мне кажется, их взаимные симпатии могли бы приобрести другой характер.

– Что делает Чейз в сарае?

– Он сидит наверху с ружьем и наблюдает из маленького окошка, или из двери, или откуда-то еще. Ясно?

Я посмотрел на сарай и действительно увидел открытое окошко наверху.

Потом я спросил:

– Но его кто-нибудь сменяет?

– Нет. Нельсон приказал ему занять пост, и он даже не возразил. Просто делает то, что ему приказывает Нельсон. Сидит там наверху, читает разные вестерны и ведет наблюдение. Уже три дня он там спит, но я никогда не видел человека, который бы так чутко спал. Хорошо, что он с нами.

– Черт, он даже не ужинал с нами.

– Нельсон отнес ему поесть. Он хорошо относится к Чейзу, как к верной собаке.

– Здесь есть еще кто-нибудь, с кем бы я не встречался?

На лице Карписа снова появилась ужасная улыбка.

– Нет, что-то я не припомню.

Он вошел в дом, и я последовал за ним. Карпис стал играть в покер, сев на стул Нельсона. Некоторое время я следил за игрой, потом перешел в гостиную. Там как раз заканчивалась передача с Борисом и Алленом. Когда Джордж сказал: «Пожелай доброй ночи, Грейси», я поинтересовался у девушки Карписа Долорес, где я буду спать.

– Вы можете спать в постели Дока Морана, – предложила она. – Постель теперь свободна.

– Вы шутите?

– В этом доме много комнат, но сейчас они все заняты. Нельсоны спят в спальне наверху, Алвин и я тоже наверху. Пола и Фред, Кэнди и Лулу там же, по крайней мере так было до сих пор.

– Где спал Моран?

– Здесь за кухней, в комнате для шитья.

– А где же ночуют фермер с женой?

– В гостиной есть раскладная постель. Да, это называлось «Отдать жену чужому дяде, а самому идти спать к чужой тете».

– Мальчики спят там же, на матрасах.

– Действительно, весь дом переполнен.

– Вы правы. Сегодня все идет кувырком. Сейчас Пола наверху в своей и Фреда спальне, она пытается немного успокоить Лулу.

– О...

– Да, и Лулу не хочет сегодня оставаться в постели, где спала с Кэнди. Она хочет побыть с Полой.

– Вы считаете, что Фред не станет протестовать? Она улыбнулась. Улыбка была приятная, не то что у ее дружка Карписа.

– Думаю, ему придется спать одному и в другом месте.

Я решил подняться и проведать Луизу. Наверху, в коридоре, встретил Полу. Она курила, и в руке, как всегда был стакан виски.

– Привет, – сказал я.

– Привет.

Она улыбнулась как-то соблазнительно.

– Как малышка? – спросил я.

– Лулу? Она очень расстроена.

– Ей нелегко.

– Сейчас заснула, бедняжка.

– Для нее это самое лучшее.

Пола, казалось, чему-то обрадовалась.

– Вы не хотите мне помочь?

– Конечно, – ответил я.

– Пойдите и присмотрите за ней вместо меня. Ей нельзя оставаться одной.

– Но она меня даже не знает...

Пола взмахнула рукой с сигаретой в воздухе.

– Она будет долго спать. Но если вдруг проснется, то рядом с ней должен быть кто-нибудь.

– Наверное, я пока могу здесь посидеть.

– Я не это имела в виду. Вам все равно нужно где-то располагаться на ночлег, правда? Ложитесь вместе с ней.

– Не говорите глупости.

Она заглянула вместе со мной в комнату. Там я увидел Лулу, которая свернулась в комочек, как маленький ребенок. Розовое платье высоко задралось на ее прелестных белых ногах. Она крепко спала на одной из двух кроватей, составленных вместе. Видимо, раньше это была комната мальчиков хозяев дома. С потолка, оклеенного темно-синими обоями с серебряными звездами, свисала модель самолета. Детям, наверное, нравилось такое ночное небо у них в комнате.

Пола отошла от открытой двери и сказала:

– Фредди будет доволен, если нам удастся поспать в двуспальной постели Лулу и Кэнди. Вы сделаете нам одолжение. А Лулу теперь все равно. Вы ляжете отдельно, но вы понимаете, что ее нельзя оставлять одну.

Я подумал об этом.

Пола положила мне руку на плечо. От нее несло виски, но она, стройная, соблазнительная, в синем платье в белый горошек, была очень сексуальной.

– Я хочу вам кое-что сказать. Мой муж Чарли был убит год назад, весной, когда брали банк. Через неделю меня подобрал Фредди. Поймите, я не такая распущенная, как может показаться. Мне просто нужно было на кого-то опереться. И Фредди оказался не таким плохим, как можно было бы подумать. Ему тоже повезло со мной.

Я улыбнулся ей в ответ.

– Мне кажется, что ему повезло гораздо больше. Пола похлопала меня по щеке и снова отхлебнула из стакана.

– Дружок, тебе тоже может повезти. Лулу – отличная девушка. Еще раз скажи, как тебя зовут?

– Джимми.

– Хорошее имя, и ты приятный парень. Может, Лулу тоже повезет. Кто знает?

Вскоре я вошел в маленькую спальню. Со мной была только сумка с нижним бельем, носками и принадлежностями для бритья. Я решил, что мне лучше спать в майке и в брюках поверх покрывала. В спальне у открытого окна стоял стол, на котором на подставках в виде голов лошадей располагались книжки-малышки.

На полках, висящих на стене, лежали бейсбольные перчатки, игрушечные пистолеты и тому подобное. Несмотря на то, что интерьер детской комнаты был явно предназначен для мальчишек, мне показалось, что она подходит для этой тоненькой дочки фермера, которая так крепко здесь спала.

Я лежал на спине, смотрел на скошенный потолок и на звездное небо надо мной. Его можно было хорошо разглядеть: из освещенного двора сюда проникал свет. Девушка рядом со мной, казалось, купалась в синевато-молочном свете.

Я подумал, что стоит дождаться, пока все уснут, а потом схватить Лулу, сесть с ней в «Аубурн» и удрать отсюда как можно быстрее. Но я не смогу сделать этого, если на страже сидит Чейз. Наверное, и в доме есть кто-нибудь для охраны и наблюдения. И вообще, как можно забрать с собой девушку, чтобы она не подняла шума? Мало того, что она перенервничала, а тут еще появляется какой-то незнакомец, хватает ее и пытается удрать!

Потом мои мысли перекинулись к убийству Дока Морана и, наконец, к готовящемуся похищению. Я надеялся не принимать в нем участия, хотя прекрасно понимал, что уже увяз по шею во всех их делах. Если бы они собирались ограбить банк, я бы постарался остаться в стороне. Но похищение? Нет. Трагедия Линдберга поразила меня, как любого нормального человека в этой стране.

Сама идея похищения была противна мне. Почему-то в таких случаях я всегда думал о детях. Хотя знал, что банды Карписа – Баркера специализировались на похищениях богатых банкиров или производителей крепких напитков. Но воровать деньги – это одно, а похищать человека – другое!

Мне было страшно. За короткое время произошло столько разных вещей, что меня обуревали самые разные мысли. Пожалуй, я еще до конца так и не осознал, во что «вляпался».

Я очень скучал по Салли, по ее шелковым простыням. Как бы мне хотелось, чтобы эта маленькая детская оказалась ее белой спальней! И я еще очень жалел, что мы поссорились перед расставанием.

Злость. Меня волновала и возбуждала моя старая подруга – злость. Злость и крушение моих планов. Разные мысли не оставляли меня, и многое нужно было обдумать. Меня использовали, обманули, подставили. Фрэнк Нитти заставил оплатить мое путешествие в Страну Бандитов тем, что я помог привести приговор над Доком Мораном в исполнение! И что я мог сделать? Злиться на Нитти значило то же самое, что плевать против ветра. Брызги слюны все равно летели тебе в глаза!

Моя вина, да, моя собственная вина состояла в том, что с Нитти вообще нельзя было иметь никаких дел. Он никогда не играл честно. Но с его точки зрения, игра была полностью честной: ты – мне, я – тебе. Он сделал для меня достаточно много – дал имя и «легенду», а также все подтвердил, когда ему позвонили. И теперь вот я здесь. А девушка, за которой я приехал, лежала рядом со мной.

Но я не представлял себе, как отсюда выбраться.

Именно в этот момент Луиза, или Лулу, прервала мои мысли. Она проснулась и, увидев меня, начала кричать.

33

Я попытался закрыть ей рот, но она продолжала кричать, не слушая моих объяснений.

– Пожалуйста, не нужно кричать. Пожалуйста. Я здесь просто присматриваю за вами.

По карим глазам девушки я понял, что до нее что-то начинает доходить, и вскоре она перестала кричать.

Я убрал руку от ее губ. Крик был пронзительным, но никто не бросился к нашей двери, чтобы узнать, что тут происходит.

Может, все привыкли к тому, что здесь по ночам кричат женщины.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, губы у нее дрожали, ноздри раздувались.

– Кто... кто вы такой? – наконец смогла она вымолвить.

– Мы уже с вами встречались, я – Джимми Лоуренс, привез Мамочку из Чикаго.

Глаза немного сузились.

– А-а-а-а...

– Для меня не оказалось постели, и ваша подружка Пола попросила меня остаться с вами и переночевать здесь.

Дверь открылась, и Пола с сигаретой во рту сказала:

– Не волнуйся, сладенькая. Мне не хотелось оставлять тебя одну этой ночью.

Значит, кто-то все-таки слышал крик Луизы. Я обратился к ней:

– Если хотите, я могу уйти.

Она посмотрела на Полу.

– Останься со мной, ты же моя подруга!

– Да, это так, но Фредди хочет, чтобы сегодня я была с ним. Ты же понимаешь меня, сладенькая. У тебя все будет в порядке.

Я поднялся с постели и сказал:

– Я ухожу.

Луиза посмотрела на меня. Она была совсем девчонкой, в ее огромных глазах можно было утонуть. Пола обратилась к Луизе:

– Разреши ему остаться с тобой. Тебе не следует оставаться одной.

Луиза покачала головой – ей не хотелось оставаться одной.

Пола улыбнулась и добавила:

– Хорошая девочка. И ушла.

Я продолжал стоять и смотреть на девушку в синевато-молочном полумраке, потом спросил:

– Ничего, если я снова лягу?

Она кивнула головой и быстро добавила:

– Брюки не снимать. Я улыбнулся ей.

– Я никогда не спешу.

Несмотря на свое настроение, она мне улыбнулась.

– Все равно, не снимайте их.

– Если хотите, я могу отодвинуть эти кровати подальше друг от друга.

– Нет, нет. Все нормально. Я лег, и она повернулась ко мне спиной. Через некоторое время я услышал, как она рыдает. Я даже хотел коснуться ее плеча, но не стал этого делать.

Луиза повернулась ко мне. В руках у нее был зажат мокрый платок. По лицу текли слезы. Она сказала:

– Весь мокрый, – имея в виду платок. – У вас случайно нет...

– Конечно, возьмите мой.

И я отдал ей свой платок.

Она вытерла лицо и перестала плакать.

– Я, наверное, ужасно выгляжу.

– Нормально, вы имеете право выглядеть, как вам угодно.

Она в отчаянии покачала головой.

– Он недавно был живым...

Было видно, что сейчас она может устроить истерику.

– Я убила бы этого врача.

– О нем уже позаботились.

Луиза была поражена. У нее побледнело лицо, и она тихо спросила:

– Они... убили его?

Я кивнул головой.

– Хорошо, – сказала она. Но я ей не поверил.

– Вам не следует притворяться.

– В чем?

– В том, что вы довольны убийством. Здесь так дешево ценится жизнь и смерть.

– Я на самом деле не имела в виду, что хотела бы убить Дока Морана. Он... он был пьяница и всегда болтал так много. Но...

– Но из-за этого не стоило его убивать. Вы это хотели сказать?

Она пожала плечами, опершись на локоток, посмотрела на меня.

– Он не собирался убивать моего Кэнди, – сказала она. – Я ненавижу его за то, что он – плохой врач. Но мне не нравится, что его убили.

Я ничего не сказал.

– Только не ждите, что я стану оплакивать его, – сказала она горько. – У меня не осталось слез для этого старого пьяницы.

Я кивнул головой.

– Очень любезно с вашей стороны, мистер Лоуренс, что вы остались со мной.

– Называйте меня Джимми. Могу я вас называть Лулу?

– Если хотите... Джимми.

– Какое полное имя от Лулу?

– Луиза, но здесь никто меня так не называет.

– А если я стану вас так называть?

Она удивилась, но три раза кивнула.

– Луиза, вам лучше уснуть.

– Хорошо, – сказала она.

Она легла на живот и отвернулась от меня... Я лежал и смотрел на звезды на потолке. Через некоторое время она позвала:

– Джимми?

– Да, Луиза?

– Сделайте мне одолжение...

– Конечно.

– Подвиньтесь ко мне ближе.

– Ну...

– Нет, не для этого. Мне нужно... чтобы меня кто-то обнимал. Вы ведь не станете ко мне приставать. У вас такое хорошее лицо. Я могу вам доверять, не так ли?

– Луиза, вы мне можете доверять.

– Я повернусь на бок, – сказала она. – Прижмитесь ко мне и обнимите меня за талию. Я сделал так, как она просила.

– Вот так... так мы спали, Кэнди и я.

– В Чикаго у меня есть девушка, – сказал я. – Иногда мы тоже так спим.

– Так хорошо, правда? Приятно чувствовать друг друга.

– Правда.

Я прижался к ней, она была мягкой, и от нее приятно пахло. Может, это были дешевые духи, но мне нравился запах. Я почувствовал, как возбуждаюсь, и постарался отстраниться от ее круглой маленькой попки. Но она еще крепче прижалась ко мне и грустно сказала:

– Кэнди был таким милым.

Вскоре она снова начала тихо плакать в мой носовой платок. Возбуждение оставило меня. Я продолжал обнимать ее за талию, прижимая к себе.

– Что мне делать без тебя, Кэнди? Что мне теперь делать?

Я гладил ее по голове и приговаривал:

– Тихо, тихо. Вскоре Лулу уснула.

Я тоже уснул, но проснулся от жуткого крика, подскочив в постели.

– Какого черта, что это такое?

Луиза сидела у стола и причесывала свои короткие светлые волосы. На ней было то же самое розовое платье, в котором она была вчера. Она, как и я, спала в одежде. Девушка улыбнулась. Лицо у нее было не накрашено, и ей вполне можно было дать тринадцать лет. Но такие тринадцать, что мальчишки, глядя на нее, начинают переосмысливать свое отношение к девочкам.

Она забавно улыбалась.

– Глупый, это поет петух. Ты что, никогда раньше не был на ферме?

Я провел рукой по лицу. Солнечные лучи начинали пробиваться в окно, хотя казалось, что на улице еще было темно.

– Нет, – ответил я. – Я на ферме в первый раз.

– А я росла на ферме. Мой отец – фермер.

– Ты по нему скучаешь? Она выглядела очень грустной.

– Иногда, но мне кажется, что он по мне не скучает.

– Почему?

– Потому что считает меня плохой девушкой. Грешницей!

– Твой отец – верующий человек?

– Слишком религиозный. Он бил меня ремнем, потому что я не была такой же.

– О, мне так жаль.

Она пожала плечами.

– Но даже когда он меня бил, я знала, что он меня любит.

– Извини.

Она положила на стол щетку, подошла к постели и села рядом.

– Иногда люди таким образом показывают свою любовь к вам.

– Когда они тебя бьют?

Она кивнула.

– Я не считаю, что это наилучший путь. Я бы сама никогда не смогла кого-нибудь ударить. И Кэнди, он меня почти не бил. Наверное поэтому я так сильно его любила.

Кажется, сегодня утром ей стало легче. Она признала тот факт, что Кэнди умер. Может, в этой компании смерти были обычным явлением.

– Ты когда-нибудь видела, как кто-то умирал?

– Да, дважды.

– Ты хочешь сказать, что видела, как умирали люди, работавшие с Кэнди?

Она кивнула.

– Их подстрелили на работе.

– Понимаю.

– И Кэнди убивал людей. Я не ходила с ним на работу, поэтому никогда этого не видела. И мне не хочется думать об этом.

– Кто те люди?

– Те, кого он убил? Охранник в банке и заместитель шерифа. Кэнди не любил вспоминать об этом.

– Да?

– Да. Он боялся электрического стула.

Я ничего не сказал.

– Теперь ему нечего бояться, – заметила Луиза и снова заплакала, прижавшись лицом к моей груди.

Я держал ее в своих объятиях. Когда она успокоилась, я вытер ей глаза покрывалом, и она храбро улыбнулась мне. Я утонул в ее прекрасных карих глазах.

– Вы не воспользовались моим положением в прошлую ночь.

Я судорожно проглотил слюну.

– Многие мужчины не удержались бы от этого.

– Ничего не могу сказать по этому поводу.

– Вы тоже могли бы это сделать, я была такой беззащитной.

– Мне кажется, вы храбрая девушка. Когда меня увидели ночью, то закричали так, что напугали бы любого.

Она покачала головой.

– Это ничего не означает. Вы могли силой овладеть мной. Мужчина всегда может сделать это, если он захочет женщину.

– Вы хотите сказать – изнасиловать ее.

Она кивнула головой.

– У нас с девушкой так не знакомятся.

– Откуда вы приехали?

– С Востока.

– Поэтому вы такой учтивый джентльмен? Я улыбнулся.

– Меня в первый раз называют джентльменом.

– Наверное, я стану вас так называть. Джентльмен Джим. Настоящий джентльмен в этом паршивом мире.

– Можно просто Джимми.

– Нет, мне нравится Джентльмен Джим.

Луиза тоже улыбнулась. Она изо всех сил старалась быть веселой, и я был рад, что она так старалась.

– Как скажешь, – согласился я.

Она схватила меня за руку и вытащила из постели.

– Пошли, Джентльмен Джим... Старушка-девушка с фермы хочет показать тебе настоящую ферму. Пошли быстрее...

34

По двору разгуливала дюжина кур. Они усердно разыскивали пищу. Две курицы, одна с желтыми лапами, другая с сине-зелеными, танцевали на месте и клевали что-то, напоминавшее рваную кожаную перчатку.

Перехватив мой удивленный взгляд, Луиза сказала:

– Это шкурка крысы. Ее оставила кошка, когда покончила свои дела с ней.

– Курам все равно, что есть на завтрак, не так ли?

Луиза ответила мне совершенно серьезно:

– Это еще не куры, они начнут нестись, когда им будет семь месяцев.

Луиза взяла меня за руку и повела мимо амбара и силосной башни по мокрой от росы тропинке. Мы встретили полдюжины черных и коричневых коров. Они лениво пережевывали свою жвачку, глядя на нас с выражением скуки. Потом мы прошли по полю, на котором возвышались снопы, напоминавшие маленькие вигвамы.

– Это ячмень, – пояснила Луиза. Она вытащила колосок из снопа, растерла его в руках и поднесла зерна к губам. Сдула труху и протянула мне ладошку, чтобы я посмотрел на зерна.

– Вы любите пиво?

– Конечно.

– Это тот самый ячмень, который используют в пивоварении.

Она бросила зерна на землю, и мы двинулись дальше.

– У мистера Джиллиса пятнадцать акров ячменя.

– Сколько всего акров земли у Джиллиса?

– Восемьдесят.

– Это много?

– И не много, и не мало.

Пели птицы. Я никогда не видел столько чистого неба. В Чикаго приходится задирать кверху голову, чтобы среди небоскребов увидеть кусочек неба. Единственной птичкой, которую я видел в городе, был попугай Анны Сейдж.

Я задал вопрос Луизе:

– Он может на это жить?

– Мог бы, если бы на ячмень были подходящие цены. Но этот ячмень достанется его коровам.

– Мне кажется, что с такой землей и с такими урожаями фермеры могли бы жить неплохо.

Луиза пожала плечами. Она шла впереди меня и уже не держала меня за руку, просто показывала мне дорогу.

– Мистер Джилли и так нормально живет, если иметь в виду его приработок.

– Вы говорите о гостях у него в доме?

Луиза кивнула.

– Вы до этого жили здесь? – спросил я ее.

– Несколько раз.

Мы стояли на краю ячменного поля. Луиза показала мне на поле, где позже можно было косить сено.

– Эта трава потом станет сеном для коров и лошадей мистера Джиллиса. У него для этого отведено около шести акров угодий.

Мы пошли дальше, миновав участок земли, где было полно камней и сорняков.

– У любого фермера всегда имеются такие куски земли, которые он не смог привести в порядок, – заметила девушка. – А вот кукурузное поле.

Я шагал за ней по тропе вдоль зеленых рядов кукурузы, которые были всего в несколько футов высотой. Она сказала, что эту кукурузу заложат в яму для силоса. Луиза объяснила, что ее специально поздно посеяли на силос. Но впереди была кукуруза, которую Джиллис посеял в конце мая на зерно.

Я шел за ней вдоль этих рядов кукурузы. Они были почти такого же роста, как я. Луиза с удовольствием вдыхала сладкий, ароматный воздух и улыбалась. Она была в своей стихии.

Мы прошли поле желтого клевера, направляясь к участку, как она сказала, люцерны. Луиза сорвала несколько маленьких красных цветочков и произнесла: «Коровы обожают люцерну». Она считала, что у Джиллиса слишком мало люцерны – всего два акра. Мы прошли еще одно поле – с овсом, его также сжали и сложили в копны. Луиза объяснила, что им хорошо откармливать свиней.

– Из-за цены?

– Да, мой отец получал два доллара за восемьдесят фунтов молока. Но это было несколько лет назад. Сейчас это стоит меньше доллара, поэтому ячмень скармливают свиньям. Мясо подороже молока.

– Неприятно.

– Банки сбивают цены на продукты фермеров. Поэтому я не считаю таким плохим то, что делали Кэнди и все остальные.

– То есть – грабили банки?

Она взглянула на меня, широко раскрыв карие глаза.

– Да. Банки старались лишить фермеров их собственных ферм и вообще работы.

Мы подошли к большому полю, усеянному белыми цветочками, которые трепетали на легком утреннем ветерке. Девушка пояснила, что это гречиха.

– Всего один акр, – продолжала Луиза экскурсию. – Гречихой кормят птицу и свиней. Вы знаете, сколько Верле дадут, если он попытается продать ее? Пенни за фунт.

И грустно покачала головой.

– Такова жизнь фермера.

– Но вы все равно скучаете по ней, правда? Она смотрела себе под ноги.

– Может быть. Немного.

Мы спустились с ней в низинку и уселись под деревьями. Пела какая-то птичка. Я спросил Луизу, знает ли она название птицы.

– Малиновка. Она ничего не знает о Депрессии.

– Луиза, почему бы вам не вернуться домой?

– Домой?

– На ферму, к отцу.

– Я не могу вернуться.

– Почему?

Она сидела, обхватив колени руками. У нее были красивые ноги. Белые и стройные.

– Я была замужем и до сих пор не разведена.

– Понимаю.

– Мой муж Сет плохо относился ко мне. Даже хуже, чем отец. Но он был очень похож на отца. Может, поэтому я и вышла за него замуж.

Мне показалось, что для дочери фермера она хорошо разобралась в ситуации. Если бы ей удалось порвать с ужасным миром, в который ее ввел Кэнди Уолкер, Луиза могла бы стать неплохой хозяйкой.

– Вы не можете вернуться к вашему отцу?

– А он меня примет?

Риторический вопрос, но я сейчас не мог на него ответить.

Пока я размышлял, она сама ответила на него.

– Он не захочет принять меня обратно. Я – грешница, падшая женщина. А что касается Сета, то он меня, наверное, застрелит. Он сам говорил мне об этом.

– Он так говорил?

Она крепче обхватила колени, как будто ей стало холодно, но утро было жаркое.

– Он предупреждал, если я когда-нибудь свяжусь с другим мужчиной, то мне – конец! – Я чуть было не рассказал ей то, о чем говорил мне ее отец, – что Сет уже развлекался с другими женщинами. И он вовсе не желает возвращения Луизы. Кроме того, со времени ее бегства прошел уже год.

– Ну и потом, я не уверена, что захочу вернуться к отцу, если даже он согласится принять меня обратно. Вернуться на эту маленькую ферму, после всего, что я повидала в жизни?

Я не стал говорить, что жизнь, которую она вела с Кэнди Уолкером, могла присниться только в кошмарном сне.

Я просто предложил ей:

– Может, вам стоит все начать сначала, поехать в большой город и попытаться найти там работу?

Она вытянула свои хорошенькие ножки. Розовое платьице обнажило ее коленки.

Луиза ответила мне:

– В школе я изучала машинопись. Вы знаете, я училась почти два года в средней школе.

– Вы ясно выражаете свои мысли, и у вас правильная речь.

Девушке это понравилось. Она широко улыбнулась мне. Она была такой свежей, как этот приятный запах, когда мы проходили по полю пшеницы и кукурузы.

– Вы знаете, я много читаю и мне нравится ходить в кино. Я всегда мечтала стать... но вы будете смеяться...

– Нет, не буду.

– Актрисой. Ну, вот, я все сказала, теперь можете смеяться. Каждая глупая девчонка с фермы хочет убежать в город и стать звездой.

– Иногда им это удается, – сказал я, вспоминая Салли.

– Ну, мне удалось хотя бы удрать с фермы. Я уверена, что моя нынешняя жизнь немногим отличается от жизни в шоу-бизнесе.

– Вы тоже много путешествуете.

– Но даже если я стану машинисткой, секретарем, это ведь не так уж плохо, правда? Работать в большом городе, и это один шажок к успеху. Я не смогу оставаться с Баркерами. Теперь, когда Кэнди нет, не имеет смысла оставаться с ними.

Я коснулся ее плеча.

– Почему бы вам не поехать домой. Дайте шанс вашему отцу. А потом можете отправиться в большой город, если захотите. У меня в Чикаго есть друзья. Я смогу вам помочь.

Луиза потрогала мое лицо рукой, от которой приятно пахло зерном, и сказала:

– Вы очень милый, мой Джентльмен Джим. Действительно она много читала – разные романтические журналы. Это точно!

– Вы такой честный и хороший!

Я был лжецом, пытающимся манипулировать ею, чтобы выполнить задание моего клиента. Поэтому я не мог полностью согласиться с нею.

– Ну, все немного не так. Мне просто кажется, что такая хорошенькая девушка, как вы, не может вести такую дешевую и опасную жизнь.

Я боялся, что она обидится, но этого не произошло.

Луиза подняла юбку вверх и медленно задрала ее еще выше. Я увидел ее бедра и светлый треугольничек между ног. И никакого нижнего белья.

Девушка не из скромных!

– Я знаю, что Кэнди еще не остыл в своей могиле, – сказала Луиза. – Но это не имеет значения. Его нет, а вы здесь. Я вас хочу, вы мне нужны.

Наверное, мой клиент не предвидел такого поворота событий.

Я заметил ей:

– Луиза, мне кажется, я не должен это делать.

Она расстегнула платье и спустила его до пояса. Ее груди с розовыми сосками были круглые, красивые. Я расстегнул брюки.

Когда я вытащил из бумажника фирменный презерватив «Шейх», Луиза сказала мне:

– Нет-нет, он тебе не понадобится.

– Ты хочешь, чтобы я...

– Не волнуйся, я не забеременею.

Более чувствительный мужчина от такого замечания немного поостыл бы, но меня уже сводил с ума сладкий запах пшеницы, светлый треугольник у нее между ног и ее розовые соски. Я овладел ею на траве, под деревьями. Она старательно двигалась подо мной. Чувствовалось, что ей было приятно, она стонала и даже закричала, когда кончила. Потом она сидела, прижавшись ко мне, – комок плоти в расстегнутой одежде – и рыдала.

Очень скоро я оделся.

И только тогда я обнаружил, что мы расположились рядом с участком свежевскопанной земли.

Это была могила, где лежали Кэнди Уолкер и Док Моран.

Меня начало тошнить, я как бы опять почувствовал запах извести. Но желудок был пуст, поэтому ничего со мной не случилось.

Луиза стала нервничать. Она встала и начала застегивать пуговицы на платье.

– Что такое?

– Ничего.

– Нам нужно вернуться к завтраку.

– Хорошо.

– Угу, – заметила Луиза. Она обратила внимание на кусок земли, где не росла трава. – Интересно, что здесь посадили?

«Ничего такого, что сможет вырасти», – подумал я.

– Пошли обратно.

Когда мы вернулись на ферму, все уже сидели за столом. Пола, у которой тарелка, как у настоящего алкоголика, была пуста, правда и в руках пока отсутствовал ее обычный стакан виски, хитренько улыбнулась Луизе. Та покраснела, а я нахмурился, глядя на Полу. Остальные, казалось, ничего не заметили. Мы сели и начали завтрак. На этот раз готовила не Мамочка, а миссис Джиллис. И завтрак был превосходный: яичница с беконом, жареный картофель с соусом и много молока.

Казалось, что Мамочка была слегка расстроена. Особенно когда ее мальчики Док и Фредди наслаждались видом пищи и ее запахом и вкусом.

Карпис сидел рядом со мной. С другой стороны от него была его Долорес.

– Вы можете привести себя в порядок в нашей комнате, – предложил он.

– Благодарю.

– Там есть зеркало, полотенца и тазик. Но сначала вам придется спуститься вниз и принести себе воду. Если захочется побриться.

– Да, вид у меня не самый парадный. Он поправил очки.

– У нас здесь все очень просто.

Нельсон положил себе столько еды, что ее хватило бы на двоих. Он сидел напротив меня рядом со своей пикантной брюнеткой-женой.

– Я слышал, что вы поедете с нами и займете место Кэнди Уолкера, – обратился Нельсон ко мне.

Когда он сказал: «Займете место Кэнди Уолкера», Пола захохотала. Все недоуменно посмотрели на нее. Но, слава Богу, это продолжалось очень недолго.

– Да, – ответил я; – Мне приятно оказаться в такой уважаемой компании.

Нельсон заулыбался. Его усы выглядели ненастоящими. Он походил на подростка, который приклеил несколько волосков себе на верхнюю губу.

– Хорошо, что вы с нами, и еще раз извиняюсь за прием, который я оказал вам вчера. Разговаривая по телефону с Чикаго, я узнал, что вы – настоящий специалист, поэтому со мной у вас все будет о'кей.

– Спасибо, Нельсон.

– Можете называть меня Б. Д. Большой Джордж.

– Конечно, Б. Д., – сказал я. Я брился в комнате Карписа и Долорес, когда туда вошел Карпис, одаривая меня своей ужасной улыбочкой.

– Вы забыли это, – сказал он, протягивая мои очки. Я положил их на столик вчера, когда ложился в постель, и, конечно, забыл надеть сегодня утром.

– Спасибо, – сказал я, продолжая бриться.

– Я вижу, что в них обычные простые стекла, – сказал Карпис.

Я подумал, хватит ли у меня смелости убить этого ублюдка прямо сейчас.

– В моих тоже, – продолжал он, постукав по своей проволочной оправе.

– Шутите? – сказал я, продолжая бриться.

– В наших делах следует как можно чаще менять свою внешность. Я все время стараюсь не расставаться с ними, чтобы постепенно привыкнуть к ним.

Глядя в зеркало, я улыбнулся ему.

– До сих пор забываю надевать их. Конечно, помогает пластическая операция, но очки тоже меняют облик. Вы со мной согласны?

– Абсолютно.

Карпис положил мои очки на столик.

– Мы уезжаем сегодня, в разных машинах и через определенные промежутки времени. Я кивнул головой.

– Конечно, не следует ехать всем вместе.

– Необходимо как можно меньше привлекать к себе внимания.

Может, мне повезет, если я посажу с собой Луизу в двухместный «Аубурн». Тогда можно было бы удрать из этой компании, пока они ни о чем не догадываются.

– Я... ну как бы это сказать... уже привыкаю к Луизе.

Лицо Карписа снова осветилось страшной улыбкой.

– Вы быстро действуете.

– Она – милая девочка.

– И одинокая. Лоуренс, вы, видимо, очень нравитесь женщинам.

– Стараюсь. Не будете против, если она поедет со мной?

– Отнюдь. Я расскажу вам, как добраться до туристского комплекса.

– Если вы не против, то я возьму «Аубурн».

– Конечно. – Карпис кивнул мне головой и вышел. Я вытер лицо, оставил тазик с мыльной водой на комоде и прошел через коридор в комнату мальчиков. Луизы там не было. Нашел ее в другой комнате, с желтыми обоями и большой двойной кроватью с ярко-желтым покрывалом. Она собирала свои вещи. Луиза глянула на меня через плечо.

– Это была наша с Кэнди комната. Она продолжала собирать вещи...

– С тобой все в порядке, Луиза?

– Все нормально, – грустно ответила она. Но я не был уверен в этом.

Я подошел к ней и коснулся плеча.

– Что такое?

– Я нехорошая. Так всегда говорил отец.

– О чем ты говоришь?

– Мы занимались этим. Ты и я. Мы занимались с вами любовью, но не прошло еще и одного дня со смерти Кэнди. Почему я такая плохая?

– Это – моя вина, я заставил тебя.

Это была неправда, и мы оба знали об этом, но Луизе почему-то стало легче после моих слов. Она повернулась ко мне, обняла и прижалась головой к моей груди.

– Не осуждай меня, – попросила она.

– И не собирался этого делать.

– Мне нужно было, чтобы меня любили, а ты был таким милым. Я хотела тебя.

– Луиза, ты очень красивая, и я никогда не забуду, как мы с тобой занимались любовью под деревьями.

Ей понравилась моя фраза. Она звучала так романтично и трогательно, как в романах из журналов, которые она упаковывала вместе со своей одеждой. Журналы были ее и Мамочки Баркер.

Я ей сказал:

– Ты поедешь в моей машине.

Я решил пока не торопить события и не говорить, что ей придется удрать от своих друзей-бандитов и вернуться домой к папочке. Еще время не пришло.

– Мы едем в туристский лагерь недалеко от Авроры, так?

– Да.

– Там так хорошо, и мы можем жить в одной комнате. Я хотела спросить, ты хочешь этого?

– Очень.

– Передай мне альбом с вырезками, пожалуйста. Он лежит на столике.

Я передал ей толстый, распухший от находящихся в нем вырезок альбом.

– Что там такое? – спросил я ее.

Она положила альбом в чемодан, поверх одежды, раскрыла и показала его мне. Я сразу увидел заголовок: «Убит охранник банка».

– Это вырезки из газет, в которых писали о Кэнди, – ответила девушка. Казалось, она говорила об известном актере. – В некоторых из них я тоже фигурирую.

Я пролистал альбом. Ограбления банков, перестрелки и налеты на заправочную станцию, на ювелирный магазин, похищение Бремера. Я даже нашел там ту вырезку, которую показывал мне ее отец. В этой статье она (неизвестная подружка бандита) была изображена полицейским художником по описанию свидетелей.

Пока я переворачивал страницы, Луиза смотрела на вырезки с довольной улыбкой, полной ностальгии.

– С Кэнди прошел кусочек моей жизни, – сказала она. – Этот кусочек принадлежит ему и мне. Она захлопнула альбом и закрыла чемодан.

– Извините, – заглянул Карпис. – Планы изменились. Вы должны отвезти Мамочку. Она говорит, что вы ее водитель. Не пытайтесь спорить с ней.

Он улыбнулся страшной улыбкой и исчез.

– Полагаю, что увижу тебя позже, – сказал я, – в туристском лагере.

Она обняла меня и подарила поцелуй, длинный, романтический, как в журналах.

А потом я ушел.

Потому что не привык спорить с Мамочкой.

35

Итак, мы с Мамочкой снова ехали вдвоем в «Аубурне» сначала вниз по хайвею 19, потом повернули на хайвей 22 к югу по направлению к Авроре. Она по-прежнему не могла найти по радио какую-нибудь народную музыку, зато обнаружила новые рекламные щиты «Бурмы шейв» вдоль дороги и, бубня, читала их мне. Еще она мурлыкала под нос церковные гимны.

Я не обращал внимания на Ма, привык к ней. Мне, конечно, хотелось, чтобы рядом была Луиза, и я попытался бы выпутаться из этого дела. Мы ехали медленно, случайные «фордики» «модели Т»[53] с фермерами за рулем не спеша тащили прицепы с сеном. «Аубурн» мог с легкостью обогнать любой такой экипаж несмотря на узкую, всего в два ряда дорогу, но мне не хотелось торопиться. А Мамочка говорила:

– Держитесь правее... от встречной машины... проскочили на волосок... От этой жестянки... Ой! Ой! Осторожнее!

Было уже утро, когда мы добрались до туристского лагеря в нескольких милях севернее Авроры. Отсюда выложенный гравием подъездной путь вел к отелю, где полудюжина двухкомнатных белых сборных домиков для туристов образовывала дугу на фоне леса. Среди домиков высился один коттедж больших размеров. Если остановиться здесь, то можно увидеть бессмысленно горящую при солнечном свете неоновую вывеску, объявляющую «Фокс Вэллей мотель» и «Свободных мест нет». Кроме этого на окне центрального коттеджа была прикреплена карточка, повторяющая сообщение «Свободных мест нет», написанное разборчивыми черными буквами.

Долговязый загорелый мужчина лет сорока, с обветренным лицом, в панаме, белой рубашке с потеками пота и в бурых мешковатых штанах, сидел на скамейке и поглощал мороженое из стаканчика.

Я вылез из «Аубурна» и, не выключая двигателя, подошел к нему.

– Мест нет, – сказал он, глядя не на меня, а на свое мороженое.

– Мы делали предварительный заказ, – сказал я. Тогда он уже внимательно взглянул на меня.

– Имя?

Я посмотрел на Ма. Она высунулась из автомобиля и сказала:

– Хантер.

Мужчина кивнул, из стаканчика капало на колени. Он не обращал на это внимания.

– Маленькая женщина разместит вас, – сказал он, указывая пальцем на дверь с сеткой.

Я вошел внутрь, там располагались регистрационная стойка и небольшая унылая приемная; единственным украшением этой узкой комнаты была полка с почтовыми открытками. Но никакой маленькой женщины не обнаружил, был только колокольчик, в который я и позвонил.

«Маленькая» женщина появилась из прохода за стойкой левее стенки, на которой висели ключи от комнат. «Маленькая» женщина весила около 210 фунтов и имела рост 5 футов десять дюймов[54]. Она могла преспокойно засунуть «Детское личико» Нельсона в свой карман. На ней было веселенькое сине-белое цветастое платье, но сама женщина выглядела подавленной.

– Никогда не видела вас раньше, – сказала она, глядя на меня озабоченно и строго. Ей было тридцать с небольшим, но держу пари, что многие сказали бы, что ей за сорок. Ее волосы были собраны в уже седеющий пучок, который, казалось, никогда не расчесывали, несколько подбородков, в которых как-то терялось ее красивое лицо, нависали один над другим. У нее были зеленые беспокойные глаза.

– Мы никогда не встречались, мэм.

– Но вы один из них, – сказала она обвиняюще.

– Полагаю, что да. Тяжелый вздох.

– Сколько комнат вам надо?

– Две.

Она сняла с доски позади себя два ключа и вручила их мне, взглянув на меня исподлобья.

– Держитесь подальше от моих Эдди и Кларисы.

– Не понял?

– У меня двое детей, Эдди – семь, Кларисе – восемь. Они считают, что ваш друг Нельсон – необыкновенный. Я больше не хочу, чтобы они восторгались кем-нибудь в вашем роде.

Хотя в действительности я не был уголовником, но обиделся на такое отношение.

– Наши деньги почему-то вас устраивают, – огрызнулся я.

– Это на совести моего мужа. Если бы он сам не отсидел срок, он не относился бы так приветливо к вашей публике, – она так замотала головой, что ее нижняя губа затряслась – то ли она разозлилась, то ли собиралась расплакаться, а может, и то и другое. – Вы доведете его до гибели.

А может, он просто отбудет еще один срок. Он, должно быть, жадный тип, этот любитель мороженого на скамейке; в это время года было много туристов, заполнявших лагеря, вроде этого. Но они должны были платить, возможно, полтора доллара за комнату за ночь. Туристы из моей команды, которые скоро прибудут сюда, заплатят раз в двадцать больше.

Я подвел Ма к ее домику. Каждая белая сборная постройка была разделена на две пронумерованные комнаты. Половина домика, которую я должен был занять с Луизой, была немного дальше. Я начал перетаскивать вещи Ма, а она, не успев войти, немедленно вытянулась на одной из двух кроватей и стала читать журнал «Фотоплей» с Клодеттой Кольберт на обложке. Мне пришлось сделать две ходки, чтобы перетащить все ее барахло. Когда я второй раз вносил ее вещи, она уже заснула и даже храпела, журнал лежал на ее обширной груди. Улыбающееся лицо Клодетт вздымалось и опускалось.

Я решил и сам вздремнуть в своей комнате. В ней тоже стояли две кровати, разделенные несколькими футами, и я рассчитывал не сдвигать их и ночью. Дочь твоего клиента,напомнил я себе. Но мои мысли о происшедшем утром на ферме, однако, указывали, что интересы моего клиента, возможно, не будут соблюдены в этой маленькой, оклеенной красноватыми обоями комнате.

Первым делом я решил воспользоваться туалетом, имевшимся в каждой комнате. Опорожняя свой мочевой пузырь, я размышлял о том, как приятно ощущать себя снова в двадцатом веке – даже если справа от меня в ванне ползает насекомое, здоровенное, как мой большой палец. Я и не подумал уничтожить его. Пусть живет. Я снял брюки и вздремнул.

Разбудил меня стук в дверь. Взглянув на свои часы, я обнаружил, что было около двух часов. Я вытащил свой пистолет из-под подушки и подошел к открытому окну, на котором легко колыхались занавески под слабым летним ветерком. Я выглянул наружу.

Большой высокий мужчина – грудь бочонком, круглолицый, румяный, темноволосый, лет тридцати с небольшим – стоял там без пиджака и в подтяжках. Ручка пистолета сорок пятого калибра торчала у него из-за пояса.

Через несколько секунд я понял, кто это был очень часто видел его фотографии в газетах.

Чарльз Артур Флойд. «Красавчик».

Он снова постучал.

– Лоуренс? Джимми Лоуренс?

Я приоткрыл дверь так, чтобы руку с пистолетом не было видно.

– Верно, – сказал я, стараясь изо всех сил не выдать себя ни голосом, ни выражением лица, что узнал его. – Кто там?

– Меня зовут Чарли Флойд, – улыбнулся он маленьким, как у купидона, ртом. Его круглое лицо светилось. У него, как у Полли Гамильтон, были щечки яблочком.

– Я слышал о вас много хорошего от наших общих знакомых.

– От кого, например?

Он по-прежнему улыбался, но теперь в его улыбке появилась какая-то настороженность.

– Нельсона, Карписа, ну и других. Откройте. Позвольте мне войти. Вы же видите обе мои руки и мой пистолет. И сами, конечно, навели такой же на меня, так что же вам тревожиться?

Я отступил и открыл дверь, наставив на него свой пистолет.

Он вошел и закрыл за собой дверь. Его темные волосы, разделенные пробором, блестели от бриолина. У него были маленькие карие глазки и большой нос.

– Уберите стреляющую железку, – сказал он, все еще по-дружески улыбаясь.

– Никто не упоминал вашего имени.

– Ну вы-то знаете, кто я.

– Вы «Красавчик» Флойд.

Он вздрогнул.

– Не верьте газетной брехне. Никто меня так не называет, никто, кроме этих тупых задниц из ФБР.

Он протянул руку. Она выглядела, словно телесного цвета рукавица кэтчера[55].

– Мои друзья называют меня Чок. Сокращенно от Чоктоу.

– Чоктоу?

– Так называют мое любимое местное пиво в холмах, откуда я родом. – Он похлопал рукой по своему объемистому животу. – Я питаю к нему слабость, и вот доказательство.

Потом он снова протянул руку, которую я, заткнув свой пистолет себе за пояс, пожал. Это было крепкое рукопожатие, он мог себе позволить носить на себе немного жира, потому что мускулов у него было больше.

Чок присел на край кровати.

– Это я должен быть осторожным, Джим. Ничего, что я называю тебя Джим?

– Нормально. А почему ты должен быть осторожным?

Он пожал плечами.

– Никогда не слышал о тебе до того, как Нельсон позвонил мне сегодня утром. Я пожал плечами.

– Попал в это дело в последнюю минуту, что тут особенного.

Флойд кивнул, поцокал языком.

– Жалко Кэнди Уолкера. Работал с ним несколько раз. Хороший парень. Хотя мило с твоей стороны, что заменил его. Я слышал, ты связан с чикагской компанией.

– Да, можно сказать.

Он ласково указал в мою сторону пальцем.

– Ты не хочешь пойти и позвонить кому-нибудь из своих друзей сейчас, до наступления завтрашнего дня?

– Зачем?

Он медленно покачал головой.

– Фрэнк Нитти не одобрил бы то, что мы собираемся сделать. – Потом он ухмыльнулся, словно озорной мальчишка собственной шутке, отчего его маленький ротик растянулся, а щечки-яблочки стали еще выпуклее, – нет, не одобрил бы.

– А почему?

– Ты еще не знаешь, как обстоят дела, не так ли, Джим? Ладно, чего уж там, узнаешь, для этого достаточно времени. – Он взглянул на карманные часы. – Ты ел?

– Я проспал ланч.

– Вечером мы устроим барбекю[56]. Тот малый, что заправляет заведением, обеспечит кур, и Ма приготовит их для нас. Я слышал, она превосходнаяповариха.

– Ма Баркер? Да.

– Эй, Джим, да сядь же, вот и стул есть, а то ты заставляешь меня нервничать, – сказал он с добродушной улыбкой. Казалось, в нем не было и намека на недоброжелательность. Он не был похож на некоторых коротышек, которые часто размахивают своими автоматами. Ему, как боксеру-профессионалу тяжеловесу, проще было прибить вас, хлопнув, желая удачи, ладонью по спине.

Поэтому я его послушался и сел.

– В Чикаго ты откуда приехал? – спросил он. Я выдал ему стандартную байку Джимми Лоуренса, это заняло какое-то время. Итак, мы уже разговаривали минут пятнадцать. Он выглядел милым и нравился мне. Но я, конечно, понимал, что он выкачивал из меня информацию, проверял, пытался понять, можно ли мне доверять.

Через некоторое время он хлопнул себя по бокам ручищами и встал.

– Я бы выпил кока-колы. А как ты? Угощаю.

Я согласился и последовал за ним. Мы пошли к центральному строению, возле которого по-прежнему сидел мужчина в панаме, уже не занятый мороженым, следы которого остались на его брюках. Возле скамейки, под карточкой на окне «Свободных мест нет», находился ящик со льдом и кока-колой. Флойд бросил туда несколько никелей[57] и вытащил из него две запотевшие бутылочки.

Мы сели на скамейку рядом с парнем в панаме, Флойд заговорил о погоде, будто накатывает волна жары, и парень поддакивал, я молчал, слушая их разговор. Мы медленно попивали колу. «Маленькая» женщина то и дело сердито выглядывала в сетчатую дверь. Очевидно, Флойд нравился ей не больше, чем я.

Возле дерева остановился большой коричневый «бьюик-седан», и из него вышел «Детское личико» Нельсон. На нем были расстегнутый жилет, шляпа с помятыми полями, оружие отсутствовало. В машине оставались его жена Хелен на переднем сиденье, Фред Баркер и Пола на заднем.

Нельсон подошел к Флойду:

– Как дела, Чок?

– Не жалуюсь, – ответил Флойд. Нельсон кивнул мне.

– Привет, Лоуренс. Я кивнул ему в ответ.

Парень в панаме вскочил, словно чертик из коробочки, заулыбался подобострастно и затряс руку Нельсону.

– Рад видеть тебя, Джорджи, – сказал он.

– Ты хорошо выглядишь, Бен.

Бен, гордо улыбаясь, обратился к Флойду и показал пальцем на Нельсона:

– Мы вместе сидели в Джолиет.

Кивнув, Флойд глубокомысленно ответил:

– Хорошо иметь друзей.

Сетчатая дверь открылась, и оттуда вывалились светловолосый мальчик и темноволосая девочка. На мальчике были рубашка в синюю и красную полоску и штаны из чертовой кожи; на девочке – хлопковое платьице в голубую клетку. У детишек, похожих на мать, были хорошенькие личики.

Они тут же подбежали к Нельсону, закружились вокруг него, подпрыгивая и смеясь.

Пытаясь удержаться от улыбки, он сказал:

– Почему вы думаете, что я что-то для вас привез?

– О, я это знаю, дядя Джорджи, – сказал мальчик, в то время как маленькая девочка только повизгивала от радости.

Жена Нельсона высунулась из окошка машины, глупо улыбаясь и восхищенно наблюдая за тем, как ее муж общается с детьми.

Подняв вверх руки, словно полицейский, регулирующий уличное движение, Нельсон сказал:

– О'кей, о'кей, допустим, я привез что-то для вас. Может быть. Вы знаете правила игры...

Он сел на скамейку, на которой сидел его приятель по Джолиет – Бен, теперь Бен уже стоял возле сетчатой двери, с глупой улыбкой глядя, как его дети стараются угодить Нельсону.

Мальчик и девочка стояли и ждали сигнала.

Нельсон поднял руки вверх, словно ему кто-то дал такую команду, и сказал:

– О'кей, обыскивайте меня!

Дети, визжа, начали обыскивать его, заглядывая в каждый карман, и находили конфеты – в основном «Тутси роллс» и несколько разноцветных леденцов.

Когда у каждого из детей оказалась пригоршня конфет, Нельсон, все еще стоя и размахивая руками, сказал:

– О'кей, о'кей! Только обещайте, что не будете их есть до ужина.

И он хитро подмигнул им, а те с визгом и смехом убежали.

А «маленькая» женщина все еще стояла за сетчатой дверью и наблюдала за всем этим. Нельсон, заметив ее, улыбнулся.

– Я заехал купить конфет, прежде чем оказаться здесь. Не хотелось разочаровывать этих маленьких сорванцов.

Она холодно взглянула на него, затем скрылась в доме.

Нельсон пожал плечами и попросил у Бена ключи от комнат. Тот с готовностью принес их.

Прежде чем поехать к своему домику, Нельсон сказал Флойду:

– Мы никогда не работали вместе. Но будущее покажет.

– Непременно, – Флойд, улыбаясь, кивнул. Но мужчины не обменялись рукопожатиями. Чувствовалось взаимное уважение, но и в то же время какое-то напряжение в их отношениях.

Нельсон ухмыльнулся, его усы по-прежнему выглядели фальшивыми.

– А ты даже не знаешь, что все это может означать, правда, Лоуренс? Ха, ха, ха! Тебя ожидают сюрпризы.

Затем он сел в «бьюик» с женой и другими и отъехал дальше, к своему домику.

– Ну, пошли, – сказал Флойд.

Мы бесцельно, держа руки в карманах, прогулялись за домами, миновали деревья и спустились к берегу реки, в спокойной воде которой отражались деревья и солнце.

Мы сели на склоне, глядя вниз на реку. Флойд сорвал травинку и принялся ее жевать.

– Когда-нибудь думал завязать? – спросил Флойд.

– Что завязать?

Он улыбнулся, его щеки покраснели и надулись так, что казалось, вот-вот лопнут.

– Завязать с преступной жизнью, дружище. – Он глядел вдаль через реку на деревья. – Не хотелось ли тебе поставить на всем этом крест?

– Иногда, – ответил я.

– Тебе лучше бы расстаться со своими чикагскими ребятами.

– Почему так?

– Они деловые люди.

– А вы разве нет?

Он рассмеялся.

– Мы мелкая рыбешка. Того сорта, которую заглатывает крупная рыба.

Я понял, что он имеет в виду. Таким, как Капоне и Нитти, всегда найдется место в жизни, как говорил

Карпис. Синдикат – это «бизнес, обслуживающий общество». Грабители были отмирающим племенем. И некоторые из них, похоже, понимали это.

– Возьми, к примеру, эту ерунду: «Красавчик», «Детское личико». Этими именами никто нас не называет. Это все придумали газеты, только не думаю, что по своей инициативе.

– Не думаешь?

– Я думаю, что Куммингс и Гувер стараются сделать из нас дураков.

Куммингс был министром юстиции, человеком, который возглавил объявленную ФБР войну преступникам.

– Зачем? – спросил я.

– Зачем? Представляют нас бешеными псами, а сами выглядят героями, когда хватают нас.

Ну, они нас еще не схватили. Он покачал головой.

– Это дело времени.

– Мой опыт подсказывает, что они чертовски невезучие.

Флойд кивнул, жуя травинку.

– Но зато их так много.

– Да, и они получили оружие. Могут теперь пересекать границы штатов.

– Я ведь добыл так мало, чтобы чем-то похвастаться.

– Да?

– Я занимаюсь этими делами с двадцати лет. Начал совсем мальчишкой. Но моя прибыль слишком мала, чтобы скопить что-нибудь. А жизнь такая дорогая, ты же понимаешь.

– А говорят, что ты просто раздал много денег. Он улыбнулся, как бы застеснявшись.

– Да, кое-что. Но я не Робин Гуд, как думают. Позаботился о некоторых моих друзьях, только и всего. А они позаботились обо мне и о моих родных.

Флойд задумчиво смотрел на реку.

Потом он сказал:

– У меня есть сын девяти лет. Чуть старше, чем сын Бена. И у меня красивая жена.

Он пожевал травинку, потом живо обернулся ко мне.

– Хочешь взглянуть?

– Конечно.

Довольно улыбаясь, он достал из заднего кармана брюк бумажник. И показал мне моментальный снимок своей жены – милая темноволосая женщина в белом платье и шляпке и обнимающий ее рукой сияющий мальчик в брючках и белой рубашке.

– Симпатичный мальчуган, – сказал я, – и жена славная.

Он смотрел на фотографию, улыбка таяла, но продолжал смотреть.

Затем вложил снимок обратно в бумажник и засунул его в карман.

Я сказал:

– Они хорошо одеты, выглядят сытыми и здоровыми.

Флойд кивнул.

– Я их всем обеспечиваю. Но как долго это может продлиться? Жизнь не будет вечной. Я старею, а время проходит мимо меня. Сейчас самая пора переправляться через реку.

Я не понял его и сказал об этом.

Он улыбнулся.

– Иногда берешься за что-то наперекор здравому смыслу.

– Что ты имеешь в виду?

– Берешься за работу, которая сулит такую добычу, что ты сможешь начать новую жизнь. У меня пересохло во рту.

– Такого рода работа нам и предстоит завтра? Он кивнул с подобием улыбки на губах купидона. Я сказал:

– Мне только известно, что это похищение.

– А ты знаешь, что это большая шишка? Вызов нации, как об этом закричат проклятые газеты.

Я почувствовал, как холодок пробежал у меня по спине.

– Нет, – сказал я.

– Это так, Джим.

Он встал и пошел наверх по склону. Я последовал за ним.

– Кто? – спросил я.

– Они тебе сказали, сколько ты должен получить?

– Моя доля? Что-то около пяти тысяч.

– Будет больше, я обещаю тебе.

– Но кто, Чок?

– Я не хочу говорить тебе, пока не буду знать, что ты вошел в дело, полностью. Для надежности.

– Я уже вошел. Так кто?

– Один из тех, кто должен прикончить нас.

– Кто?..

– Гувер. Джон Эдгар Гувер. Правая рука министра юстиции. А теперь давай поспешим, Джим. Подходит время для барбекю.

36

Вскоре после того, как мы с Флойдом вернулись к главному строению туристского лагеря, подъехал еще один «форд-седан», управляемый Доком Баркером. Рядом с ним сидел Карпис, а Долорес и Луиза на заднем сиденье. Бен принес ключи от их домиков. Луиза, увидев меня в окошко, засияла, выскочила из «седана». Мы знали друг друга меньше чем двадцать четыре часа, а она схватилась за мою руку, словно утопающий за соломинку.

Забрав багаж, я проводил ее в комнату.

– Две кровати, – сказала она разочарованно.

– Луиза, я не уверен, что мы должны повторить то, что произошло сегодня утром...

Мне показалось, что она огорчилась, широко расставленные карие глаза стали грустными. Господи, Луиза выглядела изумительно – коротко подстриженные белокурые волосы, розовые щеки, надутые губки, гибкая, но округлая фигурка в облегающем бело-розовом ситцевом платье с бантиком-шнурком на шее. Она села на край кровати и подняла подол юбки до того места, где ее молочно-белые бедра говорили «Привет!» над кромкой чулок.

– Тебе не кажется, Джимми, что иногда ты бываешь слишком деликатен?

Позже, когда я оказался со спущенными и болтающимися вокруг моих ног брюками, а она в задранной вверх юбке, я уже, наверное, не был слишком деликатен.

Луиза на некоторое время ушла в ванную, потом вернулась посвежевшей и воодушевленной. Мы легли рядом, в одежде, застегнутой почти на все пуговицы, и она закурила. Я ни разу не видел ее курящей.

– Хочешь затянуться? – спросила она, предлагая сигарету.

– Спасибо. Не обзавелся такой привычкой.

– Мой папочка, наверное, выпорол бы меня за это. Меня Кэнди приучил.

Она назвала имя Кэнди, который для нее уже ушел в прошлое.

Это не значит, что она была холодной или бессердечной, она была маленькой горячей штучкой, во всех отношениях. Просто она познавала жизнь на разбойничьей дорожке.

– Скоро будем ужинать, да?

– Действительно скоро. Ма снова кухарит.

– Она хорошо готовит, – пыхнула сигаретой. – А это милая комната.

– Да, не надо ночью бегать наружу.

– Да, и ванна, и все прочее. Хотя эти дурацкие обои, не поймешь, какого цвета, то ли пурпурные, то ли коричневые? Из-за них и комната выглядит маленькой, почему они выбирают все такое темное?

– Это чтобы мы не замечали тараканов.

– О, – сказала она, кивая и не переставая затягиваться своей сигаретой.

Сквозь тонкую стенку доносилась музыка кроватных пружин.

Луиза захихикала.

– Еще кто-то балуется рядом.

– А кто устроился в соседней комнате?

– Думаю, Нельсоны.

– Что ж, тогда это не баловство. Они женатые люди, так что это хорошо и для Господа, и для всех.

Она согласилась, поняв буквально мою иронию. Женский голос за стенкой повторял:

– Меньше... меньше... о, меньше... Я сказал:

– Не означает ли это «больше»?

– Она говорит «Лес»[58] – это имя, сокращенное от имени Лестер. Ведь настоящее имя Нельсона – Лестер Джиллис.

Для меня это было новостью.

– Луиза, золотце. Можно тебя спросить, только серьезно?

Она пожала плечами.

– Конечно.

Сегодня утром ты сказала, что не можешь иметь детей. Ты молодая женщина. Ты проверялась у доктора?

Стараясь выглядеть безразличной, она пыхнула сигаретой.

– Доктор и сделал меня такой. Однажды я забеременела от Кэнди, и доктор, который занялся мной, сделал все не так, как надо.

За соседней дверью стонала жена Нельсона.

– Прости, – сказал я. Она безразлично пожала плечами. – Позднее меня осмотрел настоящий доктор. Он-то сказал, что теперь я не смогу иметь детей, и слава

Богу. Я не хочу обзаводиться детьми, от них только беспокойство.

Матрасные пружины за стеной продолжали ритмично

скрипеть, жена Нельсона повторяла:

– Лес! Лес!

Я притянул девушку к себе.

– Не беспокойся ни о чем, все будет хорошо. Она смотрела на меня повлажневшими карими глазами.

– В самом деле?

– Я обещаю.

Она обняла меня крепко. Отчаянно крепко. Наконец за стеной все стихло.

Через несколько минут кто-то постучал в нашу комнату и крикнул:

– Кушать подано! Это был Нельсон.

– Время спускаться к жратве, влюбленные пташки! Ха-ха-ха!

* * *

За центральным строением, в котором жили «маленькая» женщина, Бен и их двое детей, был маленький дворик, окруженный каменной стеной высотой примерно по пояс. В центре его стоял покрашенный в коричневый цвет стол для пикников, достаточно большой, чтобы за ним разместилась дюжина людей. На одном конце стола лицом друг к другу уже расположились «Детское личико» и его жена Хелен. Недалеко находился широкий кирпичный очаг высотой с человеческий рост, с двумя топками. В нижней полыхали дрова, в верхней, арочной формы, сужавшейся к трубе-дымоходу, находились железные решетки. Мамочка в ситцевом фартуке поверх одного из своих цветастых балахонов переворачивала половинки кур, распростертых на нижней решетке, поливая их время от времени густым красным соусом. Горшок с тушеными бобами ждал своего часа на верхней решетке.

Стол был почти накрыт, и вскоре вся банда, простите такое выражение, приступила к трапезе. Здесь были блюда с зажаренными на решетке курами, несколько мисок с салатом из шинкованной капусты, горшок с тушеными бобами, пиво, кока-кола, молоко и множество бумажных салфеток, «Детское личико» Нельсон, «Красавчик» Флойд, братья Баркеры и девушка Фреда Пола, «Страшила» Карпис и Долорес – все поглощали блюда так, словно оказались на семейном пикнике. Бен, «маленькая» женщина и их двое детей тоже сидели на конце стола. «Маленькая» женщина, надо сказать, приготовила очень вкусный салат, и еще раньше, в полдень, развела огонь, чтобы можно было зажарить кур. Но сама она почти ничего не ела и ни с кем не общалась.

Ее дети не отрывали глаз от Нельсона, который подмигивал им, а они, довольные, улыбались ему и друг другу. Хелен, его жена, наблюдая за ними, сказала:

– Я скучаю по нашим двоим детишкам. Нельсон на мгновение опечалился, – я видел его таким единственный раз, и ответил:

– Мы должны найти возможность заскочить к матери и повидать их. Должны.

Луиза восхищенно шепнула мне: «Как мило!»

Рядом с Нельсоном за столом сидел темноволосый, темноглазый мужчина, который ел спокойно, изысканно держа жирную курицу в руках. Он был наделен той-красотой, что наповал убивает женщин. Даже когда он сидел, было видно, что ростом он намного выше Нельсона. Это был сообщник Нельсона – Джон Поль Чейз, преданный ему, как собака. Мне казалось, что он должен был остаться на страже в заднем амбаре у Джиллисов. Я не видел, как он приехал, видимо, прибыл позднее на своем собственном автомобиле.

Чейз в разговоре не принимал участия. Единственное, что я услышал от него, – это просьба передать ему соль.

Время от времени Нельсон обращался к нему, называя его «Джи Пи», что-то говорил, а Чейз только кивал в ответ. Использование инициалов как сокращенного имени было начинанием, которое Нельсон пытался привить в этих кругах, правда, пока без видимого успеха.

Темами разговоров за столом были бейсбол (возьмут ли «Кардиналы Сент-Луиса» приз) и бокс (выиграет ли Росс у Мак-Ларнина повторный матч в следующем месяце) и как хорошо готовит Ма (лучше, чем Бетти Крекер).

Док Баркер, который почти не принимал участия в разговоре, неожиданно сменил его направление.

– А где наш друг Салливан?

Флойд, с руками, красными от соуса и жирными уже от второй съеденной курицы, взглянул на него и сказал:

– Он сегодня неважно себя чувствует, но на дело пойдет.

Фред Баркер оторвался от своей курицы, ухмыльнулся, сверкнув золотыми зубами.

– Пригрозили?

Флойд улыбнулся.

– Нашли подход.

Док спросил:

– Он готов к делу?

– Конечно, – ответил Флойд.

– Я никогда не работал с этим парнем.

– Я работаю, – сказал Флойд дружелюбно, но довольно твердо.

– Я никогда даже не слышал о нем.

Флойд опустил свою курицу.

– Я никогда не работаю с кем попало. Док.

– А я этого и не говорил, Чок. Нельсон, поедая тушеные бобы, спросил:

– А почему ты не привлек своего приятеля Ричетти? Я думал, что он был твоей правой рукой.

– Он на ремонте. Получил недавно пулю.

– Сожалею, – сказал Нельсон, – полагаю, он скрывается в Куксон-Хилле, да?

Флойд отрицательно покачал головой.

– Мы теперь избегаем эти холмы. После того, как ФБР и полиция штата прочесали это место в минувшем феврале, там больше оставаться нельзя.

Карпис, который разделил половину курицы с Долорес, сказал:

– Я слышал, что в той облаве они зацепили лишь мелкую рыбешку, только дюжину уголовников.

Он коротко хохотнул и добавил:

– Тысяча легавых облазила холмы и собрала только мелочь, которую дают на сдачу. Флойд кивнул.

– И все же при губернаторе, который намерен поддать жару, мы держимся подальше от холмов. Мы укрываемся теперь в другом месте.

– Я полагаю, шайка Ликавели помогает вам? – спросил Док.

– Да, – ответил Флойд, – мы платим им за это.

Док, вздохнув, кивнул.

– Да, настоящая жизнь не дешева, не так ли?

– Жизнь человека дешева, – сказал Флойд, – это проживание становится дорогим.

Луиза, которая оказалась более изысканным едоком, чем Джон Поль Чейз (она была единственным человеком за столом, срезавшим мясо с курицы ножом и вилкой в отличие от остальных, пользовавшихся для этого собственными руками. Должно быть, папочка вколотил в нее какие-то манеры), покончила со своей едой и принялась жаловаться, что ее кусают москиты. Солнце клонилось к закату, и в воздухе появились насекомые.

Флойд встал.

– Прекрасные дамы, вы можете убрать со стола, если вам угодно, и уйти в помещение от мошкары. А нам, мужчинам, еще предстоит поработать.

Карпис вытер свое лицо и руки салфеткой и тоже встал.

– Да, мы должны заняться делом. Пошли в мой домик.

И мужчины отправились в его коттедж.

37

Домик Карписа был похож на наш, только кровати находились у противоположной стены комнаты. Кроме того, в ней было несколько принесенных дополнительно складных стульев. Каждый взял себе стул или присел на край кровати. Я сел в дальнем углу комнаты лицом к Карпису. Он сейчас напоминал школьного учителя, стоял у стены, к которой прикрепил большую самодельную нарисованную пастельными карандашами карту чикагского района Луп.

Последним пришел Флойд со своим похмельным партнером Салливаном на буксире – неприметным парнем в темном костюме, в темных очках, который отсутствовал на обеде. Они уселись возле двери, где я не мог их хорошо видеть.

В комнате, куда набились все эти люди, было душно, большинство курили, хорошо что не сигары. С вечера подул легкий ветерок, проникавший в полуоткрытые окна. Многие были без пиджаков, мой легкий белый костюм скрывал пистолет, спрятанный под мышкой. Если уж я собирался сыграть во «Всемирной серии преступлений», то должен был иметь свою пушку наготове.

Карпис в белой рубашке, застегнутой до самой шеи, и мешковатых коричневых брюках, в очках, стоял у карты со сложенными руками, немного сутулясь.

– Я полагаю, всем известна наша цель.

Нельсон горько хохотнул.

– Мы собираемся сцапать большую фигуру из ФБР. Громкоголосого сукина сына, который, сидя за своим столом, черт бы его побрал, называет нас трусливыми крысами. Мы собираемся сцапать его, вытянуть большие деньги, а потом убить.

– Нет, – сказал Карпис, указав на Нельсона пальцем, словно на мальчишку в своем классе. – Мы не убьемего.

– Почему? – спросил Нельсон.

– Потому что, – пояснил Карпис, – мертвый он причинит нам больше неприятностей. Лучше мы опозорим, унизим этого мерзавца, а затем отпустим, и этим сделаем из него мертвого героя для федов и прессы.

В прокуренной комнате раздался голос Флойда:

– Я согласен. Этот сукин сын любит называть нас «подлыми», «злобными» и «бешеными псами» и тому подобное. Если мы убьем его, то подтвердим его высказывания.

– Дерьма собачьего за него не дам, – спокойно отреагировал Нельсон.

– Это только предоставит министру юстиции, боссу Гувера, больше аргументов против нас, – сказал Флойд. – А потом он просто посадит другого сукина сына в кресло директора ФБР. Так мы ничего не добьемся. Предстоящие дни и так будут достаточно горячими.

Карпис подвел итог.

– Джордж, послушай. Похищение Гувера – это только часть того, что мы должны предпринять, чтобы свести счеты с сукиным сыном. Конечно, нам нужно пригвоздить его к позорному столбу и показать, насколько он глуп. Конечно. Но настоящая цель нашего дела – это захват настолько важной фигуры, чтобы правительство вынуждено было выложить по-настоящему солидные деньги, чтобы заполучить его обратно. А то, что от этого всем федам станет тошно, на это наплевать.

Док Баркер, сидевший рядом со мной, нетерпеливо сказал:

– Бросьте гоняться за собственным хвостом, ребята. Я вообще не уверен, что из этого что-то получится. И буду не уверен до тех пор, пока кто-нибудь не покажет мне, как реально может сработать такая дурацкая затея.

Фред Баркер согласно кивнул.

– Да, да! Я тоже! Карпис продолжал:

– Вот почему мы здесь, Док.

Док сказал:

– Из того, что ты мне рассказывал, я понял, что вы планируете сцапать Гувера прямо на улице, перед собственным зданием офиса федов.

Господи Иисусе...

– Последний раз, когда мы пытались что-то подобное предпринять в Лупе, то, по-моему, еле унесли ноги. Нам чуть было не отстрелили задницы, – напомнил Баркер.

– Ты несправедлив, Док, – возразил Карпис, – если бы мы не попали в аварию, все прошло бы чисто.

– Чепуха. Ты угодил в аварию из-за уличного движения, а потом копы свалились на нас, как мухи на дерьмо.

– Но в основе план был хорош, и на этот раз он сработает.

– Ты собираешься использовать тот же самыйплан, что при ограблении почты? Карпис улыбнулся.

– Вот именно. «Бэнкерс билдинг» находится напротив почты, куда мы наносили последний свой визит. С учетом наших ошибок мы вполне можем применить тот же план.

Док покачал головой.

– Учесть наши ошибки? Из этого провала с почтой вывод следует только один – не стоит что-либо предпринимать в Лупе. Работа в больших городах – паршивое дело. Здесь, в провинции, черт возьми, можно совершить налет на заведение и умчаться, как дьявол, зная отходные пути, чтобы остаться на свободе. Но в больших городах... Карпис выглядел расстроенным.

– Давай, Док, высказывайся откровеннее...

– В больших городах приходится иметь дело с уличным движением, на каждом углу копы, один сигнал по радио, и слетаются сотни машин. ...К черту. К тому же применять план, который уже один раз провалился... Ну, извини, Крипи, я удивляюсь на тебя...

– Док, ты же знал, о чем пойдет речь, чего ж ты теперь отбрехиваешься? – сказал Нельсон.

– Я полностью за то, чтобы сцапать Гувера. Это отличный способ свести счеты и получить большие деньги. Понял? Но почему бы не захватить его на трассе или на железнодорожном вокзале, когда он приезжает в город или уезжает, – ответил Док.

– Но это тоже работа в городе. Док, – сказал Карпис.

– Да, конечно, но там ее легче проделать, чем в этом проклятом сердце Лупа. Не забывай – я принимал участие в наезде на почту и видел, как летают пули.

– Док, – вмешался в разговор Нельсон, – почему ты не позволишь Карпису изложить для нас весь план?

И Карпис изложил.

Он использовал карту по мере того, как рассказывал, отмечая карандашом различные маршруты.

По полученной информации, Гувер прибывает завтра утром на один день в чикагское бюро подразделения расследований, чтобы побеседовать с Пурвином и Коули и воодушевить агентов. Однако Карписа больше интересовал ужин Гувера с прокурором штата Кортни и комиссаром чикагской полиции. Это была церемония раскуривания трубки мира, проводимая по инициативе Гувера, который пытался найти пути к сотрудничеству между ФБР и местными копами; мне казалось, что прокурор штата и комиссар полиции используют эту встречу, чтобы просить об отзыве Пурвина. Копы прикрывали уже несколько раз проколы федов, взять хотя бы падение-самоубийство Пробаско, а взамен получили лишь ушат грязи, который на них в прессе вылил самодовольный Малыш Мел. Так что встреча должна была послужить примирению.

Эти соображения появились у меня, когда Карпис сообщил, что Гувер планировал ужин с Кортни и комиссаром в семь часов в отеле «Бисмарк». За несколько минут до семи машина из офиса прокурора штата должна была подхватить Гувера у «Бэнкерс билдинг» и отвезти его в «Бисмарк».

– Откуда ты получил такую информацию? – спросил улыбающийся Нельсон. Карпис зловеще улыбнулся.

– От друзей из высоких кругов, – ответил он, не уточняя, каких именно.

Я предположил, что все это разнюхал и сообщил адвокат Луи Пикет: у него было довольно много ниточек в офис Кортни.

План Карписа был прост, но коварен. Автомобиль прокурора штата имел отличительные знаки. Это был черный «Гудсон» с красной и зеленой фарами и красной звездой на подвижной фаре. Карпис договорился с «нашим любимым подпольным гаражом в Цицеро» подготовить другой «Гудсон», точно так же оснащенный. Кроме полицейской сирены в нем были пуленепробиваемые прокладки, коротковолновое радио и скользящие панели в дверях, через которые можно стрелять из револьверов.

Карпис планировал использовать этот автомобиль для захвата Гувера.

В настоящем автомобиле прокурора штата в городском гараже возле Сити-Холл в какой-то момент спустит колесо, что и задержит выезд за Гувером на несколько минут. Этого времени будет достаточно, чтобы Гувера успел подхватить автомобиль-замена.

Карпис продолжал, указывая по карте:

– Если захват пройдет гладко, наш «Гудсон» продолжит движение по Кларк к Джоксену и повернет на восток, в направлении к «Бисмарку». После этого мы пересядем в другую машину.

– Значит, у нас будут припрятаны еще машины? Где? – нетерпеливо спросил Нельсон.

– У погрузочной площадки на этой аллее, – Карпис указал место на карте. – Вечером здесь малолюдно. Мы запихнем Гувера в багажник второго нашего автомобиля и уедем, легко и просто.

– Легко и просто, – подхватил Док, – если захват пройдет гладко. А вдруг что-то сорвется? Например, если кого-нибудь из нас узнают или захотят взглянуть на документы? А вдруг они пошлют другую машину за Гувером? Или если это дерьмо подстрелит кого-нибудь прямо перед «Бэнкерс билдинг»?

Карпис, улыбнувшись, ответил:

– Мы все предусмотрели. У нас будет еще один автомобиль с вооруженными людьми, припаркованный через дорогу, перед «Эдисон билдинг» – на Адаме, ближайший угол от «Бэнкерс билдинг». Если начнется пальба, они прикроют отход, открыв огонь с другого направления. Если захват пройдет гладко, они направятся по Адаме, разбрасывая за собой гвоздики с широкими шляпками, словно хлебные крошки, для того чтобы у идущих следом машин спустить шины, и на дорогах произойдут пробки. На Ла-Саль запасная машина направится на север, снова разбрасывая большое количество гвоздей, чтобы помешать преследователям сесть нам на хвост. Затем ребята бросят этот автомобиль и на пересечении Франклин и Монро пересядут на новый, быстро скроются.

Док скептически ухмыльнулся.

– И все это происходит в Луп... Карпис, тебе это просто снится.

– Нет, Док, это ты спишь, – ответил Карпис. – Между шестью и семью часами вечера район Ла-Саль-стрит вымирает. Торги заканчиваются в три, к шести все уже расходятся. Если же мы, – а запасной автомобиль и «Гудсон» пойдут разными маршрутами, – заметим на своем пути слишком много копов или вообще что-нибудь необычное, сразу прекращаем операцию. Любая из задействованных групп имеет право свернуть операцию. Если «Гудсон», подъехав к месту, не обнаружит запасной машины, значит избрали отмену. Если «Гудсон» захочет свернуть, то просто, не останавливаясь, проезжает мимо «Бэнкерс билдинг» на восток, на Адаме.

Затем Карпис перешел к разъяснению маршрута отхода, если операция провалится. В этом случае «Гудсон» должен свернуть на Куинси, а затем на Рукери-Корт и пробиться на запад, на Адаме. А если там будет очень напряженное уличное движение, можно, пользуясь сиреной, быстро пересечь Ла-Саль и Уэллс и проехать под Эль. Проехав, минуя еще один квартал по Адаме, «Гудсон» повернет налево к югу на Франклин-стрит, где сирену уже следует выключить. Проехав два коротких квартала, «Гудсон» пересечет Джексон и нырнет в узкую аллею за пятнадцатиэтажным зданием на северо-восточном углу. Эта аллея ведет к главной, самой широкой, где и находится погрузочная площадка с дополнительным автомобилем.

– Эта погрузочная площадка имеет две ниши, – сказал Карпис, – удобные и глубокие, – машина может въехать в одну из них и скрыться от преследования.

В любом случае, удастся захват или провалится, «Гудсон» закончит здесь свой маршрут, въехав в нишу рядом со вторым автомобилем. Все покинут автомобиль, засунут Гувера с кляпом во рту в багажник второй машины. Из трех человек, которые будут осуществлять захват Гувера, двое, переодетые в форму полицейских, здесь ее быстро снимут и останутся в своей обычной одежде. Потом им необходимо выехать из ниши на Ван Бурен и двигаться на запад.

Док, глядя на Карписа уже без скепсиса, спросил:

– А как насчет настоящихкопов? Ты же знаешь, в Лупе их по два на каждый квартал.

– Между шестью и семью часами у копов обед, поэтому их не встретишь на улице.

Док медленно кивнул. Потом спросил:

– А трамваи? Уличное движение?

– В этот час здесь их крайне мало, а уличное движение совсем небольшое.

Нельсон согласно кивнул, добавив:

– Мало того, в это время машины направляются именно в Луп, люди едут на обед и вечерние развлечения, и вовсе не изнего.

– Но Стейт, Вабаш и прилегающие улицы будут заполнены, – возразил Док. Карпис снова пожал плечами:

– Нам и это на руку. Если объявят тревогу, копы вынуждены будут пробиваться через потоки машин, чтобы нагнать нас. К тому времени, когда они доберутся до «Бэнкерс билдинг» в юго-западной части Лупа, мы уже успеем сменить автомобиль.

Затем Карпис перешел к распределению людей: три человека в подставном автомобиле прокурора штата; двое в запасном автомобиле, один на погрузочной площадке ждет со вторым автомобилем, еще один должен вывести из строя настоящий автомобиль прокурора штата в городском гараже неподалеку от Сити-Холл.

Мне отводилась роль бебиситтера[59] при дамах в квартире Мамочки Баркер на Пайн-Гроув-авеню. Я должен оставаться там столько времени, сколько потребуется, чтобы получить выкуп за Гувера плюс какое-то время, пока все успокоится. Мужчины не хотели возвращаться обратно со своими подругами, пока не удостоверятся, что захват Гувера успешно завершился.

Перед тем, кто должен был вывести из строя автомобиль прокурора штата, стояли задачи более серьезные, чем просто воткнуть гвоздь из своего ботинка в шину «Гудсона». Прежде всего ему предстояло через пожарный вход проникнуть в гараж, потом проследить за теми, кого прокурор штата пошлет за машиной, и, наконец, когда выяснится, что из-за спущенного колеса отправка машины задерживается, он должен захватить человека, посланного позвонить об этом в офис.

– Это твоя работа, Чейз, – сказал Карпис преданному псу Нельсона Джону Полю. Чейз кивнул.

– Просто врежь ему мягкой дубинкой или еще чем-нибудь, – посоветовал Нельсон, – только не убивай. Карпис добавил:

– Надо постараться обойтись без трупов. Нас и так будут разыскивать. Они должны поверить, что мы вернем Гувера живым, иначе нам выкупа не видать. Усекли это?

Все кивнули.

– Теперь такая проблема: вдруг кого-то опознают, – продолжал Карпис. – Но думаю, этого не произойдет, потому что Гувер со своими людьми не будет выискивать кого-либо из нас, чтобы его подвезли на ужин. Но все же эта проблема существует. Поэтому подхватывать его в «Гудсон» будем я, Чок и приятель Чока Салливан.

Док возразил:

– Но портреты Чока развешаны повсюду, черт побери.

– Знаю, но он крупный мужик, в полицейской униформе за рулем будет выглядеть типичным упитанным чикагским копом, верно, Чок?

– Чертовски весело! – засмеялся Флойд. Карпис ткнул в себя пальцем:

– Моя пластическая операция и очки дают надежду, что меня не узнают. А приятель Чока Салливан не так знаменит, как остальные из нас, он будет играть роль другого копа, на заднем сиденье. Мы втроем постараемся устроить Джону Эдгару Гуверу прогулку.

– Я хочу быть в запасном автомобиле, здесь, на Адаме, – сказал Нельсон, указав на карту. Карпис согласился:

– Я точно так и думаю. Ты и Фредди.

Фредди ухмыльнулся, сверкнув золотыми зубами, и кивнул.

– Я буду за рулем.

– Док, – сказал Карпис, – ты берешь на себя погрузочную площадку. Все, что от тебя потребуется, это сторожить подменный автомобиль.

Дока это не взволновало, он просто кивнул.

Карпис продолжал:

– Чок, Салливан и я, кроме того, станем бебиситтерами мистера Гувера. Нас ждет подходящее местечко, – продолжал Карпис. – Никто, кроме нас, не будет знать, где оно находится. Единственно, что можем сказать вам, это местечко безопасное. Как только выкуп поступит, я всех разыщу и раздам деньги.

Как посторонний человек, я был удивлен, что никто из присутствующих не высказал своих каких-либо возражений Карпису. Чувствовалось, что они доверяли друг другу. Или, по крайней мере, доверяли Карпису.

Потом Док кивнул в мою сторону.

– А как насчет Лоуренса?

– Он бебиситтер девушек.

Раздался общий смех.

– Хорошая работенка! – высказался Флойд, по-прежнему находившийся вне поля моего зрения. Даже Док улыбнулся.

– Лоуренс, надеюсь, тебя не надо уламывать?

Нельсон не нашел в этом ничего смешного:

– Ты получил задание, Лоуренс, выполняй его! И никаких забав.

Фред ухмыльнулся и сказал:

– Не волнуйся о своей лучшей половине, Джордж, у Лоуренса руки уже заняты Лулу.

Это было не очень уж остроумное замечание, но все снова захохотали, даже на этот раз Нельсон. Никого не удивило, что я так быстро взял верх над Кэнди. Видимо, в их мире это было обычным делом.

Док сказал:

– Я согласен, Лоуренс рискует так же, как любой из нас, если все полетит к чертям. Киднеппинг – это киднеппинг, занятие опасное.

Нельсон подскочил.

– Но Лоуренсу не полагается полной доли в любом случае.

Фред присоединился к нему.

– Часть его доли должна отправиться к Кэнди.

– У Кэнди нет родственников, – сказал Док. – Так что это пойдет к Лулу.

Нельсон засмеялся и снова сел на место.

– Значит, в конце концов, попадет обратно к Лоуренсу.

После этого было еще много добродушного смеха. Карпис разгонял рукой сигаретный дым, словно учитель, успокаивающий свой класс.

– Итак, мы подходим к вопросу о деньгах. Отлично. Вы должны также знать, что будут дополнительные расходы с той всей суммы, что мы получим.

– Черт! Это почему? – возмутился Нельсон.

– У нас имеется еще «тихий» партнер, – сказал Карпис и покачал головой. – Никакого имени, поэтому он и называется «тихим». Этот «тихий» партнер финансирует всю нашу работу независимо от своей доли. В случае, если она провалится, он берет на себя все убытки. К тому же он обеспечил нас секретной информацией обо всем, что касается Гувера. И помог мне разработать схему всей этой охоты. – Он кивнул на карту.

– Это справедливо, Джордж, справедливо, – послышался голос Флойда.

Док Баркер и Фред тоже согласились. Нельсон раздраженно сказал:

– Ладно, ладно, о'кей.

– Нам предстоит разрезать большой пирог, Джордж. Мы ведь говорим о пятистах тысячах долларов, – милостиво улыбнулся Карпис.

Пятьсот тысяч долларов!

Вы действительно думаете, что правительство пойдет на это? – неожиданно спросил я.

– Да, думаю, что они примут требование этого выкупа. Правда, не могу гарантировать, – ответил Карпис.

Больше я не делал никаких замечаний.

Нельсон не удержался и все же вылез со своим мнением:

– Дядя Сэм может просто напечатать для нас столько денег, а если не сделает этого, тогда мы убьем Гувера, разве это не удовольствие?

– И что дальше? – спросил Док, которому не понравилось такое предложение. Нельсон ухмыльнулся.

– Тогда мы захватим Куммингса, или президента, или еще кого-то, и тогда посмотрим, как они обделаются у нас...

Возражать никто не стал, полагаю, ни у кого не было аргументов против такой логики.

Карпис сказал:

– Мы собираемся заплатить двадцать тысяч Лоуренсу и пять Лулу в знак нашего уважения к Кэнди. Есть возражения?

Возражений не было.

– А каждому из нас достается по пятьдесят тысяч и на карманные расходы.

В комнате вдруг стало тихо, словно в церкви, видимо, каждый задумался над тем, что для него будет означать такая сумма. Каждый, конечно, как говорил Чок Флойд, имел возможность «переправиться через реку».

– А теперь, ребята, идите и отдохните немного, – сказал Карпис. – Если хотите, выпейте и повеселитесь. И можете спать до полудня, но в час дня соберемся опять в этой комнате для последней прикидки. Потому что завтра вечером – премьера.

Все поднялись к выходу.

Наконец я получил возможность хорошенько разглядеть дружка Чока Флойда – Салливана. В свою очередь, он получил такую же возможность разглядеть меня.

Мы, конечно, узнали друг друга.

Это был тот коммивояжер, который назвал себя Джоном Говардом, когда месяц назад пришел в мой офис и нанял выследить его «жену» – Полли Гамильтон.

38

Это были самые долгие мгновения в моей жизни. Я стоял в комнате Карписа возле двери с сердцем, ушедшим в пятки, и смотрел на человека, который прекрасно знал, что я не Джимми Лоуренс.

Он медленно снял темные очки, и в его прищуренных глазах я видел свое имя «Геллер». Черт возьми, он был так же потрясен, как и я.

Мы стояли, глядя друг на друга, заслонив проход.

– Ну, шевелитесь, джентльмены, – обратился к нам Нельсон, – мы и так долго жарились в этом пекле. Проглотив комок в горле, я сказал:

– Конечно.

Мой бывший клиент кивнул, надел темные очки и двинулся к выходу, я последовал за ним в теплую прохладу летнего вечера. Когда я шел, моя рука невольно нащупала под пиджаком рукоятку пистолета.

Перед домиком Карписа толпились мужчины, некоторые опять закурили. Нельсон хлопнул Салливана по плечу, а Салливан напряженно взглянул на него из-под черных очков, но сохраняя спокойное выражение лица.

– Ты уверен, что мы никогда раньше вместе не работали? – спросил Нельсон.

Салливан вежливо улыбнулся и отрицательно покачал головой. На какое-то мгновение Нельсон смутился, потом продолжил:

– А мне ты показался знакомым. Хм... Чертовщина какая-то!

И он подошел к Чейзу, закурил.

Я улыбнулся Салливану.

Я понял, почему он не выдал меня. Понял, что он тоже многое пережил за эти долгие и мучительные несколько минут.

Он прикуривал сигарету, но я заметил, его рука немного дрожала.

Стоя рядом с ним, я дружелюбно положил свою руку ему на плечо и сказал тихо, чтобы меня мог услышать только он:

– Давай поговорим, Джонни. И Джон Диллинджер согласно кивнул, мы медленно стали удаляться от толпы мужчин.

– Я удивился, встретив тебя здесь, Джон, – сказал я ему.

– Давай без имен, Геллер, некоторые имеют длинные уши.

– Но, надеюсь, никто из нас не имеет длинный язык, верно? Мы не должны позволить уничтожить себя, верно?

Мы остановились перед центральным строением, где сидели на скамейке и потягивали колу Карпис и Долорес. Я опустил никель в ящик со льдом, открыл крышку и вытащил оттуда бутылочку. Диллинджер наблюдал за мной сквозь темные стекла своих очков. Он курил и выглядел вроде бы расслабленным, но я не мог не почувствовать его нервозность.

Обойдя домик, мы нашли дерево, под которым и остановились. Вокруг ни души. Стояла ясная лунная ночь, мы хорошо могли видеть друг друга.

Диллинджеру, наверное, все это не нравилось. А мне хотелось извлечь из сложившейся ситуации какую-нибудь выгоду для себя, тем более чувствовал – я одержал верх.

Что ты здесь делаешь? – спросил Джон, сняв темные очки и сунув их в карман рубашки. Оружия при нем не было.

Я сделал глоток колы.

– Давай начнем с тебя, – предложил я. – Кто-нибудь знает, что ты здесь? Я имею в виду, кто-нибудь знает, кто ты на самом деле?

Он выпустил струю дыма.

– Только Флойд.

– А Карпис?

Диллинджер отрицательно покачал головой.

– Это ты тот «тихий» партнер, о котором говорил Карпис? – спросил я.

Он утвердительно кивнул.

– Карпис занимался планированием всей операции?..

– Это так, – сказал он, – но Карпис думает, что я просто один из друзей Флойда, тот парень из Оклахомы, которого разыскивают за убийство и который сделал пластическую операцию.

– Это недалеко от истины.

Он издал короткий, горький смешок:

– Как бы то ни было, я никогда не работал с Карписом. Мы встречались несколько раз, и то мимолетно.

– Но Нельсон и остальные – это совсем иное дело.

Он сделал еще несколько затяжек, струя дыма образовала в воздухе нечто, похожее на вопросительный знак.

– Да, они могут узнать мой голос или глаза. Пластическая операция не меняет человека на все сто процентов, как думают некоторые.

– Твоя, похоже, сделана неплохо, – сказал я. Он тяжело вздохнул.

– Это стоило мне кучи денег. И операций было несколько, причем не на Западе. Меня не кромсали на куски, как Док Моран.

– Он мертв, ты знаешь.

– Это ожидает многих здесь. На этот раз я засмеялся горько:

– Угрожаешь мне, Джон, или считаешь, что сообщение о твоей смерти сильно преувеличено?

Он усмехнулся:

– А что ты думаешь?

– Думаю, что ты, будучи официально признанным мертвым, избавился от многих неприятностей. Тебя нет, Джон. Поэтому смог вернуться в игру так быстро. А вообще, что помогло тебе это сделать?

Его ухмылка стала противной:

– Угадай.

– Думаю, здесь только одно объяснение – деньги. Смерть – бесплатная штука, но только в одном случае, если ты и в самом деле мертв, верно? Возьми Пикета, ему дается все недешево. Он рискует лишиться права заниматься адвокатской практикой в конце концов.

Снова смешок.

– Да, его каждодневный риск обходится недешево.

– Или Заркович и О'Нейли.

– Тоже недешево.

– Или Анна Сейдж.

– Или Анна Сейдж, – согласился он.

До нас доносились из туристского лагеря приглушенные звуки народной музыки. Это Мамочка, наконец, нашла нужную ей радиостанцию.

– А Полли Гамильтон знает?

– Что я жив? Нет. Ты входишь в группу избранных, Геллер.

– Никаких имен, мы же договорились! Это объясняет, почему ты лично пришел в мой офис, чтобы задействовать меня. Я-то думал, что ты всего лишь жулик, которого нанял Пикет. А ты все проделал сам, чтобы круг был очерчен четко и прочно. Секрет такого рода нелегко сохранить. Чем меньше заговорщиков, тем лучше. Диллинджер ничего не ответил. Я допил колу и забросил бутылку в кусты.

– Да, это должно было тебе дорого стоить, по-настоящему дорого – иначе ты бы не рисковал своим новым лицом, открыто здесь появляясь, не говоря уж об участии в бредовом похищении Гувера! Господи! Ты действительно веришь, что правительство заплатит выкуп?

– Верю, – ответил он раздраженно. – Думаю, заплатит и даже не сообщит публике о том.

– Ты полагаешь, что они заткнут рот прессе, пока не получат Гувера обратно? – спросил я.

– И после тоже. С этим маленьким жирным мерзавцем они связывают свой успех, престиж и отклики прессы.

– Должен расстроить тебя – здесь ты «мертв», и эти уроды, которых ты надул и использовал, попробуют тебя использовать, чтобы самим выглядеть героями.

– Джи-мены, – сказал Диллинджер насмешливо, – намерены поубивать нас всех, ты знаешь. Вот почему я пошел по своему собственному пути, на собственных условиях. Федералы – тупицы, уроды, дураки, не на их стороне деньги и время. Всей этой проклятой игре конец. Даже такая глупая башка, как Нельсон, способен понять это...

Из домиков доносился мужской смех, все последовали совету Карписа весело провести время, как следует отдохнуть и развлечься.

Я не унимался.

– Ладно, Флойд сказал почти то же самое, что и ты сегодня днем. Он сказал, что это лишь дело времени.

– Да, это верно, разработанная операция – рисковое дело, но она может дать каждому из нас шанс выйти из этой преступной жизни.

– Да, и ты получишь двойную долю.

Он кивнул, улыбнувшись в усы, я смог наконец увидеть знаменитую кривую диллинджеровскую улыбку «широкого парня», пробившуюся сквозь непроницаемое новое лицо.

– Свыше сотни тысяч. Это позволит мне купить ферму.

– А если эта работа провалится?

Он протянул руку к моей груди, и в этом его жесте было угрозы больше, чем в надоевшем размахивании перед моим носом автоматом Нельсона.

– Почему? – спросил он. – Ты собираешься обрушить пули на нас. Геллер? Ты тайный агент?

– Без имен, помнишь? – сказал я, немного испугавшись. – Я здесь не для того, чтобы подставить кого-нибудь под пули.

– А почемуты здесь? И почему, черт побери, называешь себя Джимми Лоуренсом? Услышав, как часто это имя используют, я призадумался. Оно достаточно распространенное, но...

– Нитти дал мне его в пользование. Я помогаю вамв действительности. Он рассчитал, что неплохо иметь кого-нибудь с именем Джимми Лоуренс послеслучившегося в «Байографе».

– Нитти умница, слишком большая умница. И в один прекрасный день он умрет от своего же ума.

– Он играет людьми, словно картами в колоде, скажу я тебе. Что же касается меня, то я здесь с миссией милосердия и с полного одобрения Нитти.

– Я хочу, чтоб ты убедил меня в этом. Мне пришлось рассказать ему с подробностями, почему я нахожусь здесь, что мне нужно вернуть девушку Кэнди Уолкера Лулу ее страдающему папочке-фермеру.

Похоже, он проглотил это, сам будучи сыном фермера, но сказал:

– Я могу проверить это, позвонив по телефону.

– Знаю, что можешь. Но неужели ты действительно хочешь, чтобы Нитти узнал о твоем появлении здесь? Вряд ли он получит большое удовольствие от операции, которую вы планируете на завтра, ты же понимаешь.

Диллинджер достал новую сигарету, прикурил ее, в оранжевом облачке пламени выражение его лица чуть смягчилось.

– Он не узнает, что я вовлечен в это дело, пока ты сам не скажешь ему.

– А почему я должен ему говорить об этом?

Он не ответил, помолчал, потом задумчиво произнес:

– Я предполагаю, тебе захочется забрать девчонку и удрать. Просто плюхнуться в один из этих автомобилей, спасти прекрасную девицу и не принимать участия в завтрашнем деле.

Мой ответ на прямо поставленный вопрос должен был все решить: это я мог видеть по его напряженному лицу, слышать в его голосе.

Но я должен был сказать то, что он хотел услышать.

Итак, я сказал:

– Нет, черт возьми. Я участвую.

Он изучающе смотрел на меня:

– Ты участвуешь?

– Да, черт побери. Двадцать пять тысяч стоят того, чтобы я участвовал.

– Я вижу, ты смелый парень, Геллер, честно расстался с полицией. Почему же ты пожелал принять участие в похищении?

Я изобразил самую широкую ухмылку:

– Гувер для меня никто. Федералы не дали мне ничего, кроме беды, когда вы инсценировали тот спектакль у «Байографа». Моя цель – выставить их дураками и схватить побольше монет...

Он изучающе смотрел на меня.

– Понимаешь, приятель, мне очень пригодились бы двадцать пять тысяч. В прошлом месяце у меня было два с половиной клиента, и один из них – ты.

Он затянулся сигаретой.

Я продолжал:

– Пойми, я вхожу в дело не для убийства, хочу, чтобы ты дал слово, что Гувер не будет убит. Даже если они не заполучат деньги.

Помолчав, Диллинджер сказал:

– Даю тебе слово.

И протянул свою руку. Я пожал ее.

– Черт, – сказал я, – все, что я должен, так это запереться на несколько недель с очаровательными женщинами. Мне доводилось выполнять работу и похуже.

Диллинджер искренне рассмеялся.

– Да, бывают способы зашибить двадцать пять тысяч и похуже. А когда все это завершится, ты, наверное, захватишь какую-нибудь юбку и испаришься?

– Именно так, – ответил я.

– Но Геллер, если ты меня обманываешь и все это набрехал, – ты будешь мертв. Уяснил?

– Понял.

Он бросил сигарету в траву, и мы пошли обратно, обходя туристские домики.

Пока мы шли, я не удержался и сказал:

– А ты актер, Диллинджер. Тогда, в моем офисе, по-настоящему сумел включить меня в действие.

Он улыбнулся.

– У меня всегда была склонность к обману.

– У меня тоже, Джон.

39

Мы снова собрались, как и накануне вечером, в той же накуренной комнате, только теперь днем, и солнце пробивалось сквозь прозрачные занавески.

Они не исключали возможность того, что феды пометят банкноты. Такое произошло при захвате Бремера, и деньги оказались такими «горячими», что ни один скупщик краденого сначала не желал и дотрагиваться до них. С большим трудом впоследствии их удалось продать всего за десять процентов номинала. Карпис заверил всех, что в данном случае они будут требовать, чтобы выкуп состоял из бывших в употреблении банкнот, обмен за выкуп произвести как можно быстрее, чтобы в этом случае феды не успели переписать все номера.

Были и другие варианты, например Флойд предложил не сразу пускать в обращение полученные деньги, а некоторое время спустя, и начать с нескольких купюр – просто посмотреть, что получится. Карпис выдвинул другое предложение – несколько купюр из бумажника Гувера подменить деньгами, которые они получат в качестве выкупа.

– Если эти деньги «горячие», – заявил Карпис, – тогда Гувер окажется первым, кто пустит их в оборот. Газеты сразу сообщат, что помеченные деньги объявились. Скорее всего, это будет в Вашингтоне, и мы узнаем, нужно ли нам продавать свою полученную наличность скупщикам краденого.

Нельсон, обращаясь ко всем, спросил:

– Кто знает хорошего скупщика «горячих» денег? Я слышал, что Док Моран вышел из бизнеса.

Несколько улыбок приветствовали этот образчик юмора висельников, а затем Док Баркер вдруг спросил:

– Кто-нибудь слышал о парне по имени Нат Геллер?

Баркер сидел рядом со мной, и, когда он произнес мое имя, я почувствовал дрожь во всем теле. В такой ситуации пистолет был бесполезен.

Я быстро взглянул на Диллинджера, играющего роль Салливана, и заметил под усами нечто, напоминающее улыбку.

– Да, я знаю его, – сказал Карпис, – он управляет столом «Парквью» в Гаване. Мысль хорошая. Геллер – подходящий человек для продвижения наличности в случае, если нам пометят банкноты.

Я облегченно вздохнул, и Док взглянул на меня:

– С тобой все в порядке, Лоуренс? Ты вздохнул, как старый пень, испуская свой последний вздох.

Я изобразил улыбку:

– Видел бы ты меня до того, как я бросил курить.

Он усмехнулся. Потом снова обратил свое внимание на Карписа, который просил у членов группы согласия придержать деньги до тех пор, пока они не определят, пометили феды деньги или нет. Если пометили, то продать всю сумму перекупщику до раздела. С его вариантом согласились все.

После финального напутствия мы вывалились наружу. Салливан направился ко мне с кривой улыбкой на лице. Он оглянулся, чтобы удостовериться, не подслушивает ли кто нас, а затем спокойно сказал:

– Ты был белый, как привидение, приятель. Думаешь, ты, единственный Нат Геллер на свете?

– Полагаю, что если у тебя может быть двойник, то найдется и парочка Натанов Геллеров.

* * *

Мы были примерно в часе езды от Чикаго. Карпис, Флойд и Салливан уехали около двух часов в одной машине; в другой – в три часа – Нельсон, Чейз и братья Баркеры. Я должен был уехать в четыре, в «Аубурне» с Мамочкой, а за нами будет следовать «форд-седан» с Долорес за рулем. В этой машине вместе с Луизой поедут Пола и жена Нельсона Хелен.

Вскоре, как только отбыл автомобиль Нельсона, я вновь очутился в обклеенной обоями комнате в постели с Луизой. Не хочу сказать, что она была какая-то особенно ненасытная, сексуальная нимфоманка, нет. Она нормально наслаждалась актом, но ей нравилось мое внимание, нравилось обниматься, прижиматься ко мне. А мне было приятно находиться рядом с ней.

Может быть, близость с такой сильной женщиной, как Салли, заставила меня оценить эту девушку. Мне нравилось, как она смотрит на меня, склоняясь ко мне.

Роль защитника впечатляла меня так же, как впечатляли ее большие карие глаза, коротко подстриженные белокурые волосы и ее светлая кожа...

За эти два дня я обладал ею полдюжины раз. Я находил это странным. Но хорошо понимал, что это нечто большее, чем просто своего рода чувство вины от того, что я спал с дочерью моего клиента.

Мы лежали голые под простынями, и я обнимал ее. Она положила голову на сгиб моей руки, прижавшись щекой к моей груди, и рукою с розовыми ногтями ласкала мою грудь.

– Как бы ты отнеслась к тому, чтобы избавиться от всего этого? – спросил я ее.

Она приподняла голову, ее карие глаза блеснули.

– От чего избавиться?

– От такой жизни – в дороге, в гонке. От того, чтобы жить с преступниками, Луиза.

Она улыбнулась и снова опустила голову мне на грудь.

– Для меня ты не преступник. Ты мой Джентльмен Джим...

– Вспомни, о чем мы говорили вчера? О большом городе, о том, что ты поищешь работу...

– Д...да. Но мне показалось, что это был просто разговор.

– Это был не просто разговор. Неужели не понимаешь, что тебя больше ничто не привязывает к такой жизни.

– Но я была с Кэнди с самого...

– Кэнди мертв.

Ее голова по-прежнему лежала на моей груди, словно она прислушивалась к биению моего сердца.

– Но ведь сейчас я с тобой, разве не так?

– Правильно, сейчас ты со мной. Но я не Кэнди Уолкер и не грабитель.

– Разве?

– Луиза, я не живу в туристских хижинах, на фермах и на задних сиденьях автомобилей. Я живу в Чикаго.

– Но это еще не значит, что ты не грабитель.

Она подловила меня.

– И все же я не грабитель.

– Кто же ты тогда? Гангстер?

Она, очевидно, слышала о Чикаго.

– Нет, Луиза. Послушай. Я могу помочь тебе начать новую жизнь.

Она снова приподняла голову, ее карие глаза сузились – я задел-таки ее чувства.

– Я не уголовница. Может быть, я и грешна, но не уголовница.

– Знаю, что ты не уголовница. Но неужели тебе не хочется начать новую жизнь? Может быть, в Чикаго?

– Хочется. Но это, наверное, не так... просто.

– Поверь, просто. Кроме того, я буду рядом, чтобы помочь тебе.

Она подняла голову, улыбнулась.

– А что, я нуждаюсь в помощи?

– Конечно, и первое, что ты должна сделать, так это вернуться домой.

Она перестала улыбаться:

– Домой? Зачем?

– Повидаться с отцом.

– Ох... Право же, не знаю...

– Ты должна наладить с ним отношения. Это нужно прежде всего для тебя самой. Ты ему многим обязана.

– Мне бы не хотелось встречаться с ним наедине.

– А кто сказал, что ты окажешься с ним наедине?

– Ты, что, намерен поехать со мной?

– Конечно, и быть рядом с тобой.

– Тогда я подумаю, – сказала она, прижимаясь ко мне.

Я помогал ей, я понимал, что помогал ей. Но я все еще чувствовал себя последним негодяем. И понимал, что после того, что произошло между мной и ею, мне лучше было бы никогда не встречаться с ее отцом; просто нужно доставить Луизу к нему и получить эту тысячу баксов.

Это вовсе не означало, что я не хотел рассказать ей правду. Но если бы я сделал это, то мог бы спровоцировать уход Луизы от меня и тогда потерял бы обещанные ее отцом деньги.

Или она могла кинуться к Ма Баркер или Хелен Нельсон, или остальным, а некоторые из них имели пистолеты. Что тогда станется со всеми моими планами?

* * *

Итак, в четыре часа я был в пути с Ма Баркер, которая занялась моим воспитанием.

– Это большая ответственность, – сказала она, поддразнивая меня, – приглядывать за целым домом женщин...

– Я думаю, они бы могли приглядывать за мной, Ма, – ответил я, улыбаясь. Она тоже улыбнулась.

– Ты ведь не собираешься обижать эту девушку?

– Вы имеете в виду Лулу? Конечно, нет.

– Тебе досталась хорошая девушка. Не отпускай ее от себя.

– Постараюсь.

Я припарковал «Аубурн» на открытой площадке перед большим кирпичным трехэтажным домом на Пайн-Гроув, где когда-то жил настоящий Джимми Лоуренс. Вскоре на полквартала ниже Долорес остановила свой автомобиль. Я взглянул на часы: пять пятнадцать. Захват Гувера назначен на без десяти семь. У нас была еще масса времени. Я внес в дом багаж девушек, и они все разгалделись. Когда все вещи были размещены по спальням, было уже около половины шестого.

Мамочка предложила Луизе и мне небольшую комнату, отделанную всеми оттенками голубого, с двуспальной кроватью под нежно-голубым покрывалом. Над накрытым салфеточкой туалетным столиком висела картина, изображающая Иисуса Христа.

– Дети, вы можете здесь укрыться, – сказала она. Луиза поблагодарила ее:

– Спасибо, Ма, – вы святая.

Я тоже поблагодарил ее, но не мог полностью отдаться отдыху после дороги, с картиной Иисуса или без нее. Ма сказала:

– Джимми, я понимаю, тебе хотелось бы удрать от нас, особенно сегодня, но... мне кое-что нужно.

– Да? – удивился я.

– Да. Пойдем со мной.

Я с Луизой на буксире последовал за ней.

Мы прошли в большую, белую кухню. Ма открыла передо мной холодильник, показывая почти пустые полки.

Она распростерла руки, словно ангел крылья.

– Что я могу приготовить на ужин, если ты не сходишь в магазин?

И в самом деле – что?

– Если вы все запишете. Мамочка, – сказал я, – то я, конечно, схожу за покупками, пока магазины не закрылись.

Она села и стала каракулями исписывать лист бумаги. А я-то голову ломал, какой выдумать предлог, чтобы выйти из дома. Собирался сказать, что мне нужно побывать у себя на квартире, взять некоторые вещи для моего пребывания здесь. Но она сама выручила меня. Карпис просил меня оставаться у телефона весь остаток дня и вечер на случай, если возникнет нужда в какой-то дополнительной помощи. Но теперь мною командовала Ма, которая в этот самый момент вручала мне список гастрономических покупок и тем самым прикрывала меня.

– Пойдем, – обратился я к Луизе, протягивая руку, – составь мне компанию.

– Конечно, – согласилась она, беря меня за руку.

– Но Док и Артур просили девушек сегодня оставаться дома, – возразила Ма.

– Но вы же не хотели бы послать мужчину в магазин одного, верно? – спросил я.

– Ты прав, – сказала она, – сейчас достану свою шляпку и пойду с тобой сама.

– Я возьму Луизу. Лучше не оставлять девушек. Если Док или Артур позвонят, то, наверное, не захотят разговаривать с кем-нибудь из этих глупеньких девушек. Они захотят говорить с вами, Ма, – убеждал я ее.

Она улыбнулась, сцепила свои пухлые ладошки и, взмахнув ими, воскликнула:

– Тогда, кыш, вы оба, кыш!

Мы направились к выходу через гостиную. Пола вытянулась на зеленой софе в большой комнате Ма со стаканом виски в руке, который подняла и, подмигнув нам, сказала:

– Вы очаровательная пара.

Хелен Нельсон сидела, грустная, у окна, она беспокоилась о своем муже. Долорес в другой комнате распаковывала вещи. Мамочка, которой на кухне нечего было делать, вернулась к своей незаконченной мозаике деревенской церкви.

Вскоре мы с Луизой уже сидели в «Аубурне» и ехали по направлению к Лупу.

Спустя некоторое время Луиза спросила:

– А в какой магазин мы направляемся? Мы уже проехали Лэйк-Шор-драйв, справа промчался Голд Коаст, слева озеро. Вдалеке показался Дрэйк.

– Мы едем не в магазин, – ответил я.

– А куда же?

– Просто сейчас я увожу тебя от того места.

– Да?

– Да.

– Но я... я оставила там все свои вещи! Одежду... щетку... альбом с вырезками...

Я взглянул на нее.

– Ты оставила там все, Луиза. Понимаешь? Все...

Она ничего не поняла, но промолчала.

Было почти шесть, когда я остановил «Аубурн» на аллее за зданием, в котором находился мой офис, и поставил его на свободное место рядом с моим «шеви-купе». Взял Луизу за руку, словно ребенка, быстро пошел мимо кулинарии на углу к двери между «Барни коктейль лоунж» и ломбардом. Затем – на лестницу, четыре пролета вверх. Каблуки Луизы эхом отдавали за моими шагами, когда она следовала за мной, ей пришлось почти бежать. Я отпер дверь офиса.

– Но это офис детектива! – сказала она, прочитав табличку на стеклянной матовой двери.

– Правильно.

Я затворил дверь за ней. Луиза стояла, оглядываясь и прижимая к груди сумочку.

– Это кровать Мерфи? – спросила она.

– Да, – сказал я, кидаясь за стол и вытаскивая телефонный справочник из ящика.

– Здорово! Я видела такую мебель на Всемирной выставке.

– Все видели, – сказал я, ища в книжке номер.

– А чье это жилье?

– Друга, – сказал я, быстро набирая номер.

– Интересно, нужна ли ему секретарша.

– Кто знает, – сказал я, услышав сигнал «занято». Я сел за стол. Итак, линия в «Бэнкерс билдинг» занята. Было всего лишь пять минут седьмого. Захват состоится не раньше шести пятидесяти. У меня еще было время.

Она села напротив меня в кресло, в котором совсем недавно сидел ее отец.

– Почему мы здесь? – спросила Луиза. Она была растеряна, глаза – широко раскрыты.

– Это безопасное место, – ответил я, барабаня пальцами по столу.

– А как насчет Ма, и Полы, и всех других?

– Они остались в прошлом, дорогая.

– В прошлом...

– Да. И ты оставляешь это прошлое, поняла?

– Не совсем...

– Ты знаешь, что сегодня должно произойти, примерно через сорок пять минут?

– Нет, – сказала она, покачав головой.

– Похищение. Ты что, хочешь стать участницей этого?

– Нет, – ответила Луиза неуверенно.

– Забудь Ма, Полу и всех других.

– Почему?

– Потому что эти люди лезут в неприятности. Ты ведь не хочешь попасть в беду?

Ее лицо по-прежнему выражало растерянность.

– Ты не донесешьна них?..

– Никогда не волнуйся о том, что я собираюсь сделать, – сказал я, снова набирая номер. Опять занято.

– Я не хочу, чтобы ты донес на них, – сказала она. – Джим, пожалуйста, не делай этого.

– Ты теперь со мной, помнишь это?

– Джим...

– Так ты со мной теперь?

– Да...

– Значит, ты должна идти со мной до конца. Ты шла с Кэнди Уолкером, теперь должна идти со мной, черт возьми.

– Пожалуйста, не кричи на меня, Джим. Пожалуйста, не кричи.

– Извини, – сказал я.

Она стояла, опершись руками о стол, и ее большие карие глаза, которые я так любил, молили меня.

– Джим, если ты звонишь в полицию, то не упоминай Ма, Долорес, Полу и Хелен. Пожалуйста. Обещаешь?

– О'кей, обещаю.

Луиза сказала о полиции. Может, действительно туда позвонить. Но мне казалось, что Коули и Пурвин захотят сами провести это дело. Предотвращение киднеппинга собственными силами превзойдет все ожидания местных копов вытащить задницу их директора из пекла.

И я мог воспользоваться расположением Пурвина и Коули – поскольку влип в это дело очень сильно. И лучше вытащить меня им, нежели чикагским полицейским. Господи! Меня ведь могут обвинить в соучастии в убийстве доктора Джозефа Морана, если правильно преподнести это дело. И в то же время, если постараться, то можно доказать и мое участие в похищении Гувера. Но время уходило, если захват произойдет, я окажусь в куче дерьма и утону в нем. В любом случае, я должен позвонить в полицию.

Номер в «Бэнкерс билдинг» все еще был занят.

На часах шесть десять. Я встал и опустил кровать Мерфи.

– Джим, что ты делаешь?

Луиза, наверное, подумала, что я сексуальный маньяк.

– Ты уверен, что это прилично у твоего друга...

– Все в порядке. Просто тебе надо немного отдохнуть, а я должен выйти ненадолго.

– Куда?

– Всего несколько кварталов отсюда. Мне назначена встреча.

– А если твой друг вернется?..

– Это будет о'кей. – Я присел на край кровати. – Приляг, Луиза, поспи немного, О'кей?

– Джим, объясни, что происходит? В ее глазах были слезы.

Не желая, я присоединился к тем, кто оскорблял эту девушку, помыкал ею, причинял ей боль. Проклятье. Черт. Я сел на кровать рядом с ней, обнял ее.

– Я не задержусь долго. Оставайся здесь и не волнуйся. Завтра отвезу тебя повидаться с твоим отцом.

– Ты думаешь, он будет рад?

– Да.

– Ты сказал, Джим, что я должна оставить прошлое позади.

– Да, но я собираюсь быть с тобой и на твоей стороне. А потом мы вернемся в большой город и найдем тебе какую-нибудь честную работу. В самом деле, мой друг, который заведует этим офисом, думаю, захочет взять тебя секретарем. Тебя это устроит?

Луиза улыбнулась, но это была натянутая улыбка.

– Конечно, Джим.

Я поцеловал ее в щеку. Она притянула меня к себе и крепко поцеловала в губы. В этом поцелуе было больше отчаянья, чем страсти, я тоже прижал ее к себе и ласково прошептал на ухо:

– Я не причиню тебе зла, Луиза, и вообще никто больше не причинит тебе зла...

Я укрыл ее покрывалом. Она благодарно улыбнулась мне.

Закрыв за собой дверь офиса, я помчался. Было уже шесть пятнадцать.

До «Бэнкерс билдинг» было три или четыре минуты хода пешком.

«Все, что мне нужно сделать, – думал я, быстро шагая мимо Биньонс, – добраться туда, подняться в лифте на девятнадцатый этаж и рассказать им эту историю». Было уже достаточно поздно, и их агенты, наверное, закончили рабочий день. Но звонок копам должен сделать Пурвин или Коули – по крайней мере они смогут инициировать и координировать усилия по предотвращению киднеппинга и поимке похитителей. Почему-то мне казалось, что Гувер не схватится за оружие.

Я уже проходил мимо «Федерал билдинг», тротуары были почти пусты в этот час дня. Приятно находиться в своем городе, где здания были выше, чем кукуруза. Скоро, скоро все это завершится. Мне уже удалось покинуть мир преступников и вернуться в собственный мир, и девушка, за которой я был послан, сейчас укрыта в моем офисе. Я шел и улыбался.

Оставалась еще одна улица, которую надо было пересечь.

Может, федералы или Коули каким-то образом смогут предотвратить кровавую баню. И себе я не мог позволить стать участником похищения Гувера – даже за двадцать пять проклятых грандов – точно так же, как не хотел принимать участия в уничтожении Флойда, Нельсона и всех остальных.

Когда я обогнул угол Джексон, было шесть двадцать, то есть оставалось полчаса. Направляясь к перекрестку, я увидел перед «Эдисон билдинг» резервный автомобиль с сидящими в нем Нельсоном «Детское личико» и Фредом Баркером.

А если резервный автомобиль был на месте, значит и Карпис, и Флойд, и Диллинджер в «Гудсоне» тоже где-то рядом.

40

Я замедлил шаги.

Как бы мне хотелось сейчас затеряться в толпе. Но улица была пустынна. Надвинув шляпу на лоб и наклонив голову, я выждал, пока зажегся зеленый свет, и, перейдя Кларк-стрит, пошел в сторону «Бэнкерс билдинг». Резервный черный «форд-родстер»[60] находился почти в квартале от меня, у «Эдисон билдинг». Достаточно далеко, так что мне пришлось долго вглядываться, чтобы признать за рулем Фреда Баркера.

Так что, может, они и не заметят меня, не рассчитывая на встречу.

На часах было шесть двадцать.

Встреча Гувера с Кортни и комиссаром полиции, видимо, была перенесена на более ранний срок, и тот же «внутренний источник» постарался передать информацию Карпису и его шайке. Первоначально ужин был назначен на семь часов, и сесть Гуверу в машину следовало без десяти семь; я предположил, что конференцию перенесли на шесть тридцать, значит подхватить Гувера они должны были прямо сейчас.

«Гудсон» мог появиться в любой момент.

Я обошел угол Кларк-стрит со стороны «Континенталь Иллинойс бэнк билдинг» и устремился на Куинси. Как только здание «Бэнкерс билдинг» скрыло меня от пассажиров припаркованного автомобиля-прикрытия, я побежал к боковой двери, влетел в холл с лифтами и нажал кнопку «вверх».

Я сунул лифтеру в униформе – рыжеволосому малому лет двадцати пяти – доллар и сказал:

– Девятнадцатый этаж, но только без остановок!

Он нажал кнопку так резко, что кабина лифта дернулась, но парень заработал свой доллар: мы в одну минуту очутились на девятнадцатом этаже. Я дал ему еще один доллар и велел ждать; он вопросительно посмотрел на меня, тогда я торопливо сунул еще один доллар, пообещав десять, если придержит лифт.

Выскочив из кабины, я побежал по холлу к