Book: Постижение России; Опыт историософского анализа



Козин Н

Постижение России; Опыт историософского анализа

Н. Козин

Постижение России. Опыт историософского анализа.

Поблагодарите Бога прежде всего за то, что вы русский. Для русского теперь открывается этот путь, и этот путь - есть сама Россия. Если только возлюбит русский Россию, возлюбит и все, что ни есть в России. К этой любви нас ведет теперь Сам Бог.

Н.В. Гоголь

ВВЕДЕНИЕ

Россия, как никакая другая страна, за XX столетие новейшей истории в специфике своего исторического творчества вскрыла реальность, больше того, исходную фундаментальность цивилизационных закономерностей в общей структуре закономерностей всемирной истории. Оказалось, что логика мировой истории не сводится лишь к логике возникновения, развития и смены общественно-экономических формаций. Она не исчерпывается ни логикой классовой борьбы, ни лежащей в ее основе логикой перераспределения и радикальной перемены исторических форм собственности и политической власти - главных формационнообразующих качеств любого общества. Она всегда больше и глубже того, что можно понять в ней исходя только из формационных закономерностей истории.

И это не должно удивлять: наряду с ними, в их основании находится, несомненно, куда более глубокий пласт исторической реальности и закономерностей - цивилизационных, действующих в основании и через формационную историческую реальность и ее закономерности, объединяя, специфицируя и преобразуя формационное многообразие истории в многообразие той или иной, но локальной цивилизации. Это закономерности, которые восходят к реализации архетипических основ социальности, культуры, духовности, способа их объективации в истории и самой истории своеобразного генетического кода истории, лежащего в основе цивилизационной исторической реальности.

Как способ кодирования и раскодирования конкретных архетипов социальности, культуры, духовности, их объективации в истории и самой истории, генетический код истории возникает первым и исчезает последним в мировой истории, а вместе с ним и сама история - локальность исторически конкретной цивилизации, находящейся на той или иной стадии своего формационного развития. А потому не общественно-экономическая формация является основой локальной цивилизации и, соответственно, цивилизационной логики истории, а локальная цивилизация - основой формации и формационной логики истории. Формации приходят и уходят из истории, а локальные цивилизации остаются. Тогда же, когда уходит локальная цивилизация, вместе с ней уходит всякая формационная историческая реальность и историческая перспектива, сама возможность истории быть историей.

Все это имеет значение не только само по себе, не только чисто познавательное, но еще больше практическое и не где-нибудь и так остро, как в пределах геоисторического пространства России. Россия буквально выстрадала необходимость не просто в более адекватном понимании сущности и цивилизационной исторической реальности, и цивилизационной логики истории, но и на этой основе себя как России, специфики основ локальности своей цивилизации и цивилизационной логики бытия и развития в истории. Россия выстрадала себя как Россию - тот, далеко не для всех очевидный факт, что Россия - это уникальный цивилизационный феномен, центр формирования и развития одной из самых молодых локальных цивилизаций со своим специфическим генетическим кодом истории - цивилизационным основанием для реализации формационной логики истории.

Иная альтернатива всему этому становится не просто нетерпимой, но уже и просто преступной, так как весь исторический опыт за XX столетие, особенно начала и конца столетия, со всей очевидностью, а потому и однозначностью свидетельствует: игнорирование Россией в своем историческом творчестве именно этой - цивилизационной исторической реальности и именно этой - цивилизационной логики истории, абсолютизация и, следовательно, примитивизация ее формационных аспектов, лежит в основе объяснения самых потаенных, глубинных и конечных причин великих исторических потрясений России в XX веке. Отсюда следует и другой и для переживаемого Россией момента своей истории даже более важный вывод, справедливость которого навряд ли может быть оспорена каким-то рациональным образом.

Если великие исторические потрясения России в XX веке имеют конечным источником своего происхождения не что иное, как историческую патологию тотального игнорирования основ локальности России-цивилизации и, таким образом, ее цивилизационной логики бытия и развития в истории, то конечным источником ее исторического возрождения с необходимостью становится реализация процессов с обратным значением. Таким, который позволил бы России сосредоточиться на себе как на исторической и национальной России, на возрождении себя как центра локальности собственной цивилизации, самой цивилизационной логики истории в ее специфическом русско-российском содержании и проявлении. Несомненно, логика исторических потрясений и логика исторического возрождения России - это антиподы, зеркальное отражение друг друга, но одной реальности - цивилизационной и соответствующей ей логики - цивилизационной. Их разрушение в историческом и геополитическом пространстве России стало конечным и основным источником разрушения России. Следовательно, их возрождение станет исходным и основным источником возрождения России.

Таким образом, логика национального возрождения России есть логика возрождения в историческом творчестве России аутентичной ее цивилизационной сущности цивилизационной логики истории - логики развития России как русско-российской цивилизации, обретения самой себя как России, своей цивилизационной, геополитической, исторической, социальной, культурной и духовной идентичности в качестве исторической и национальной России. А другой не может быть по определению того, что есть Россия по своей цивилизационной, исторической и национальной сущности, по самому факту своего существования в мировой истории в качестве России.

Справедливость сказанного побуждает к осознанию значимости и нечто иного: прежде чем возрождать Россию, мы должны знать, что такое Россия и с точки зрения общей логики мировой истории, и с точки зрения логики ее конкретного, а потому и специфического воплощения в геоисторических условиях России. Мы должны знать саму Россию, не только вечное, но и преходящее в ней и, в частности, что есть современная Россия, и только после этого и на основе этого мы можем и должны знать и другое и в данном случае главное - какую Россию мы, собственно, собираемся возрождать и строить. При этом вполне очевидно, что строить новую Россию можно только в связи и на основе еще и процессов именно возрождения России как исторической и национальной России. Ибо мы находимся в специфической ситуации разрушения и в ряде существенных случаев, увы, уже невосполнимого - того, чем была и что есть историческая и национальная Россия.

По этой причине, прежде чем строить новую Россию, под ее фундамент в качестве ее основания необходимо подвести процессы возрождения Вечной России, с которой мы рождаемся и с которой мы будем умирать, то, что образует ее неуничтожимую цивилизационную суть, базовые ценности ее идентичности. Так понятие процесса возрождения неизбежны в современной России, если, конечно, мы хотим просто быть, оставаться моментом истории и не какой-нибудь, а своей собственной - истории Великой России. Их составной частью должны стать процессы восстановления исторической преемственности в развитии России в ее полном объеме, адекватности и глубине и, в первую очередь, в самых критических ее частях, отвечающих за единство советской истории с досоветской, постсоветской с советской. Нация и ее история тождественны. Нация есть то, что есть ее история, а потому без своей истории она есть ничто. Она просто не может быть полноценной нацией в условиях противопоставления и, тем более, отрицания одного периода ее истории другим в угоду переживаемой очередной политической конъюнктуры.

Но нация не может быть нацией и в другом, уже просто клиническом случае, когда отравление ядом вненациональной идеологии, неважно, коммунистического, либерального или какого-нибудь другого, но вненационального разлива, с остервенением разрушает основы собственного бытия в истории, всякой своей идентичности, тем самым вытесняя себя из истории в качестве естественно-исторического субъекта собственной национальной истории.

Иными словами, возрождение России, как исторической и национальной России, не может состояться и вне процессов восстановления статуса русской нации в качестве не единственного, но главного субъекта истории России, самого ее права творить свою историю в качестве национальной. А потому нельзя возродить Россию как Россию без возрождения русской нации и как русской, и как нации.

Не понимать очевидность этого значит не что иное, как обнаруживать просто очевидность непонимания, а может быть, и нечто другое и похуже и при этом в вопросе, ключевом для всей логики национального возрождения России. Ибо возрождение России вне логики национального возрождения станет возрождением чего угодно, но уже не России и, тем более, не Великой России. Она - Великая Россия - может быть таковой только на базе исторической и национальной России.

И, наконец, последнее. В конце концов, прежде чем возрождать Россию, необходимо знать не только логику, но и конечный исторический смысл возрождения Великой России. В настоящее время уже не вызывает сомнений, что ни процессы приватизации и перераспределения собственности, ни процессы демократизации и перераспределения власти, ни все крики "за", ни все крики "против" сами по себе не составляют конечный исторический смысл всего совершающегося на евразийских просторах современной России. Все это и многое другое лишь средство на историческом пути обретения Россией своей цивилизационной, исторической и национальной идентичности, преступно разрушаемой на протяжении всего XX столетия и в особых масштабах и с особой безответственностью в его начале и конце.

Конечной же целью является преодоление Россией логики безосновного исторического существования, обретения основ своего исторического бытия в своей собственной истории, цивилизации, культуре, духовности, в логике национально ориентированного исторического творчества, всякий раз завершающегося воспроизводством и развитием исторических и духовных основ России в качестве России, а не нечто другого.

Одним словом, необходимо адекватное по сущности и полное по объему понимание логики национального возрождения России и не иначе как возрождения логики цивилизованного развития России на базе ценностей цивилизационной, исторической и национальной идентичности. Иными словами, такого исторического развития, которое всякий раз завершается возвышением России до Великой России, а не попытками преодоления ее как России. Пора перестать жертвовать Россией, превращая ее из самоцели исторического творчества в средство для достижения и освоения каких-то новых формационных качеств общества. Логика возрождения России - это логика совмещения цивилизационного прогресса с формационным, превращения осваиваемых новых формационных качеств и свойств России в свойства и качества России, а не в нечто отдаляющее ее от своих цивилизационных основ бытия в истории.

Скажем больше: в российской истории необходимо утвердить, без их противопоставления, примат цивилизационных ценностей над формационными, цивилизационной логики истории над формационной. Ни капитализм, ни социализм, ни рынок, ни государственное регулирование экономики, ни либеральные, ни социалистические ценности? - ничто само по себе вне связи с Россией не является самоцелью нашего исторического творчества. Лишь в связи с Россией, с задачами сохранения и развития России как России нечто приобретает и цель, и ценность, и смысл. Россия - Великая, Святая и Свободная - вот главный и вечный исповедальный символ нашей исторической веры, конечный исторический смысл всего, что может претендовать на какой-то исторический смысл в пределах истории России. И этот смысл обретается в той связи и мере, в какой Россия утверждает себя в качестве центра саморазвития локальной цивилизации - России-цивилизации - неотделимой от всех остальных, но и не тождественной им. В какой, следовательно, возрождает аутентичную генетическому коду своей истории, своим архетипам социальности, культуры, духовности цивилизационную логику развития, делает ее основанием своего бытия в истории.

Само собой разумеется, что она ни в каком смысле не может и не должна стать логикой изоляции России в современном мире, а, напротив, логикой подчинения закону взаимовлияния и взаимообогащения цивилизаций и культур, но такого, которое всякий раз завершается саморазвитием основ российской культуры и цивилизации, а не их преодолением в истории в качестве российских. Не следует всякое заимствование или осознание своей естественной недостаточности в одном из измерений своего исторического, культурного и духовного бытия превращать в повод для тотального кризиса идентичности, для шизофренических по масштабам своей патологии процессов национального самоуничижения, граничащих с национальным суицидом в истории.

В конце концов, в той исторической ситуации, в которой оказалась современная Россия, логика национального возрождения превращается в основу логики выживания России в истории, ибо вопрос о бытии или небытии России в качестве локальной цивилизации приобрел статус вопроса о бытии или небытии России вообще. Россия в современном мире может быть либо центром локальности русско-российской цивилизации, либо просто не быть: не быть вообще или в качестве России, что в принципе одно и то же. Третьего не дано, ибо нам дана Россия. И именно это жизненно значимое обстоятельство побуждает к более внимательному взгляду на проблему взаимосвязи логики национального возрождения России с формированием нового национального самосознания России.

Возрождение, как национальное, не может состояться вне возрождения самосознания России, как национального, выстроенного не по абсолютизированной формационной логике понимания истории и России, в терминах только экономики и политики, а по цивилизационной, в терминах культуры и духовности, в терминах Вечной России. Новая форма национального самосознания России есть форма ее цивилизационного, прежде всего и в основном цивилизационного самосознания и только после этого и на основе этого еще и всякого иного. И современная Россия обладает достаточным культурным и духовным, а потому и историческим потенциалом для осознания себя как России-цивилизации и, следовательно, для сохранения и развития себя как России. Ведь знать это всегда больше, чем просто знать, это уже и мочь, а тем более, если знать еще и зачем, конечный исторический смысл всех своих усилий, в нашем контексте неотделимый от становления Великой России. И это больше чем воодушевляет, ибо только знающий "зачем" жить может вынести почти любое "как".

Итак, во всех возрожденческих начинаниях в России с необходимостью должен присутствовать элемент возрождения основ локальности ее цивилизации, взятых в единстве трех ее основных составляющих: во-первых, генетического кода истории России; во-вторых, ее цивилизационнообразующего субъекта русской и союзных ей наций; в-третьих, самой цивилизационной логики истории в ее русско-российских спецификациях. Этот возрожденческий элемент должен не только предшествовать всем остальным, но и определять их сущность, сущность всех процессов возрождения Великой России, великой прежде всего своей цивилизацией, культурой, духовностью, и только после этого и на основе этого еще и всем остальным. Но прежде, чем он может предшествовать, его необходимо знать, равным образом и то, что лежит в его основании - саму сущность цивилизации и цивилизационной логики истории. Это многое объясняет в том, почему первый раздел монографии посвящен общим проблемам теории цивилизации и цивилизационной логики истории.

И дело не только в общих закономерностях познания, не только в том, что решение общих вопросов, давая знание сущности предмета, одновременно с этим дает познавательные средства и для решения более частных вопросов бытия, вплоть до проблем самой практики исторического творчества. Но дело еще и в том, что именно общие проблемы теории цивилизации и цивилизационной логики истории оказались в настоящее время наименее разработанными в социальной философии, так и настолько, что это самым негативным образом стало сказываться на понимании конкретности истории, более глубоких пластов ее оснований, противоречий, закономерностей развития. Наше понимание истории радикально неполно и именно потому, что ее базовые основания, противоречия, закономерности развития чаще всего сводятся к формационным, а потому объясняются преимущественно в терминах формационной логики развития истории.



Именно на этой основе радикально неполным оказывается и наше понимание феномена России. Истоки его парадоксальности нельзя понять вне логики цивилизационного развития истории. Вот почему ее анализ составляет важную и особую задачу настоящего исследования, ее первого раздела. Разработанные здесь представления о сущности цивилизации, феномене ее локальности, генетическом коде истории, как основе цивилизационной исторической реальности, об особенностях цивилизационной логики и субъекте истории составили теоретико-методологическую базу для решения более конкретных и даже праксиологических вопросов второго и основного раздела настоящего исследования.

В нем предпринята попытка комплексного осмысления цивилизационного феномена России, базовых проблем истории России XX века в их фундаментальном преломлении, начиная от логики исторических потрясений, особенно в начале и конце столетия, и кончая логикой национального возрождения России. И в том и в другом случае она оказывается проявлением действия одной и той же логики истории - цивилизационной. Именно в связи с этим в центре внимания оказался широкий круг проблем, в своей системной совокупности нацеленных на исследование России в качестве цивилизационного феномена: истоков исторической парадоксальности самого феномена России в цивилизационном многообразии мира, цивилизационных особенностей генетического кода ее истории, противоречий субъектной базы российской цивилизации, самой цивилизационной логики ее исторического развития. И все это анализируется под углом зрения осмысления движения России от логики исторических потрясений к логике национального возрождения.

В последнем случае этот анализ дополнен поиском основ единства России, исследованием вопроса о русском вопросе в современной России, путей достижения русской нацией своей цивилизационной, исторической и национальной идентичности. Он продолжен характеристикой цивилизационной составляющей современных геополитических, социальных, экономических, политических и идеологических процессов, их противоречивости и конечной исторической направленности на обретение Россией своей национальной идеи, не только как объединяющей и мобилизующей силы, но и объясняющей России цели и смысл ее бытия в истории. Все это центрировано на понимании Россией самой себя как России и на этой основе на историческое возрождение России, которое, если и может состояться, то только как часть национального возрождения России и в ней русской нации как нации. Сказанное нуждается в пояснении.

Во-первых, национальное возрождение России может быть только в связи и на основе возрождения русской нации как нации. Национальное возрождение без нации будет чем угодно, но только не национальным и не возрождением, ибо не будет того, возрождением КОГО должно стать национальное возрождение русской и союзных ей наций. Для возрождения необходим, по меньшей мере, субъект возрождения. Во-вторых, национальное возрождение - база восстановления исторической и национальной идентичности России и в ней русской нации. А это, в свою очередь, основа для возвращения России к основам локальности своей цивилизации, а русских - к основам своей русскости, к возрождению в геополитическом пространстве России самой цивилизационной логики истории в ее локально российской специфике. Возрождение бытия России в истории по логике локальности своей цивилизации - вот чем должно стать и станет национальное возрождение России. В-третьих, не совсем корректно говорить о собственно историческом возрождении России. Такая постановка вопроса была бы объяснима, если Россия оказалась бы вне истории и ее основных потоков. Но это не так.

На протяжении всего XX столетия большинство и по существу значимых для всемирной истории вопросов не ставилось и не решалось без участия России. А потому возрождать следует не Россию для истории, а историю в России и для России - Россию в истории в качестве России. А это специфический аспект возрожденческих процессов в России, предполагающих решение принципиально иного круга проблем: актуализации исторической России, всей ее истории в современной России, подведения под нее адекватного фундамента российскости российской истории, восстановление национальной составляющей истории и исторической преемственности на всю ее глубину. Возрождать следует не историю саму по себе, а историю в нации и только после этого и на этой основе нацию для истории и не какой-нибудь, а российской. Только это возрождение национального в истории и исторического в нации - может стать основой национального возрождения России, самой субъектной базы ее истории, а значит и самой истории. Только так, возрождая нацию, субъектную основу России можно возродить саму Россию.

И последнее. В монографии предпринята попытка подойти к проблемам темы с нетипичных для сложившейся традиции осмысления феномена России субъектных позиций. В данном случае это означает, что мы не подходим к феномену России с позиций интересов только какого-то одного цвета политического спектра современной России. Сегодня он будет одним, а завтра неизбежно станет другим, а потому его интересы всегда преходящи перед вечными интересами Вечной России. Мы не подходим к феномену России с позиций классово расколотого исторического субъекта и отнюдь не потому, что его нет. Он есть, но именно он и раскалывает целостное понимание и отношение к России до понимания и отношения к ней различных классов, растаскивая исторически и национально единую и неделимую Россию до узости социально-классовых интересов.

Еще раз подчеркнем, мы не отрицаем их реальности, но вслед за этим недопустимо отрицать реальность и целостных интересов национально целостного субъекта - русской нации. При всем при том, что она состоит из классов, она состоит еще и из себя самой - русской нации. И в этом своем качестве у нее есть особые интересы, которые всегда выше, всегда больше, всегда важнее, чем интересы любого ее класса, социального слоя или всех их вместе взятых. И это понятно, ибо это и есть интересы самой России. С этих национальных позиций, с позиций исторически целостного субъекта Россия понимается совершенно иначе - как исторически целостный феномен, так, как она никак не может быть воспринята с классовых или каких-либо иных позиций. Она, собственно, впервые обнаруживает себя как Россию. Вот почему в данной работе предпринята попытка понять феномен России в его национальной целостности, с особых субъектных позиций, с национальных позиций русской и союзных ей наций.

Ко всему прочему, именно такой подход к пониманию истории выражает субъектную суть цивилизационного подхода к истории. Если мы хотим понять историю как цивилизационный процесс - как процесс возникновения, развития и взаимодействия локальных цивилизаций, мы должны исследовать формы активности в истории главного цивилизационнообразующего субъекта - нации и, следовательно, подходить к осмыслению логики истории с национальных позиций, с позиций главного субъекта цивилизационной логики истории. Формы активности нации в истории - это способ бытия локальной цивилизации в истории. И в ней что-то можно понять только с национальных позиций. В связи с этим национальная точка зрения на историю, в данном случае русская, много проясняет в истории России.

В конце концов, история России - это национальная история, история русского народа и союзных ему наций, и только после этого и на этой основе еще и история всего остального. Поэтому вне национальной точки зрения не может быть цивилизационного понимания феномена России, того, чем она была, что она есть, чем может и должна стать в истории в качестве России. Строго говоря, вне национальной точки зрения вообще не может быть никакого продуктивного и адекватного понимания феномена России-цивилизации, ибо пониманием чего оно будет, если не будет пониманием России как исторической и национальной России. Россия - не вненациональный, а глубоко национальный феномен, а потому по-настоящему понять его можно только через понимание национальных начал России. Это многое объясняет в том, почему на страницах настоящего исследования национальная точка зрения и подход к истории стал доминирующим: из всех существующих он оказался наиболее понимающим Россию и в первую очередь то, что оказалось наиболее разрушенным в ней, и без чего нет самой России.

Скажем больше, Россию принципиально нельзя понять, не поняв того, что есть в ней русская нация, не поняв самой русской нации, того, чем она была, что она есть, чем может и должна стать в будущем. Россия остро нуждается в национальном понимании себя как России и не только потому, что именно от такого понимания на долгие десятилетия была отлучена Октябрем 1917 года, но и потому и, прежде всего потому, что только такое понимание соответствует ее исторической, цивилизационной, культурной и духовной сущности, тому, что она есть в своей действительной русско-российской сущности. Поэтому, если мы хотим понять феномен России в истории, мы должны понимать его именно как феномен исторической и национальной России. Мы слишком долго подходили к России только как к социально-экономическому феномену, только формационно, не замечая, что она еще и цивилизация и, следовательно, этнокультурный феномен, самоорганизующийся вокруг своего русско-российского цивилизационного ядра, в котором национальная составляющая играет определяющую роль.

При этом возможна и неизбежно реализуется и иная национальная точка зрения на Россию - татарская, еврейская, чеченская, украинская, армянская?иная, но вполне очевидно, что ни каждая из них в отдельности, ни все вместе они не могут определить понимание России как России. Они могут в разной мере и в разном отношении дополнить, но никак не определить само понимание самой сути России как исторической и национальной России, ее русско-российской сущности. Более того, они могут растащить целостное и адекватное понимание России по "национальным квартирам", в каждой из которых русский народ может оказаться в неожиданном для себя положении - в положении гостя в своей собственной стране.

Но при всем при этом, при всех различиях и несовпадениях русской и не русской точек зрения на Россию именно русская и именно в своем национальном качестве ни в каком смысле не противопоставляется и не отчуждается от национальных интересов и позиций союзных ей наций, подчеркиваем - союзных, то есть накрепко и навсегда связавших свою историческую судьбу с русской и с Россией. В этом парадокс бытия русской нации в России и России в бытии всех других наций России: чем больше они становятся российскими, наполняют свою душу Россией, тем больше они россиизируются, а чем больше они россиизируются, идентифицируют себя с Россией и растворяют себя в ней, при этом, не растворяясь как нации, тем больше, собственно, русская национальная точка зрения и позиция становится точкой зрения и позицией их нации, тем меньше оснований для противопоставления русской точки зрения и позиции в истории, как национальной, всякой иной.

В итоге оказывается, историческая и национальная судьба русской нации в России - это историческая и национальная судьба всех других наций России, это одна и та же историческая и национальная судьба, судьба исторической и национальной России. Такое отношение к проблеме единства русской и нерусских наций в России всецело оправдано, так как оно соответствует самой природе этих отношений, в частности, особому положению русской нации в России, настолько особому, что без преувеличения можно сказать, что ключ к процветанию России находится в руках русской нации.

Россия как Россия возродится вместе с возрождением русской нации как нации или погибнет вместе с ней. Иного не дано, ибо нам дана Россия, в которой русская нация выполняет миссию не просто государствообразующей нации, а куда более фундаментальную и незаменимую цивилизационнообразующую. Дополнить эту миссию русской нации в России может любая, которая ассоциирует себя с Россией, но заменить ее не может никто и никогда, во всяком случае, до тех пор, пока Россия остается Россией и будет утверждать себя в истории в качестве Великой России.

РАЗДЕЛ I

ФИЛОСОФИЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ

(Проблемы цивилизационной логики истории)

Я вижу феномен множества мощных культур, с первобытной силой вырастающих из недр породивших их стран, к которой они строго привязаны на всем протяжении своего существования, и каждая из них налагает на свой материал - человечество - свою собственную форму, и у каждой своя собственная идея, собственные страсти, собственная жизнь, желания и чувствования и, наконец, собственная смерть.

О. Шпенглер

1. ФЕНОМЕН ЦИВИЛИЗАЦИИ

Итак, что такое цивилизация? Чем она отличается от общественно-экономической формации и, соответственно, в чем специфика цивилизационной исторической реальности и логики истории по сравнению с формационной и, наконец, как все это проявляется в логике исторического развития России - что есть Россия, ее история в аспекте цивилизационных закономерностей истории? Вот далеко не полный, но, пожалуй, главный перечень тех вопросов, ответы на которые, имея значение сами по себе, приобретают его еще и в той связи, в какой являются идейно-теоретическим основанием для понимания логики национального возрождения современной России.

Ведь после почти векового опьянения коммунистическим проектом цивилизационного переустройства России и мира, логика национального возрождения в России и для России становится именно национальной возрождением в геополитическом пространстве России цивилизационной логики истории в ее локальной русско-российской специфике. Именно она станет основой, конечной и действующей причиной не только исторического успокоения России, но и ее национального возрождения, которое, как его ни трактовать, есть возрождение России как центра локальности русско-российской цивилизации, утверждение ее бытия в истории в качестве России.

Со времен введения в конце XVIII века в научный оборот самого термина "цивилизация" сложилось три базовых направления в его интерпретации: стадиальное, культурологическое и, собственно, цивилизационное. Что касается всех остальных, то различия между ними могут быть сведены к тем или иным различиям в их сочетании.

Стадиальное. С ним связано исходное значение и сам первоначальный смысл термина "цивилизация" - как определенной стадии всемирно-исторического процесса, следующей за стадиями "дикости" и "варварства". Но с ним связано и нечто большее - то, что за этим переходом в действительности стоит: становление принципиально нового типа социальности, приходящего на смену первичной, кровнородственной, первобытнообщинной. Тем самым главными критериями, позволяющими отличать цивилизационную стадию исторического развития от ей предшествующих доцивилизационных, стали те качественно новые особенности социальности, которые она, как система универсальных отношений со всем сущим, обнаружила в трех базовых типах отношений человека: к природе; в обществе - другому человеку; к самому себе как к человеку.

Дело в том, что если оставаться на почве строго научного понимания истории, нельзя признать оправданным сохранение противопоставления цивилизационной стадии мировой истории доцивилизационной, как стадии "дикости" или "варварства". Реальная история не дает никаких оснований для такой оценочной альтернативы: каждая эпоха, каждый период истории есть закономерный этап исторического развития со своей социальностью, культурой, духовностью. И даже в самых примитивных своих формах они необычайно сложны, а потому не поддаются характеристике с позиции дикости или варварства. Ценностный критерий, на основании которого специфицируется "цивилизация", "варварство", "дикость", носит во многом вкусовой, а не концептуально-категориальный оттенок и с позиций современных представлений о развитии культуры и самой истории оказывается трудно применимым для цивилизационного разграничения стадий мировой истории, ее научной периодизации. Варварства и дикости хватает и в современной социальности и порой в масштабах, намного превосходящих древнюю и первобытную историю. Реальная история дает основания для другой альтернативности: противопоставления цивилизации, как развитой социальности, доцивилизационной, как первичной и неразвитой социальности.

Действительно, цивилизация - это, прежде всего, совершенно новый тип отношений человека с природой. Его сущность составили следующие основные элементы: неолитическая техническая революция, ее сердцевина - переход от каменных орудий труда к металлическим; экономическое следствие технической революции неолита - возникновение системы производящей экономики (скотоводство, земледелие) пришедшей на смену присваивающей (собирательство, охота, рыболовство); соответственно, далеко зашедшая специализация и общественно-экономическое разделение труда и, в первую очередь, отделение умственного труда от физического; наконец, появление и интенсивнейшее развитие феномена прибавочного труда и связанного с ним прибавочного продукта. В связи с этим важно понять, что исходной материальной основой цивилизации является не просто производящая система хозяйствования, прибавочный труд и систематическое производство прибавочного продукта, а еще более глубокий пласт материальности общества, определяемый сущностью самого нового типа отношения человека с природой.



Ее можно попытаться связать с переходом человека и его общества от отношения к природе, как только к естественно возникшему источнику богатств средств существования и, соответственно, естественно возникших средств труда, в силу своей примитивности чуть ли не данных самой природой, к отношению к природе, как к естественно возникшему источнику богатств средств труда и, следовательно, к производству таких средств труда, которые представляют собой уже не простую модификацию предметов природы, а воплощают в себе развитие силы самой природы, саму ее сущность. Только такие средства труда, являющиеся уже овеществленной силой знаний, знаний сущностных сил природы, могут стать предметным воплощением природных сил и, следовательно, основой для превращения сил природы в средства человеческого труда.

Иными словами, цивилизация есть отход от простого сосуществования с силами природы, имеющего много общего с жизнедеятельностью животных, которые, как известно, изменяют природу не иначе и не больше, как только самим фактом своего существования в ней. Цивилизация есть переход к подлинно социальному освоению сил природы, их преобразованию в статус средств труда. Соответственно, она предстает как продукт перехода от отношения подчинения силам природы к отношению их преобразования и превращения в средства господства над самими силами природы - процедура, целиком и полностью зависимая от того, до какой степени человек познает мир сущностей Универсума и предметно воплощает их в мир средств человеческого труда, в технологически осваиваемый Универсум.

Тем самым в цивилизации феномен труда окончательно реализует природу своей универсальности и неисчерпаемости - обусловленности своего развития всей системой сущностей Универсума, неисчерпаемым потенциалом развития самого Универсума. На этой основе в цивилизации человеческая история окончательно реализует природу своей самообусловленности, обусловленности своего развития не столько эволюцией форм природы, сколько эволюцией форм самого труда, тем, до какой степени человек саму природу превращает в средства своего труда, в средства своего собственного развития как человека. В этом процессе цивилизация становится социокультурной основой для окончательной самообусловленности развития человеческой истории человеческим трудом и через него системой сущностей всего Универсума, самим Универсумом.

Таким образом, цивилизация фиксирует новую возросшую степень преобразовательного отношения человека к природе, которая всякий раз производна от обретения в качестве новых производительных сил общества новых сил природы, их превращения из просто природных в социально и культурно обусловленные - в средства труда, производства и воспроизводства материальных основ существования человека. Человек меняет свое отношение к природе и в этом процессе самого себя как человека и при этом в той мере и так, в какой и как вовлекает в обменные процессы веществом, энергией и информацией с окружающей его природой саму природу, ее все новые и новые силы и процессы, превращая их в силы и процессы своей производственной деятельности, своей культуры и духовности, в какой, следовательно, универсализирует себя универсальными силами самой природы.

Феномен цивилизации, его становление и стадии развития фиксируют становление и новые стадии в социализации отношений человека с природой, которая определяется степенью социокультурного освоения человеком природы в ранее недоступных для себя свойствах, связях и отношениях, степенью перевоплощения мира природы в мир человеческой культуры и духовности. Вот почему мера цивилизованности общества есть мера социализированности его отношений с природой, а это не только мера превращения конкретных сил и процессов природы в средства человеческого труда, но и на этой основе в мир ценностей и смыслов подлинно человеческого существования, в средства саморазвития самого человека.

Итак, с точки зрения отношения человека с природой возникновение цивилизации, как стадии исторического развития общества, было обусловлено самим фактом первичного перехода от сосуществования с силами природы к их направленному преобразованию в универсальные средства труда, перехода от во многом естественного способа обеспечения основ своего существования путем присвоения средств существования, данных в готовом виде самой природой через собирательство, охоту, рыболовство к их производству на базе земледелия и скотоводства. Базой осуществления этого перехода стала неолитическая революция в средствах труда и в самом типе отношения человека к природе, позволившая использовать в качестве средств труда землю и животных, и в них новые и огромные по своей производительной силе силы природы, несоизмеримые со всеми ранее бывшими в распоряжении человека. Достаточно напомнить, скотоводство стало продуктивнее охоты в 20 раз, а земледелие - в 400-600 раз. Это и стало материальной основой нового типа социальности.

Совершенно новый тип отношения человека с природой стал основой для принципиально нового типа отношения людей друг к другу. Цивилизация, как новый тип социальности, возникает тогда, когда оказался исчерпанным потенциал развития человека в рамках социальности родового общества. В связи с этим цивилизация разрешила, прежде всего, противоречие между зарождающимися возможностями роста прибавочного продукта и крайне ограниченными формами его присвоения в условиях первобытно-родовой общины. Это противоречие было разрешено вытеснением системы естественно возникших, кровнородственных зависимостей и структур собственно социальными связями и отношениями, построенных не на основе первобытно-коммуналистических отношений собственности, а на основе возникающей частной собственности. Именно она, в конечном счете, взорвала мир родовой, кровнородственной социальности. При этом возникающие собственно социальные связи и отношения противостоят кровнородственным не как социальные биологическим, а как более развитые социальные первичной и неразвитой социальности.

Иначе говоря, речь идет не о том, что первобытная община якобы была первобытным стадом, а родовые отношения биологическими и что, следовательно, антропосоциогенез не был ни становлением человека современного вида, ни его общества. Следует отличать биологическую эволюцию от биосоциальной в период антропосоциогенеза, а биосоциальную от социальной в период человеческой истории, истории вида Homo sapiens. Там, где есть дуально-родовая организация, есть социальность, там половые отношения, как чисто биологические, через механизмы экзогамного запрета преобразуются в социальные, ибо половые отношения внутри первобытного стада остаются биологическими, а точнее биосоциальными, а между стадами становятся социальными. Это происходит в той связи и мере, в какой в отношения между полами двух первобытных стад вторгаются отношения собственности и, прежде всего, на субъектов половых отношений и их результат - детей, основную ценность общества вообще и родового, в частности.

Именно на этой основе половые отношения перестают носить неупорядоченный характер, подчиняться только инстинктам и факторам регуляции чисто биологического или смешанного биосоциального происхождения. Они становятся социально упорядоченными. Не лишаясь своей инстинктивной основы, они начинают регулироваться факторами социально-экономического происхождения, а потому становятся частью социальных отношений, оказываются подчиненными им, а не своей биологической основе. Они становятся объективацией не столько инстинктов, биологии человека, сколько специфики и содержания его отношений к природе, другим людям, самому себе - специфики и содержания своей социальности.

Вместе с тем следует различать первичную социальность в той форме, в какой она сложилась на базе дуально-родовой организации общества и просуществовала на протяжении большей части истории первобытного общества, от форм развитой социальности, пришедшей ей на смену в результате неолитической революции. Без этого трудно будет понять в конкретности сущность того цивилизационного переворота, который произошел в отношениях людей друг к другу, в самом типе социальности. В своих базовых проявлениях он может быть сведен к возникновению новых форм социальной общности людей, основанных не на кровно-родственных связях и отношениях. Основой новых форм интеграции людей становятся факторы сугубо экономического, социального, политического, культурного и духовного происхождения и порядка. Они становятся доминирующими во всех отношениях людей друг к другу. В итоге родовая община, как кровнородственная, разлагается и перерастает в соседско-территориальную. Одной из форм ее разложения становится патриархат. Он взрывает матрилокальный брак, его групповую природу, выводит процессы эволюции семейно-брачных отношений к формированию моногамного брака, окончательно превращая семью из просто социальной еще и в основную экономическую единицу общества.

Новый тип социальности неразрывно связан с прогрессирующим общественно-экономическим разделением труда. При этом на смену первобытнообщинному разделению труда, основанному на возрастно-половых, во многом еще биологических признаках, приходит новое, базирующееся на сугубо социальных и экономических факторах. И в этом случае, как мы видим, задействована общая особенность того типа социальности, которая характеризует цивилизацию: отношения между людьми перестают определяться особенностями их тела, они становятся независимыми и от биологического в отношениях между телами. Кровнородственные связи и отношения не только наполняются новым социокультурным содержанием, но и перестают играть роль главных социообразующих факторов. Им на смену приходят новые с выраженным социокультурным и духовным наполнением - закон, военная и трудовая повинность, догматы веры, идеология долженствования и запрета и т. д.

Цивилизация - это торжество собственно социокультурных и духовных принципов и норм связи индивидов и их интеграции в социальные общности более высокого порядка, чем те, которые способны сложиться на базе кровнородственных связей и отношений. Цивилизация - это разрушение родоплеменной изолированности и замкнутости, это тип социальности с тенденцией к всеобщей связи индивидов и их общностей с сопутствующим этому созданием соответствующей идейной, информационной и транспортной инфраструктуры.

Цивилизация - это возникновение новых видов социальных отношений политических, правовых; новых социальных институтов - государство, наука; возникновение новых субъектов истории, включая сюда, прежде всего, таких фундаментальнейших, как классы и сословия. Цивилизация - это и новые, сугубо социальные антагонизмы: между различными видами труда; классами, сословиями; между властью и обществом; прошлым и будущим в процессе набирающей силу исторической преемственности; между различными этнокультурными группами; разными формами культуры и духовности; противоречия эксплуатации человека человеком и те, источником которых стали возникшие формы его отчуждения - экономического, социального, политического, правового, культурного, антропологического. Но все они, как противоречия, стали и принципиально новыми источниками развития социальности в принципиально новых направлениях, в которых социальность усиливала свою сущность как социальности.

Однако, все это лишь проявления нового типа социальности, но не его сущность и, соответственно, не сущность самой цивилизации, как нового типа социальности. За всем этим следует видеть более глубокую сущность более глубокого пласта социальности, лишь выражающего в специфике новых отношений людей друг к другу специфику их новых отношений с природой. И если в своих отношениях с природой самый глубокий пласт социальности связан с переходом от простого сосуществования с силами природы к превращению их в средства своего труда, в средства преобразования самой природы, то для того, чтобы соответствовать новому типу отношений с природой, природе тех новых сил, которые вовлекаются в процесс общественного производства, человек должен был радикально изменить тип своих отношений друг к другу: перестать определять их бытие бытием своего тела и отношениями его воспроизводства как тела и прежде всего кровнородственными отношениями.

Вовлекая в процесс своих отношений с природой, в прогрессирующий процесс производства новых материальных основ своего бытия новые силы природы, человек уже не может определять своего отношения к ним и, соответственно, к другому человеку только ограниченностью своей телесности и теми отношениями, которые есть отношения воспроизводства человека как тела. Человек вынужден определять свое отношение к новым силам природы и, соответственно, к другому человеку силами самой природы, сущностью всего сущего и, следовательно, теми отношениями, которые есть отношения воспроизводства человека как человека, его сущности и в тех ее измерениях, которые позволяют ему быть постоянно созвучным объективной логике мира.

В этом смысле логика и содержание отношения человека к другому человеку есть инобытие логики и содержания его отношения к природе и в конечном итоге самой природы. Это логика тех сил человека, которые через изменения самого человека и его отношений к другому человеку позволяют придать его бытию формы и содержание, способные стать формами и содержанием инобытия самой природы, способные стать основой для социокультурного освоения природы в ранее недоступных для человека свойствах, связях и отношениях. Социальность и есть то, что позволяет человеку придать себе, своему бытию такую сущность, такую форму и такое содержание, которые будут созвучны сущности, форме и содержанию самой природы. Социальность и есть та абсолютно подвижная форма бытия человека в мире, которая обусловливает саму возможность абсолютной изменчивости человека, его отношений к природе, другому человеку, самому себе и, следовательно, саму способность принять такую социальную форму и содержание, такое бытие, которое делает его инобытием природы, по сути, тождественным ей. Социальность живет этой тождественностью, она и есть это тождество - не только способ перевода бытия всего сущего, самой его субстанциальности в бытие самого человека, его сущности, но и форма и содержание бытия этого бытия в человеке, в частности, в ценностях и смыслах его культуры и духовности.

Таким образом, цивилизация действительно выражает принципиально новый тип социальности, новый тип отношений человека друг к другу, которые уже не определяются ограниченностью человеческой телесности, задачами только ее воспроизводства, а значит, социальностью только кровнородственных отношений. Цивилизация есть стадия в историческом развитии человечества, с которой справедливо связывается преодоление абсолютной зависимости отношений людей друг к другу от кровнородственных отношений. На смену их доминированию в обществе идет новый тип отношений людей друг к другу, который определяется их способностью в специфике своей формы и содержания воспроизводить содержание и формы тех новых сил природы, которые вовлекаются в процесс общественного производства. Иными словами, он определяется способностью придать социальности такую форму, которая станет адекватной основой для бытия человека по логике любого социально осваиваемого объекта, а потому и всего сущего.

Это действительно превращает цивилизацию в принципиально новый тип социальности, который и по своей форме, и по своему содержанию начинает определяться формой и содержанием самой природы, задачами их воспроизводства и воплощения в человеке. При этом человек тем больше становится человеком, чем большего тождества достигает со всем сущим, чем больше и глубже живет по логике всего сущего, в частности, по логике связей и отношений всего сущего. Последнее окончательно объясняет универсальную сущность цивилизации как нового типа социальности: она есть то, что позволяет в специфике отношений людей друг к другу воспроизводить логику связей и отношений всего сущего, тех новых сил природы, которые вовлекаются в процесс общественного производства и на этой основе позволяют жить производительным потенциалам этих природных сил, по их логике связей и отношений и, в конечном итоге, по логике связей и отношений всего сущего. Цивилизация универсализирует социальность человека, которая утверждает себя в качестве его сущности по мере того, как превращает человека в феномен, тождественный Универсуму, становится средством воспроизводства в нем свойств, связей и отношений всего Универсума. Начиная с этого момента, каждый новый этап в освоении новых сил природы становится и новым этапом в развитии природы социальности и через нее самого человека.

В связи с этим социальности больше и она оказывается глубже там, где больше и более глубокие свойства, связи и отношения всего сущего воспроизводятся в отношениях людей друг к другу, превращаются в его свойства, связи и отношения, в средства его саморазвития как человека - в мир специфически человеческих целей, ценностей и смыслов бытия в мире. В этом суть процесса социализации и одновременно гуманизации социальности. Феномен цивилизации, его становление и стадии развития фиксируют становление и новые стадии в социализации и гуманизации отношений человека друг к другу. Они детерминированы степенью социокультурного освоения свойств, связей и отношений самой природы, их воплощения в социальные свойства, связи и отношения самого человека. А потому мера цивилизованности общества есть мера цивилизованности в нем отношений людей друг к другу, определяемая по трем параметрам: мерой их адекватности тем новым силам природы, их свойствам, связям и отношениям, которые вовлекаются в процесс общественного производства материальных основ бытия общества; мерой воспроизводства в отношениях людей друг к другу свойств, связей и отношений всего сущего; мерой их превращения в средство саморазвития самого человека, его гуманизации как человека, наполнения их ценностями и смыслами специфически человеческого бытия в мире.

Наконец, во всех отношениях человека к природе, другому человеку всегда присутствует еще один аспект социальности - отношение человека к самому себе. Все отношения человека имеют персоналистическую составляющую, все они завершаются в человеке, есть отношения личности, которые, в конечном счете, превращаются в отношения личности к самой себе. Цивилизация, как новый тип социальности, неотделима от персоналистической составляющей социальности. В частности, она впервые создает условия для того, чтобы увеличение свободного времени общества осуществлялось не на основе подавления личностных структур человека, а путем замещения его сил как человека силами самой природы. Мерилом цивилизованности социальности в этом аспекте становится объем свободного времени, которым располагает общество и личность для раскрепощения всех сил очеловечивания человека, дремлющих как в обществе, так и в каждой личности. Время - главное богатство бытия, ибо оно мерило самого бытия, та грань, которая отделяет его от вневремени - своего небытия. Время, как свободное время - главное богатство социального бытия, ибо представляет пространство не просто бытия человека, а подлинно человеческого бытия - пространство развития, свободного от пут потребностей физического существования.

Это время подлинно человеческой деятельности, пространство всестороннего и гармоничного развития человека безотносительно к какому-либо заранее заданному масштабу, а потому это время развития человека, свободного развития его сущности. Ведь только свобода делает человека человеком, ибо только свободное развитие развивает его сущность как человеческую. При этом свободное развитие становится таковым именно в той мере, в какой человек познает силы природы, в какой осваивает их в ранее недоступных для себя свойствах, связях и отношениях, в какой превращает их в свойства, связи и отношения собственной сущности. Подлинно человеческое в человеке развивается не само по себе, а лишь в той связи и мере, в какой становится инобытием бытия всего сущего, перевоплощает в социокультурные формы бытия бытие всего сущего, в какой, следовательно, становится тождественным всему сущему. Именно на этой основе происходит замещение сил человека силами природы, которые становятся силами самого человека как раз по мере того, как превращаются в средства его воздействия на саму природу, ее преобразования и дальнейшего социокультурного освоения.

Таким образом, существует глубокая связь и соответствие между всеми основными аспектами того нового типа социальности, который утверждается в обществе в результате цивилизованного переворота эпохи неолита. Изменение отношения к природе, переход от простого сосуществования с силами природы к превращению их в средства своего производства, породило необходимость изменения отношений людей друг к другу, которые в таком измененном виде, в свою очередь, становятся условием изменения отношений людей с природой. Только изменившись как человек, в своем культурном и духовном содержании, в своих отношениях к другим людям, человек в таком измененном виде может приступить к изменению своих отношений с природой. Но именно они, отношения с природой были, есть и всегда останутся конечной причиной, инициирующей необходимость изменения его отношений друг к другу и себя самого как человека.

В результате цивилизационного переворота эпохи неолита отношения людей друг к другу начинают определяться не ограниченностью социальности кровнородственных отношений, задачами производства и воспроизводства человека как тела, а задачами производства и воспроизводства человека как человека, его сущности в новых, истинно социальных ее измерениях и, следовательно, социальностью как универсальной способностью человека в системе своих отношений друг к другу воспроизводить систему связей и отношений самой природы, тех новых сил природы, которые вовлекаются человеком в обменные процессы веществом, энергией и информацией. Социальность в этой связи выступает тем в отношениях людей друг к другу, что позволяет им, как отношениям, структурироваться в соответствии со структурой свойств, связей и отношений осваиваемой части природы, усложняться в соответствии с уровнем ее сложности, по своей сущности быть тождественными им.

Только на такой основе, на основе достижения в социокультурной форме и социокультурными средствами тождества со всем сущим человек впервые обретает принципиально новый, цивилизационный тип социальности, позволяющий ему всякий новый раз при встрече с новыми силами природы так изменять форму и содержание своих отношений друг к другу и, следовательно, самого себя, чтобы быть способным к освоению сил природы в новых, ранее для себя недоступных свойствах, связях и отношениях - быть социкультурным инобытием этих сил, феноменом, по сущности тождественным их сущности. Цивилизация это и есть принципиально новый тип социальности, исторически конкретный способ воспроизводства в отношениях людей друг к другу отношений между сущностями всего сущего, а потому - способ наполнения сущности человека системой сущностей Универсума, самой его субстанциальностью. Она есть то, что позволяет человеку быть человеком, в процессе вечного становления себя природой и природы собой наполнять и определять систему своих социальных отношений друг к другу системой отношений всех сущностей всего сущего друг к другу.

Итогом именно такого развития неизбежно становится изменение отношений к самому человеку, ибо человек тем больше утверждает себя в качестве человека, чем больше воплощает в себе, в своих формах бытия бытие всего сущего, чем больше становится феноменом, тождественным всему сущему. Цивилизация на этом пути фиксирует радикальный поворот в самом типе отношения к человеку. На базе прогрессирующего замещения сил человека силами самой природы, цивилизация порождает тот тип социальности, который закладывает саму возможность перехода от отношения к человеку как к средству к отношению к нему как к самоцели исторического развития. В этом заключается конечная цель исторической миссии цивилизации как нового типа социальности. Она приходит в историю с этой миссией и, вероятно, исчезнет из нее вместе с ее исчерпанием, если она вообще может быть исчерпана.

Таким образом, с позиций стадиального осмысления феномен цивилизации действительно предстает радикальнейшим прорывом в совершенно новое измерение социальности, обнаруживаемое в основных аспектах социальности: в отношениях людей к природе, друг к другу и самому человеку. Во всех этих отношениях новый тип социальности проявляет одну и ту же свою сущность: отношения человека ко всему сущему перестают определяться человеческой телесностью и отношениями ее и только ее воспроизводства. Они начинают определяться самим сущим, всем сущим и отношениями воспроизведения самой способности человека определять свое бытие бытием всего сущего, а значит, и способности воспроизведения таких отношений, на базе которых человек достигает тождества всему сущему.

Там, где отношения ко всему сущему начинают определяться самим сущим, они завершаются отношениями тождества со всем сущим. На достижение этого центрирована самая глубинная сущность социальности. В производстве и воспроизводстве специфических отношений, как отношений тождества, и состоит истинная сущность социальности - отношений, которые в этом своем качестве производят и воспроизводят не частичного человека, не в каком-то одном его измерении, а в его тотальности, в единстве всех его измерений. Их реализация неотделима от становления человека в качестве феномена, тождественного Универсуму, и на этой основе в качестве универсального фактора дальнейшего развития Универсума в его тотальности. Социальность это форма, в какой Универсум оказывается доступным человеку, в какой он представлен в человеке и в какой человек представлен в Универсуме. Это форма их тождества, делающая их продолжением друг друга и превращающая человека как часть Универсума средствами познания и практики в целое, тождественное всему Универсуму. В этом смысле для того, чтобы воспроизвести человека как человека в специфике его социально-деятельной сущности, необходимо воспроизвести отношения тождества, которые и воспроизводят его в качестве феномена, тождественного Универсуму.

В свете изложенного цивилизация - это более развитый тип социальности, ибо полностью раскрепощает тот потенциал развития человека, который определяется неисчерпаемым потенциалом развития самого Универсума. Цивилизация - это более динамичный тип социальности, так как позволяет человеку стать олицетворением абсолютной изменчивости: так изменять себя, так структурировать свои отношения со всем сущим, чтобы быть постоянно созвучным объективной диалектике Универсума, его структуре свойств, связей и отношений. Цивилизация - это более универсальный тип социальности, ибо производит и воспроизводит человека в его подлинной сущности в качестве феномена, тождественного Универсуму, живущего отношениями тождества, его достижением в ранее недоступных для себя измерениях. И чем больше человек становится тождественным Универсуму, тем больше утверждает и развивает себя в качестве человека.

В этой связи мера цивилизованности есть не что иное, как мера достижения человеком своего тождества с Универсумом. Она же есть и мера социальности, ибо глубинная сущность социальности в том и заключается, что она есть отношение тождества с Универсумом, отношение воспроизводства в человеке, как части Универсума, всего мирового целого, самого Универсума. И цивилизация есть та стадия исторического развития человека, когда на смену первичной, первобытнообщинной социальности приходит подлинная социальность, как отношение достижения тождества человека с Универсумом.

Именно оно, отношение тождества, его производство и воспроизводство лежит в основании отношений человека с природой, как отношений превращения сил природы в средства своего труда, в средства производства и воспроизводства материальных основ своего существования в природе. Именно оно, отношение тождества лежит в основании отношений людей друг к другу, позволяя превращать свойства, связи и отношения всего сущего в свойства, связи и отношения самих людей, их отношений друг к другу, воспроизводить в структуре их отношений структуру отношений самого Универсума и на этой основе быть универсальным агентом во взаимодействии со всем сущим, адекватным и созвучным всему в Универсуме, самому Универсуму. Именно оно, отношение тождества лежит в основании отношений к самому человеку как человеку, ибо только оно, замещая в процессе исторического развития производительные силы человека силами самой природы, превращает человека из средства исторического развития в его абсолютную самоцель, в субъект универсального действия, в феномен, тождественный Универсуму.

Вот что действительно стоит за цивилизацией как за стадией всемирно-исторического процесса, следующей за стадией доцивилизационной, неразвитой, первичной социальности. Вот что стоит за цивилизацией, как за собственно социальной организацией общества, характеризующейся всеобщей связью индивидов и первичных социальных общностей людей, возникающих как продукт и функция производящей экономики, направленной на производство и преумножение материального и духовного богатства общества. За всем этим стоит сущность цивилизации как нового типа социальности, основанной на достижении отношений тождества человека и Универсума. За этой сущностью, похоже, уже ничего нет, никакой сущности, ибо уже нет никакой социальности. Это предельное философское понимание оснований и сущности цивилизации. И в силу своей предельности оно является исходным для интерпретации сущности этого феномена во всех остальных направлениях и аспектах.

В частности, именно оно позволяет вычленить, по меньшей мере, три стадии в развитии самой цивилизации - аграрную, индустриальную, постиндустриальную (информационную) в зависимости как раз от тех сил природы, которые вовлекаются в процесс общественного производства и превращаются в силы и средства человеческого труда, на этой основе предопределяя стадиальную специфику социальности в отношениях людей друг к другу и к самому человеку, сам цивилизационный тип человека - аграрный, индустриальный, постиндустриальный. Каждая из этих стадий является стадией в развитии отношений тождества человека с Универсумом и находится в зависимости от тех сил природы, с которыми человек себя идентифицирует, превращая их в свои собственные, антропологически освоенные и обусловленные, в средства собственного развития как человека.

В этом смысле каждая новая стадия в цивилизационном развитии человека превращается в новую стадию раскрытия его человеческой сущности на основе освоения человеком новых сил природы, их антропологизации. К такому взаимообусловленному развитию человеческой сущности и системы сущностей Универсума сводится конечная суть и специфика цивилизационного развития человечества, сам тип цивилизационной социальности, позволяющий человеку, его сущности быть созвучной, а в пределе и адекватной любой сущности Универсума, самой его субстанциальности.

На этом уровне и в этом аспекте анализа феномена цивилизации вслед за В.И. Вернадским можно говорить и о цивилизационном прогнозе реальности в будущем принципиально нового отношения человека с природой на базе обретения им социальной автотрофности: способности с помощью качественно новой науки и техники перейти к высочайшим технологиям производства органических веществ из неорганических, минуя живых посредников, автотрофов. Технологическое замещение автотрофов, вовлечение принципиально новых биологических сил в процесс общественного производства станет величайшей революцией в истории не просто человека, но и всей биосферы. Впервые один из ее элементов полностью социализирует и на этой основе преодолевает свою зависимость от естественно сложившихся цепей питания, становится независимым от них. А чем больше независимость человека от природы, достигаемой на основе ее социокультурного освоения в ранее недоступных свойствах, связях и отношениях, тем больше потенциал человеческой свободы, тем больше человек утверждает себя в качестве человека.

Так устроен феномен свободы: он есть только там, где человек, как часть природы, превращает природу в часть своего бытия. Свобода - это бытие природной необходимости в антропологически центрированном мире, мера ее антропологической освоенности и центрированности. И чем она больше, тем больше мера свободы во всех ее измерениях, в том числе экзистенциальных и персоналистических. С учетом того, что вся история человечества была историей борьбы за свободу и, прежде всего борьбой за независимость от природы, тенденция к обретению социальной автотрофности, превращения биологической силы автотрофов в средство человеческого труда выглядит не столь уж фантастической и отдаленной от реальностей человеческой истории. Скорее напротив, полностью ложится в русло извечных тенденций мировой истории, истории отношений человека с природой как истории неуклонного превращения всей природы в средство человеческого труда и на этой основе в средство саморазвития себя как человека, утверждения своей свободы в отношениях с природой в новых, ранее недоступных для себя аспектах.

По этой причине есть самые серьезные основания полагать, что социальная автотрофность человека станет величайшим цивилизационным переворотом в истории человечества, соизмеримым с актом возникновения самой цивилизации как нового типа социальности. Она может стать историческим прорывом к принципиально новому типу социальности, в пределах которой окончательно будет разрешено основное противоречие всей предыстории человечества - противоречие между сущностью человека и его существованием. И это справедливо в той мере, в какой социальная автотрофность, возможно, станет тем исчерпывающим средством, с помощью которого человечество окончательно разрешит проблемы своего физического существования, всестороннего удовлетворения своих материальных потребностей. Социальная автотрофность создает для этого более чем адекватную производственно-технологическую базу.

Но она создает и нечто большее и иное - новую социальность. Сам акт вовлечения в обменные процессы веществом, энергией и информацией новых сил природы уже предполагает новую социальность, новый тип отношений человека с природой. Он взрывает старую ткань социальности, преобразует структуру отношений людей друг к другу, к самому человеку и на этой основе самого человека. Через изменение структуры социальности он делает человека соизмеримым, адекватным структуре тех сил природы, которые становятся его собственными силами и, прежде всего, силами его труда, главного средства преобразования бытия природы и своего собственного, человеческого.

Социальность вновь выступает тем, что она есть в своей действительной и самой глубинной сущности - способом достижения адекватности человека всему сущему, отношением тождества всему сущему, формой бытия всего сущего в самом человеке. Социальная автотрофность в этой связи есть лишь новый, и с учетом всего предшествующего опыта отношений человека с природой, совершенно необычный этап в развитии человека, в реализации цивилизованного потенциала его истории, как истории смены исторических типов социальности, достижения новых форм и большей глубины тождества со всем сущим и на этой основе преобразования самого себя как человека.

Культурологическое. Это второе основное направление в осмыслении феномена цивилизации, позволяющее понять его бытие, сущность и особенности через бытие, сущность и особенности культуры. В его пределах отражено действительное единство и различие двух феноменов - "культура" и "цивилизация", и единство и различие которых нередко абсолютизируется.

Абсолютизация обнаруживает себя в двух случаях. В первом, когда цивилизация рассматривается как синоним культуры. В этом случае с методологических позиций принципа несинонимичности философских категорий, одна из категорий должна быть выведена из познавательного процесса, как не отражающая некой иной реальности помимо той, которая уже отражается одной из них. В этом смысле синонимичность просто противоречит категориальности понятий, универсальности того содержания, которое ими отражается. Именно оно не оставляет места для реальности какого-то иного содержания, для его отражения иной категорией. В данном случае очевидна несинонимичность категорий "культура" и "цивилизация". Они отражают, безусловно, связанную, но вместе с тем специфическую реальность в человеке и его истории, правда, не настолько, чтобы полностью противостоять друг другу. Это другая крайность в их интерпретации, хорошо прослеживаемая уже в философии истории О. Шпенглера.

Согласно О. Шпенглеру, феномен культуры имманентен истории: там, где есть история, есть культура, и там, где не остается места для культуры, не остается места и для истории. Культура и история - тождественны. Возникая из первобытного хаоса истории, культура возникает вместе с возникновением "великой души", составляющей ее самый глубинный ментальный пласт бытия, собственно ее сущность. Осуществление целей и содержания "великой души" есть осуществление содержания и целей культуры. Она развертывает их в виде народов, языков, вероучений, искусств, наук. Но когда цель достигнута, все внутренние возможности "великой души" осуществились, тогда культура прекращает свое развитие, силы ее надламываются, она приходит в упадок и превращается в цивилизацию. У каждой культуры имеется свое рождение, детство, юность, возмужалость, расцвет и старость. И цивилизация есть не что иное, как завершающий этап развития культуры, ее старость, деградация, когда "культура вдруг застывает, отмирает, ее кровь свертывается" и свертывается потому, что духовно исчерпывает себя как культуру, содержание, цели и смыслы своей сущности, "великой души". "Цивилизация есть "бренные останки" угасшей культуры"1, то, чем начинает страдать человек и его история на излете своего существования, завершение исторического развития как развития культуры.

При этом переход от культуры к цивилизации и гибели - фатально неизбежное в развитии культуры. Это ее "судьба", тот специфический способ существования истории, которым она отличается от "причинности" как способа существования природы. Идея судьбы и принцип причинности отражают принципиально противоположные реальности. Причинность совпадает с понятием закона. Законы бывают основанными только на причинности. Настоящая история имеет судьбу, но никаких законов, она не подчиняется логике причинности, а только логике "великой души", которая абсолютно уникальна. А потому всякая культура имеет свою "идею судьбы" и, соответственно, "свой особый род смерти", вытекающий с глубокой неизбежностью из всего ее существования. А раз так, то "у каждой культуры своя собственная цивилизация", которой и завершается история как история культуры, ее великой и неповторимой души.

Прежде всего, критическое отношение вызывает стремление свести историю человечества только к истории культуры, фактически выведя цивилизацию если и не за пределы истории вообще, то на периферию исторического развития, замкнув ее место и значение стадией гибели истории и культуры. Культура, бесспорно, фундаментальный феномен истории, но не до такой же степени и не в том смысле, чтобы исчерпать собой и своей историей всю историю человечества. История человечества, если не в большей своей части, то, несомненно, в самой существенной была, есть и остается как историей культуры, так и историей цивилизации. История культуры и история цивилизации взаимообуславливают друг друга и при этом как в хорошем, так и в дурном.

В связи с этим неприемлемый характер принимает сама тенденция к спецификации феномена цивилизации по признакам преодоления и отрицания культуры и в итоге по принципу: чем меньше культуры, тем больше цивилизации и наоборот. На самом деле, цивилизация есть не только и не столько сосредоточение того, что отрицает и преодолевает культуру, сколько то, что ее утверждает и возвышает. В конечном счете, цивилизация есть пространство бытия культуры, а значит, и средство ее утверждения и развития. Цивилизация неотделима от культуры, она становится цивилизацией в той мере, в какой наполняет себя культурой.

Именно в цивилизации культура находит основной объект для своего воплощения, материализации своей духовной и одухотворения своей материальной составляющих; именно в цивилизации вызревают основные условия - материальные, институциональные и организационные - для ее развития; именно в цивилизации она находит основные средства для своего развития как культуры. В конце концов, именно цивилизация становится основным способом бытия культуры, благодаря чему она перестает существовать только как культура, но начинает существовать еще и как цивилизация. В этом смысле именно культура для полноты своего бытия порождает цивилизацию и воплощается в ней, как в форме своего инобытия, продолжающей ее бытие как культуры в форме цивилизации - в органическом единстве со всеми остальными элементами социума. Цивилизация создает это единство, есть способ его создания, сохранения и развития.

Последнее обстоятельство является чрезвычайно важным как для понимания единства культуры и цивилизации, так и основной differentia spesifica цивилизации. А суть ее заключается в том, что цивилизация превращается в основной способ бытия культуры в обществе. В связи с этим история культуры предстает как история культуры до возникновения цивилизации и после, как история культуры в связи и на основе цивилизации, которая становится предельно конкретным способом проживания обществом своей культуры в органическом единстве с абсолютно всеми своими составляющими элементами, начиная от географической среды, этноса и кончая высшими духовными символами Веры. До цивилизации все это больше сосуществует друг с другом, чем существует друг в друге. Цивилизация как новый тип социальности, характеризующийся всеобщей связью индивидов и социальных общностей людей друг с другом и окружающей их природой, выступает и новым типом интеграции всех элементов социума, она, собственно, создает сам социум, его новый исторический тип - цивилизационный. И создает его не иначе, как положив в основание такой интеграции культуру. Масштаб всеобщности связи индивидов и социальных общностей людей друг с другом и окружающей их природой придает как раз культура и ее высший цвет - духовность. Культура становится основой цивилизационной интеграции общества.

Цивилизация есть способ объективации культуры во всех без какого-либо исключения элементах социума, во всех свойствах, связях и отношениях этих элементов друг с другом и окружающей их природой и, соответственно, способ связи культуры со всеми элементами социума, с самим социумом. Поэтому более высокая интеграция элементов социума достигается как раз за счет более глубокого проникновения в ткань социальности, как связующей ткани социума, культурной и в ней духовной составляющих. Цивилизация конституируется на базе культуры, а не на основе ее преодоления. И мера цивилизационности становится мерой задействования культуры во всех интеграционных процессах социума, мерой ее объективации во всех элементах социума, во всех их свойствах, связях и отношениях. В конечном счете, цивилизации больше там, где больше культуры, где она выступает основанием, средством и целью бытия всех элементов социума, самого социума.

Именно на этой основе цивилизация становится самым глубоким, а потому и самым адекватным способом идентификации всех элементов социума и самого социума. Это самый глубокий уровень, с которым человек себя соотносит и идентифицирует, предельное основание осознания обществом самого себя, всего, что есть в обществе и что есть общество. За ним уже ничего нет, нет ничего, с чем бы себя мог идентифицировать человек. И это закономерно, так как цивилизация - это еще и самая широкая социальная общность, с которой человек себя соотносит и идентифицирует, не рискуя при этом сломом основ своей идентичности. За ней и в этом смысле уже ничего нет, кроме реальности другой цивилизации, социальной общности с другой культурой, социальностью, духовностью, с другим способом их проживания в истории и просто с другой историей. В этом смысле цивилизация - это предельный субъект-носитель основ исторической идентичности, ее специфики, а потому это всегда конкретный субъект - этнический и культурный, несмотря на предельную глубину и широту основ своего бытия в истории.

Как следствие всего этого, история с момента возникновения цивилизации перестает быть историей вообще, перестает носить анонимный характер, она обретает выраженную субъектность, становится историей конкретных этнокультурных общностей людей, объединенных в локальную цивилизацию. Она есть высшая форма их исторической, культурной, духовной общности, социальной интеграции и идентификации. История приобретает и новую логику в своем развитии - цивилизационную, в основании которой лежит культура. А потому во многом, но отнюдь не во всем, цивилизационная логика истории превращается в логику культурного самоосуществления истории, того, как культура объективирует и реализует себя во всех элементах социума, в самой ткани социальности, в истории в целом. В этом смысле цивилизация - это растрата культуры, ее реализация, но это и ее развитие. Об этом стоит сказать особо с учетом некоторых нюансов трактовки Н.Я. Данилевским соотношения "цивилизации" и "культуры", которая в новой содержательной связи воспроизводит традицию их излишне резкого противопоставления.

Классик цивилизационного подхода к истории понимал под цивилизацией период исторического развития, сравнительно не очень длительный, характеризующийся тем, что народы, составившие цивилизацию, "культурно-исторический тип", выйдя "из бессознательной чисто этнографической формы" своего существования "(что, собственно, должно бы соответствовать так называемой древней истории), создав, укрепив и оградив свое внешнее существование как самобытных политических единиц (что, собственно, составляет содержание всякой средней истории)", приступают к культурной и духовной самореализации, растрачивая себя, "свою духовную деятельность во всех направлениях, для которых есть залоги в их духовной природе, не только в отношении науки и искусства, но и в практическом осуществлении идеалов правды, свободы, общественного благоустройства и личного благосостояния".

И этот период истории есть период цивилизации - "время растраты" всей культуры, накопленной на протяжении "этнографического периода", "растраты полезной, благотворной, составляющей цель самого собирания, но все-таки растраты". Оканчивается же этот период временем, когда иссякает творческая деятельность наций, принадлежащих к данному культурно-историческому типу: "Они или успокаиваются на достигнутом ими, считая завет старины вечным идеалом для будущего, и дряхлеют в апатии самодовольства? или достигают до неразрушимых с их точки зрения антиномий, противоречий, доказывающих, что их идеал? был неполон, односторонен, ошибочен? - в этом случае наступает разочарование и народы впадают в апатию отчаяния"2. Конец цивилизации неизбежен, ибо он период растраты в истории и он относительно короток, раз и навсегда истощая их жизненную силу.

Но, являясь таковым, периодом растраты, цивилизация вместе с тем не является только таковым, она есть и период развития культуры, в том числе и ее расцвета. Нельзя брать, не отдавая, но нельзя, отдавая, не брать. Период растраты и период развития культуры связаны между собой, не говоря уж о том, что период растраты, как период самореализации культуры, есть часть ее саморазвития. Уже только по этой причине цивилизация не может противостоять культуре только как период ее растраты и угасания. Цивилизация - это не историческая могила культуры, а исторически новая почва для ее самоосуществления - реализации и развития как культуры. Соответственно, характер развития культуры в условиях цивилизации, а в этой связи и самой цивилизации не следует уподоблять "тем многолетним одноплодным растениям, у которых период роста бывает неопределенно продолжителен, но период цветения и плодоношения - относительно короток и истощает раз навсегда их жизненную силу". Недопустимо потенциал развития социальности отождествлять и уподоблять потенциалу биологического развития. Между ними существуют принципиальные различия, как между надприродными и природными феноменами, проходящие, в том числе, и по линии источников и потенциала возможностей развития.

Социальность имеет источники своего развития не только и даже не столько в себе самой, сколько в природе, живет потенциалом ее возможностей, вечностью превращения потенциала возможностей природы в свой собственный потенциал. И поскольку потенциал возможностей природы неисчерпаем, постольку принципиально неисчерпаемым оказывается потенциал возможностей социальности. В этом заключается принципиальная и до конца еще не осознанная онтологическая специфика социальности, радикально отличающая ее, как часть природы, от любой другой части природы и превращающая ее в принципиально надприродный феномен. И превращающая не просто тем, что социальность якобы находится вне природы, вообще ни на что не похоже в ней, а тем, что из всех природных феноменов оказывается, как ни странно, наиболее природным и как раз благодаря тому, что воплощает в себе и через себя не какую-то часть природы, а всю природу и все в природе, саму ее субстанциальность. В этом смысле социальность есть социальность не благодаря тому, что есть часть природы, а благодаря тому, что, будучи частью природы, потенциально равна целому, всей природе, по сути, тождественна ей. Именно на этой онтологической основе выражения в себе и через себя как части Универсума, всего Универсума социальность становится социальностью, предстает надприродным феноменом с неограниченным потенциалом возможностей к развитию.

Правда, это не снимает проблемы смены в мировой истории конкретных культур и цивилизаций, которая в цивилизационном аспекте предстает как раз как история возникновения, развития, угасания и смены одних культур и цивилизаций другими. Но это не проблема возникновения, развития, угасания и смены культуры и цивилизации как таковых. Это проблема смены их исторических лидеров. И, тем более, это не проблема противопоставления культуры и цивилизации по признаку "растраты" и угасания культуры в цивилизации, ибо они по этому признаку непротивопоставимы в принципе.

Как свидетельствует опыт истории, все периоды в развитии культуры и цивилизации синхронистичны, они совпадают по своей сущности и направленности так и настолько, что период расцвета культуры или, напротив, угасания и гибели тотчас же находит свое продолжение в цивилизации, превращаясь в период расцвета или угасания и гибели цивилизации. И это абсолютно неизбежно, так как культура образует в цивилизации ее нетленную душу, с которой она приходит и с которой она уходит из истории. Вот почему все происходящее в культуре, тотчас же находит свое продолжение в цивилизации, она завершает и развивает себя в цивилизации и посредством цивилизации.

Именно поэтому важно знать не только то, что объединяет цивилизацию с культурой, но и то, что их специфицирует. А это, прежде всего, время их возникновения. Культура возникает раньше цивилизации. Она возникает вместе с возникновением человека и его общества, есть олицетворение возникновения и человека, и его общества, ибо создает и закрепляет специфически человеческое как в самом человеке, его сущности, так и в его отношениях с природой. Это, в первую очередь, способность создавать нечто, что не закреплено генетически в его видовой программе, то есть к творческой деятельности по логике любого вида, по сущности всего сущего. Культура заменила человеку инстинкт, стала основой его свободной творческой деятельности по объективной логике мира. Больше того, она стала тем универсальным средством поиска и нахождения во всем сущем его антропологического содержания, того, чем все сущее может и становится в его отношении к человеку. Культура обнаруживает и реализует объективно присущее всему сущему его антропологическую сущность, опираясь на которую человек доразвивает, достраивает все сущее до антропологически обусловленных форм его существования.

В этом смысле в основе всякого феномена культуры лежит некое природное начало, лишь возделанное человеком и в таком преобразованном виде поднятое из чисто природного в природно-культурное бытие. Культура - это та часть природы, которая очеловечивается, пересоздается человеком в качестве культуры - процесс, в котором человек утверждает себя в качестве человека, создает и развивает свою собственную человеческую сущность и в той самой мере, в которой очеловечивает природу. В этих процессах культура позволяет человеку восполнить недостаточность просто природного его существования в мире за счет использования антропологически обусловленного потенциала существования и развития окружающего его мира. Благодаря культуре человек ищет и находит в мире скрытые в нем антропологические смыслы, рождая на их основе мир идей, ценностей и святынь, которым далее и подчиняет свое бытие, превращаясь на этой основе из просто Homo sapiens еще и в Homo culturicus.

Человек культуры - это не просто тот, который живет системой сущностей Универсума, а их глубинными антропологическими смыслами и именно им подчиняющий свое бытие. Культурное бытие - это бытие, подчиненное факторам детерминации внутреннего социокультурного происхождения, но возникшим как результат отражения мира на уровне его субстанциальности, как системы сущностей.

Все это говорит только об одном: человек и общество вне культуры - это очередное противоречие в определении. На этом фоне первое, что подлежит констатации при сравнении цивилизации с культурой, это признание, что цивилизация, в отличие от культуры, возникает отнюдь не вместе с возникновением человека и его общества, а лишь в определенный и достаточно поздний период человеческой истории, как социокультурное следствие неолитической революции - революции в отношениях человека с природой, приведшей к революции в отношениях человека друг с другом и завершившейся революцией в отношениях к самому человеку и в самом человеке. Она закрепила социокультурными средствами итоги этой революции в новом типе социальности, пришедшей на смену первичной, первобытнообщинной.

Культура не только возникает раньше цивилизации, но и выступает феноменом значительно более фундаментальным и глубоким по своему месту в социуме, по самой своей исторической сути. В частности, она позволяет понять тот, уже ставший очевидным факт, что любые социальные изменения, имеющие исторический смысл и значение, начинаются не с чего-нибудь, а именно с культуры, обнаруживают себя как сдвиг, начавшийся в основах человеческой культуры и духовности, как результат появления новых ценностных ориентаций - новых духовных основ истории в основах человеческой души.

Подлинно историческое в истории начинается только со сдвига в сознании, только после того, как нечто стало фактом сознания, событием, изменившим нечто в культуре и духовности, духовным обоснованием некоего нового экономического, социального и политического содержания истории. Оно становится новым только после того, как новым становится сознание, давшее культурное и духовное обоснование основ его бытия в истории. Благодаря уже только этому культура становится конституирующим началом цивилизации, которое возникает не из себя самого, а именно из культуры, на основе ее саморазвития. Не культура возникает на основе цивилизации, а цивилизация на основе культуры. Система ценностей и смыслов экзистенциальных и исторических, символы Веры, социальные и духовные основы интеграции и идентификации - все это и многое другое именно культура кладет в основание цивилизации, ее становления в качестве цивилизации. Поэтому цивилизация без культуры есть ничто, а культура и без цивилизации всегда есть нечто.

В конце концов, цивилизаций сложилось ровно столько, сколько существует типов культур. И это не случайно, так как всякая культура стремится воплотиться в цивилизацию как в форму своего бытия - объект, условие, средство, сам способ своего бытия как культуры. Только в цивилизации культура достигает адекватного своей сущности пространства бытия. Но оно же является и пространством инобытия культуры, но всегда таким, которое определяется типом культуры. Именно она, культура, и именно ее исторический тип определяют и формируют соответствующий тип цивилизации, которая не может быть ничем иным, как продолжением бытия культуры, но в другой и при этом для себя чрезвычайно важной форме. Культура, которая не доходит до цивилизационных форм своего бытия и инобытия, просто не доходит до новых и необходимых форм дальнейшего развития себя как культуры, ибо с определенного момента развития общества дальнейшее развитие культуры оказывается возможным лишь при том условии, что это развитие становится еще и развитием ее как цивилизации.

Цивилизация - это "свое - другое" культуры, "свое", но все-таки еще и "другое" культуры. И чаще всего это "другое" связывается с тем, что цивилизация больше характеризуется уровнем и способами овладения силами природы, в то время как культура - уровнем и способами овладения человеком силами своей собственной природы, своей человеческой сущностью. Соответственно, цивилизованность человека - это уровень его развития как рабочей силы, а культурность - как личности. Очевидно, что эти аспекты феномена человека глубоко связаны друг с другом: качество рабочей силы зависит и напрямую от качеств человека как личности и, наоборот, прежде всего и только через формы своей трудовой активности личность может выразить и развить себя как личность. Пространство труда есть основное пространство бытия личности, и вне его она есть ничто. Труд есть способ овладения как силами природы, так и своими собственными, социальными. При этом насколько человек овладел силами природы, настолько же он овладевает своими собственными, социальными и насколько превращает социальные в средство своего саморазвития, настолько же природные поддаются очеловечиванию и превращению в средство саморазвития и утверждения человека в качестве человека.

Так цивилизация и цивилизованность перетекают в культуру и культурность, а культура и культурность - в цивилизацию и цивилизованность. Эта их взаимосвязь вытекает из самой природы тождества социальных и природных сил, определяющей природу их взаимообусловленного существования в Универсуме и на этой основе природу взаимообусловленного существования цивилизации и культуры. В итоге оказывается, что культура точно так же живет отраженными, освоенными и очеловеченными силами природы, как цивилизация - отраженными, освоенными и очеловеченными силами самого человека. И вместе с тем: цивилизация и цивилизованность фиксируют, прежде всего, овладение и меру освоения человеком сил природы, меру превращения их в средство саморазвития человека, а культура и культурность - овладение и меру освоения сущностных сил самого человека, меру превращения их в средство саморазвития человека как человека. И то и другое нацелено на развитие человека, но приходят к этому разными путями и с помощью разных средств.

С этим относительным, но все-таки различием связан и другой аспект спецификации феноменов цивилизации и культуры, который определяется степенью их духовного наполнения. Цивилизация духовна, как и все, что входит в пространство бытия человека. Но она духовна иначе, чем культура. И именно поэтому она не культура, а цивилизация. Феномен цивилизации отражает бытие человека и общества со стороны такого, бесспорно, фундаментального их измерения, каким является измерение бытия как пространства простого обладания, как средства для овладения чем-то, как способа быть посредством того, чтобы иметь. Цивилизация и цивилизованность объективируют свое бытие в том, что, как и сколько они имеют из предметных форм бытия вообще и культурного, в частности. Цивилизация стремится к обладанию, для нее свойство быть тождественно свойству иметь. Она, как цивилизация, живет предметными формами бытия всего сущего. Она стремится к обладанию миром как миром предметности, прежде всего предметности, а не духовности. Сила цивилизации в истории в силе ее предметности. И она стремится к овладению всем, что есть пространство истории как пространство бытия ее предметности. Вот почему цивилизация больше, чем культура, ассоциирована с геополитикой, экономикой, политикой, правом - с тем, в чем больше представлено не просто предметное, а материально-предметное бытие истории. Цивилизация есть триумф материальности истории, воплощенный триумф предметных форм ее бытия, логика предметного и только после этого еще и духовного бытия истории.

Культура материальна, а потому и предметна, как и все, что входит в пространство бытия человека. Но она материальна и предметна иначе, чем цивилизация. И именно поэтому она не цивилизация, а культура. Феномен культуры отражает бытие человека и общества со стороны такого, пожалуй, еще более фундаментального, но и более скрытого их измерения, каким является измерение бытия как пространства духовности, не как пространства простого обладания, а как пространство выражения, не как средства овладения чем-то, а как средства выражения и утверждения чего-то, как способа быть не посредством того, чтобы иметь, а посредством того, чтобы быть. Это два тесно связанных, но вместе с тем и принципиально различных способа бытия человеческого в человеке и обществе.

Ведь для того, чтобы быть человеком, обладать подлинно человеческим бытием, недостаточно просто что-то иметь, для этого предварительно необходимо чем-то быть, быть носителем собственно человеческих качеств, в своих подлинно человеческих измерениях неотделимых от свойств подлинной духовности. В этом состоит суть радикальной специфики человеческого способа бытия, отличающего его от всякого иного: для того, чтобы быть человеком, недостаточно быть моментом объективной реальности, необходимо быть еще и моментом субъективной реальности, необходима сама реальность человеческого духа и способность жить в этой реальности и этой реальностью. А такая способность неотделима от реализации бытия, как способности быть, а не иметь. Установка иметь от бытия бытие всегда больше материальна, она отражает предметное, а потому внешнее бытие культуры.

Установка быть в бытии бытием всегда больше духовна, она отражает идеальное, больше того, личностное, а потому внутреннее бытие культуры, ее высший цвет - духовность. Именно в этом смысле духовность невозможно просто иметь, ею можно только быть - иметь лишь после того и на основе того, чтобы предварительно чем-то быть и являться, ибо духовность для своей реальности предполагает совершенно специфическое проживание своего бытия в специфическом пространстве бытия - в пространстве духовности. Духовность предполагает для своего бытия не просто субъекта, а совершенно иного, особого субъекта. Что определяется самой сущностью духовности.

Духовность - это предельно очеловеченный мир субстанциальности, природных и социальных сущностей, сама способность к очеловечиванию мира на уровне его субстанциальности, способность открывать антропологическую центрированность всего сущего, его специфически человеческие качества, способность преобразовывать и доразвивать их до пределов истинно человеческого в человеке. Духовность - это способность переводить мир субстанциальности вне человека в мир субстанциальности самого человека, в пространство отношений тождества человека и мира, которое на этой основе превращается человеком еще и в пространство собственно человеческих экзистенциальных смыслов бытия, становится бытием Добра, Красоты, Любви, Истины, Веры. Все это ипостасные формы бытия отношений тождества человека и мира.

Они есть специфически человеческое воплощение в человеке и переживание человеком антропологической сущности самой субстанциальности Универсума. То, что в нем есть субстанция, становится в человеке и переживается человеком как Добро, Красота, Любовь, Истина, Вера, как нечто глубоко человеческое в Универсуме, в самой его субстанциальности, не как просто бытие, а как бытие смысла и ценности. Духовность - это отражение смыслового аспекта бытия всего сущего, которое оно, как сущее, обнаруживает в своих неисчерпаемых отношениях с человеком. Это человеческое измерение всего сущего, доведенное до определения его высших смыслов и ценностей, вытекающих из его субстанциальной природы. Духовность - это бытие в пространстве высших смыслов и ценностей бытия всего сущего, рожденных отношением тождества человека со всем сущим на уровне его субстанциальности.

Таким образом, духовность в самом глубоком онтологическом ее понимании имеет несколько взаимосвязанных аспектов в своем бытии. Во-первых, духовность складывается из мира сущностей, имеет радикальнейший субстанциальный аспект в своем бытии, живет субстанциальным бытием, его отражением в бытии человека, выражением субстанциальной основы бытия самого человека. Во-вторых, и это главное, духовность - это в пределе очеловеченный мир субстанциальности. Это не просто бытие отраженным бытием субстанциальности, его представленностью в бытии человека, но и его специфическим переживанием как неотъемлемой части своего бытия. А оно становится таковым и переживается в качестве такового лишь только постольку, поскольку в каждой сущности всего сущего имеется специфическое человеческое измерение - способность быть не просто бытием, но еще и бытием для человека и, соответственно, изменяться в том направлении, принимать те формы бытия, которые задаются формами активности человека. Мир, как материальность, радикально не завершен. Он ждет человека, форм его активности для того, чтобы в формах его бытия принять еще и формы бытия своей духовности.

В этом смысле духовность - это не просто отражение мира, а отражение-преобразование мира, посредством которого потенциально человеческое, присутствующее во всем сущем, преобразуется и доразвивается человеком до пределов человеческого в человеке, и прежде всего, на уровне субстанциальности. Именно на этой основе, на основе в пределе очеловеченного мира субстанциальности, природных и социальных сущностей надстраивается вся система специфических измерений духовности: и как единства всех нравственных сил человека (Вазген I); и как поиска "блага себе только такого, которое было бы благом и других людей", что в итоге и отличает "духовного" человека от "животного", ищущего "блага только себе и для этого блага готового пожертвовать благом всего мира" (Л.Н. Толстой); и как синтеза эстетизма, этизма, теоретизма и религиозности (В.Г. Федотова); и как Веры и Совести, рожденных внутренней обращенностью к Абсолюту (Питирим); и как некоего целого, образуемого Истиной, Добром, Красотой (В.И. Гусев); и как состояние Стыда и Милосердия, порожденных благоговением перед Добротой (В.С. Соловьев); и как мира человеческих эмоций по человечески переживаемых (Ю.Г. Буртин); и как способность к трансцендированию наличной действительности и стремление к трансцендентным ценностям и смыслам (З.В. Фомина); и как утверждение человеческой бытийности в Боге; и как ценностная ориентация на высшие духовные ценности?

Все это входит в пространство глубочайших смыслов, ценностей, духовных сущностей бытия - в пространство духовности, как в пространство культуры. Их предметное воплощение принадлежит уже миру цивилизации. В этой связи можно сказать и больше о спецификации культуры и цивилизации. Культура, как пространство бытия духовности, живет субстанциальным планом бытия. Нельзя жить духовно, не живя по сущности всего сущего, как нельзя жить нравственно, не живя по совести - этой сущности нравственного аспекта бытия духовности. Цивилизация, напротив, как пространство бытия предметности, живет феноменальным планом бытия, миром не как миром сущностей, а как миром явлений, а потому становится пространством не утверждения, а обладания нечто, пространством не для того, чтобы быть, а для того, чтобы иметь.

Культура и культурность объективируют свое бытие, в конечном счете, в процессе и формах одухотворения мира, в том, что, как и сколько они утверждают из духовных форм бытия. Культура не стремится к обладанию, для нее свойство быть, существовать, не тождественно свойству иметь, а тождественно свойству быть. Она живет духовными формами бытия всего сущего, стремится к обладанию миром, как миром духовности, прежде всего духовности, а не предметности. Сила культуры в человеческой истории в силе ее духовности. И она стремится к овладению всем, что есть пространство истории, как пространство ее духовности. Вот почему культура больше, чем цивилизация, ассоциирована с нравственностью, религией, искусством, наукой - с тем, в чем больше представлено духовное бытие истории. Культура есть триумф духовности истории, воплощенный триумф духовных форм ее бытия, логика духовного и только после этого предметно-материального бытия истории.

Культура - вечный носитель высших духовных целей, ценностей и смыслов бытия, опора, на которые позволяет человеку и обществу приблизиться к ответу на один из самых сакраментальных вопросов бытия - во имя чего совершается всякий акт бытия, само бытие. Именно в этом процессе всякий акт бытия превращается в акт культуры, а сама культура - в процесс и результат реализации высших духовных ценностей и смыслов бытия, сущностных сил самого человека. Цивилизация в этой связи предстает как система средств, вырабатываемых обществом для обеспечения адекватной, исчерпывающей реализации высших ценностей и жизненных смыслов культуры. В этом случае культура и цивилизация соотносятся, соответственно, как цель и средство, результат и функция, как две стороны одного процесса - бытия человека и его общества.

Таким образом, не противопоставляя друг другу вещное и духовное богатство общества и человека, в месте с тем трудно не констатировать: цивилизация, в конечном счете, тяготеет к фиксации качества жизни со стороны вещных форм ее богатства, а культура - со стороны ее невещественных, духовных составляющих, высших целей, ценностей и смыслов бытия. Такая их спецификация имеет значение само по себе, но приобретает особую значимость в той связи, в какой позволяет отразить радикальное несовпадение меры цивилизованности с мерой культуры, как человека, так и общества в целом. Оно часто не учитывается, итогом чего становится их полное отождествление. Не посягая в принципе на неизбежность взаимосвязи меры цивилизованности и меры культуры, вместе с тем ее недопустимо доводить до их полного отождествления, когда автоматически высокая или низкая цивилизованность совпадают с высокой или низкой культурой, когда под цивилизованностью вообще понимают культурность, а под культурностью, соответственно, цивилизованность, когда, следовательно, вновь, на этот раз в аксиологическом аспекте, воспроизводится идея синонимичности категорий "цивилизация" и "культура".

На самом же деле, мера цивилизованности, в конечном счете, определяется вещным богатством общества, количеством и качеством вещей, располагаемых обществом, и мерой их подчинения целям и задачам своего саморазвития, а значит, и самого человека. Цивилизация живет в мире вещей, самими вещами, жаждет утвердить свое бытие посредством бытия вещей. Совершенно иначе утверждает свое бытие культура. Она, живя в мире вещей, в конечном счете стремится жить не самими вещами, а их духовными сущностями, высшими ценностями и смыслами бытия, сакраментальными символами Веры, Надежды и Любви, а потому утверждает свое бытие не посредством бытия вещей, а посредством бытия духовности. Соответственно, и мера культуры может определяться как раз обратными величинами - количеством вещей, без которых может обойтись человек и общество, мерой свободы от подчинения вещному богатству общества.

Парадоксальность несовпадения меры культуры и цивилизованности не должна обескураживать. Просто у культуры есть аспект бытия, недосягаемый для цивилизации,- духовность и определяемая духовностью человечность. Мера культуры в конечном итоге завершается в мере духовности, а она воплощается в мере человечности как в апофеозе своего бытия. Вот почему культура потребления может стать лекарством от многих болезней цивилизации потребления с ее фетишизацией власти вещей над человеком и его подлинными ценностями бытия. Она может окультурить цивилизацию самим актом осознания того, что воля к обладанию вещью и вещным богатством мира, это только часть и при этом не самая главная общей воли к жизни, воли к обладанию всей полнотой бытия. Но культура не может преодолеть цивилизации как воли к обладанию вещным богатством бытия.

Человек не может жить одним духом, он живет и вещью, имея не только духовное, но и предметное бытие. А потому он хочет вещь, желает отдаться могуществу ее потребительских сил. Так воля к жизни превращается в волю обладания вещью. И вся трагедия лишь в том и заключается, что она становится только волей к этому, к тому, что обладание вещью ставится выше самого человека, который во имя обладания вещью готов пожертвовать в себе своим человеческим содержанием, самой человечностью. Могущество вещи объективируется и отчуждается от самого человека, его существования. Ценность вещи, ее могущество обездушивает, овеществляет, сатанизирует самого человека, который во имя вещи, могущества ее вещных, потребительских сил допускает произвольное, какое угодно, вплоть до разрушающего человека обращения с человеком. Человек перестает быть образом и подобием Человека, Природы, Общества, наконец, Бога - он превращается в образ и подобие вещи. К этому процессу культура не имеет отношения. Это продукт обратный культуре, продукт цивилизации, с ее жаждой вещного богатства. Хуже того, она требует от человека не всего человека, а только части его, только функций. Так устроен вещный мир, он не хочет знать всего человека. Вещь требует от человека лишь выполнения то или иной функции, соответствующей ее функциональной природе как вещи. Тем самым она не воспроизводит человека во всей полноте его сущности, в лучшем случае во всей полноте его функций. Это, бесспорно, крайность, но это крайность цивилизации, а не культуры.

И последнее. Если мера цивилизованности достаточно легко поддается унификации, ибо есть мера вещного богатства общества, мера его подчинения целям и задачам саморазвития общества и человека. А это, как правило, имеет общий вещный эквивалент, общие предметные формы своего воплощения, так как есть мера потребительских свойств, общая всем вещам данного класса вещей, на основе чего достаточно легко можно определить и объяснить какое общество и почему, в силу каких вещей и способов их потребления является более или менее цивилизованным. То мера культуры с очень большим трудом и с еще большими оговорками поддается унификации. И это закономерно.

Опыт не предметного, а духовного освоения мира достаточно уникален. Он отражает всю конкретность и специфику исторического развития той или иной части человечества, поставленного, ко всему прочему, в определенные условия природного существования. Вся эта природная, социальная и историческая конкретность может осваиваться только глубоко конкретно, а потому находит предельно уникальное отражение в человеческой духовности, которое отнюдь не пассивное, а, напротив, весьма активное, человечески заинтересованное, избирательное отношение к миру и, следовательно, в свою очередь, весьма конкретное отражение конкретной природной, социальной и исторической реальности.

Все это в совокупности ведет к формированию уникальных этнокультурных общностей людей со своим уникальным отношением к миру, со своим уникальным духовным опытом освоения мира, а потому и с уникальной духовностью. Она является результатом их духовного творчества, совершенно уникальной реакцией на уникальность их истории, духовный итог их исторического бытия, побед и поражений, духовный опыт просто человеческого проживания ее как истории, но при этом такой, который помогал и жить, и выживать в истории. Но помогал именно им. Для других этот духовный опыт освоения мира может оказаться невостребованным и просто потому, что они другие и у них свой опыт духовного освоения мира, который именно им помогает и жить и выживать в истории.

Все это предельно осложняет процедуру сравнения меры духовности культур и, соответственно, сами культуры. Всякая культура имеет внутри себя свою собственную меру, меру своей духовности и культуры, которая может не иметь реальности в другой, она в ней будет просто другой. Богатство и многообразие мира культуры и духовности не следует понимать только через тот центр понимания, который пролегает через центр какой-то одной культуры и духовности. Нельзя неизбежную ограниченность своего культурного и духовного горизонта, самого способа отношения и понимания мира принимать за ограниченность культуры и духовности вообще. Нельзя центрировать мир культуры и духовности только на себя. Каждая культура и духовность требуют понимания их из себя самих, требуют развитого герменевтического отношения прямого вживания в них, понимания и переживания их содержания через вживание, понимание и переживание их символов веры, жизненных ценностей и высших смыслов бытия, как абсолютно самоценных феноменов.

Только так, через культуру и духовность можно войти в мир другой культуры и духовности. Это логика сосуществования культур и духовностей, а не слома культурной и духовной идентичности, то, чем с мазохистским наслаждением привыкла заниматься на евразийских просторах России радикальная Россия, при этом исходя, быть может, из самых благих намерений: будь-то из представлений о более высокой ценности и прогрессивности другой культуры и духовности или априорных, а от этого и более радикальных представлений о некой общей для всех и уже только поэтому более совершенной культуры и духовности, за которыми, однако, в итоге обнаруживается все тоже - просто другая культура и духовность иной этнокультурной общности людей. Пора осознать самоценность каждой культуры и духовности, а, тем более, своей собственной, национальной, мера культуры и духовности которой коренится, прежде всего, в ее собственной мере.

Таким образом, есть принципиальные различия в определении меры цивилизованности и меры культуры общества, которые восходят к различиям в самих способах освоения мира цивилизацией и культурой, соответственно, в большей степени как предметного и духовного. В этой связи чрезвычайная уникальность духовного опыта освоения мира заметно усложняет его усвоение другой культурой и цивилизацией. Отсюда и необходимость осознания специфики культурного и цивилизационного взаимовлияния культур и цивилизаций, в частности, особенностей культурных и цивилизационных заимствований, как, соответственно, духовных и предметных. Они, бесспорно, связаны между собой - заимствуя вещь, заимствуешь и часть неотделимой от нее духовности. Но только часть, а не всю душу, которая принадлежит культуре и которая, как целое, не подлежит заимствованию. Вещь больше идентифицирует людей, чем духовность, дух больше их специфицирует.

Вместе с тем при всей относительности реальности общей меры культуры она не является абсолютно относительной. Относительное не может быть только относительным, исключающим моменты абсолютного. В определенных границах относительным является само различие между относительным и абсолютным, а потому в самом относительном с необходимостью содержатся моменты абсолютного. В нашем случае в качестве того общего основания для определения меры культуры и духовности общества, меры сравнения культур выступает мера их человечности. Духовность всегда человечна, она изначально гуманна, заряжена человечностью и центрирована на гуманизм. Негуманная духовность - это ирреальность, а потому если и мыслимая, то только как ирреальность. Человечность - вот что в конечном итоге объединяет все культуры. А потому именно мера освоения и выражения человечности культурой есть мера ее духовности, подлинности самой культуры.

Итак, феномен цивилизации рассмотрен в двух основных аспектах своей реальности - стадиальном и культурологическом. В каждом из них он обнаружил ряд фундаментальных свойств, которые позволяют говорить о фундаментальности феномена цивилизации и цивилизационных процессов в мировой истории. В первом случае, в стадиальном аспекте речь идет вообще о новом типе социальности, который утверждается вместе с цивилизационным переворотом в мировой истории эпохи неолита, заложившим основы самой цивилизационной реальности в истории и логики ее развития. Во втором, культурологическом феномен цивилизации осмысливался через соотносительный себе феномен культуры. В этой связи он наполнился культуросодержащими характеристиками. И главное, предстал не просто как антипод культуры, а как "свое - другое" культурной реальности истории - в качестве объекта, условия, средства, наконец, основного способа бытия культуры в обществе.

Именно на основе превращения цивилизации в основной способ объективации культуры в обществе, именно цивилизация и превращается в конкретный способ проживания в истории культуры, социальности, духовности, самой истории, а цивилизационная логика истории становится логикой развития конкретных культурно-исторических типов, локальных цивилизаций. История приобретает культурно-историческую, цивилизационную субъектность в лице конкретных этнокультурных общностей.

Но в любом случае - и в стадиальном, и в культурологическом аспектах феномен цивилизации осмысливается преимущественно с абстрактно-теоретических позиций. Они имеют бесспорные достоинства, позволяя абстрагироваться от всех случайных и несущественных наслоений, сопутствующих реальности сущности любого феномена в истории, познать ее "в чистом виде", в каком она, как сущность, реально не существует в конкретных обстоятельствах времени и места конкретной истории. Распыленная в качестве всеобщего основания во всем классе явлений данного феномена истории, сущность средствами познания абстрагируется из своего распыленного состояния и начинает существовать в нашем сознании "в чистом виде", в качестве абстракции, но абстракции реальной, отражающей реально существующую сущность в качестве всеобщего основания существования всего класса явлений данной сущности.

Так познается сущность. И такое познание сущности феномена цивилизации, имея все указанные достоинства абстрактного, именно поэтому лишено основных достоинств теоретически более конкретного понимания цивилизации, и прежде всего в ее единстве с конкретностью реальной истории. Возможности такого понимания феномена цивилизации связаны уже с другим направлением его исследования - цивилизационным.

2. ЛОКАЛЬНАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ И ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ

ЛОГИКА ИСТОРИИ: ИЛЛЮЗИИ И РЕАЛЬНОСТИ

Новое направление в исследовании феномена цивилизации цивилизационное, ассимилируя в себе все богатство содержания познавательных итогов его анализа в стадиальном и культурологическом, на этой основе продолжает его осмысление в совершенно новых аспектах, заданных задачами интерпретации феномена цивилизации, как принципиально новой формы общности людей - цивилизационной. Она складывается под влиянием ряда факторов, среди которых несколько занимают совершенно особое место.

Во-первых, новая цивилизационная общность людей есть результат возникновения принципиально нового типа социальности. Новизна его в том и заключается, что, начиная с неолитической революции, социальность начинает жить не по логике отношений, определяемых ограниченностью биологии человека, природой его телесности, а по логике отношений, определяемых содержанием тех сил природы, которые вовлекаются в процесс общественного производства, по универсальной логике всего сущего, в потенциале - всей системой сущностей всего Универсума. Тем самым главный фактор, определяющий природу и развитие социальности, переносится во вне, в мир сущностей Универсума, начинает определяться его субстанциальностью, жить по логике созвучной объективной диалектике мира, тем, до какой степени она и связанные с ней силы природы становятся основанием бытия человека в мире. В итоге новый цивилизационный тип социальности становится способом достижения адекватности человека всему сущему, отношением тождества всему сущему, способом перевоплощения и формой бытия всего сущего в человеке.

Во-вторых, новая цивилизационная общность людей есть результат более глубокой объективации культуры во всех элементах социума, во всех его свойствах, связях и отношениях и, в первую очередь, в интеграционных процессах. Цивилизация - это общность, живущая культурой и духовностью, которая сплачивается культурой и духовностью, общность, в которой культура находит основной объект, условие, средство, сам способ своего бытия как культуры. Это общность, имеющая культурные цели, ценности и смыслы существования. Она существует ими и существует для них, для их саморазвития, ибо развивает себя, прежде всего, за счет их саморазвития. Благодаря этому такая социальная общность постоянно трансцендирует в пространстве-времени своего исторического бытия, выходит за границу наличных форм бытия, к тотальной антропологизации Универсума, к превращению всего сущего в формы очеловеченного и человеческого бытия, в мир человеческой культуры и духовности.

И, наконец, в-третьих, и это в данном случае самое главное. Новая цивилизационная общность людей - это не общность вообще, а конкретно-историческая, локализованная геополитически, социально, культурно, духовно. Она есть результат формирования предельно конкретных локально цивилизационных способов объективации в истории социальности, культуры, духовности, способов их проживания в истории и самой истории. Именно эта, локально цивилизационная общность людей, взятая во всем богатстве форм своей исторической активности и, следовательно, в глубоком единстве с конкретностью реальной истории - вот что является главным объектом собственно цивилизационного направления в исследовании феномена цивилизации: не как стадии мировой истории, не как формы бытия и инобытия культуры, а в качестве действенного фактора мировой истории, субъекта ее специфической цивилизационной логики развития.

Что же есть цивилизация, как особая социальная общность цивилизационная, как субъект цивилизационной логики истории и в чем суть этой логики? Ответ на этот вопрос изначально усложняется хаотическим многообразием тех признаков, на основе которых происходит выделение цивилизационных общностей. Очень часто на них претендуют формационные. Соответственно, выделяют рабовладельческую, феодальную, капиталистическую, коммунистическую цивилизации. Такой подход делает явно излишним либо формационное, либо цивилизационное начало истории. По этой причине их сближение в таком масштабе не выдерживает системной критики. Тем более что формационное выделение и классификация цивилизаций, явным образом абсолютизирует стадиальный подход к проблеме, сводя локально цивилизационное многообразие истории к вопросу о стадиях в их развитии. В этом смысле совершенно разные локальные цивилизации могут оказаться принадлежащими одной и той же стадии своего исторического развития, что, однако, не специфицирует их как локальные цивилизации, ибо они отличаются друг от друга не столько стадиями своего развития, сколько более глубокими этнокультурными основаниями, самим типом своего бытия и развития в истории.

Справедливость сказанного хорошо прослеживается и в другом, в несколько ином, хотя и связанным с формационным, подходе к проблеме выделения и классификации цивилизаций, продолжающим общую логику стадиального подхода к проблеме. Рассматривая цивилизацию в качестве "определенной стадии в циклическом развитии общества в целостности составляющих ее элементов", Ю.В. Яковец выделяет семь таких циклов-цивилизаций: неолитическая (VII-IV тыс. до н.э.); восточно-рабовладельческая или раннеклассовая (III-первая половина I тыс. до н.э.); античная (VI в. до н.э.-VI в. н.э.); раннефеодальная или средневековая (VII-XIII вв.); прединдустриальная (XIV-XVIII вв.); индустриальная (60-90 гг. XVIII-10-70 гг. XX вв.); постиндустриальная (80 гг. XX-начало XXI вв.)3. Такая классификация цивилизаций базируется на основаниях достаточно далеко стоящих от собственно цивилизационных, тяготеющих к социально-экономическим и политическим составляющим процесса исторического развития. Отсюда и пред

ставления о цивилизации, как о стадии "в циклическом развитии общества", а не как о типе его развитии, с которым и связано выделение локальных цивилизаций.

Цивилизации отличаются друг от друга не столько тем, на какой стадии своего исторического развития они находятся, сколько типом, самим способом бытия и развития в истории - системными различиями в культуре, социальности, духовности, в самом способе их объективации в истории, в способе проживания самой истории. Вот почему принадлежность локальной цивилизации к той или иной стадии исторического развития не специфицирует их сущности и, соответственно, сущности самой цивилизационной исторической реальности. Она лежит в несколько иной плоскости исторической реальности, чем та, которая определяется стадиальными особенностями истории. Ведь одна и та же локальная цивилизация, не изменяя своей цивилизационной сущности, может пройти через несколько стадий своего развития. И все они будут стадиями развития одной и той же цивилизации. Так, европейская цивилизация объединяет в себе все стадии исторического развития, начиная уже с античной и кончая постиндустриальной. И при всей их исторической специфике в них сохранялась локально цивилизационная суть европейской цивилизации.

Другим основанием для классификации цивилизаций является географическое. В этой связи выделяются: цивилизации речных долин с аллювиальными почвами; морских берегов (минойская, полинезийская, индонезийская); плоскогорий (андская, тибетская, эфиопская); равнинно-степные (монгольская); лесо-лесостепные (славянская); пустынь и оазисов? Или по более интегрированным географическим основаниям: европейская - западно- и восточноевропейская, азиатские - китайская, юго-восточная, индостанская (индийская), среднеазиатская, переднеазиатская, американская - северо- и латиноамериканская?

Географический подход к классификации цивилизаций также весьма уязвим для критики, особенно в первом случае, когда очевидным образом абсолютизируется географический фактор. В качестве природного, играя вполне определенную роль в становлении и развитии цивилизаций, и в первую очередь первичных, вместе с тем он никак, а потому и ни в каком смысле не может стать цивилизационнообразующим фактором. Во втором, географически более интегрированном случае за собственно географическим основанием скрывается более глубокое, культурное начало. Оно неявно определяет выбор географического центра цивилизации, по своей сути совпадающего с культурным. Географическим здесь больше является вербальная оболочка, нежели само содержание цивилизации. Денотат географического имеет выраженное культурное происхождение.

Можно говорить и о других признаках выделения и классификации цивилизаций. По циклам развития: исчезнувшие, реликтовые, формирующиеся, развивающиеся, зрелые, стагнирующие, деградирующие. По условиям возникновения и развития: первичные и вторичные. Первичные возникают на собственных цивилизационных основах, и их последующее развитие есть преимущественное саморазвитие собственных цивилизационных основ без каких-либо существенных и радикальных заимствований. Такими по преимуществу были все исчезнувшие древние цивилизации - египетская, шумеро-аккадская, критская, цивилизация майя, ацтеков? Среди них есть и сохранившиеся и в этом смысле совершенно уникальные, к примеру, китайская. При всех исторических перипетиях, сопутствовавших ее истории, она, по существу, ни разу не изменила локально цивилизационных основ своего бытия в истории, основ своей исторической, цивилизационной, культурной и духовной идентичности. Она была, есть и остается китайской цивилизацией. Сказанное не означает, что она не испытывала никаких заимствований, цивилизационных "прививок", к примеру, со стороны буддизма, индийской цивилизации. Сказанное означает другое - они не изменили в ней ее китайскую суть, не стали источником цивилизационных потрясений, потерей цивилизационной идентичности.

Вторичные цивилизации, напротив, в самом акте своего возникновения уже имеют цивилизационное заимствование на уровне одного или даже нескольких фундаментальных оснований своей цивилизации, источник которых изначально не связан с саморазвитием собственных цивилизационных основ, он имеет его в основах развития иной цивилизации. Такие цивилизации, как правило, и в последующем своем развитии допускают заимствования цивилизационного масштаба, легче идут на изменение генетического кода своей истории, на сами цивилизационные изменения на базе собственных цивилизационных основ, на их саморазвитие. Вторичные цивилизации в этом смысле являются менее стабильными по сравнению с первичными, более динамичными. Их история тяготеет к логике исторических потрясений, которая, в зависимости от обстоятельств истории, превращается либо в логику их развития, либо в логику их разрушения. К этому типу цивилизаций тяготеют цивилизации европейского типа, в частности, российская, заимствовавшая такой основной цивилизационнообразующий признак любой цивилизации, как религия, из византийской цивилизации. И в дальнейшем своем развитии она, как известно, не гнушалась заимствований цивилизационного масштаба. Последнее в начале XX века вообще чуть было не привело к потере цивилизационной идентичности, к разрушению собственных цивилизационных основ бытия и развития в истории.

Возможно выделение и классификация цивилизаций и по их этнической составляющей, которая вообще претендует на особую субъектную роль в становлении и развитии цивилизации, в осуществлении самой цивилизационной логики истории. В любом случае в настоящее время не вызывает сомнений тот факт, что именно процессы этногенеза и есть процессы становления субъектной базы цивилизационной логики истории, самих субъект-носителей локальных цивилизаций. Цивилизации возникают и развиваются не фантомами, а конкретными этносами, название которых нередко дает название самим локальным цивилизациям. В связи с этим можно говорить об этноцентрических, метаэтнических и о панойкуменной цивилизациях. В первом случае субъектом цивилизации становится в основном какая-то одна этническая общность, во втором - некая их органическая совокупность, в своем единстве составляющая цивилизационное целое, в третьем - все этническое многообразие Земли, которое, несмотря на свое многообразие, есть многообразие одного основания - человеческой, земной цивилизации. На этом уровне своего бытия феномен цивилизации противостоит другим, но уже внеземным цивилизациям, выступает основанием для осмысления логики исторического развития всех рациональных процессов во Вселенной в целом.

Известны и другие подходы к выделению и классификации цивилизаций: в зависимости от места и роли в мировой цивилизации; степени изолированности и связи друг с другом, интегрированности в "мировую цивилизацию"; по целому ряду других, в том числе и совершенно надуманных признаков, к примеру, в зависимости от выражения в себе общечеловеческих ценностей или, даже хуже того, от степени близости к основам западноевропейской цивилизации. Отсюда, между прочим, и классификация цивилизаций по направлениям развития непрогрессивные, циклические, прогрессивные, которая воспроизводит одну и ту же схему цивилизационной интерпретации всемирной истории - через придание универсального значения цивилизационным основам и логике развития только европейской цивилизации. Но ни одна цивилизация не может осваивать только одно из направлений развития, существовать только в пространстве, к примеру, непрогрессивного или циклического бытия и развития. Любая цивилизация осваивает все многообразие направлений развития, существуя на основе развития, а не какого-то избранного одного из его направлений, не говоря уж о том, что все цивилизации возникают для того, чтобы быть и, следовательно, для того, чтобы, прежде всего, прогрессировать.

Кроме того, классификация цивилизаций по направлениям развития вообще отдает явной ценностной вкусовщиной в истории и ничего кроме повторения идейных задов евроцентризма и произвольного обращения с логикой истории, особенно цивилизационной, предложить не может. Такая классификация никак не считается с самоценностью всех культур и форм духовности в истории и прежде всего с тем, что они развиваются в пространстве собственных ценностей, целей и смыслов бытия, достаточно далеко стоящих от экономики и политики. А потому и центрированных на воспроизводство себя и в первую очередь себя в качестве культурных и духовных основ бытия и развития цивилизации в истории, именно в этих процессах определяя ее сущность как цивилизации. Она, таким образом, лежит не в пространстве экономики и политики, не столько в формационном историческом пространстве, сколько в цивилизационном, в пространстве культуры и духовности, которая с большим трудом поддается сравнению и оценке с точки зрения критериев прогресса и направлений развития.

Именно в этой связи важно понять другое и в данном случае абсолютно необходимое: любая цивилизация есть, прежде всего, бытие и инобытие культуры. Цивилизация - небезосновный феномен, она возникает не из себя самой, а из культуры и есть объект, условие, средство, сам способ бытия культуры в обществе, способ объективации культуры во всех без какого-либо исключения элементах социума, во всех связях и отношениях этих элементов друг с другом и окружающей их природой. Культура есть конституирующее начало цивилизации: система высших ценностей и смыслов исторического и персоналистического бытия, символов Веры - экзистенциальных и трансцендентных, социальных и духовных основ идентификации? - все это и многое другое именно культура кладет в основание цивилизации, ее становления и развития в качестве цивилизации.

Именно культура становится основой цивилизационной интеграции элементов социума в социум, тканью культуры и духовности стягивая их в цивилизационное единство, благодаря чему бытие социума из бытия социума вообще превращается в бытие конкретного социума - локальной цивилизации. И поскольку в обществе нет ничего более уникального, чем культура, постольку все, что соприкасается с ней, приобретает не просто ее свойства, а свойства ее уникальности. В этом смысле уникальность всякой цивилизации восходит к уникальности культуры, которая лежит в ее основе как цивилизации. К культуре восходят и основы цивилизационной идентификации социума процессы, протекающие не столько на экономической или политической, сколько на культурной основе. Всякий социум идентифицирует себя, прежде всего, как культурный феномен, в конечном счете, именно средствами культуры и духовности осознает себя - и то, что он есть и то, чем он отличается от других социумов, а потому в качестве цивилизационного феномена начинает жить только тогда, когда начинает жить процессами культурной и духовной идентификации. Они и только они превращают всякий акт его бытия из просто бытия еще и в акт цивилизационного бытия.

Таким образом, отнюдь не случайно, что цивилизаций возникло ровно столько, сколько возникло типов культур с цивилизационнообразующим потенциалом, ибо далеко не всякая культура способна перерасти в цивилизацию, создать локальную цивилизацию и продолжить свое бытие в качестве цивилизации. В этой связи не случайно и другое и в данном случае принципиально важное - культурный признак, так или иначе, в том или ином масштабе присутствует во всех подходах к выделению цивилизаций и их классификаций. Больше того, они становятся подходами, адекватными самой сути цивилизации, как раз по мере того, как начинают опираться именно на культурную составляющую феномена цивилизации, которая именно поэтому выступает больше, чем в качестве составляющей, она есть сама основа цивилизации. И это фундаментальное для выделения и классификации цивилизаций обстоятельство отражено в подавляющем преобладании именно культуроцентрического подхода к проблеме локально цивилизационной дифференциации исторической реальности. Он доминирует и в классической литературе по данной проблеме, начиная с Н.Я. Данилевского, О. Шпенглера и кончая А. Тойнби и П.А. Сорокиным.

И это, конечно же, не случайно, как и то, что признаки социально-экономического и политического происхождения почти не участвуют в процедурах выделения и классификации цивилизаций. Они очевидным образом уступают место признакам культурного происхождения: религиозно-культурным ориентациям и стереотипам понимания, отношения и поведения в мире природы и в мире людей, соответствующим им формам социальной организации быта и взаимоотношений, вплоть до мыслительных штампов, психологических клише, системы мифопоэтических персон и формул. При этом в исторически конкретном облике цивилизации особую роль играла и играет религия, настолько особую, что это дало основание А. Тойнби именно ее положить в основание своей классификации локальных цивилизаций, которая из всех существующих, пожалуй, наиболее полно и адекватно отражает локально цивилизованное многообразие исторической реальности. И это закономерно, так как именно религия отвечает за становление основных локально цивилизационных архетипов, которые уже на уровне коллективного бессознательного определяют цивилизационную специфику, сам характер локальной цивилизации, сплачивая людей в локально цивилизационную общность.

Уже только это дает основание полагать, что в феномене цивилизации, по всей видимости, находит свое отражение не просто другая, по сравнению с формационной, а именно принципиально иная историческая реальность, с иной логикой развития, с иными закономерностями, в которых человек воспроизводит себя как человека во всей полноте своей сущности, а не только и не столько в аспекте производства основ своего материального бытия. Цивилизация предстает как иной уровень и иная форма интегративности истории, с иными, более широкими и глубокими основаниями бытия и идентификации, с иной субъектной базой, а потому с иной логикой исторического развития, глубоко связанной с формационной, социально-экономической и политической, но не определяемой ею до конца и, главное, связанной с ней таким образом, что превращает ее в часть целостной логики развития цивилизации, как последнего и самого фундаментального основания бытия истории, самого способа организации и проживания бытия истории как истории.

Все это придает особое значение феномену цивилизации, процедурам его категоризации и в этих процессах, в первую очередь, пониманию цивилизации как особой социальной общности людей - цивилизационной. Ее суть в том и заключается, что цивилизация есть не столько экономическая, политическая или какая-нибудь иная общность, сколько именно этнокультурная, общность по самым глубоким основаниям интеграции людей, которые исчезают из истории вместе с исчезновением самих людей, исходных основ их идентичности, как людей определенного этноса и определенной культуры. По этой причине, считая, что все рассмотренные выше основания цивилизационной общности людей, выделения и классификации локальных цивилизаций отнюдь не исключают, а, напротив, взаимодополняют друг друга, вместе с тем необходимо признать, что это происходит лишь на основе особого статуса этнического и культурного оснований общности, их единства в деле интерпретации оснований цивилизации как специфической социальной общности людей - цивилизационной.

При этом этнос очень точно указывает на специфическую субъектность цивилизационной общности. Ее персонифицирует конкретная этническая общность, которая есть результат этногенеза - процесса интегрирующего в себе как природно-географические, биогенетические, так и социокультурные факторы эволюции человека, взятые не просто в их единстве и взаимодействии, а в единстве и взаимодействии на всю их историческую глубину. Этнос центрирует на себе всю историю природы и историю людей, выражая их взаимовлияние в предметной специфике своей телесности. Она всегда этнически своеобразна, отражая своеобразие как природной среды, историю взаимодействия с ней человека, так и своеобразие социальной среды и в ней, прежде всего, историю взаимодействия одного этноса с другим в процессе метисации, на уровне межэтнических браков. И в том и в другом случае и природная, и социальная среда отражаются в этносе всегда особым образом через изменение человеческой телесности. В этом смысле этногенез - процесс биосоциальный, в котором человеческая телесность есть биологический итог этого процесса - результирующая всех изменений человеческого тела как вследствие адаптации к изменяющимся условиям природной среды, так и процессов смешения этносов друг с другом или, напротив, их длительной изоляции.

Такая трактовка феноменов этноса и этногенеза несколько отличается от той, которая дается им в концепции этногенеза Л.Н. Гумилева. В ней этнос естественно сложившийся на основе оригинального стереотипа поведения специфических правил и стандартов поведения - коллектив людей, существующий как система, которая противопоставляет себя другим подобным системам, исходя из ощущения комплиментарности. Соответственно, этногенез предстает как процесс возникновения, развития и исчезновения этносов, их основы стереотипа поведения. В этом процессе исчезают не сами люди, они входят в состав новых этносов, исчезает определенная система поведения, некогда связывающая этих людей воедино, делавшая их "своими".

Такая интерпретация этноса, вскрывая его социокультурную составляющую - одна этническая группа действительно отличается от другой стереотипом своего поведения и не только им,- вместе с тем напрочь игнорирует собственно этническую компоненту этноса. А она сохраняет себя во всех социокультурных изменениях и до тех пор, пока сохраняет в них свою биологическую суть и специфику, свою антропологию. Этнос - это еще и нечто, что написано на лице, это расовая и этническая антропология, играющая далеко не последнюю роль в актах этнической идентификации. Она базируется не только на стереотипах поведения, но и в не меньшей степени на биологических особенностях этноса.

Скажем больше: этнос - это общность, проявляющаяся в стереотипах поведения именно потому, что предварительно есть общность, воплощенная в человеческой телесности. И в таком своем качестве она может изменяться, прежде всего, через процедуры этнических синтезов одного этноса с другим главного события любого этногенеза. Вот почему далеко не всякое изменение стереотипов поведения ведет к изменению этнических основ этноса, но всякое изменение этих основ ведет к изменению стереотипов поведения. И это закономерно, потому что возникает новый этнос или он включает в себя новые этнические группы, а это всегда новая культура, новые основы и ценности идентичности или их видоизменение, менее или более существенное. Но в любом случае и те и другие изменения имеют биологическую соотнесенность и основу в этнических синтезах, в частности, в тех процессах, которые протекают на генетическом уровне, уровне генофонда этноса.

В этой связи весьма показательно, что во всех процессах этногенеза само социальное, его влияние в итоге находит свое воплощение в биологической специфике телесности людей, составляющих этническую общность, в ее типических антропологических особенностях, которые в этническом самоопределении неизбежно играют особую роль. В итоге этнос - это всегда и прежде всего состояние тела, это общность на базе общности типических антропологических особенностей, закрепленных генетически и, следовательно, передаваемых по наследству. Они неизбежно варьируются в ту или другую сторону от общей этнической нормы для данного этноса, но от этого не перестают быть биологическими особенностями, закрепленными в самой телесности человека, с исчезновением которых исчезает сам этнос.

Как биологические особенности, они отличаются высочайшей устойчивостью к изменениям, а потому этническая составляющая истории - самая постоянная и объективная в истории. Рождаются, расцветают, гибнут империи, культуры, цивилизации, но этнос умирает последним, ибо этнос - генетический тип, общность кровного родства, а значит, и происхождения, которое нельзя так просто преодолеть, как нельзя преодолеть прошлое, историю. Это общность во всей биологической составляющей истории человека как истории его тела. Этнос - это биологическое воплощение в теле человека всей истории человечества. И уже только поэтому этнос не может быть чисто биологическим феноменом и уж тем более чисто биологической общностью. Этнос биосоциальная общность, в которой культурная составляющая играет вполне определенную роль.

Строго говоря, не может быть этнической общности, коль скоро она является человеческой, общностью людей, вне культуры. Подлинно этнической она может стать, только став подлинно культурной общностью. Этнос вне культуры - это допустимое абстрагирование от культурной составляющей этноса для понимания его выраженной биологической основы, того, что это всегда состояние тела. Но этнос становится еще и состоянием души, когда включает в себя культурную составляющую, благодаря которой этнос, собственно, и становится не просто этнической, а именно этнокультурной общностью.

Это новая и чрезвычайно важная грань этноса, возникающая в нем тогда, когда он превращается или находится на пути к превращению в субъектную основу цивилизации. Но в качестве таковой он может утвердить себя только тогда, когда культура станет душой этноса, связующим основанием его бытия и превращения из этнической в этнокультурную общность и далее в такие формы конкретного воплощения этой общности, как род, племя, народность, нация - в феномены, как никакие другие персонифицирующие в себе неразрывное единство этнического и культурного начал истории в их предельной конкретности.

Однако это не изменяет главного в этносе: этническое - это начало, через содержание которого в культуре представлена идея кровного родства и вырастающая из нее идея общности происхождения. Этническая идентичность, в отличие от национальной, питается идеей не просто культурного и духовного единства, а именно кровного, восходящего к биогенетическим основам истории, к самым глубоким основам единства любой общности людей. А потому этнос как этнос живет не только и не столько идеей социокультурного, сколько биогенетического наследования и, соответственно, биогенетического единства и общности людей. Этнос преформирует идею кровного родства и единства происхождения во всех без какого-либо исключения исторических общностях людей.

Но только благодаря культурной составляющей этнос выступает социально самым широким, исторически самым глубоким, культурно самым высоким интегратором людей. Именно на культурной основе этнос превращается в абсолютный субъект истории, в котором сплавлено все, что было в истории и что есть история в ее предельной конкретности и, прежде всего, на уровне архетипов сознания и мышления, отношения и поведения, архетипических ценностей и смыслов бытия. Они носят этнически выраженный характер, обобщая итоги всей истории социо-культурного развития этноса, являясь при этом не просто итогами, а такими, которые выдержали проверку временем, практикой самого исторического творчества и вытеснены в сферу бессознательного, на уровень архетипов коллективного бессознательного. Этим один этнос всегда отличается от другого. Но они отличаются друг от друга по всей глубине и ширине своей культуры, по всем азимутам своего культурного бытия.

В итоге культура обретает своего основного субъекта в этносе, становится не культурой вообще, а культурой конкретного этноса, а этнос обретает самого себя, свою неповторимую душу, свое культурное содержание и бытие, становится не этносом вообще, а исторически конкретным этносом. Культура дает ему имя, а вместе с ним дает ему и историческое бытие как этносу. На базе всего этого сама история обретает субъектность, перестает носить анонимный характер, превращаясь в историю форм исторического творчества этнокультурных общностей, вместе с которыми и на основе которых обретает основного субъекта локальная цивилизация. Так через этнос и культуру, через этнокультурную общность и формы ее исторического творчества история становится историей локальных цивилизаций, обретает саму цивилизационную логику бытия и развития как логику форм исторической активности конкретных этнокультурных общностей людей.

Таким образом, между цивилизационной и этнокультурной общностью людей, между цивилизационной логикой истории и логикой жизнедеятельности и форм исторической активности этнокультурных общностей существует полное совпадение. Этнокультурная общность и есть та общность, на основе которой общность людей становится цивилизационной, выражая и специфицируя в себе цивилизацию и как стадию развития социальности, и как способ бытия и инобытия культуры в истории. Этнос и культура и есть то, на чем базирует свое бытие в истории локальная цивилизация. В субъектном отношении она складывается как исторически конкретный способ связи в истории конкретных этносов и культур. При этом в локальности цивилизаций фиксируется не стадия развития культуры или истории в целом, а способ их бытия на базе конкретности исторического творчества конкретных этнокультурных общностей людей. Именно этим: субъектностью - конкретностью этнокультурных общностей людей; содержанием - конкретностью истории, социальности, культуры, духовности; способом - конкретностью способов их объективации в своей истории и, следовательно, формами своего исторического творчества одна локальная цивилизация отличается от другой.

Не возникая вместе с самим феноменом цивилизации как новым типом социальности, локальная цивилизация вместе с тем есть результирующий итог его саморазвития, закономерный и необходимый результат цивилизационного переворота эпохи неолита - появления нового субъекта истории, развитых этнокультурных общностей людей, их специфических форм исторического творчества, способов проживания и объективации своей культуры, социальности и духовности в истории и самой истории. При этом, как субъект, в силу конкретности географических, исторических и культурных условий, он не может быть единым для всего исторического пространства бытия цивилизации, неизбежно приобретая этнокультурное своеобразие, вместе с которым этнокультурное своеобразие приобретает и цивилизация, оно становится цивилизационным своеобразием, на этой основе отличая одну локальную цивилизацию от другой.

Именно с этого момента история человечества становится историей локальных цивилизаций, их возникновения, расцвета и гибели, а вместе с ними возникновения, расцвета и гибели их субъектных носителей - конкретных цивилизационных, этнокультурных общностей людей. Локальная цивилизация оказывается субъектно центрирована на этнокультурную общность. Она сохраняется до тех пор, пока сохраняется ее субъект - этнокультурная общность. Ее кризис превращается в кризис локальной цивилизации. И это закономерно не только в той связи, в какой историю делают люди и в какой, следовательно, кризис их социальности, культуры, духовности, самого способа их объективации в истории превращается в кризис самих людей, но и в той, в какой локальная цивилизация интегрирует в себе этногенез и культурогенез истории, то есть имеется исторический синтез на базе социогенеза этнической и культурной истории людей. Синтез социоэтнокультурогенеза истории - вот что такое локальная цивилизация в истории.

Но, в конечном счете, вопрос о локальной цивилизации - это вопрос, прежде всего, о конкретной сущности цивилизационной общности людей, этнокультурной общности: о ее истории, формах исторического творчества, содержании социальности, культуры, духовности, способах их объективации в истории. Все это, составляя цивилизационнообразующий потенциал этнокультурной общности, лежит в основе выделения и классификации локальных цивилизаций. В связи с этим нельзя не видеть, что локальных цивилизаций возникло ровно столько, сколько возникло этнокультурных общностей с цивилизационнообразующим историческим потенциалом. При этом очевидно, что не всякий этнос создает цивилизацию. На это способен лишь такой этнос, который в состоянии создать культуру с цивилизационнообразующим потенциалом. А в качестве таковой она обнаруживает себя в истории, если способна создавать символы Веры, ценности и смысла жизни, сами способы бытия в истории, отличные от всего этого, создаваемого на базе других культур.

Больше того, цивилизационнообразующий потенциал культуры - это всегда такой, который обладает цивилизационноинтегрирующим потенциалом, способен стать основанием для бытия этноса, сплотить его в этнокультурную общность, сделать его конкурентно способным в истории, стать средством для выживания в истории. На это способна лишь такая социальность, культура, духовность, такие символы Веры, ценности и смысл жизни, сам способ бытия в истории, которые становятся формами и способами бытия прогресса в истории. Цивилизационнообразующий потенциал у культуры есть, и он сохраняется в этом качестве до тех пор, пока он есть потенциал общественного прогресса, пока в этих культурных формах бытия бытийствует содержание, идеалы и ценности прогресса, пока сама этнокультурная общность способна вынести бремя общественного прогресса, стать основанием и олицетворением его бытия в истории.

В этом процессе обращает на себя внимание следующая закономерность: чем глубже в прошлое истории человечества, тем чаще один этнос в состоянии стать основой становления и развития цивилизации, и, напротив, чем ближе к современности, тем субъектная база становления и развития цивилизации становится все более полиэтничной. Это, разумеется, не случайно. Цивилизационная моно- или полиэтничность отражают, в первую очередь, усложнение, по мере общественного прогресса, задач исторического развития. Глубина и масштаб проблем исторических преобразований становятся таковыми, что оказываются по силам лишь объединенным историческим усилиям и творчеству нескольких этносов, на этой основе вступающих в цивилизационное единство.

При этом они могут принадлежать не только к родственным, но и к разным этносам и даже к разным расовым группам и, что еще сложнее и противоречивее, даже к разным религиозным системам и, следовательно, к разным культурно-историческим типам. Но, несмотря на это, обнаруживать поразительное единство в самом способе проживания своей культуры, социальности, духовности, самой своей истории. В реальной истории - это, как правило, результат длительного и продуктивного сосуществования в одном историческом и культурном пространстве, которое, несмотря на все этнокультурные различия, выковывает общность в формах исторического творчества, а через них и сознание общности исторической судьбы, формирующего интеграционный потенциал и по другим основаниям бытия в истории.

Хотя более органичными в истории оказываются цивилизации с разными этносами и расовыми группами, но принадлежащие к одной или родственным религиозным системам и культурно-историческим типам. Это лишний раз обнаруживает то, что люди остаются людьми, а потому интегрируются не по признакам крови, а по принципам души и что, следовательно, цивилизация является больше культурным и духовным, нежели этническим и расовым объединением. Хотя в реальной истории эти составляющие цивилизации обычно коррелируют между собой в гораздо большей степени, чем в чистой теории, отражающей господствующую историческую тенденцию в ее исторической чистоте, незамутненной конкретными обстоятельствами времени и места, в частности, реальностью ее величества исторической случайности.

Переход по мере общественного прогресса от цивилизационной моно- к полиэтничности отражает и другую тенденцию исторического развития усиление всех форм интеграции в мировой истории. Цивилизационная общность локальная цивилизация - является вершиной всех интеграционных процессов истории. В ней мировая история подводит итог всем своим интеграционным процессам, из которых выживают лишь те, которые в состоянии вписаться в локальную цивилизацию, в исторический контекст процессов цивилизационной интеграции. Она втягивает в себя все, что может идентифицировать с собой, и все стремится к ней как к конечной, абсолютной основе своей идентификации.

В этом смысле локальная цивилизация не может быть нечто иным или нечто большим того, что она есть,- абсолютным максимумом истории, в данном случае для всех интеграционных процессов в истории, ибо выступает началом и концом всех процессов идентификации в истории - исторической, культурной, религиозной, ментальной, архетипической. Она стремится интегрировать в себе все, что принадлежит или даже только может принадлежать ей: любой этнос, любые исторические, культурные, религиозные или ментальные спецификации все стремится объединить и по возможности унифицировать в себе, сделать частью своего бытия, своей сущности как локальной цивилизации. Она живет этими потоками цивилизационной интеграции, унификации и идентификации. Остановить этот процесс значит остановить жизнь цивилизации как цивилизации.

Выступая самой широкой, предельно возможной формой объединения людей, локальная цивилизация вместе с тем имеет свои ограничения на имплантацию в свою цивилизационную ткань ткани любого исторического, культурного и этнического происхождения, любой цивилизационной реальности. Существует эффект цивилизационной невосприимчивости, доходящий до цивилизационной несовместимости, несовместимости на уровне символов Веры, базовых ценностей и смыслов жизни, самих способов проживания своей истории, наконец, на уровне архетипов бессознательного. Все это и многое другое неизбежно будет создавать трудно преодолимые препятствия на пути возможности любых интеграционных процессов в истории. Они, как правило, ограничиваются границами локальных цивилизаций. Поэтому не стоит преувеличивать интеграционный потенциал современной истории. Если считаться не с тем, какую историю мы хотели бы иметь, а с тем, как она реально складывается, то придется примириться с тем, что межцивилизационная интеграция - это, скорее, исключение, чем общее правило в мировой истории.

Локальная цивилизация стремится сохранить себя, основы своей идентичности вопреки всему и несмотря ни на что, а потому идет на межцивилизационное взаимодействие, преследуя цели, далеко стоящие от целей межцивилизационной интеграции, складывания некой единой общечеловеческой цивилизации. Последняя, как реальность, предстает в нескольких своих формах, ни одна из которых напрямую не связана со статусом непосредственной исторической действительности. Первая - общечеловеческая цивилизация предстает не как нечто существующее наряду с локальными цивилизациями в качестве некой иной, особой, рядом или поверх их стоящей реальности, а как нечто данное только через всю совокупность уже существующих локальных цивилизаций. В этом смысле это не самостоятельно существующая цивилизация, а лишь особая система, выражающая существование уже всех существующих локальных цивилизаций, если хотите, специфический способ связи их друг с другом, имеющий для всех них значение лишь только после их собственной реальности в истории, но никак не вместо них.

Вторая форма реальности общечеловеческой цивилизации определяется природой первой - тем, что если это интеграционно-суммированная система всех уже существующих локальных цивилизаций, то она, соответственно, есть лишь выражение сущности этой системы, абстрактно-всеобщей природы всех локальных цивилизаций, того всеобщего в их содержании, которое бытийствует в конкретной природе каждой из них и нигде более. В этом своем статусе общечеловеческая цивилизация предстает в качестве абстракции, и ничего более как абстракции, выражающей общую сущность всех локальных цивилизаций.

В третьей форме своей реальности общечеловеческая цивилизация предстает не как сложившаяся историческая реальность, а как возможный исторический идеал - нечто, что только еще может стать реальностью при определенном течении исторических процессов, главной составляющей которых должно стать слияние всех локальных цивилизаций в одну-единственную. И весь вопрос в этой связи заключается в том, чтобы история обнаружила потенциал цивилизационной интеграции, необходимый для становления такой цивилизации,вопрос прогностический, а потому до конца не решаемый средствами современной науки, которая вместе с тем многое проясняет в истоках повышенной проблематичности реальности такого потенциала цивилизационной интеграции не только у современной, но и у будущей истории.

Наконец, последняя, четвертая форма реальности общечеловеческой цивилизации в современной истории: в качестве способа осознания человечеством своего единства - биогенетического, социально-деятельного, исторического, космического, перед лицом внеземных цивилизаций, для которых все мы, несмотря на все наши действительные и лишь только кажущиеся различия, являемся единым целым - одной человеческой цивилизацией, цивилизацией людей, Homo sapiens. И это единство в нашем сознании, сам факт осознания такого единства имеет далеко идущие последствия и прежде всего нравственного порядка: сознание общечеловеческого единства - это то основание в нашем сознании, которое должно определить отношение к другому, другой локальной цивилизации, как к продолжению себя, своей собственной цивилизации. Мы порой склонны недооценивать роль сознания в истории. А зря, ибо того, чего нет в сознании, не будет и в истории. Поэтому осознание общечеловеческого единства - важнейшее условие для цивилизованного отношения друг к другу, одной локальной цивилизации к другой, для того, чтобы оно и как сознание, и как отношение вообще стало фактом объективной реальности.

Вместе с тем надо постоянно чувствовать принципиальность различий, существующих между формами субъективной и объективной реальности в истории, между тем, что является лишь фактом нашего сознания или дальним историческим идеалом и наличной социально-экономической и культурной реальностью, между желаемым и действительным, между утопией и реальностью, между возможным и невозможным в истории, дабы незаметно для себя не оказаться вне истории, вне контекста возможного в совершающейся, наличной истории, вытесненным в пространство исторического абсурда и хаоса. А потому то, что является историческим идеалом или пока что фактом лишь нашего сознания, следует признать в качестве нечто такого, что еще очень далеко отстоит от того, чтобы стать действенным фактором и действительным фактом реальности самой истории.

Не следует торопить историю быть такой, в какой нам хотелось бы жить, какой она нам кажется лучше, чем она есть на самом деле. Кроме того, в ней вообще не все возможно, даже самое гуманное, доброе, прекрасное, гармоничное и, тем более, сразу. История вообще сторонится абсолютизированных форм существования, в них она не живет, в них она умирает. Ведь самое гуманное может, как это ни странно, оказаться не менее разрушительным, чем его прямая противоположность и именно потому, что для своей реальности потребует разрушения всей исторически сложившейся реальности, ее насильственной подгонки под свою абсолютизированную и уже только в этом смысле утопическую природу.

Утопия в истории очень часто произрастает из исторического идеала, вообще из идеализированных форм человеческого бытия, которые, как идеализированные, абсолютно абсолютны для форм конкретного бытия и именно поэтому абсолютно разрушительны по отношению к их конкретной природе. Они разрушают ее не просто преждевременностью своей реализации в истории, а своей абсолютизированной природой, тем, что такое бытие не выдерживает ни одна конкретная реальность. Вот почему для того, чтобы оставаться на почве исторической реальности, а не утопии, необходимо не просто больше считаться с господствующими в ней реальностями, с тем, как они сложились в переживаемый момент истории, с действующими и действительными историческими тенденциями развития, а жить ими, их осуществлением в истории, а не идеализированных форм исторического бытия.

А реальности современной истории таковы: всемирная история была, есть и в научно обозримой перспективе останется историей локальных цивилизаций, историей углубления межцивилизационных связей, но никак не межцивилизационной интеграции, образования некой единой общечеловеческой цивилизации на основе единых, лишенных всякого этнокультурного, а потому и исторического разнообразия, общечеловеческих ценностей. Последние реальность, но лишь как абстракция от их реального существования в конкретных этнокультурных формах. И иным способом, как только посредством реальности в конкретных ценностях конкретных этнокультурных общностей, общечеловеческие ценности существовать не могут, как не может существовать сама по себе абстракция, к примеру, плода отдельно от реальности конкретных плодов - груш, яблок, слив, абрикосов?

Она, как абстракция - реальность, реально существующее свойство всех плодов, то предельно общее в их содержании, которое бытийствует, однако, не само по себе, а лишь в конкретных грушах, яблоках, сливах? и только так, а не иначе. Иначе оно просто не может быть, быть просто реальностью. Аналогичным образом и общечеловеческие ценности - реальность, реально существующие свойства всех конкретных ценностей всех этнокультурных общностей, то предельно общее, высшее гуманистическое в их содержании, которое бытийствует, но также не само по себе, а лишь в конкретных гуманистических ценностях конкретных этнокультурных общностей. Иного способа для того, чтобы стать реальностью, у них просто нет.

Все это имеет ряд следствий принципиального порядка: нельзя жить одними абстракциями от реальности. Подобно тому, как реальный, а не надуманный человек питается не абстракцией плода, а реальными конкретными плодами, точно также он живет реальными ценностями той культуры, в терминах и смыслах которой он реально живет и в которых реально существуют сами общечеловеческие ценности. А это значит, что всякая попытка навязать какой-то цивилизации примат общечеловеческих ценностей над ее собственными, этнокультурными есть не что иное, как попытка заставить ее жить не реальными, а абстрактными ценностями, не реальностью в реальности, а абстракцией в абстракции, не своей историей, а общечеловеческой, то есть, по существу, чистой абстракцией, а потому и утопией, ибо абстрактное может реализовать себя в истории лишь в связи с конкретным, только воплощаясь в природу конкретного.

В этом смысле есть еще один из источников утопического в истории - это презрение к реальности конкретного, непомерная ангажированность его всеобщей природой, попытка переложить акценты бытия не на единство, в котором пребывает бытие конкретного и абстрактного, единичного и всеобщего, а на само абстрактное и всеобщее как таковые, только на один из аспектов бытия - не на все бытие, а лишь на его всеобщую абстрактную природу. В реальной истории и в рассматриваемом аспекте все это ничем, кроме как сломом цивилизационной, культурной, аксиологической идентичности, закончиться не может. А в конечном итоге и нечто худшим - освобождением культурного и аксиологического пространства одной локальной цивилизации для его захвата и отнюдь не общечеловеческими ценностями, а этнокультурными ценностями иной локальной цивилизации.

Таким образом, общечеловеческие ценности не могут стать основой для становления общечеловеческой цивилизации, как не может абстракция стать основой реальности конкретного. В действительности, существует как раз обратное соотношение - конкретное есть основа реальности абстрактного, оно порождает его из глубин своей конкретности в качестве того общего и всеобщего в своем содержании, которое характеризует весь класс феноменов данной конкретности. Поэтому подобно тому, как абстракция плода не может стать основой реальности конкретных плодов, так и абстракция общечеловеческих ценностей не может стать основой реальности конкретных локальных цивилизаций и уж, тем более, общечеловеческой. Абстракция может стать основой бытия только абстракции, абстракция общечеловеческих ценностей - основой бытия общечеловеческой цивилизации, но только в качестве абстракции. И вместе с тем, и это стоит подчеркнуть особо, и общечеловеческие ценности, и общечеловеческая цивилизация - это не иллюзии, а все-таки часть исторической реальности, ее всеобщая составляющая, но именно поэтому существующая не сама по себе, а лишь после и на основе реальности локальных цивилизаций, но никак не наоборот - до или, тем более, вне локальных цивилизаций и их системы ценностей.

Именно потому, что в реальной истории общечеловеческая цивилизация складывается не из себя самой, а из всей совокупности абсолютно самоценных и не сводимых друг к другу локальных цивилизаций, ни одна из которых не может претендовать на статус общечеловеческой, именно поэтому ни одна из систем локальных ценностей, порожденных данными цивилизациями, точно так же не может претендовать на статус общечеловеческой. Это стоит подчеркнуть особо, перед фактом множащихся попыток представить одну систему ценностей одной локальной цивилизации - западной в качестве единственно универсальной, общечеловеческой. Реально же общечеловеческое, как ценность, существует лишь как абстракция от того предельно общего содержания, которое бытийствует в конкретной системе ценностей всех локальных цивилизаций и культур.

В настоящее время все локальные цивилизации находятся в состоянии углубления межцивилизационных связей и отношений. В этом смысле мир становится более взаимозависимым, в том числе и потому, что всякая локальная цивилизация стремится воспользоваться цивилизационным историческим потенциалом развития иной локальной цивилизации для усиления и саморазвития основ собственной, но никак не для их преодоления. Тенденцию к взаимодействию и единству современных локальных цивилизаций не следует путать с тенденцией к их единообразию. Если первая имеет место в современной истории и явно набирает силу, то для реальности второй нет никаких оснований, в том числе и по причине общеэволюционного свойства: все, что хочет принадлежать прогрессу, вынуждено изменяться с неизменным ростом многообразия содержания и уж, по крайней мере, с его сохранением, хотя бы потому, что сохранение многообразия является главным условием стабильности всех материальных систем, самой возможности их существования и развития.

Мировая история не может игнорировать реальности этой общей диалектической закономерности развития. Она не может унифицировать свое цивилизационное многообразие, свести его к содержанию одной единой цивилизации, общей для всего человечества. Люди не могут повсеместно, во всех историко-географических регионах Земли мыслить и переживать свое бытие одинаковым образом, верить и поклоняться одним и тем же Богам, жить одними и теми же ценностями и смыслами бытия, быть похожими друг на друга так и настолько, чтобы быть неотличимыми друг от друга, принадлежать одной цивилизации, одной культуре, одной религии, одной ментальности. Всему этому препятствуют системные различия в климате, географии, истории, культуре, экономике, социальности, религии, духовности, самом способе их проживания в истории, которые обнаруживают люди, принадлежащие к разным локальным цивилизациям.

Люди разных цивилизаций по-разному понимают Бога, а потому и по-разному строят свои отношения с ним; иначе понимают человека в его онтологических и экзистенциональных измерениях, а потому иначе относятся к человеку, иначе строят отношения между собой, между индивидом и обществом, коллективом, группой; по-разному относятся к государству и политике, а потому инаковым образом утверждают себя как граждан; иначе смотрят на семейно-брачные отношения, а потому обнаруживают массу различий в отношениях между мужем и женой, родителями и детьми; имеют разные представления о свободе, равенстве, братстве, правах и обязанностях, любви и ненависти, добре и зле, жизни и смерти, о высших целях и конечных смыслах бытия? - по всем этим и многим другим параметрам одна локальная цивилизация отличается от другой.

И все это, несмотря на то, что все они - цивилизации людей и, следовательно, на то общее, что, несомненно, есть между всеми ими, будет препятствовать преодолению их локальности, выходу за пределы их цивилизационной идентичности, слому генетического кода их истории, превращению цивилизационного многообразия истории в цивилизационное единообразие. И не важно на европейской, американской или какой-нибудь еще цивилизационной основе, на основе каких систем ценностей будет достигаться цивилизационное единообразие. Важно другое: оно будет цивилизационным единообразием, а вслед за этим и концом истории - цивилизационной и культурной энтропией истории. А там, где набирает силу историческая энтропия, там набирает силу исторический хаос, и это, как правило, происходит там и тогда, где и когда пространство истории превращается в пространство реализации исторических утопий.

Таким образом, есть более чем серьезные основания сомневаться в том, что мировая история развивается в сторону цивилизационной унификации и единообразия, складывания единой, общечеловеческой цивилизации, в пределах которой окончательно преодолеваются специфические особенности локальных цивилизаций, их фундаментальные ценности. Ни одна система человеческих ценностей, даже самая гуманистическая, выработанная и выстраданная какой-то одной локальной цивилизацией, не может быть воспринята в качестве основополагающей для своего бытия другой цивилизацией без серьезной работы по ее адаптации к своим аксиологическим особенностям. В противном случае мы имеем дело не с развитием цивилизаций в истории, процессами взаимодействия и взаимовлияния культур и цивилизаций, а с процессами взлома культурной и цивилизационной идентичности, с цивилизационной и культурной агрессией, завершающейся великими потрясениями истории.

Следовательно, речь должна идти не о кризисе идеи "всемирности" в мировой истории - становлении единой, взаимозависимой истории единого, взаимосвязанного и взаимодействующего человечества, процесс, нараставший с незапамятных времен и достигший особого, переломного этапа к концу XX столетия, а о кризисе явно упрощенных представлений об интеграционных процессах во всемирной истории. Судя по всему, ее действительное развитие не центрировано на достижение исторического однообразия, не направленно к тому, чтобы воплотиться в исторические, культурные и духовные формы какой-то одной цивилизации. Это явно одна из очередных утопий евро-центристского исторического сознания, которое стремится свести все реальное и возможное многообразие истории к многообразию европейской цивилизации.

Ибо, когда речь заходит о единстве всемирной истории, общечеловеческих ценностях и общечеловеческой цивилизации, изначально предполагается, что в качестве таковых или таковой выступают, если не в основном, то преимущественно ценности и основы европейской цивилизации или ее американской разновидности. Никто не отрицает их несомненной значимости на данном этапе исторического развития для всего человечества, для известной и в определенных границах необходимой, а потому и неизбежной его европеизации, но не в таких же масштабах, с которыми связана потеря исторической, цивилизационной, культурной, духовной и вслед за всем этим и национальной идентичности. Мир человеческой цивилизации и культуры не может стать чем-то одним, какой-то одной цивилизацией и культурой - одной Америкой, миром только американской цивилизации и культуры, для этого он слишком сложен и слишком богат содержанием.

Вместе с тем всемирная история действительно стремится стать всемирной, единой историей взаимосвязанных цивилизаций и культур, живущих взаимодополняющим и взаимоусиливающим историческим, цивилизационным, культурным и духовным потенциалом друг друга, но отнюдь не таким, который направлен на поглощение и разрушение друг друга. Ибо это будет тенденцией не просто к войне, а к особой, цивилизационной, тотальной войне, главным свойством которой станет этнокультурный геноцид против культурных основ цивилизации и ее этнических субъектов. На эту сторону вопроса следует обратить особое внимание, так как в современной истории явно начинает просматриваться усиление цивилизационных аспектов в логике исторического развития, в частности, перенесение основных источников конфликтов из области экономики, политики и обслуживающей их идеологии, из области социально-классовых отношений в область этнокультурных, межцивилизованных отношений.

Основными источниками конфликтов здесь становятся куда более фундаментальные феномены истории - различия в самих архетипах культуры, социальности, духовности, в самом способе их проживания в истории. А потому границы, разделяющие цивилизации, могут превратиться в границы столкновений их системных интересов - геополитических, демографических, экономических, социальных, различия в которых будут подпитываться принципиальными различиями цивилизационного масштаба - цивилизационными противоречиями, противоречиями в самих способах понимания и отношения к миру, в самой системе исходных ценностей, определяющих сам способ проживания жизни в истории и истории в своей жизни. История человечества может превратиться в историю столкновений цивилизаций, разных исторических потенциалов развития, разных вариантов исторического развития, разных представлений о самой истории.

Соответственно, логика цивилизационных столкновений будет подчинена действию иной, не формационной, а цивилизационной логике истории, с иными источниками противоречий, самих противоречий, с иной субъектной базой, этнокультурной, с иными способами их разрешения и масштабами последствий, по сравнению с которыми все, что было до сих пор трагического в истории, будет казаться лишь жалкой прелюдией подлинного апокалипсиса всемирной истории. Не исключается и другое: тенденция к единству истории человечества, взаимозависимости локальных цивилизаций станет мощным противодействующим фактором для разрастания цивилизационных различий и противоречий до стадии конфликтов, столкновений и взаимоуничтожения цивилизаций. У цивилизационной логики истории уже только потому, что она является цивилизационной, должно быть больше возможностей для цивилизованного способа исторического развития, для разрешения средствами культуры если не всех, то главных противоречий человеческой истории.

Как сложится всемирная история - покажет будущее, но уже сейчас не вызывает сомнений более фундаментальный характер цивилизационной логики истории по сравнению с формационной, цивилизационных противоречий по сравнению с формационными, цивилизационной исторической реальности по сравнению с формационной. В любом случае не вызывает сомнений другое: наступающая историческая эпоха становится эпохой господства цивилизационных закономерностей, временем цивилизационного самоопределения истории, историей консолидации и размежевания локальных цивилизаций - освобождения от всего того, что им не принадлежит и ими не является и интеграции со всем тем, что им принадлежит и ими является.

Отражением именно этих тенденций стала идея многополюсного мира как основы представлений о строении современного мира и природе межгосударственных отношений в нем, имеющая, таким образом, локально цивилизационную основу. Идея многополюсного мира является иным, доктринальным выражением в принципах внешнеполитической деятельности двух взаимосвязанных и фундаментальнейших фактов новейшей исторической реальности: первый - современный мир состоит из истории множества взаимосвязанных локальных цивилизаций; второй - отношения между ними составляют и в научно обозримой перспективе будут составлять основное содержание не просто текущей политики, но и на этой основе мировой истории в целом.

Все это указывает на феномен локальной цивилизации и цивилизационную логику истории как на историческую реальность, место, роль и сущность которой в мировой истории до сих пор в полной мере не осознается, а потому и в полной мере не учитывается в практике исторического творчества. Не в меру ангажированные универсалистскими схемами истории, навязанными формационной логикой истории, мы заметно преуспели в преодолении цивилизационной реальности истории и как реальности нашего исторического сознания, и как реальности самой истории. Итогом этого стало то, что стало: нет, не просто примитивизация представлений об истории, но примитивизация и хаотизация самой истории, те цивилизационные тупики и потрясения, которые мы с неослабевающими усилиями втягиваем на евразийские просторы СССР, а теперь и России.

При этом справедливость сказанного нисколько не колеблет справедливости другого - бесспорной фундаментальности феномена общественно-экономической формации и формационной логики истории. Формационная историческая реальность - это реальность, которая была, есть и остается. Другое дело, она не является единственной, которой исчерпывается вся историческая реальность, вся логика истории. Это становится очевидным при сравнительном анализе феноменов локальной цивилизации и общественно-экономической формации. И, в первую очередь, основ их бытия в истории.

3. ОСНОВЫ ЦИВИЛИЗАЦИОННОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ

РЕАЛЬНОСТИ

Действительно, локальная цивилизация и общественно-экономическая формация отличаются друг от друга, прежде всего, основами своего бытия в истории. В этой связи для понимания исторической сущности любой формации определяющее значение имеют ведущие формационные качества любого общества отношения собственности и власти, группирующиеся вокруг и на основе формационнообразующего основания любой формации - способа производства материальных благ, этого исторически конкретного способа существования общества в природе, производства и воспроизводства основ его материального бытия. Но непосредственно именно господствующая форма собственности определяет историческое качество господствующих в нем экономических отношений, а господствующая форма политической власти - историческое качество господствующих в обществе социально-политических отношений.

Что же касается всех остальных явлений и процессов общественной жизни, то они оказываются производными от отношений собственности и власти, но при этом таким образом, что все они, не исключая и самой власти, приобретают социальное качество в зависимости, в конечном счете, от господствующей формы собственности, пронизываются ее содержанием, определяются ее исторической сущностью. Материальное бытие и в нем отношение собственности ведет за собой все остальные формы бытия человека в обществе.

Так складывается целостная органическая система общества, объединенная единым основанием, ведущими формационно-образующими качествами, придающими соответствующее формационное качество всем остальным явлениям общества, его свойствам, связям и отношениям, превращая его из общества вообще в исторически конкретное общество, в общество определенной формации-стадии исторического развития. Естественно, все это базируется на исторически определенном характере и уровне развития производительных сил определенном типе и уровне отношения с природой, формационная разновидность и конкретность которых порождает формационную разновидность и конкретность всех отношений людей друг к другу - экономических, социальных, политических?

Все это достаточно общеизвестные положения, как и то, что с точки зрения своих оснований формация фактически полностью выражает материальные основы общественной жизни. Формационное бытие общества есть, прежде всего, его материальное бытие, а формационная логика истории, соответственно, есть логика производства и воспроизводства материальных основ бытия общества в природе. Естественно, все это затрудняет поиск специфических материальных основ локальной цивилизации, на которых она базирует свое бытие не как формация, а как именно локальная цивилизация. Очевидно, что они должны быть, ибо общество не может жить одной культурой, как не могли жить одной философией Древняя Греция, одним правом - Древний Рим, одной религией Средние Века, одной политикой - Новое и Новейшее время, а вся мировая история одними войнами. Любой период истории человечества был, есть и всегда будет периодом производства и воспроизводства обществом материальных основ своего бытия и, следовательно, периодом экономического бытия общества. Однако поиски материальных основ локальной цивилизации, специфичных по отношению к формационным, пока не завершились нахождением таковых. Если не считать попыток специфику материальных основ цивилизации связать с технико-технологическим базисом, а формации - с экономическим.

Технико-технологический базис своими корнями восходит к производительным силам, есть их предметная, вещественная составляющая. Он есть результат опредмечивания технологических функций человека посредством превращения вещества природы и естественных процессов в рабочее вещество и технологические процессы. Корни экономического базиса восходят к производственным отношениям, то есть к той социальной форме, в которой существуют производительные силы. А потому лишь в абстракции можно отделить технико-технологический базис общества от экономического, как лишь в абстракции могут существовать отдельно друг от друга производительные силы общества от производственных отношений.

Но главное заключается в другом - локальная цивилизация не может жить одними производительными силами, хуже того, базировать свое материальное бытие на бытие лишь технико-технологического базиса, а формация не может жить лишь одними производственными отношениями, базировать свое материальное бытие на бытии лишь экономического базиса. Для нормального бытия в истории необходимо и то и другое - единство технико-технологического базиса с экономическим, производительных сил с производственными отношениями. Но это означает, что у локальной цивилизации нет своих специфических материальных основ, отличных от таковых общественно-экономической формации. И это именно так.

Формационная и цивилизационная реальность - две взаимосвязанные стороны одной и той же исторической реальности, базирующейся на одной и той же материальной основе. Она едина для всей исторической реальности, а потому не может быть одной для формационной и другой для цивилизационной. Локальная цивилизация живет теми же материальными основами, что и формация, и у нее нет и не может быть неких своих цивилизационных материальных основ, отличных от формационных, так как формационные основы истории и есть ее материальные основы. Следовательно, локальная цивилизация живет теми формационными материальными основами общества, которые являются господствующими на данном этапе его исторического развития. Она есть способ проживания обществом своих формационных качеств в их предельно конкретной исторической специфике, которая порождается как раз цивилизационной исторической реальностью как конечным источником всех спецификаций истории.

Таким образом, и это симптоматично, она находится не в формационной, а именно в цивилизационной исторической реальности и логике истории. Именно здесь концентрируются не только локально-цивилизационные архетипы социальности, культуры, духовности, но и специфический способ их объективации в истории. Именно с ними входят в историю этнокультурные общности в качестве главных субъектов цивилизационной логики истории и именно к ним они адаптируют все осваиваемые новые формационные качества и свойства общества, которые именно в этой связи и на этой основе приобретают свою локально-цивилизационную специфику.

В итоге оказывается, что исторического универсализма больше в формации и формационной логике истории, чем в цивилизации и цивилизационной. А потому, если формация испытывает давление исторической спецификации, то оно восходит к локальной цивилизации как к своей конечной исторической причине, к формам исторической активности этнокультурных общностей, которые и только которые придают историческое своеобразие всему, что попадает в пространство их исторического творчества. Формация живет цивилизацией как формой и способом своего предельно конкретного воплощения в истории.

В этом смысле формационный потенциал истории может быть реализован только на базе локальной цивилизации и цивилизационной логики истории. Нет ни капитализма, ни феодализма, на рабовладения вообще, есть исторически конкретные формы их бытия, которые они приобретают в связи и на основе цивилизационной реальности. Они - историческая реальность только как составная часть цивилизационной реальности, только став японским, американским или российским капитализмом, только тогда, когда реализуют свой формационный потенциал развития на базе определенной локальной цивилизации, ее саморазвития.

Она дает им реальность, как формационным качествам, лишь в той связи и мере, в какой они становятся формационными качествами конкретной локальной цивилизации, которая есть одновременно исходное и конечное основание исторической реальности, то, что порождает из себя конкретность истории и что воплощает ее в себе. Локальная цивилизация есть альфа и омега исторического существования, пространство и время абсолютной полноты его бытия. Все, что существует в истории, существует лишь только постольку, поскольку способно стать и становится моментом цивилизационной реальности. Все, что не обладает такой способностью, не обладает способностью просто быть, стать моментом исторической реальности вообще.

Локальная цивилизация выступает своеобразным критерием отбора на историчность, того, что вообще может стать исторической реальностью. Не все, что возможно в истории вообще, в частности, в истории одной цивилизации, может стать реальностью в другой. Не может Европа стать Азией, арабский Восток китайским Востоком, Россия Америкой; русский не может жить как японец, американец как китаец, немец как индус? Всему этому противится история, культура, социальность, духовность, сам способ их проживания в истории. Всему этому противится все и вместе с тем не столько собственность и власть, специфика отношений, ими порождаемая, сколько более глубокая реальность, восходящая к архетипическим особенностям сознания и бессознательного.

Всему этому противится не столько формационная, сколько цивилизационная реальность, которая, следовательно, обладает, если не большей, то более фундаментальной реальностью, чем формационная. Поэтому именно она адаптирует к себе формационные качества общества, а не формация цивилизационные. При всей неизбежной взаимоадаптируемости их друг другу, локальная цивилизация выступает адаптирующей, а не адаптируемой частью исторической реальности в том числе и потому, что есть не просто самая фундаментальная часть исторической реальности, а такая, с которой связан эффект ее целостности. Историческая реальность приобретает формы целостности как раз по мере того, как приобретает формы бытия локальной цивилизации. А диалектика части и целого такова, что, в конечном счете, не целое адаптирует себя к части, а часть адаптирует себя к целому и именно это делает ее частью, а не целым.

Все это указывает на феномен локальной цивилизации и цивилизационной логики истории не просто как на часть исторической реальности, а такую, которая обладает всеми свойствами особой фундаментальности. И это несмотря на то, что в основе материальных основ локальной цивилизации лежат формационные основы, лишь адаптированные к особенностям локальной цивилизации. В этом смысле цивилизационная логика истории неотделима от логики формационной. Локальная цивилизация вместе с формацией проживает свою историю. И стадия формационного развития общества есть одновременно с этим и стадия исторического развития локальной цивилизации, но не она определяет историческую сущность локальной цивилизации.

Не феодализм, не капитализм, не социализм определяют историческую сущность России. То, что делает Россию Россией, Китай Китаем, Америку Америкой, лежит в совершенно иной плоскости развития истории, чем та, в которой находятся формационные качества общества. Это со всей очевидностью свидетельствует о том, что есть основы общества и его истории, которые, не будучи материальными и формационными, несмотря на это, являются не менее фундаментальными. Они и составляют основу локальной цивилизации, ее глубинную и истинную сущность.

В самом деле, в основе локальной цивилизации не может лежать ни экономика, ни политика, ни отношение собственности, ни отношение власти. Не в том смысле слова, что локальная цивилизация обладает невозможным способностью обходиться без экономики и без политики, а в том, что не они составляют основу и сущность локальной цивилизации. Ведь смена не только основных, но и всех формационных качеств общества, происходящих в пределах одной и той же локальной цивилизации, не влечет за собой ее смены. Она как раз сохраняет себя при всех формационных изменениях, ибо сохраняется ее основа, то, что делает ее локальной цивилизацией. Очевидно, то, что остается неизменным, что сохраняет одну и ту же цивилизацию при всех исторических изменениях, и будет ее основой как локальной цивилизации. Что же не изменяется или почти не изменяется во всех формационных и исторических изменениях, сохраняя неизменной локальную цивилизацию и как локальную, и как цивилизацию? Просматриваются несколько оснований устойчивости.

Прежде всего, это сам субъект локальной цивилизации - этнокультурная общность. Историю делают не исторические законы, не божественный промысел, не великие идеи сами по себе, не бытие, которое определяет сознание, историю делают люди, а потому она сохраняется до тех пор, пока сохраняются сами люди, а точнее те социокультурные общности, которые они создают, вступая в историческое творчество. Оно - удел не отдельной, пусть даже и сверходаренной личности, а только общности людей. Нельзя творить историю, пусть в гордом, но в одиночестве, она предмет коллективных усилий людей, объединенных общими интересами, целями и смыслами исторического существования, всеми факторами интеграции и идентификации.

Именно поэтому история есть только там, где есть общности людей и ее, как истории, больше там, где эти общности не просто большие, а лучше организованны и более глубоко объединены общими факторами интеграции и идентификации. И до тех пор, пока будут существовать общности людей, в данном случае этнокультурная, будет существовать история, в данном случае как история локальных цивилизаций. Этнокультурная общность, ее уникальность и устойчивость есть исходное условие уникальности и устойчивости локальной цивилизации. Поэтому все, что разрушает этнокультурную общность, разрушает локальную цивилизацию и все, что способствует ее сохранению, способствует сохранению локальной цивилизации. Что же способствует сохранению этнокультурной общности и как этнической, и как культурной?

С одной стороны, это тотальное изменение, изменение всего, что можно изменить. И об этой стороне сохранения этнокультурной общности как субъекта локальной цивилизации следует сказать особо, чтобы не сложилось впечатление, что исторический застой, стагнация - чуть ли не единственное средство сохранения в истории. Как раз наоборот: история принадлежит одной партии - партии вечного изменения. Все, что хочет сохраниться в истории, должно изменяться. Но это должен быть не хаотический поток изменений, а исторический, то есть изменение должно быть изменением с сохранением исторической преемственности и основных форм идентичности в истории исторической, культурной, духовной. В первом случае историческая преемственность не позволяет истории при всяком историческом изменении начинаться как бы заново. Она превращает историю в собственно историю - не просто в процесс взаимосвязанный во времени, а в такой, в пределах которого происходит аккумуляция исторического содержания, благодаря чему история превращается в историческое развитие.

Таким образом, историческая преемственность и есть то, что позволяет сохраняться прошлому в настоящем, что актуализирует его бытие на всем пространстве бытия истории, превращая всякое изменение в истории в процесс сохранения самой истории. При всех реальных и возможных изменениях в истории в ней неизбежно, а потому всегда в той или иной мере сохраняется связь времен, "времен связующая нить". И это происходит благодаря не только исторической преемственности, но еще и тому, что лежит в основе самой преемственности. На эту сторону устойчивости истории, сохранения этнокультурной общности и вслед за ней самой локальной цивилизации стоит обратить особое внимание, ибо историческая преемственность - это только механизм сохранения истории, но еще не сама история, не то, собственно, что в ней сохраняется при всех изменениях.

А это, судя по всему, основы идентичности - исторической, культурной, духовной. Именно они сохраняются во всех изменениях истории, на этой основе сохраняя саму историю, образуя основу ее воспроизводства не в качестве истории вообще, а в качестве определенной истории, с конкретным культурным и духовным наполнением. При этом основы идентичности не могут измениться в принципе, так как в противном случае должна будет измениться сама история, культура, духовность, а точнее - они должны будут исчезнуть, уступив место другой истории, культуре, духовности, с другими основами идентификации.

Следовательно, история - это не только и не просто состояние экономики, социальности, политики, это еще и состояние души и в ней человеческого сознания. В конечном итоге все, что совершается в истории человечества, совершается не столько для человеческого тела, сколько для человеческой души. Полнота исторического бытия - это, в первую очередь, полнота бытия человеческой души. Там, в ее основах история находит все, что делает ее историей, что придает ей и ценность, и цель, и смысл. Там же находится и то, что умирает последним - основы идентичности - связующее начало всех времен и всех народов. Оно же является чуть ли не единственным персистирующим началом истории, то есть таким, которое присутствует и сохраняется во всех состояниях истории, культуры, духовности. В истории все течет, все изменяется, многое исчезает, но неизменными остаются основы идентичности - основы человеческой истории в основах человеческой души. Измените основы человеческой души, основы ее идентичности, и вы измените человеческую историю, она станет историей другой души, другой культуры и духовности - просто другой историей.

Таким образом, основы идентичности - исторической, культурной, духовной и есть то, что сохраняется во всех изменениях истории, сохраняет этнокультурную общность в качестве субъекта локальной цивилизации и на этой основе саму локальную цивилизацию и как локальную, и как цивилизацию. Их место в основах локальной цивилизации и истории в целом позволяет говорить о ценностях идентичности как о своеобразном генетическом коде истории коде цивилизационной идентичности истории, благодаря которому в сознании человека происходит акт идентификации по всем азимутам исторического, культурного и духовного бытия, что превращается в акт идентификации самой истории. В актах цивилизационной идентификации на любой стадии формационного развития и отчасти независимо от них сама история воспроизводит себя в качестве истории и в том цивилизационном и историческом качестве, которое определяется конкретностью содержания генетического кода истории. Место и роль генетического кода истории в истории человечества во многом оказывается аналогичным тому, которое занимает в истории эволюции жизни на Земле генетический код жизни.

Подобно тому, как генотип определяет то, какой будет форма жизни, ее видоспецифические особенности, так и генетический код истории определяет то, какой будет история - социальность, культура, духовность, сам способ их объективации в истории и самой истории, какими будут локальные особенности исторического творчества, локально цивилизационные особенности истории. При этом генетический код истории архетипичен. В нем аккумулируется вся история локальной цивилизации. А потому его изменение - занятие с крайне сомнительным смыслом, так как в этом случае предполагается изменение всей истории. Но это не по силам даже Богу. Даже Бог не может сделать бывшее не бывшим или, тем более, иным. Прошлое самодовлеет в настоящем, история в истории. По этой причине при любых масштабах насилия над историей, ее генетическим кодом, побеждает история, ее генетический код. Основы идентичности истории, культуры, духовности вновь будут воспроизводить себя и, следовательно, саму историю только в более извращенных формах.

Взлом цивилизационной идентичности, ее исторических, культурных и духовных основ, подобно взлому основ идентичности отдельной личности, ведущему к личностной патологии - шизофреническому раздвоению личности, ведет к исторической патологии - исторической шизофрении, раздвоению и растроению исторического, культурного и духовного самосознания и на этой основе к полной хаотизации истории, когда люди лишаются основ для бытия своей души и вслед за этим основ самого своего бытия в истории, которые исчезают вместе с исчезновением цивилизационной идентичности, ее исторических, культурных и духовных основ. История превращается в историю цивилизационных потрясений, потрясений основ истории и в той самой мере, в какой становится потрясением основ человеческой души. Пространство истории превращается в пространство безудержного разгула любых символов Веры, любых ценностей, любых смыслов, любой логики развития. История вместе с утратой своего генетического кода истории - основ идентичности лишается своего самоорганизующего начала.

В этом смысле генетический код истории и есть порядок в беспорядке. Он не позволяет истории быть какой угодно, осуществляться по произвольной логике истории, а только такой, которая соответствует цивилизационным основам и логике данной локальной цивилизации. Как архетипический феномен, генетический код истории отвечает за воспроизводство истории как истории локальной цивилизации, ее культуры и духовности, начиная с архетипических глубин. А потому генетический код истории есть абсолютный исторический феномен с абсолютной исторической величиной, который и которая не меняются в своей сущности в зависимости от исторического времени или исторических обстоятельств. Вопреки им, вопреки всему, что происходит в истории, генетический код истории упорно воспроизводит ту историю и ту логику истории, которые соответствуют его содержанию как архетипической основе истории. Все это требует более внимательно отнестись к его составу и содержанию, ибо они оказываются составом и содержанием основ локальной цивилизации и цивилизационной логики истории.

Прежде всего, что значит генетический код истории как архетипический феномен, как архетипическая основа локальной цивилизации и ее истории? Архетип - это самая глубинная часть основы истории, которая коренится не где-нибудь, а в основах человеческой психики - в коллективном бессознательном. Это глубинная часть психики, которая, в отличие от нашего непосредственного сознания, имеющего полностью личностную природу, имеет универсальную и безличную природу. Это своеобразная "вторая психическая система, имеющая коллективную, универсальную и безличную природу, идентичную у всех индивидов. Это коллективное бессознательное не развивается индивидуально, но наследуется. Оно состоит из предшествующих форм, архетипов, которые лишь вторичным образом становятся осознаваемыми и которые придают определенную форму содержанию психики"4.

Архетип - суть универсальные праобразы, праформы человеческого мышления, отношения, поведения, типичные способы понимания, отношения и поведения в мире. Он имеет приблизительно такое же отношение к психическому, как инстинкт к биологическому и есть универсальный регулятор психической жизни, своеобразный психический инстинкт глубочайшего залегания в основах человеческой души. Он - априорная форма психики. И, что весьма существенно, архетип не принадлежит отдельной личности, а только общности людей, в частности и, прежде всего, этнокультурной, а потому присутствует в личности лишь в той связи и мере, в какой она принадлежит конкретной общности людей, ассоциирует себя с ней. В этом смысле принадлежность к определенной общности людей, в данном случае этнокультурной, определяется принадлежностью к ее архетипическим основам. Архетип - это самый глубокий уровень личностной идентификации, идентификации с той общностью, с которой личность себя отождествляет. Эта операция отождествления-идентификации не может игнорировать архетипических основ, без которых она не просто не полна, а просто не может состояться.

К. Юнг сравнивал архетип с кристаллической формой, с системой осей кристалла, которые преформируют кристалл в растворе, выступая как силовое поле, распределяющее частицы вещества не произвольным и хаотическим образом, а всегда таким, которое соответствует внутренней природе кристалла. В психике таким "веществом" выступает весь внешний и внутренний опыт личности, организуемый согласно содержанию соответствующего архетипа этому силовому полю человеческой психики, преформирующему весь опыт личности не произвольным образом, а всегда таким, которое соответствует внутренней природе архетипа. Он предстает как система установок и реакций, определяющих жизнь человека, как единство познавательного образа и поведенческого акта, канализирующего мышление, отношение и поведение личности. А потому они не могут носить произвольного характера, а только такой, который актуализируется и направляется содержанием архетипа.

Его влияние невозможно преодолеть, ибо он аккумулирует в себе весь родовой опыт человека, всей его истории, культуры, духовности, на этой основе превращаясь в носителя базовых ценностей идентичности. И поскольку этот опыт - опыт не вообще, в его основе лежит опыт конкретной истории, культуры, духовности, конкретного субъекта истории - этнокультурной общности, то постольку и архетипы существуют не как архетипы вообще, а как архетипы конкретных этнокультурных общностей конкретных локальных цивилизаций. Они есть их неуничтожимая основа - основа этнокультурной общности как главного субъекта локальной цивилизации и вслед за этим самой локальной цивилизации и цивилизационной логики истории в целом.

Таким образом, генетический код истории есть система архетипов социальности, культуры, духовности этнокультурных общностей людей, способ кодирования и раскодирования их содержания, на базе которого происходит историческая, культурная и духовная идентификация этнокультурных общностей, их самоопределение в общем потоке бытия истории человечества, с неизбежным превращением ее в свою собственную, локально центрированную - ограниченную и организованную в историю, культуру и духовность локальной цивилизации.

Как генетический код истории, он складывается из архетипов троякого происхождения - исторических, культурных, духовных, в которых содержатся духовные, культурные и исторические коды локальных цивилизаций, способы кодирования и раскодирования их духовности и культуры, самой логики их бытия и развития в истории. Соответственно, у каждой локальной цивилизации формируется свой генетический код истории, свои исторические, культурные и духовные архетипы, свои способы кодирования и раскодирования духовной, культурной и исторической информации, а потому своя духовность, культура, история, свой способ бытия в истории, который становится способом бытия локальной цивилизации, ее истории, культуры, духовности.

Духовный код локальной цивилизации предстает как система архетипических представлений прежде всего о мире трансцендентных ценностей, целей и смыслов бытия, тех, которые в любом случае лежат за пределами наличных форм действительности. Духовность - это бытие в пространстве высших смыслов и ценностей бытия всего сущего, рожденных отношением тождества человека со всем сущим на уровне его субстанциальности. Они досягаемы для человека, но всякий раз как для нового человека, для нового субъекта истории, культуры, самой духовности, как результат огромной его работы над самим собой как человеком. Они результат трансцендирования человека к трансцендентному, преодоления человеком себя конечного, конечных форм своего бытия и выхода к освоению новых, высших и вечных ценностей и смыслов бытия, в ранее недоступных для себя их свойствах, связях и отношениях. Сакральную сердцевину духовного кода локальной цивилизации образуют представления об Абсолюте - Боге.

Бог един, но он един по-разному в разных цивилизациях, он по-разному представлен в них, по-разному осмысливается и по-разному переживается. И уже только это определяет различия в духовных основах локальных цивилизаций. Каждая из них в основах своего духовного бытия имеет свой духовный код, свою систему архетипических представлений о мире высших трансцендентных ценностей, целей и смыслов бытия, свои способы трансцендирования к ним, освоения, очеловечивания, одухотворения мира неочеловеченных, неодухотворенных сущностей объективной реальности. Всем этим одна локальная цивилизация отличается от другой. Там, уже из глубин архетипов духовности одна цивилизация начинает процесс своей спецификации, который завершается тем, что всякая локальная цивилизация живет в своем пространстве духовности, со своей иерархией высших ценностей и смыслов бытия, со своими представлениями о Боге, божественном и земном, вечном и преходящем, добродетельном и греховном, правде и лжи, со своими способами духовного бытия в пространстве духовности.

Духовность - это бытие в пространстве высших смыслов бытия. Бездуховное бытие - это бессмысленное бытие. А потому духовность - это процесс превращения пространства просто бытия в пространство осмысленного бытия, в пространство человеческих смыслов бытия. Для всякой локальной цивилизации они будут приобретать специфическое содержание. Всякая цивилизация живет в своем духовном пространстве, ибо по-своему превращает пространство просто бытия в пространство человеческих смыслов бытия. И то, что определяет сам способ этого превращения и, соответственно, его результат, это духовный код локальной цивилизации. При всех изменениях в истории и самой истории духовный код цивилизации сохраняется, а вместе с ним сохраняются основы духовной идентичности, всякий раз воспроизводящие бытие цивилизации в пространстве аутентичнных ее сущности духовных смыслов бытия. Духовный код локальной цивилизации умирает последним, а вместе с ним и сама локальная цивилизация.

Духовный код локальной цивилизации есть неотъемлемая и самая глубокая часть ее культурного кода. Ведь духовность - это высший цвет культуры, та сфера бытия, в которой культура подводит конечный итог своего саморазвития. Духовность выше там, где выше культура, и чем более развитой оказывается культура, тем более развитой и глубокой оказывается духовность. Это сообщающиеся сосуды одного бытия - человеческой души. В этом смысле культурный код локальной цивилизации можно уподобить коду ее души, которым кодируется и раскодируется весь мир человеческой субъективности локальной цивилизации, сами способы его проявления в образе жизни индивидов, в стереотипах их поведения и общения, в способах отношения к природе, другим людям, к самим себе. Всем этим уже на уровне субъективности - рационального и иррационального одна локальная цивилизация отличается от другой. И эти различия восходят к архетипическим основам и особенностям культуры локальных цивилизаций, к их основам в человеческой душе.

Душа цивилизации - это ее культура, душа культуры - это ее язык. Язык - это дом цивилизации, в котором он самый архетипический феномен. Именно язык кодирует, и в нем содержатся все коды и все смыслы культуры. Он есть непосредственная действительность души цивилизации, ее культуры, способ бытия и материализации всех ее ментальных структур. По этой причине цивилизация и язык находятся в отношениях тождества, она говорит только своим языком, смерть которого есть смерть самой локальной цивилизации. Вот почему всякая цивилизация, несмотря даже на всю свою реальную многоязычность, в действительности имеет все-таки один язык, говорит и мыслит на одном языке, языке цивилизационного общения, цивилизационной идентичности. Владеющий им владеет культурой цивилизации, ее душой, а значит, самой цивилизацией. Именно через язык, через пространство его бытия любой индивид, даже вопреки своему желанию, входит в пространство бытия цивилизации, оно становится пространством бытия его души. Язык цивилизации является самым мощным, действенным и наглядным фактором цивилизационной идентичности, действующим тем эффективнее, чем незаметнее. Язык есть последняя опора локальной цивилизации в человеческой душе, она же есть и основная.

Цивилизация - это способ бытия культуры в истории и самой истории в культуре. Она соединяет культуру с историей и историю с культурой, превращая их в единую историю - историю цивилизации. Но в этом единении и, следовательно, в истории цивилизации культура составляет и скелет, и плоть, и кровь цивилизации, она составляет гораздо больше - ее нетленную душу. Цивилизация есть все, что есть культура, она стремится воплотиться в культуре, стать культурой, но становится цивилизацией, ибо есть не только бытие культуры, но и ее инобытие. В культуре содержится компонент, который препятствует ей полностью раствориться в цивилизации, стать цивилизацией. Но для самой цивилизации это не имеет никакого значения, для нее ее бытие, как цивилизации, есть бытие в пространстве культуры, в пространстве ее архетипов - аксиологических, духовных, социальных. Для всякой локальной цивилизации они приобретают специфическое содержание, а потому всякая цивилизация творит культуру в соответствии со своими архетипами культуры.

Всякая локальная цивилизация по-своему соединяет культуру с историей и историю с культурой, имеет свой способ бытия культуры в истории и истории в культуре, а потому имеет и живет в своем пространстве бытия культуры, в котором по-своему развивает и объективирует культуру. И то, что определяет сам способ взаимопревращения пространства и бытия культуры в пространство и бытие истории и, тем самым, ее результат - бытие локальной цивилизации, есть культурный код цивилизации. При всех действительных и возможных изменениях в истории он остается неизменным, сохраняя основы культуры и культурной идентичности локальной цивилизации. Благодаря культурному коду локальная цивилизация воспроизводит себя в пространстве бытия своей культуры, воспроизводит свою культуру как образ жизни своей Души, в сущности, она воспроизводит свою неуничтожимую основу.

И последнее, что необходимо отметить, завершая анализ генетического кода истории. В его структуру входит сам исторический код истории в том его значении, которое позволяет осмыслить специфику самого способа проживания локальной цивилизацией своей истории. Все многообразие архетипов социальных, культурных, духовных, в своей совокупности образующих духовный и культурный коды локальной цивилизации, интегрируется в новое качество исторический код. В нем представлены архетипы, которые лежат в основе воспроизводства самой специфики исторического творчества локальной цивилизации в истории. Несомненно, эта специфика связана с реализацией духовных, культурных, социальных архетипов локальной цивилизации, но добавляет к ним совершенно новый содержательный момент, завершающий становление цивилизационной целостности, целостности ее архетипических основ. Исторический код локальной цивилизации кодирует и раскодирует сам способ объективации в ее пределах социальности, культуры, духовности, самой истории, специфику самого исторического творчества локальной цивилизации. Этим - самим способом проживания своей истории - одна локальная цивилизация отличается от другой и отличается уже на уровне архетипов своего исторического кода.

У каждой локальной цивилизации, несмотря на их общеисторическое и общецивилизационное единство, он достаточно своеобразен, обусловливая и своеобразие исторического творчества и на этой основе самой истории. Все различия, которые существуют между локальными цивилизациями в их понимании и отношении к Абсолюту - Богу, к миру трансцендентных сущностей, человеку, обществу, нации, государству, семье, детям, в их представлениях о смерти, жизни, свободе, воле, законе, равенстве, рабстве, любви, добре, зле, счастье, горе... о высших ценностях, целях и смыслах бытия - все это не уходит в никуда, все это присутствует в истории, определяя мотивы, нормы, стереотипы поведения и отношения ко всему сущему, к самой истории, а значит, и саму историю, сам способ ее проживания людьми. Он закодирован в историческом коде локальной цивилизации и остается неизменной и постоянной величиной на протяжении всей ее истории, образуя основы ее идентичности, основы для производства ее как истории данной локальной цивилизации. Они не могут стать иными, ибо это будет предполагать становление иного этнокультурного субъекта локальной цивилизации, а вслед за этим и иной цивилизации. Это будет предполагать просто замену одной локальной цивилизации другой, выход в пространство другой истории, с другим историческим, культурным и духовным кодами, с другой цивилизационной логикой истории.

Итак, генетический код истории - это не просто историческая реальность, а самый фундаментальный феномен именно цивилизационной исторической реальности, действенный фактор цивилизационной логики истории, неуничтожимая основа локальной цивилизации. Он есть совокупность духовного, культурного и исторического кодов истории, способ кодирования и раскодирования конкретных архетипов социальности, культуры, духовности, самого способа их проживания в истории и самой истории. Все это превращает генетический код истории в носителя всей системы архетипов социальности, культуры, духовности, лежащей в основах локальной цивилизации и образующей основу для исторической, культурной и духовной идентификации этнокультурной общности, для воспроизводства ее в истории в качестве главного субъекта локальной цивилизации и цивилизационной логики истории.

В генетическом коде истории происходит аккумуляция всей истории, не какой-то его отдельной формационной стадии, а именно всей истории, как истории данной этнокультурной общности. Благодаря этому он является соединяющим началом всех исторических стадий, периодов, эпох, не дает им распасться, превратиться в ничем не связанную последовательность времен и поколений. Он есть связующая нить времен и поколений и не где-нибудь, а в основах человеческой души. В связи с этим генетический код истории есть нечто большее: он аккумулирует в себе не только всю историю, но и все, что есть в истории, саму историю. Все в истории и своей сущностью, и своим содержанием уходит в сущность и содержание генетического кода истории. Именно он кодирует все, что есть история и что есть в истории, наделяя ее знаковыми и кодовыми смыслами определенной цивилизации и культуры. Он становится наиболее концентрированным воплощением истории, ее духа и души, ее исторической, цивилизационной и культурной сущности. Все это не остается рядом с историей, все это вновь воплощается в истории, объективируется и опредмечивается во всем, что претендует на явление или событие в истории, во всех новых формах объективированного, предметного и духовного бытия истории - в вещах, свойствах и отношениях и, главное, в самом человеке.

Каждый человек, актуализируя в себе и для себя предметные, объективированные и духовные формы бытия истории, воспроизводя себя в истории и историю в себе, осуществляет все это на основе раскодирования культурно-исторических, цивилизационных кодовых смыслов, распыленных во всем, что есть история и что есть в самой истории, в ее предметных, объективированных и духовных формах бытия. В этом процессе они становятся достоянием его души: генетический код истории, находящийся вне человека, в самой истории, становится состоянием его души, системой архетипов с цивилизационно определенным кодовым смыслом, основой для идентификации себя с определенной локальной цивилизацией и ее субъектом, этнокультурной общностью. И уже оттуда, из глубин человеческой души, генетический код истории в качестве главного цивилизационнообразующего и этнокультурного начала вновь возвращается в историю, начинает определять отношение человека ко всему сущему, все формы его исторической активности, сам способ его исторического творчества, бытия в истории и истории в себе. Так круг замыкается: история вне человека превращается в историю в человеке, на этой основе втягивая человека в историю, как в историю определенной локальной цивилизации.

Весь этот процесс и абсолютно все в этом процессе становится цивилизационно и этнокультурно центрированным и в той самой мере, в какой цивилизационно и этнокультурно центрированной оказывается душа человека. Она есть единственный, а потому и абсолютный по своему значению феномен, в котором и только посредством которого происходит кодирование и раскодирование генетического кода истории, его опредмечивание и распредмечивание в истории, сам процесс превращения истории в историю локальной цивилизации. Душа - основное место актуализации и воспроизводства истории в человеке и человека в истории и как истории локальной цивилизации, и как человека локальной цивилизации. Душа - основной дом бытия локальной цивилизации, генетического кода ее истории, который становится генетическим кодом истории в той самой мере, в какой становится генетическим кодом человеческой души.

Таким образом, генетический код истории и есть та основа общества и его истории, которая, не будучи материальной и формационной, несмотря на это, является не менее фундаментальной, образуя основу локальной цивилизации - цивилизационной исторической реальности и логики истории. И эта основа находится не где-нибудь, а в основах человеческой души, в ее архетипических глубинах. И это не должно обескураживать с позиций материализма в истории. У истории есть не только материальные, но и духовные основы, не только те, которые лежат в основе экономики, но и те, которые лежат в основах человеческой души, ибо история - это не история человеческого тела, а история человеческой души и все, совершающееся в ней, совершается отнюдь не для человеческого тела, а во имя и для человеческой души. История есть еще и то, что есть ее душа и что эта душа знает о себе и о своей истории, а потому история - это еще и состояние души, образ ее жизни, история души. И пусть она, в конечном счете, определяется бытием. Это в данном случае не так важно. Важно другое: что определяет душа и в ней сознание в своем бытии и в бытии истории.

А история человечества устроена так, что, чем больше нечто в ней и она сама становятся человеческими и в этом смысле человечными, тем больше они определяются не бытием, а сознанием. В этом суть диалектики бытия и сознания в истории, которая лишь, в конечном счете, укладывается в отношения определения сознания бытием. Во всех остальных случаях речь идет не просто о формах активности сознания по отношению к бытию, а о совершенно иной реальности в их отношениях: когда по мере очеловечивания истории и самого человека история начинает определяться не столько бытием, сколько сознанием. В этом случае само общественное бытие людей становится инобытием человеческого сознания, объективацией высших сущностей, основных интенций и форм бытия сознания. Сознание начинает определять бытие в той связи и мере, в какой бытие становится бытием сознания, его объективированным бытием. Подлинно человеческое в человеке и его истории неотделимо от человеческой души, от объективации души и ее сознания в формах исторического бытия человека, которые на этой основе, становясь бытием его души, начинают определяться сознанием человека, а не его бытием.

И это главное обстоятельство, сопутствующее пониманию духовных основ истории, их подлинной роли в становлении основ цивилизационной исторической реальности и логики истории, которые действительно сводятся к основам человеческой души, к ее архетипическим основам - к тому генетическому коду истории, что лежит в духовных основах локальной цивилизации и цивилизационной логики истории. Именно генетический код истории сохраняет себя при всех формационных изменениях, оставаясь практически неизменным при всех изменениях в истории и самой истории. Именно он постоянно воспроизводит основы исторической, культурной и духовной идентичности этнокультурной общности людей и вслед за этим и на этой основе основы идентичности локальной цивилизации и как локальной, и как цивилизации - те основы человеческой истории, которые коренятся в основах человеческой души. Там, в исходных и сакральных глубинах идентичности человеческой души всемирная история находит истоки своей цивилизационной идентичности, неуничтожимые основы для сохранения и воспроизводства локальной цивилизации и цивилизационной логики истории.

Все эти различия, которые обнаруживают феномены формации и цивилизации в своих основах, неизбежно сказываются на логике исторического развития. Есть все основания говорить о принципиальной специфике формационной и цивилизационной логики истории, восходящей к специфике их оснований. Если формационная логика истории больше базируется на логике социально-экономического и политического развития, то цивилизационная, не преодолевая формационной, более того, базируясь на ней, вместе с тем исходит преимущественно из логики развития культуры, сознания, духовности, она отражает то, что есть душа и дух в истории общества. По сравнению с формационной, цивилизационная логика истории выражает как раз тот, в общем-то, никем не оспариваемый факт, что не хлебом единым жив человек, но и духом своим и, в конечном счете, своей душой, поскольку только такая жизнь и является подлинно человеческой.

Именно к ней он и стремится на протяжении всей своей истории, превращая в этом процессе саму историю из просто истории в подлинно человеческую, подлинность которой, таким образом, определяется масштабом и характером присутствия сознания в истории, тем, до какой степени не сознание определяется бытием, а бытие определяется сознанием. И это не просто факт, а фундаментальный факт истории, благодаря которому история человечества предстает, прежде всего, как история человеческой души, неисчерпаемого мира человеческой субъективности, его изменения и как человеческого, и как субъективного. Отражением именно такой логики исторических изменений и выступает цивилизационная логика истории - суть духовная логика истории, логика развития человеческой души.

Таким образом, с точки зрения своих оснований формационная логика истории предстает как логика производства и воспроизводства материальных основ общества и истории. Цивилизационная - как логика производства и воспроизводства духовных основ общества и истории, логика производства и воспроизводства мира человеческой субъективности, человеческой души. В конечном счете, это логика бытия культуры, способ развития и объективации ее содержания в истории, на основе которого одна локальная цивилизация отличается от другой, превращаясь в образ жизни человеческой души. В этом смысле локальная цивилизация - это воплощение души и духа этноса, их объективированных форм существования. Соответственно, цивилизационная логика истории - это логика изменения человеческого сознания и превращения его в основу изменения общества и его истории. Это не значит, что бытие не определяет сознание и что бытие не является основой общества и его развития. Это означает другое: история постоянно стремится к возрастанию самоопределения себя сознанием, к тому, чтобы всякая новая ступень исторического развития была и новой ступенью возрастания роли сознания в истории, его превращения в основу изменения общества и его истории.

И это обусловлено не какими-то потусторонними факторами, обретающимися вне истории, а самой историей, усложнением проблем исторического развития, задач исторического творчества и настолько, что их решение по силам не просто особо развитому историческому субъекту, а такому, который кладет в само основание своего исторического творчества сознание, особо развитое сознание. Это всеобщий закон истории: по мере исторического прогресса, вместе с усложнением задач исторического творчества возрастает самоопределяемость истории сознанием, масштаб превращения сознания в основу изменения общества и его истории. Бытие, которое знает свое бытие, принципиально отличается от бытия, которое его не знает, и ровно настолько, насколько знает или не знает свое бытие. И это не остается безразличным к отношению бытия и сознания в истории и к самой истории, в пределах которой бытие тем больше определяет сознание, чем меньше сознание знает свое бытие и, напротив, чем больше сознание знает свое бытие, тем меньше определяется бытием, тем больше становится основой для самоопределения истории сознанием, миром человеческой субъективности, культурой, духовностью, а не миром экономики, человеческой материальности.

Человек хочет жить в истории, которая соответствует и определяется его сознанием, ценностями его души, ибо только так, только на этой основе она будет строиться в соответствии с его сущностью как человека, становиться пространством адекватного воплощения его бытия как подлинно человеческого. И это изначально присущее свойство человеческого бытия - стать воплощенным бытием своей сущности, каковым оно становится как раз по мере того, как становится осмысленным бытием, бытием сознания, знающим свое бытие и бытие природы. И чем больше оно становится знающим, тем больше оно становится подлинно человеческим, а значит, и человечным - бытием, которое определяется сознанием и ровно настолько, насколько оно знает и на этой основе практически овладевает своим бытием. Именно в этом процессе оно становится еще и воплощенным бытием свободы. Если быть человеком значит быть свободным, то свободным человеческое бытие становится не тогда, когда оно определяется бытием, а тогда, когда оно определяется сознанием, знающим свое бытие. Знание есть атрибутивное состояние свободного бытия в мире. И чем больше оно определяется сознанием, знающим свое бытие, тем больше оно становится свободным, подлинно человеческим бытием.

Таким образом, выстраивается закономерная взаимозависимость: чем больше человек воплощает в своем бытии свою сущность, тем больше оно становится свободным, а чем больше оно становится свободным, воплощенным бытием свободы, тем больше оно воплощает в себе бытие человеческого сознания, тем больше, как бытие, определяется сознанием. Так человек прорывается из истории как царства слепой необходимости в историю как царство свободы и в той самой мере, в какой превращает сознание в основу изменения общества и истории, в какой история начинает самоопределять себя посредством сознания.

В конце концов, история, как история людей, изменяется лишь на основе и после изменения их сознания. Мир, находящийся вне нас, становится для нас действительностью только тогда, когда он становится частью нашего внутреннего мира, мира нашей и моей субъективности, моего сознания. Все битвы, разыгрывающиеся вне меня, становятся действительностью для меня только через битвы моего сознания. Мое сознание не определяет бытие вне меня, но оно определяет его бытие во мне, а значит и мое бытие как таковое, и через него и только через него влияет на бытие вне меня. Ничего в обществе не меняется, если не меняется его сознание - всеобщая, непосредственная основа и передаточный механизм всех изменений в обществе. И хотя бытие, в конечном счете, определяет сознание, но только изменение и измененное сознание изменяет бытие. А это зависит не только от изменения бытия, но еще и от изменения самого сознания.

Не все в сознании вообще изменяется в зависимости лишь от изменения бытия людей, есть многое в сознании, что изменяется в зависимости от изменения самого сознания или в зависимости от его неизменных основ генетического кода истории локальной цивилизации, ее исторических, культурных и духовных архетипов. В этом смысле сознание имеет собственную логику изменения в зависимости от своих неизменных архетипических основ. В сознании не все возможно именно потому, что не все находится лишь в зависимости от изменения изменяемых материальных и духовных основ его бытия, но и в зависимости от неизмененных духовных сущностей истории, ее архетипических основ в человеческой душе.

Пожалуй, это единственно абсолютная константа истории, ее неизменяемая основа, которая, по крайней мере, изменяется последней, а вместе с ней изменяется и все в истории, и сама история. Она становится не просто историей другой формации, новой стадией одной и той же истории, а просто иной историей, историей иной локальной цивилизации. И эта абсолютная константа истории находится в основах именно локальной цивилизации, а не формации, в основах цивилизационной, а не формационной логики истории, не в материальных, а в духовных основах общества и его истории, в основах человеческой души.

Все изменяется в истории, обществе, в самом человеке, но архетипические основы его души остаются неизменными, сохраняя в неприкосновенности основы исторической, культурной и духовной идентичности как личности, общества, так и истории в целом, не позволяя им раствориться в потоке исторических, культурных и духовных изменений, в потоке взаимовлияний цивилизаций и культур. Поэтому именно архетипические основы человеческой души и есть то, что превращает изменение сознания, его состояний в основу изменения общества, его состояний - то, что вообще делает зависимым общество и его историю не только от материального бытия, но и от бытия его сознания, от его неизменных архетипических основ. Они, как абсолютная константа истории, определяют историю не меньше, чем материальное бытие людей. И неважно, что они, в свою очередь, продукт истории и сложились не без влияния и на основе материального бытия людей. Но с тех пор при всех изменениях истории и ее материальных основ, они оставались не только сохраняющимися основами истории в человеческой душе, но и такими, с которыми неизбежно считались все изменения самих материальных основ истории, ее формационных качеств.

Все эти нюансы соотношения бытия и сознания никак не учитывались материалистической концепцией истории и именно потому, что ею никак не учитывались архетипические основы исторической реальности, ее персистирующие свойства, представленные содержанием генетического кода истории. Соответственно, историческая реальность сводилась лишь к формационной, а историческое развитие осмысливалось лишь в терминах формационной логики истории. В итоге полностью или почти полностью игнорировалась цивилизационная историческая реальность и логика истории, фундаментальность тех духовных феноменов, которые образуют их основу и, следовательно, основу самого общества и его истории.

Последняя, таким образом, складывается как из материальных, так и из духовных основ, как из формационной, так и цивилизационной исторической реальности, есть продукт их взаимодействия в истории. В связи с этим и сама реальная событийная канва истории предстает как результат сочетания в одной исторической реальности формационной и исторической реальности, формационной и цивилизационной логики истории, логики производства и воспроизводства материального и духовного бытия людей, логики тела и логики души, непрерывного изменения формационных качеств и свойств общества, всего в самой локальной цивилизации, но с неизменным сохранением ее архетипических основ в основах человеческой души.

Весьма показательна диалектика материальных и духовных основ общества и истории, формационной и цивилизационной исторической реальности с позиций перспектив исторического развития. Формационная логика истории обладает большей реальностью именно тогда, когда история еще не разрешила проблем своего материального существования, когда проблемы физического существования индивида преобладают над проблемами его социокультурного существования, физического выживания над проблемами его духовного развития. Когда большая часть человеческой жизни и труда уходит не на то, чтобы стать человеком, развить в себе абсолютным образом свою человеческую сущность, полностью развить и выразить свою духовную индивидуальность, а на то, чтобы просто быть. Это время преобладания формационной исторической реальности. И оно не вечно. Весь исторический опыт человечества свидетельствует в пользу признания принципиальной разрешимости в пределах человеческой истории и средствами исторического прогресса проблем физического существования человека. В решении такого рода проблем и заключается суть основной исторической миссии формационного развития общества.

Формационная логика истории исчерпает себя в тот момент, когда будет разрешено основное противоречие всей предыстории человечества противоречие между сущностью человека и его существованием, сущностью и социально-экономическими условиями ее развития и раскрытия, когда она, как сущность человека, не будет находить в них, как в условиях своего существования, условия и факторы, препятствующие или извращающие утверждение ее подлинной человечности. Приведение в соответствие сущности человека с ее существованием будет означать конец формационного развития истории, точнее, его преобладания в истории. Статус преобладания в истории получит цивилизационная логика исторического развития. Человек экономический, Homo economicus уступит место человеку культурному, Homo culturicus. Различия в отношениях собственности и власти, социально-классовые различия по степени своей актуальности уступят место различиям в культуре и духовности, способах их проживания в истории и самой истории. Соответственно, формационные противоречия, противоречия в отношениях собственности и власти из основных превратятся во второстепенные, если вообще не сойдут с авансцены истории вместе с персонифицирующими их классами и, следовательно, классовыми противоречиями.

В самом деле, если преодоление отчуждения людей от собственности и власти отражает основную и объективную векторную направленность развития мировой истории, то преодоление классовых противоречий, как основных противоречий формационной исторической реальности, не выглядит уж столь исторически утопичным. Они преодолеваются по мере того, как преодолеваются источники социально-классового деления общества, лежащие как раз в сфере отношений собственности и власти и имеющие основным источником своего происхождения отчуждение людей от собственности и власти. А потому вместе с преодолением отчуждения от собственности и власти можно ожидать преодоления и формационных противоречий в качестве доминирующих противоречий истории, образующих основные источники ее развития в качестве истории развития и смены общественно-экономических формаций.

Им на смену придут противоречия, образующие основание и источники развития другой исторической реальности, цивилизационной - цивилизационные противоречия. Они восходят к другим противоречиям: в культуре, социальности, духовности, в способах их проживания в истории; в иерархии ценностей, в самой их системе; в системе высших символов Веры религиозной, исторической, культурной, социальной, духовной - к различиям и противоречиям души, а не тела, к специфике религиозных, этических, эстетических, философских, политических, правовых представлений и связанных с ними отношений к Богу, Добру, Красоте, Истине. Всем этим одна локальная цивилизация отличается от другой, все это цивилизационные различия и противоречия. Именно они лежат в основе цивилизационного размежевания человечества, формируя саму цивилизационную историческую реальность. Именно их саморазвитие образует основание цивилизационной логики исторического развития. Наконец, именно они выходят на авансцену истории по мере того, как теряют актуальность потребности физического существования человека, удовлетворение которых раскрепощает и актуализирует реальность других, подлинно человеческих, потребностей социокультурного существования человека.

Так на смену формационной исторической реальности, ее противоречий, точнее, их большей значимости в структуре исторической реальности, ее ведущих противоречий приходит цивилизационная историческая реальность, ее противоречия. Тенденция к этому приобретает выраженный характер уже в современной мировой истории. И с ней было бы глупо не считаться как с реальностью. Несмотря на явно выраженные тенденции к всемирности мировой истории, ее единству, к превращению мировой истории в историю взаимосвязанных локальных цивилизаций и культур, вместе с тем интеграционный потенциал мировой истории не следует преувеличивать и, главное, давать ему превратное толкование - как интеграционному потенциалу с исторической тенденцией не просто к единству мировой истории, а к ее единообразию, единообразию цивилизации и культур - этническому, социальному, политическому, религиозному, просто бытовому, к единообразию в самом образе жизни. Тенденция к единству - это еще не тенденция к единообразию. Это две связанные, взаимодействующие и в то же время совершенно разные тенденции, с разным историческим смыслом и результатом и, что не менее важно, с совершенно различным потенциалом реализации в истории. Не может реализоваться в истории то, что разрушает ее многообразие - цивилизационное, культурное, духовное, а значит, и саму историю.

Все это явное упрощение сложившейся исторической реальности и тех тенденций развития, которые приобретают в ней доминирующее значение. Еще ни одна исторически вменяемая локальная цивилизация не обнаружила тенденций к отказу от своей локальности, от генетического кода своей истории, от архетипических основ своей исторической, культурной и духовной идентичности, от своей иерархии ценностей и символов Веры, от специфики своих представлений и отношений к Богу, Добру, Красоте, Истине. Напротив, наблюдается как раз обратная тенденция - придание сакральности традиционным ценностям и символам Веры, стремление опереться на них как на последние духовные основы самосохранения в истории. И это не просто реакция на интегративные тенденции в современной истории, а на их цивилизационно, культурно и духовно нивелирующую историческую суть. Это не отрицательная реакция на положительную тенденцию к единству человечества, а положительная реакция на отрицательную, просто разрушительную тенденцию к его единообразию. Именно она и как реакция, и как тенденция выходит на авансцену современной истории, сохраняя, а в ряде случаев и усиливая цивилизационное, культурное и духовное размежевание человечества, на этой основе усиливая место и роль цивилизационных различий и противоречий в современной истории.

Они опасны именно тем, что есть различия и противоречия в самом святом для человека - различия и противоречия в его душе, в ее архетипических основах, в основополагающих ценностях и смыслах бытия, в самих символах Веры, способах проживания своей истории, культуры, духовности. Всем этим человек не просто живет, а живет как последними основаниями своего бытия. Все это он не отдаст ни за какие материальные ценности и смыслы бытия, ибо он с этим не просто живет, с этим он умирает. Все это задействовано в экзистенциальных основах бытия человека и не остается безразличным к его историческим основам. Экзистенциальное в истории имеет исторические основы, а историческое - экзистенциальные, взаимопроникая и взаимоусиливая друг друга, прежде всего именно в пространстве цивилизационной исторической реальности и развития, придавая цивилизационным различиям и противоречиям фундаментальный масштаб и характер, по своей глубине не идущие ни в какое сравнение с формационными. А потому они могут взорвать историю и с тем большей разрушительной силой, чем больше будут приобретать масштаб и характер цивилизационных противоречий.

Но именно потому, что это различия и противоречия в самом святом для человека - в его душе, именно поэтому есть больше, чем основания, полагать, что они не приведут к столкновению цивилизаций и культур и, следовательно, к цивилизационным войнам. Истинная духовность не может жить насилием вообще и, тем более, над иной духовностью. В акте насилия она просто перестает соответствовать своей сущности, быть тем, что она есть,- духовностью. Для этого, правда, человечеству понадобится выработать новые формы духовности, новые надцивилизационные ценности, цели и смыслы исторического бытия, которые могут стать реальностью не раньше и не иначе как только в результате длительного естественноисторического развития локальных цивилизаций.

При этом речь идет о реальности именно новых цивилизационных ценностей, которыми живут локальные цивилизации, как своими собственными, а не о становлении некой единой и единственной цивилизации. Надцивилизационные ценности - это ценности цивилизационного сосуществования локальных цивилизаций, не то общее, что должно их объединить в нечто цивилизационно единое с преодолением всех их локальных спецификаций, а то, что позволит им жить не по логике аксиологического диктата и цивилизационного преодоления, а по логике цивилизационного сосуществования.

Таким образом, реальность и фундаментальность цивилизационных различий и противоречий отнюдь не предполагают крайностей в их разрешении: неизбежность цивилизационных войн или, как универсальная панацея от них, преодоление всех и всяческих цивилизационных различий, преодоление самого феномена локальности цивилизации и, как следствие, становление некой единственной всечеловеческой цивилизации. Кажущаяся простота и эффективность такого способа преодоления цивилизационных различий и разрешения цивилизационных противоречий в действительности является кажущейся, хотя бы потому, что вместе с ними будет преодолена сама цивилизационная историческая реальность и цивилизационная логика исторического развития, которые живут цивилизационным многообразием истории.

На эту сторону проблемы стоит обратить особое внимание, так как все идеи современной социальной инженерии, особенно радикальной, строятся на использовании интеграционного потенциала современной истории. А в истории не всё возможно, не всё можно объединить со всем, не всё может жить как все. Этому противятся не только сложившиеся исторические реалии социально-экономические, политические, культурные, геополитические, но и более глубокая, по сути непреодолимая архетипическая реальность, восходящая к духовным основам истории в основах человеческой души. Именно она становится принципиально непреодолимым препятствием на пути произвольных интеграционных процессов в современной истории и в первую очередь тех, которые восходят к цивилизационным основам истории и касаются межцивилизационных отношений.

Пора примириться с тем, что не все, что возможно в человеческом сознании, а оно допускает возможность абсолютно всего, возможно в самой реальной истории. В истории, как и в природе, есть законы, не только допускающие нечто в исторической реальности, но и законы запрета, запрещающие реальность нечто. И это несмотря на то, что история есть результат объективации форм активности сознания, но не любых же его форм. Попытка реализовать утопию, не считаться со сложившимися историческими реальностями, намеренно замедлить ход развития истории или, наоборот, перескочить через этапы исторического развития без должных на то условий все это жестоко мстит хаотизацией истории и неисчислимыми человеческими лишениями и жертвами.

История мстит и тогда, когда хотят лишить ее основ цивилизационной идентичности, когда навязывают чуждую ей логику цивилизационного развития, логику иной цивилизации, когда пытаются сломать генетический код истории, связав его с генетическим кодом истории другой цивилизации, с архетипическими основами ее истории, культуры, духовности. Именно они, как исходные основания цивилизационной исторической реальности и логики истории, есть одновременно с этим основания запрета на любую цивилизационную реальность и логику истории в пределах данной локальной цивилизации, которые не считаются с ее архетипическими основами в истории, культуре, духовности, с генетическим кодом ее истории.

Попытка его преодолеть - это путь к жесточайшим цивилизационным потрясениям, потрясениям основ истории в основах человеческой души и основ человеческой души в основах истории. Это путь за пределы исторической реальности, ибо небытие формационной исторической реальности еще не есть историческое небытие, так как оно становится бытием другой формационной реальности. Небытие локальной цивилизации есть небытие исторической реальности вообще, так как вместе с локальной цивилизацией в небытие уходит и ее основной субъект - этнокультурная общность. Вместе с формацией не умирает ни цивилизация, ни культура, ни духовность, ибо не умирает субъект их реальности - этнокультурная общность. Она меняет лишь свою социально-классовую структуру, но не свою этнокультурную суть. Вместе с локальной цивилизацией умирает все - культура, духовность, сама история, ибо в ней умирает и ее основной субъект, а в нем его этнокультурная суть. Умирают основы истории в основах человеческой души.

В конце концов, пора научиться считаться просто с историческим опытом и извлекать из него адекватные уроки. Из истории XX столетия хорошо известно, чем закончились попытки создать новую всечеловеческую цивилизацию, первоначально строившуюся на принципах только классовой идентичности, исторической миссии пролетариата, а позже на форсированном преодолении всех классовых различий, которые в итоге должны были завершиться преодолением и всех социальных различий. Из истории XX века хорошо известно и другое - чем закончилась попытка создать новую единую цивилизацию, положив в ее основание принципы этнокультурной, национальной исключительности - цивилизацию фашизированной германской расы взамен локально цивилизационного многообразия человечества, за счет уничтожения его этнокультурного разнообразия.

В этой связи не надо обладать слишком большим воображением для того, чтобы представить, чем закончатся попытки, пусть на какой-то новой цивилизационной основе, на основе каких-то принципиально новых экономических и социально-политических принципах, культурных и духовно-этических ценностях создать всечеловеческую цивилизацию, но построенную на идее форсированного преодоления всех существующих в современном мире этнокультурных различий. Это неявная сторона всех радикальных универсалистских проектов глобального переустройства современного человечества. Ведь упразднить нации - это не то же самое, что упразднить классы. Измените отношения собственности и власти, и вы измените социально-классовую структуру общества. Для того чтобы упразднить нации, потребуется упразднить их историю, культуру, духовность, наконец, язык и многое из того, что сопутствует всему этому. Насколько это реально и необходимо?

Вопрос риторический. Таковым он является и в случае более радикальной постановки вопроса: о строительстве основ новой всечеловеческой цивилизации, построенной на основе преодоления всех как социально-классовых, так и этнокультурных различий. Насколько исторически реальной будет такая цивилизация, лишенная не только классовых, не только социальных, не только этнических, но и культурных различий - общество абсолютной однородности всех, всего и во всем? Понятно желание преодолеть все различия и во всем: нет различий, нет и противоречий. Но все-таки следует различать отсутствие различий и противоречий в голове от их отсутствия в самой истории. Тем более реально все вещи противоречивы в самих себе. Противоречие составляет источник их жизненности. Уничтожите противоречие, и вы уничтожите само бытие. Вот почему пора перестать быть вечной жертвой предельно универсалистских представлений и схем исторического развития, их представленности в нашем историческом сознании в пропорциях, далеких от естественноисторических, таких, с которыми связано решение всех противоречий истории только логикой универсализации истории.

С учетом всего вышеизложенного более реальной представляется иная цивилизационная модель развития мировой истории: сохранение и развитие исторического потенциала локальных цивилизаций с одновременной разработкой и освоением новой культуры межцивилизационных отношений, новых надцивилизационных ценностей, целей и смыслов исторического существования, призванных на новой духовной и исторической основе объединить человечество, сделать его единым, но не посредством сведения к единственной всечеловеческой цивилизации. И если последняя даже и может рассматриваться как перспективная историческая реальность, то, безусловно, как чрезвычайно отдаленная, настолько, что ее идея ни в каком смысле не может стать основой современного исторического творчества, разве что окончательно заблудившегося в истории.

Современная история и ее научно прогнозируемая перспектива дают основания для признания лишь одной исторической реальности - реальности локальных цивилизаций, процессов их цивилизационного размежевания и консолидации, втягивания в пространство своего исторического бытия всего, что все еще находится в пространстве их цивилизационной периферии, усиления всех межцивилизационных связей и отношений, всякий раз завершающихся отнюдь не преодолением истории как истории локальных цивилизаций, а лишь усилением, углублением и расширением ядра локальной цивилизации. История, которая преодолевает себя как историю локальных цивилизаций, преодолевает себя, как историю. Все это не оставляет сомнений не только в реальности цивилизационных противоречий, но и их особой и все возрастающей роли в современной и будущей истории человечества.

4. ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ И ФОРМАЦИОННАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ

РЕАЛЬНОСТЬ: ЕДИНСТВО И РАЗЛИЧИЕ

Итак, общественно-экономическая формация и локальная цивилизация отличаются друг от друга не только основами своего бытия в истории, но и ведущими противоречиями. При этом, базируя свое бытие на разных основаниях, они, естественно, имеют источник своего бытия в разной системе противоречий. Основа формационной реальности - это реальность отношений собственности и власти, соответственно, формационные противоречия - это противоречия экономические и социально-политические, в отношениях собственности и власти. Их субъектным воплощением являются классы и классостратификационные противоречия. Именно классы, выступая персонифицированным воплощением отношений собственности и власти, выступают главными субъектами формационных противоречий и именно через отношения и борьбу классов находят свое разрешение формационные противоречия. Отношение и борьба классов есть движущая сила всех формационных изменений, самого перехода общества от одной формации к другой, самого способа этого перехода - социальной революции.

Совершенно иначе утверждают свою реальность цивилизационные противоречия. Возникая на базе совершенно иных оснований - цивилизационных, они выражают противоречия иных основ истории, иной, неформационной исторической реальности - цивилизационной. Основа цивилизационной исторической реальности - это реальность генетического кода истории совокупности культурного, духовного и исторического кодов истории, способа кодирования и раскодирования конкретных архетипов социальности, культуры, духовности, самого способа их проживания в истории и самой истории. Это система архетипов этнокультурной общности людей - исторических, культурных, духовных, на базе которых происходит их историческая, культурная и духовная идентификация в истории в качестве главного субъекта локальной цивилизации и цивилизационной логики истории. Это противоречия в духовных основах истории, в основах человеческой души, в архетипических и персистирующих свойствах истории, в ее абсолютных константах, которые в итоге и отличают одну историю от другой, локальные цивилизации друг от друга.

Это противоречия во всей системе чувств, мыслей, отношений: в святом и грешном, трагическом и комическом, вечном и преходящем, добродетельном и подлом, возвышенном и повседневном, героическом и трусливом, законе и беззаконии, порядке и анархии, реальном и ирреальном, сознательном и бессознательном, гармонии и дисгармонии, победах и поражениях, жизни и смерти, любви и ненависти, богатстве и бедности, духовном и материальном? Это противоречия в основах основ человеческой истории, с исчезновением которых исчезает сама история, как история конкретной локальной цивилизации, конкретной этнокультурной общности. Это абсолютные противоречия и человека, и его истории. Даже все формационные противоречия - экономические, политические, социальные уходят в основы человеческой души, там осмысливаются, переживаются и разрешаются, превращаются в противоречия человеческой души и вновь возвращаются в историю, в экономику, политику, социальность, на этот раз объективируя себя в качестве цивилизационных, противоречий имеющих цивилизационную специфику и цивилизационную суть.

Соответственно, можно говорить, по крайней мере, о двух основных типах цивилизационных противоречий: межцивилизационных - между локальными цивилизациями и внутрицивилизационных - противоречий в самой локальной цивилизации между историческими новациями и традициями, цивилизационной модернизацией и цивилизационной преемственностью, между сохранением основ локальной цивилизации, цивилизационной идентичности и их разрушением. Природа первого противоречия очевидна и восходит к тому, что у разных локальных цивилизаций разные генетические коды истории, отношения между которыми неизбежно становятся отношениями противоречия между разными архетипами культуры, социальности, духовности, между разными способами их объективации в истории и самой истории.

Наиболее остро этот тип противоречий проявляет себя на периферии цивилизаций, в зонах межцивилизационного взаимодействия, в пространстве межцивилизационного бытия с маргинальными культурами, социальностью, духовностью, которые разрываются своей маргинальностью - наличием в своей структуре противоположных цивилизационных архетипов, принадлежащих к основам разных локальных цивилизаций. Не принадлежа полностью одной локальной цивилизации, не до конца идентифицируя себя с ней, они вместе с тем, не могут полностью раствориться и в другой, превращая свое существование в пограничное, в существование цивилизационной неопределенности со всеми вытекающими отсюда последствиями как из исторически пограничного и неопределенного бытия со всеми его достоинствами и недостатками.

Межцивилизационные противоречия могут обостряться и по другой причине - как результат прямой геополитической экспансии одной локальной цивилизации в историческое пространство другой, в котором нет достаточных условий для ее бытия, ибо это пространство с иным господствующим генетическим кодом истории и этнокультурным субъектом. При этом межцивилизационные противоречия могут сразу заявить о цивилизационной несовместимости этнокультурных субъектов или она может быть осознана позже, как раз по мере вызревания основного субъекта цивилизационной исторической реальности - этнокультурной общности, осознания ею на базе развития своей культуры и духовности своей цивилизационной несовместимости с той цивилизацией, в пространстве бытия которой оказалось ее собственное бытие. Цивилизационная несовместимость охватывает все аспекты бытия этнокультурной общности, сам способ ее бытия в истории и может проявляться по-разному, вплоть до открытого вооруженного противостояния.

Но в любом случае цивилизационную несовместимость нельзя преодолеть благими пожеланиями. Это объективное явление истории, которое преодолевается в основном трояким образом: либо цивилизационной ассимиляцией, полным растворением в цивилизации-реципиенте; либо выходом их нее и вхождением в историческое пространство бытия другой цивилизации, более родственной по своему генетическому коду истории; либо цивилизационным сосуществованием без процессов ассимиляции или процедур выхода в иные, более родственные пространства цивилизационного бытия.

Возможен и четвертый вариант - превращение этнокультурной общности и форм ее исторического творчества в основы становления новой локальной цивилизации. Для современной истории - процесс маловероятный. Тем более что становление основ новой локальной цивилизации, как правило, занимает не одно столетие. В любом случае это длительный и сложный исторический процесс. Быстро или относительно быстро могут совершаться цивилизационные потрясения, процессы разрушения или, напротив, процессы исторической модернизации цивилизаций, но никак не процессы их возникновения в качестве локальных цивилизаций. Смерть - всегда мгновение, особенно неестественная, а рождение - это всегда процесс.

Предельным случаем обострения межцивилизационных противоречий становится столкновение цивилизаций - цивилизационные войны. В них цивилизационная несовместимость приобретает не просто крайние формы, а такие, которые находят свое разрешение через крайние формы исторического насилия, вплоть до открытого геноцида людей и как носителей данной цивилизации и культуры, и как носителей просто данного антропологического типа. В этом случае несовместимость на уровне цивилизации, культуры, духовности, на уровне их архетипов усиливается биологической несовместимостью. Цивилизационные войны - это войны тотального уничтожения. Здесь любые противоречия разрешаются только одним путем - полным уничтожением одной стороны противоречия, одной противоположности другой. Цивилизационные войны не оставляют оснований для компромиссов. Там, где они есть, нет цивилизационных войн. Уже только этим они преступны.

Внутрицивилизационные противоречия менее очевидны, более сложны и не менее разрушительны по своим последствиям, чем межцивилизационные. Это противоречия внутри самой локальной цивилизации, возникающие в ней, как правило, на гребне необходимости ее исторической модернизации. Она бывает: формационной, связанной с потребностью освоения новых формационных свойств и качеств общества с целями и задачами продолжения формационного прогресса; цивилизационной, несравненно более сложной формы исторической модернизации, определяемой целями и задачами развития основ цивилизационной локальности генетического кода истории; наконец, исторической модернизацией, в той или иной форме сочетающей в себе свои формационные и цивилизационные составляющие, охватывающей все стороны исторической реальности. Это системный и радикальный вид модернизации исторической реальности в целом, а не какой-то одной ее стороны, который может быть инициирован как формационно, так и цивилизационнообразующей сторонами исторической реальности.

В первом случае, более типичном, освоение новых формационных свойств и качеств инициирует созидание новых цивилизационных форм бытия в истории; во втором, напротив, прорыв к новым цивилизационным ценностям в истории предшествует раскрепощению возможностей формационного прогресса и завершается освоением новых формационных свойств и качеств. Но в любом случае это сочетаемые процессы, так как формационная модернизация может протекать только в определенных цивилизационных формах, на определенном цивилизационном основании, опираясь на определенные духовные основы истории в основах человеческой души, которые могут либо способствовать, либо не способствовать формационному прогрессу. Локальная цивилизация строит свои отношения с формационным прогрессом на принципах сочетания своих основ с его целями и задачами. Несочетаемость их друг с другом тотчас же становится источником взаимоизменений цивилизационных и формационных основ и форм бытия в истории.

Все это дает основание говорить о реальности закона цивилизационно-формационного соответствия в истории, устанавливающего зависимость между цивилизационными, духовными основами истории в основах человеческой души и материальными, формационными формами их существования в истории, между системой архетипов социальности, культуры, духовности, самого способа их объективации в истории и стадиальными свойствами и качествами их формационного наполнения. Всякое несоответствие между ними инициирует процессы взаимоизменений в формационных и цивилизационных основах истории, модернизационные процессы, завершающиеся обретением новой исторической реальности и на ее основе новых форм цивилизационноформационного соответствия в истории. Локальная цивилизация обречена на формационной прогресс в материальных основах своего бытия в истории, стремится продолжить свое бытие в новых стадиях формационного существования, а это неизбежно запускает механизм цивилизационной модернизации и вслед за этим логику закона цивилизационно-формационного соответствия в истории. В рамках его действия локальная цивилизация адаптирует себя и к себе всякую новую стадию своего формационного бытия в истории.

Что касается непосредственно цивилизационной модернизации, то она осуществляется в истории в основном двумя путями: либо за счет реализации потенциала саморазвития генетического кода собственной истории, либо за счет простого заимствования цивилизационных свойств и качеств иных цивилизаций и культур с последующей их имплантацией в основы локальности своей собственно. Но в любом случае все модернизационные изменения должны оставаться в пределах генетического кода локальной цивилизации, быть формами его саморазвития. Иначе они превращаются не в модернизацию локальной цивилизации, а в ее разрушение. В итоге главным внутрицивилизационным противоречием цивилизационной модернизации становится противоречие во взаимодействии двух необходимостей: необходимости исторической модернизации локальной цивилизации и необходимости сохранения генетического кода ее истории, между сохранением и развитием основ локальности цивилизации.

Порождающей основой внутрицивилизационного противоречия остается противоречие между формационной и цивилизационной составляющими исторической модернизации локальной цивилизации: между необходимостью продолжить формационный прогресс общества в освоении новых формационных свойств и качеств и способностью осуществить это на основе сохранения и развития основ локальности своей цивилизации. В этой связи сама потребность в цивилизационной модернизации в реальной истории, как правило, возникает как ответная реакция на потребности формационной, как необходимость для локальной цивилизации выработать такие новые социальные, культурные и духовные формы существования в истории, которые были бы адекватны целям и задачам освоения новых формационных свойств и качеств, были бы способны стать новыми цивилизационными основами для продолжения формационного прогресса общества. Там, где это не удается осуществить на собственной цивилизационной основе, где генетический код истории, его саморазвитие неспособно дать средства для цивилизационного обеспечения формационного прогресса, наступает цивилизационный кризис, затрагивающий сами основы существования цивилизации.

В принципе локальная цивилизация сохраняется до тех пор, пока оказывается способна к исторической модернизации, пока генетический код ее истории не становится главным препятствием на пути исторического прогресса, и, соответственно, историческая модернизация не разрушает его как систему архетипов социальности, культуры, духовности, как способ их объективации в истории и самой истории. Но там и тогда, где и когда историческая модернизация локальной цивилизации перерастает возможности ее саморазвития, превращается в разрушение ее основ, логика исторической модернизации превращается в логику цивилизационного переворота - предвестника гибели локальной цивилизации.

Их отличие между собой заключается в том, что историческая модернизация - это все-таки изменение в генетическом коде локальной цивилизации, всякое изменение, но в ее генетическом коде истории, в то время как цивилизационный переворот - это изменение самого генетического кода истории, его преодоление в качестве основы локальности цивилизации. Это слом духовных основ цивилизации в основах человеческой души, слом самой души человека, основ ее культурной и духовной идентичности, духовная хаотизация цивилизации, ее духовный коллапс. Цивилизация, как и человек, без души есть ничто, а другая душа - это уже другой человек, другая этнокультурная общность и, следовательно, другая цивилизация и вслед за этим другая цивилизационная логика истории - иная история.

Со всем этим связаны представления о принципиальной конечности времени жизни любой локальной цивилизации. Каждая из них - пленник своего генетического кода истории, своих архетипов социальности, культуры, духовности, своего способа их объективации в истории. Она не может переродиться и перестать быть тем, чем она была в истории, начать жить как бы с начала, исходя из других архетипических основ, принципиально иначе строить свои отношения со всем сущим. Она может их модернизировать и тем самым продолжить свое существование в истории, но лишь до тех исторических пределов, пока модернизационные процессы окончательно не забуксуют в пределах форм данной культуры и социальности, в принципиальной ограниченности их духовной природы, не войдут в противоречие с конечной сущностью любого локально цивилизационного феномена, с тем, что он не может стать всем, обладать абсолютно универсальной природой, способной стать базой универсальных духовных ответов на любые вызовы истории и, прежде всего, его формационного прогресса. Рано или поздно, но неизбежно наступает момент, когда для его продолжения понадобится исходить из принципиально иных социальных, культурных и духовных начал, жить иным образом, стремиться к другим целям, ценностям и смыслам исторического бытия, для освоения которых данная локальная цивилизация с данным генетическим кодом истории будет просто не способна, ибо не будет иметь принципиально новых духовных сил, связанных с содержанием уже иного генетического кода истории другой локальной цивилизации.

Цивилизационные противоречия отличаются от формационных и своим субъектом. Их субъектным воплощением выступают не классы и классовые противоречия, а этнокультурные общности, в современных условиях - нации и, соответственно, национальные противоречия. Именно нации в современной исторической реальности являются субъектным воплощением цивилизационной исторической реальности, носителем генетического кода истории - духовных основ истории в основах человеческой души. Именно нации, персонифицируя в себе специфику самого способа объективации социальности, культуры, духовности в истории и самой истории, выступают главными субъектами цивилизационных противоречий и именно через национальные отношения находят свое разрешение цивилизационные противоречия. Они, таким образом, имеют своего субъекта - в нации и свое воплощение - в национальных противоречиях. Это чрезвычайно важно констатировать, так как до сих пор доминирует иная парадигма в представлениях о национальных противоречиях как противоречиях, не имеющих собственных основ в истории, выступающих лишь инобытием иных экономических, социальных, политических, в пределе - формой воплощения социально-классовых противоречий.

Однако, именно современная историческая реальность, как никакая другая, убедительно доказала, что, несмотря на то, что зачастую в национальную форму переводятся формационные противоречия социально-классовые, лишь принимающие форму национальных, у них, как у национальных, есть собственная историческая основа и не где-нибудь, а в цивилизационных основах истории и ее логики. Национальные противоречия это противоречия цивилизационной исторической реальности, противоречия между локальными цивилизациями - цивилизационные противоречия. Больше того, цивилизационная составляющая присутствует во всех формационных противоречиях, придавая им национальный оттенок, тот, который определяется самыми глубинными пластами культуры, духовности, истории и который не сводится только к отношениям собственности и власти. Это многое объясняет в том, почему национальные противоречия нельзя решить только за счет простого экономического, политического и социального реформирования общества. Просто у них другая основа, находящаяся за пределами экономических и социально-политических отношений, вообще за пределами формационной исторической реальности.

По этой причине для того, чтобы разрешить национальные противоречия, недостаточно разрешить формационные, хотя их решение может во многом смягчить решение национальных. Именно потому, что они имеют собственные основы в цивилизационной исторической реальности и, соответственно, в цивилизационных противоречиях, для разрешения национальных противоречий необходимо обратиться к их разрешению как национальных. Иначе говоря, к тем противоречиям, которые находятся в основах цивилизационной реальности и цивилизационных противоречий, гнездятся в противоречиях между генетическими кодами истории разных локальных цивилизаций - в том, что у разных наций разная система архетипов, социальной культуры, духовности, разный способ их объективации в истории, разная иерархия ценностей, символов Веры, разное понимание целей и смыслов жизни, своей истории, ее месте и исторической миссии в общем потоке мировой истории. Всем этим и многим другим одна нация отличается от другой, и не видеть, что за национальными противоречиями стоит все это, цивилизационные различия - значит просто не считаться с реальностями, с тем, как они сложились объективно в истории.

А они сложились так, что оттого, что люди станут жить материально богаче, социально справедливее и по-человечески гармоничнее, еще не исчезнут национальные различия и противоречия. Они не исчезнут с исчезновением социально-классовых различий и противоречий. Это не значит, что решение национальных проблем никак не связано с решением социально-классовых или, тем более, вообще не имеют своего решения. Это означает другое: для их решения их надо решать как национальные проблемы, как противоречия, порождаемые противоречиями цивилизационной исторической реальности и логики истории: либо через процессы цивилизационной адаптации и интеграции вплоть до цивилизационной ассимиляции; либо через процессы цивилизационных компромиссов и сосуществования; либо через процессы цивилизационного размежевания и суверенитета, вплоть до выхода за геополитическое пространство данной локальной цивилизации.

Иного здесь не дано, ибо цивилизационная несовместимость есть исторический диагноз несовместимости в самом генетическом коде истории, в духовных основах истории, в основах человеческой души, в святая святых бытия человека и истории, в таких, с которыми не расстаются даже под угрозой физической смерти. Ведь речь в данном случае идет о нечто принципиально большем - не о собственности и власти, а об архетипических основах бытия человека и истории, в частности, о высших символах Веры, а это всегда больше, чем жизнь, это то, что дает ей цену и смысл. Это последний оплот бытия человека в мире, с ним не расстаются, с ним умирают, как с последним основанием человека в бытии. Все это превращает национальные противоречия из просто противоречий в такие, которые проходят по самым болевым точкам бытия человека и истории, по их самым глубоким смыслам и ценностям, по основам человеческой души, ее святыням.

Есть еще одно фундаментальное отличие локальной цивилизации от формации. В разной связи оно уже фигурировало ранее, но его значимость настолько велика, что заслуживает специального выделения и дополнительного анализа. Речь идет о субъектной основе цивилизационной и формационной исторической реальности. Она принципиально различна и восходит, соответственно, к этнокультурному и социально-классовому субъектам истории. В этом случае цивилизационная логика истории - это логика поведения и форм исторического творчества этнокультурной общности людей; формационная предстает как логика поведения и форм исторической активности социально-классовой общности людей.

В конце концов, если есть цивилизационная и формационная историческая реальность, то должна быть и соответствующая им логика исторического развития, а если есть цивилизационная и формационная логика истории, то должны быть соответствующие ей субъекты, цивилизационный и формационный со своей логикой поведения и отношений в истории, с цивилизационными и формационными формами исторического творчества. Здесь неизбежно полное соответствие между основами исторической реальности, логикой ее развития и основными субъект-носителями и этой реальности, и этой логики развития, которые суть результат их исторического творчества.

В самом деле, являясь персонифицированным воплощением отношений собственности и власти, социально-классовые общности людей являются субъектным воплощением основ формационной исторической реальности и в той мере, в какой отношения собственности и власти выступают основными формационнообразующими качествами любого общества. Вполне закономерно поэтому, что изменение формационных качеств общества происходит в полном соответствии с изменением формационных субъектов общества - классов: исторически новые формы собственности и власти становятся основой для исторического бытия новых классов общества. Они изменяют себя в той мере, в какой изменяют основы своего бытия в истории - отношения собственности и власти, свои отношения друг с другом по поводу отношений собственности и власти. Так логика отношений классов становится основой формационной логики истории, логики саморазвития одной формации и ее перехода к другой.

Совершенно иными предстают цивилизационная историческая реальность и цивилизационный субъект истории. И это понятно, ибо их бытие базируется на иных, цивилизационных основах истории. И в этом случае складывается полное соответствие между основами исторической реальности и возникающими на их базе субъектами истории. Основа цивилизационной исторической реальности реальность генетического кода истории. Его субъектным воплощением становится этнокультурная общность и в той мере, в какой генетический код истории образует основу цивилизационной исторической реальности. Его сохранение есть сохранение не просто основ цивилизационной исторической реальности, но и основ реальности ее субъекта. Поэтому естественно, что изменение генетического кода истории тотчас же сказывается на этнокультурной общности и, наоборот, изменение этнической и культурной составляющих этнокультурной общности не остается безразличным к содержанию генетического кода истории.

Вместе с тем генетический код истории изменяется в истории последним, так как с изменением его сущности меняется как сущность локальной цивилизации, так и ее субъекта, конкретной этнокультурной общности. Еще точнее: там и тогда, где и когда генетический код истории перестает быть тем, чем он есть по своей сущности - основой локальной цивилизации, там и тогда она перестает просто быть как локальная цивилизация, а вместе с ней и ее субъект - этнокультурная общность. Он исчезает из истории вместе с исчезновением генетического кода истории, основ своей исторической, культурной и духовной идентичности - духовных основ истории в основах своей души. Все это обусловливает совершенно иную логику поведения этнокультурной общности в истории и, соответственно, иную логику самой истории, разительно отличающейся от формационной.

И дело не только в том, что это логика поведения в истории иного субъекта истории, не только в том, что это логика изменения основ иной реальности истории, не собственности и власти, а культуры, духовности, социальности, самого способа их объективации в истории, но и в самом характере цивилизационной логики истории - в ее основной направленности. Она есть логика саморазвития локальной цивилизации, ее цивилизационных основ без их принципиального изменения, без преодоления самого генетического кода истории. Этнокультурная общность изменяет его и на этой основе саму себя посредством развития его исторического, культурного и духовного потенциалов.

В итоге такое развитие становится изменением всего в генетическом коде истории, но не самого генетического кода истории. В этом заключается основная специфика поведения этнокультурной общности в истории - она превращает всякий акт изменения генетического кода истории в акт его саморазвития без изменения его архетипических основ. Там и тогда, где и когда такая логика поведения этнокультурной общности в истории по тем или иным, и неважно, по каким, внутренним или внешним причинам не выдерживается и изменения в генетическом коде истории превращаются в изменения самого генетического кода истории, там и тогда изменения в локальной цивилизации превращаются в изменения самой локальной цивилизации, а, по сути, в ее разрушение. Общество вступает в полосу тяжелейших цивилизационных потрясений, являющихся таковыми и для цивилизационного субъекта истории. Как правило, это историческая прелюдия к исторической драме ухода с авансцены мировой истории, в историческое небытие и локальной цивилизации, и ее субъекта, этнокультурной общности, ибо всякое изменение, вносимое в цивилизационную логику истории в качестве изменения самого генетического кода истории, превращается в его разрушение.

В этом смысле этнокультурная общность развивает себя лишь в той мере, в какой она изменяет все в генетическом коде истории, в какой его развивает, и она разрушает себя в той мере, в какой она изменяет сам генетический код истории, в какой его разрушает. Именно такая логика поведения этнокультурной общности в истории, ее отношений к самой себе и к другим этнокультурным общностям становится основой логики цивилизационного бытия и развития в истории. Всякая иная превращается в логику цивилизационных потрясений и цивилизационных катастроф, самых трагических и тягчайших в истории человечества, ибо история более спокойно расстается с формациями и классами, чем с локальными цивилизациями и этнокультурными общностями.

Таким образом, цивилизационная реальность и цивилизационный субъект истории - это пространство бытия этнокультурной реальности и форм исторической активности этнокультурного субъекта истории, со своей логикой исторического творчества и ее основной направленности на сохранение основ реальности локальной цивилизации - генетического кода истории. Локальные цивилизации в своей исторической норме занимаются не историческим самоубийством, а выживанием в истории за счет сохранения и одновременно развития всего исторического, культурного и духовного потенциалов своего генетического кода истории, что превращается в сохранение и одновременно развитие ее субъекта, этнокультурной общности людей, самих людей. И это стоит подчеркнуть особо, так как всякое умаление в практике исторического творчества этнокультурной общности людей, их места и роли в исторической реальности превращается в умаление места и роли в ней не просто цивилизационной исторической реальности или цивилизационной логики истории, а самих людей, их самой широкой исторической общности, занимающей в субъектной базе истории совершенно исключительное место.

В самом деле, классы приходят и уходят из истории, как приходят и уходят из нее общественно-экономические формации, а этнокультурные общности остаются, как остаются локальные цивилизации. Они тоже не вечны в истории, но они к вечности стремятся, и у них это получается лучше, чем у классов, так как в отличие от классов им есть что сохранять и развивать генетический код истории, не собственность и власть, а куда более непреходящие и сакраментальные ценности - духовные основы истории в основах своей души. Вот почему призыву "забыть о нации" в современной истории ничто не соответствует в действительности. Это очередная утопия, как и всякая другая, неизбежно завершающаяся насилием над историей, в данном случае направленной не просто на преодоление нации в истории, но и вслед за этим и на этой основе самой истории, того, что она есть как история локальной цивилизации. Все это побуждает с еще большим вниманием отнестись к анализу конкретного состава этнокультурной общности людей.

Ранее уже была дана характеристика этнокультурной общности через анализ этнической и культурной ее составляющих. В своей предельно конкретной совокупности они порождают широкие общности людей - род, племя, народность, нация. Более широких, объединяющих на единых этнических и культурных основаниях общностей людей, история не знает. Все они являются этнокультурными феноменами, выражающими разные стадии становления субъекта цивилизационной исторической реальности и логики истории. При этом если род - и материнский, и отцовский - это исходная, еще доцивилизационная стадия развития этнокультурной общности, но подготавливающая ее, то нация, из всех известных на сегодня, самая высшая и развитая. Нация - основная форма бытия этнокультурной общности в современном мире, именно в ней локальная цивилизация находит основного субъекта своего исторического бытия и развития.

Весьма показательна динамика этнической и культурной составляющих этнокультурной общности людей в зависимости от стадии ее исторического развития, имеющая прямое отношение к пониманию сущности феномена нации. Рассмотренная исторически, эта динамика обнаруживает весьма показательную закономерность: чем ближе к родоплеменной стадии развития этнокультурной общности, тем большую роль в ней играет ее этническая составляющая и, напротив, чем ближе к национальной, тем этническая сторона общности уступает пальму первенства культурной. Это не значит, что нация не является этнической общностью, это означает другое - она, прежде всего, - культурная общность. На стадии национального бытия этнокультурной общности этногенез явно перестает играть национально образующую роль, особенно если видеть дальнейшую перспективу развития феномена нации, в которой культурогенез становится главным национально образующим началом истории. На эту сторону вопроса следует обратить особое внимание, как и на ту, что этнос и нация это не одно и то же.

Этнос - это, прежде всего, состояние тела человека, биологическое воплощение в теле человека основных итогов его биосоциального развития и как элемента природы, и как элемента социума. Этнос центрирует на себе все результаты истории природы и истории людей, выражая их взаимодействие и взаимовлияние в предметной специфике своей телесности, она приобретает этническое своеобразие, отличая на этой основе одну этническую общность от другой. Этническое своеобразие завершает расово-антропологическое, является его предельно конкретным воплощением. Этнос - это последний, далее неделимый антропологический таксон. При этом в образовании его антропологического своеобразия решающую роль играют факторы социокультурного происхождения, определявшие этногенез, основные направления этнических синтезов, социальные и культурные запреты и предпочтения этих синтезов. Они привели к совершенно другому уровню антропологической конкретики - этнической, отличающей в пределах одного и того же антропологического типа разные этносы друг от друга. И не только по стереотипам культуры и поведения, но и по своим антропологическим особенностям, которые в этой связи приобретают статус этнических - типичной для данного этноса антропологической нормы.

Но в любом случае этническое начало, имея биологическую основу и происхождение, кодируется в генах человека и, следовательно, передается по наследству. А потому этническое начало выступает абсолютно объективным началом по отношению к индивиду. Он не свободен в выборе своей этнической принадлежности. В этом он полностью зависим от своих предков, от генов, унаследованных от своих родителей. Именно они и определяют его этническую принадлежность, независимо от того, что он или кто-то иной думает по этому поводу. Всего этого нельзя сказать о нации, так как этнос - это БИОсоциальная общность людей, а нация - СОЦИОбиологическая. Биологическая компонента в нации как раз связана с этнической, и по этому параметру своего бытия в истории нация уже обнаруживает большое многообразие.

Этнически чистая нация - это противоречие в определении. Любая нация, даже в том этнически типическом своем обличье, в котором она известна в истории, есть результат этногенеза - процесса, в котором принимали участие разные этнические группы, а для некоторых наций и даже разные расы. Так, французы - это синтез в основном трех этнических начал - кельтского, германского и романского; немцы - германского и славянского; русские славянского, финно-угорского и, в меньшей степени, тюркского; волжские татары - тюркского, монгольского и славянского. И это не считая влияния массы других конгломеративных этнических вкраплений, которые испытала и продолжает испытывать на себе любая нация на протяжении всей своей истории.

В этом смысле свойства этнической типичности нации - это свойства основных этнических групп, принимавших участие в становлении ее этнических основ, результат их сочетания в одной нации. Уже только по этой причине говорить об этнической чистоте нации - занятие с крайне сомнительным конечным смыслом, ибо предварительно предстоит выяснить вопрос о критериях чистоты. Чистоты чего, какой этнической группы, какого их сочетания, каких этнических вкраплений? С научной, да и с точки зрения здравого смысла речь может идти лишь о критериях этнической типичности нации. При всей ее относительности, она все-таки имеет место быть, как и в связи с ней само этническое начало в структуре нации. Оно, несомненно, имеется, но не оно определяет ее сущность как нации. И вот почему.

Нация, в отличие от этноса, это не состояние тела человека, а состояние его души. Она есть воплощенное бытие этноса в культуре, его растворение в культуре. И чем больше этнос растворяется в культуре, тем больше он превращается в нацию. Этнос - это своеобразное затравочное ядро нации, самое глубокое и объективное ее основание, в котором преформируется идея кровного родства и единства этноисторических корней происхождения нации. Корни нации уходят в этнос, оттуда произрастают в качестве корней национальной общности. Этническая общность перерастает в национальную по мере превращения в этнокультурную, больше того, в культурную общность, в которой историческое бытие этнической составляющей затухает, не переставая быть, перестает быть исторически актуальным бытием. А потому степень развития национального начала в нации находится в полной зависимости от степени развития ее культурной составляющей: чем больше развита культура, чем больше она уходит в основание бытия нации, тем больше развита нация, тем больше утверждает себя в качестве субъекта цивилизационной исторической реальности и логики развития истории.

Нация - это воплощение в душе человека основных итогов его социокультурного развития, феномен, впитавший в себя все результаты исторического развития социальности, культуры, духовности, сам способ их бытия в истории, бытия истории в человеке и человека в истории, выражающий и закрепляющий все это в ментальных основах своей души. В этих процессах душа приобретает национальное своеобразие, на этой основе отличая одну национальную общность от другой. Каждая общность, как национальная, имеет свою национальную душу, существует на основе своих уникальных архетипов духовности, имеет свои символы Веры, свою иерархическую систему ценностей, свои экзистенциальные цели и смыслы бытия, по-своему все это ощущает, осмысливает и проживает. В итоге национальная общность предстает, прежде всего, как духовная общность, общностью людей, истоки которой своими корнями уходят в основы человеческой души. Именно это и превращает нацию в состояние души человека, в феномен, базирующий свое бытие на архетипических основах социальности, культуры, духовности, на духовных основах истории в основах человеческой души.

Тем самым между генетическим кодом истории, основой бытия локальной цивилизации и основами бытия нации существует полное совпадение. Нация есть не просто то, что есть ее история, культура, духовность - это общность на основе генетического кода истории, она тождественна ему и благодаря этому есть нация. Она усиливает в себе свое национальное начало как раз по мере того, как создает, осваивает и развивает генетический код истории в качестве основы своего собственного бытия в истории, в этом процессе утверждая его в качестве основы локальной цивилизации, а себя в качестве главного субъекта цивилизационной исторической реальности и логики истории. Сущность нации бытийствует там, где бытийствует генетический код истории, духовные основы общества в основах человеческой души, она делает их своими собственными основами, делает себя феноменом, тождественным им.

При этом национальное начало, имея социокультурную основу и происхождение, не кодируется в генах и, следовательно, не передается по наследству, оно приобретается прижизненно, уже после рождения в процессах социализации индивида. Человек не рождается членом определенной нации, он им становится по мере того, как осваивает генетический код истории, архетипы социальности, культуры, духовности - духовные основы общества, превращая их в основы своей собственной души. Индивид становится элементом той национальной общности, с историей, культурой и духовностью которой он себя идентифицирует. А потому проблема национальной принадлежности индивида - это, в первую очередь, проблема национальной идентификации, проблема той истории, той культуры, той духовности, которые для него становятся родными, единственно возможными формами его существования как человека. Это проблема тех архетипов социальности, культуры, духовности того генетического кода истории, с которым человек не рождается, но с которым живет и умирает, тех символов Веры, той иерархии ценностей, экзистенциальных целей и смыслов бытия, которые он кладет в основание своего бытия, превращая его в исторически, социально, культурно и духовно центрированное, то есть из бытия безосновного, из бытия вообще в национально центрированное - в бытие, основанное на бытии определенного генетического кода истории.

В связи с этим национальное начало по отношению к индивиду не является настолько же объективным, как этническое. Он во многом оказывается свободным в выборе своей национальной принадлежности, в частности, свободным от своего этнического начала. Индивид не только этнически, но даже расово может не принадлежать к этническому типу, типичному для данной национальной общности, но национально быть неотделимым от нее, больше того, быть более типичным именно в национальном отношении, чем самый этнически типичный представитель данной нации. И это не должно удивлять, ибо нация это состояние души, в частности, сознания. Именно это состояние, а не специфическая этническая телесность делает человека элементом той или иной нации. Этничность может обострить национальное самоопределение, затруднить или облегчить, но она не может его предопределить, ибо членство в нации закрепляется не на уровне биологии, не в генах, а на уровне социальности, в сознании, не в биологической общности, а в общности исторической судьбы.

При этом само собой разумеется, индивид и в этом случае не абсолютно свободен. Нельзя быть абсолютно свободным по отношению к той истории, социальности, культуре, духовности, языку, которые индивид застает в качестве объективно господствующих в том обществе, в котором он рожден и, особенно, к их архетипическим основам, ставшим основами той семьи, в которой он рожден. Ведь что такое семья? По сути, это главное место, где совершается история. Не в президентских структурах, не в парламенте, не в исполнительной власти, не на митингах и даже не на полях сражений закладывается история. Она здесь лишь совершается и завершается, реализует тот потенциал, который создается в семье. Здесь же, в семье, воспроизводится и главный субъект истории - человек, здесь закладываются архетипические основы его сознания, а значит, и отношения ко всему сущему, сами стереотипы его понимания мира и поведения в нем.

В конце концов, мы здесь не только рождаемся, обретаем свою духовную Родину, мы здесь и умираем. Семья - это абсолютный максимум как персоналистического, так и социального существования. Она же является непосредственной и самой фундаментальной основой, определяющей становление национального начала в индивиде. Но даже и она не может его предопределить. Семья определяет, но не предопределяет национальную принадлежность индивида. Он и здесь сохраняет за собой свободу национального самоопределения, поскольку это самоопределение в архетипах культуры, духовности, сознания, в том, в чем только человек и бывает подлинно свободным.

Все это имеет далеко идущие последствия для всего комплекса проблем, связанных с национальным началом и с национальным субъектом истории, для понимания самой сущности национальной общности людей, того, общностью чего в первую очередь является нация. В принципе, это общность всего, что объединяет людей: и историческая, и экономическая, и территориальная, и этническая, и культурная, и языковая, и духовная, и психологического склада характера? - всего, что может объединять людей и отличать их от другой национальной общности, вплоть до национального самосознания, самих архетипов сознания и бессознательного. Все это участвует в национальном самоопределении людей, в становлении национальной общности. И вместе с тем нельзя не видеть, что оно участвует по-разному, с разной глубиной определяя сущность национальной общности.

В связи с вышеизложенным есть все основания базовый, сущностный признак нации связывать не с этнической, территориальной и даже не с экономической общностью - не с бытием, а с сознанием. Хотя именно складывание внутреннего экономического рынка выступает той материально необходимой, экономически объективной основой, на которой разворачиваются все интеграционные процессы, завершающиеся превращением народности в нацию. Экономическая основа общества есть основа всего в обществе, самого его бытия и развития, но это не значит, что она одновременно с этим есть и сущность всего в обществе, самого общества и его истории.

В данном случае то, что составляет сущность этнокультурной общности людей и определяет сущность всех ее конкретных исторических воплощений рода, племени, народности, нации, не возникает вместе с возникновением нации. Она лишь развивает ту сущность этнокультурной общности, которая возникла задолго до национальной. Она есть лишь форма саморазвития этнокультурной общности людей в условиях капиталистической общественно-экономической формации, которая, создавая общность экономической жизни, не только развивает далее все признаки этнокультурной общности, поднимая их на новую высоту, но и на этой основе в новых измерениях, с большей глубиной и интенсивностью интегрирует саму этнокультурную общность, превращая ее в национальную. Но при этом сама по себе общность экономической жизни, создавая нацию, не создает ее сущности. Ее сущность - в сущности этнокультурной общности как таковой: в духовных основах общества в основах человеческой души.

Если нация - это состояние души, то действительная сущность нации заключена в генетическом коде истории, в архетипах социальности, культуры, духовности, в самом способе их объективации в истории, в способе бытия человека в истории и истории в человеке. Именно на этой и только на этой основе реализуема самая глубокая идентификация человека в истории, ибо, очевидно, он идентифицирует себя не столько на основе общности территории, экономической жизни и даже не столько на основе этнической общности, сколько на основе культурной, языковой, духовной составляющих своего бытия и в итоге - на основе архетипов социальности, культуры, духовности генетического кода истории, духовных основ истории в основах своей души. Это исходная база национальной общности, основа всех остальных способов интеграции людей в нацию, начиная с исторической и экономической и кончая этнической и психологической, ибо именно генетический код истории неуничтожимая и конечная основа исторической, культурной, социальной и духовной идентификации человека в истории и обществе.

В этом смысле проблема национальной общности и национальной принадлежности - это, прежде всего, проблема национальной идентификации: на базе какого генетического кода истории люди интегрируются в национальную общность, какие архетипы социальности, культуры, духовности лежат в основе социальной, культурной и духовной идентификации индивида, какой способ бытия в истории и истории в себе индивид считает для себя единственно возможным и родным, в какой истории, культуре, духовности, в каких символах Веры и иерархии ценностей полностью растворяет себя как личность.

Тем самым в любом случае сознание и самосознание играют особую роль в процессах национальной интеграции, самоопределения и идентификации. Национальное сознание и самосознание - два базовых способа бытия национального начала в индивиде. Индивид ассоциирует себя с той нацией, с которой он себя идентифицирует, идентифицирует с той, чья история, культура и духовность доминируют в его сознании, а они доминируют тем больше и глубже, чем больше и глубже он самосознает себя неотъемлемой частью именно данной истории, именно данной культуры, именно данной духовности - именно данной национальной общности.

При этом быть неотъемлемой частью той или иной национальной общности, значит быть частью нечто большего, чем только национальной общности неотъемлемой частью той или иной локальной цивилизации. Именно она является предельной формой исторической идентичности, которой завершается всякая национальная идентификация, ибо нация и есть основной субъект локальной цивилизации. Она утверждает себя в истории через формы активности национального субъекта в истории. Вступающий на путь национального самоопределения завершает его на уровне цивилизационного самоопределения, на уровне утверждения себя в качестве субъекта определенной локальной цивилизации.

Все вышеизложенное о субъектной основе формационной и цивилизационной исторической реальности, формационной и цивилизационной логике истории позволяет поставить вопрос принципиального методологического порядка: об исходных концептуальных основах понимания самой логики всемирной истории. Дело в том, что люди не только делают историю, но они ее и понимают и, как правило, стремятся делать так, как ее понимают, а понимают отнюдь не произвольным образом, не так, как Бог на душу положит, а на основе форм исторической активности определенных исторических субъектов. Между основными действующими субъектами истории и базовыми точками зрения на саму историю, понимание ее внутренней логики складывается полное соответствие. Мир воспринимается человеком на основе его практического изменения, через формы своей практики, через те интересы, потребности, цели, ценности и смыслы, которые обнаруживает человек в формах своей активности. Субъектными центрами такой активности в истории выступают социальные общности людей. Вокруг них, их исторической практики, форм исторической активности и складываются базовые центры понимания самой истории, ее внутренней логики.

С позиций современного понимания основных субъектных центров исторического творчества, все их многообразие тяготеет в пределе к трем: социально-классовому (классовый); этнокультурному (национальный); личностному (персоналистический). История творится людьми, и главными действующими субъектами в пространстве исторического творчества оказываются, в конечном счете, либо классы, либо нации, либо личность сама по себе. В полном соответствии с таким видением субъектных центров активности в истории находится и видение базовых центров понимания самой истории. Они сводятся к классовому, национальному и персоналистическому.

Все многообразие того, что происходило, происходит и еще будет происходить в мировой истории, тяготеет к трем базовым центрам интерпретации, которые концентрируют вокруг себя основные интересы, потребности, цели, ценности и смыслы бытия в истории, основные формы активности в истории ее основных субъектов. Нельзя вырваться за пределы классового, национального и персоналистического понимания истории, того, что она есть в своей действительной сущности, ибо история просто не имеет иных центров понимания себя как истории. Попытка выйти за них равносильна попытке выйти за пределы самой истории, в пространство исторических утопий, социально-политических иллюзий и просто фантазий - в пространство исторического абсурда.

Таким образом, хотим мы того или нет, но история центрирована на три субъекта исторического творчества и, соответственно, на три базовых центра понимания себя как истории. В этих центрах отражаются три базовые логики бытия истории в человеке и человека в истории - формационная, цивилизационная и экзистенциальная, соответствующие главным субъектам истории - классовому, национальному и персоналистическому. Две первых уже получили свою характеристику, поэтому целесообразно сосредоточить внимание на последней, экзистенциальной логике истории. Это логика просто бытия личности, если бытие личности вообще может быть простым. Она объемлет все, что входит в пространство личного бытия, всю гамму экзистенциальных проблем: от жизни - смерти, свободы - несвободы, добра - зла и до онтологического страха и экзистенциального одиночества.

В данном случае важно понять, что личность проживает свою жизнь в истории не только, как неотъемлемая часть социума, в частности, класса и нации, но и просто как личность. Не только личность проживает свою жизнь в истории, но и история проживает себя в жизни личности. Именно эту сторону бытия истории выражает экзистенциальная логика истории. Она есть, она реальность, которая существует наряду с формационной и цивилизационной, концентрируя в себе персоналистическое начало истории. Да, оно предельно абстрактно, но оно и предельно гуманистично, объединяя всех людей одной реальностью и одной логикой - логикой жизни, очень непростого проживания простой человеческой жизни, которая имеет место быть в любой истории.

В самом деле, независимо от исторического времени и исторического пространства, независимо от социально-классовой, этнической, национальной, культурной, духовной, цивилизационной принадлежности все люди являются людьми. Они рождаются, любят и ненавидят, живут маленькими радостями бытия, стремятся к вечно недостижимому счастью, хотят быть свободными, творить добро, созидать красоту, постигать истину, но всякий раз вновь и вновь оказываются на гранях бытия - свободы и несвободы, добра и зла, прекрасного и безобразного, правды и лжи, переживают бытие как боль, страх, страдание, смерть, переживают конечность бытия в человеке и неисчерпаемость человеческого в бытии... - одним словом, они живут, и это главное достояние жизни, и в этом все люди остаются людьми. В подлинно экзистенциальных измерениях своего бытия все люди обнаруживают больше сходства, чем различия. И это все живет в истории, сближая всех со всеми, делая всех и каждого человеком. Безусловно, на все это накладываются особенности цивилизационного и формационного происхождения, конкретности истории, времени и места, но никакая спецификация не может отменить то общее, что есть у всех и каждого при виде счастливо улыбающегося ребенка. В этом абсолютно все едины и это уже достаточно для единства человечества и его истории.

Таким образом, наряду с формационной и цивилизационной исторической реальностью, формационной и цивилизационной логикой истории, формационным и цивилизационным субъектами истории существует экзистенциальная историческая реальность с экзистенциальной логикой истории и с персоналистическим субъектом. Он бытийствует в каждом человеке, в каждом из нас, образуя то экзистенциально общее начало, которое, по сути своей, лишено серьезных цивилизационных и формационных спецификаций - это извечно человеческое в человеке, его родовые и общечеловеческие свойства, равным образом присущие человеку любой эпохи, любой культуры, любой цивилизации, всякий раз обнаруживающих свою реальность в истории в жизненных ситуациях экзистенциальной глубины.

Следовательно, персоналистический субъект не существует сам по себе в качестве некоего самостоятельного субъекта истории, независимого от личности. Он не есть социальная общность, но он не есть и личность, точнее, не вся личность. Его бытие более чем своеобразно, но от этого не менее реально. Он есть лишь неотъемлемая часть каждого из нас, как личности, своеобразный персоналистический стержень, в котором спрессовано все то общее, что было и есть в истории, культуре и духовности человека не просто как элемента социума, но и как элемента Универсума. Это неспецифицируемая часть человека, благодаря которой каждый из нас идентифицирует себя с самим собой как с человеком и видит в каждом другом продолжение самого себя, себя-другого - человека. Это неизменяемая часть вечно изменяющегося человека, это вечное начало человеческого в человеке, это его человеческая сущность.

Но если есть экзистенциальная историческая реальность, логика и субъект, то должен быть и базовый центр их понимания, интерпретации самой истории. Он персоналистичен, ибо связан с интерпретацией экзистенциальной исторической реальности и экзистенциальной логики истории, лишенных или почти лишенных всех форм исторической спецификации, и формационной, и цивилизационной. Это точка зрения на историю человечества поверх всех форм идентификации, всех форм общности, стремление понять экзистенциальное начало истории и человека безотносительно к историческому времени и пространству. По сути, это внеисторическое понимание истории, а потому не столько самой истории, сколько человека в истории. Оно является пониманием истории лишь в той мере, в какой является пониманием человека, того, что делает его человеком в любой момент истории, что сохраняет его в качестве человека в истории и вслед за этим саму историю. Оно, экзистенциальное начало, есть в истории, поскольку оно есть в человеке, в каждом из нас. Экзистенциальная историческая реальность вкраплена и в формационную, и в цивилизационную, но ни в каком смысле не может доминировать над ними и, тем более, в деле понимания истории. Экзистенциальная логика истории не может подменить собой формационную и цивилизационную, ибо это не логика бытия главных субъектов истории - социальных общностей людей, формационных и цивилизационных. Это даже не логика бытия всей личности, а только части ее, фундаментальнейшей, но только части.

В конце концов, историю не делает и личность вообще. Она делает ее, во-первых, как элемент некоей социальной общности, только в связи с ней, а не вне или помимо нее. И, во-вторых, она делает историю не как личность вообще, а как исторически конкретная личность. Как мера выражения родовой сущности человека, личность выражает в своей индивидуальной форме и с индивидуальными особенностями всю историю, всю социальную, экономическую, политическую, культурную, духовную конкретику и своего времени, и своего исторического пространства. И только в таком своем качестве она становится действенным субъектом истории, только как субъект исторически конкретного пространства и времени. Личность вне истории, вне форм своей формационной и цивилизационной общности уже не есть личность и, тем более, не субъект исторического творчества.

Но это не отменяет в ней, а вслед за этим и в самой истории экзистенциального начала, той исторической реальности, которая бытийствует поверх времени и исторического пространства, соединяя меня с любой другой личностью любой расы, любого этноса, любой нации, культуры, духовности, цивилизации, любого момента истории, обнаруживая мое единство с ней во всех основных экзистенциальных измерениях бытия. Дело, таким образом, не в их реальности, а в понимании их действительного места в истории, меры, характера, специфики их присутствия и реализации в истории.

Между прочим, именно экзистенциальная историческая реальность и есть та, на которой бытийствует такой современный политико-гуманистический феномен, как права человека. Они объемлют комплекс неотчуждаемых от любой личности в любых условиях и в любой момент ее бытия прав, начиная от права на жизнь и кончая правами на бытие в пространстве свободы, вне которых она, как личность, есть ничто. Права человека являются манифестом персоналистического начала истории, защитой суверенитета личности, ее прав, в том числе на самобытность и нетипичность, права быть самой собой и иметь для самореализации всех этих прав экономические, социальные, политические и иные гарантии. Права человека - это право на самореализацию личности в пространстве социальности, а значит, и право на адекватную этой самореализации социальность. Это право не только жить свободно в обществе, но и на свободу самого общества, в самом обществе.

Но при этом права человека не могут стать правами на все общество и все в обществе. Защищая личность от диктата социума и, особенно, от его отчужденных и извращенных форм, права человека вместе с тем не могут превратиться в основание и средство диктата личности над обществом, подчинения социального персоналистическому, цивилизационной и формационной исторической реальности экзистенциальной. Они не могут произвольно менять сложившуюся цивилизационную и формационную историческую реальность, не могут адаптировать их к себе в масштабах, превосходящих основы идентичности общества - исторической, культурной, духовной.

Права человека - это права человека в обществе и на часть общества, но есть еще права и самого общества, права целого оставаться самим собой. Не только часть имеет на это право, но и целое. Часть в условиях социального целого не может заменить собой само целое, не может определять ее бытие, как целого, не может стать целым иначе, как только через тотальное насилие над ним. Права человека - это право на защиту персоналистического начала истории, но не право на насилие над обществом, в частности, над основами его цивилизационной идентичности. Личность господствует лишь над пространством экзистенциальной исторической реальности, а не над исторической реальностью вообще, она живет в истории, а не вместо нее.

Все это превращает историческую реальность в пространство сосуществования экзистенциальной исторической реальности с формационной и цивилизационной, но никак не в пространство господства над ними или, тем более, существования вместо них. Феномен прав человека недопустимо превращать в право на исторический беспредел, а пространство истории в пространство исторического абсурда - в пространство личностной и только личностной и при этом любой личностной идентичности и ее утверждения в истории, минуя саму историю, все формы идентичности и утверждения личности в истории посредством самой истории, посредством единства с другими людьми, посредством доминирующих в обществе форм исторической, культурной, духовной идентификации, утверждения самого общества.

При сравнительном анализе общественно-экономическая формация и локальная цивилизация обнаруживают еще один аспект спецификации - они отличаются друг от друга по интегративному потенциалу. Локальная цивилизация превосходит формацию по потенциалу единства как в субъектном, так и в стадиальном отношениях. В самом деле, формация классово расслаивает общество. Общество любой формационной принадлежности, за исключением первобытнообщинной (но применительно к нему и не стоит задача его сравнительной спецификации с локальной цивилизацией, так как нет самой локальной цивилизации, цивилизационной исторической реальности вообще), состоит из классов. Формация классово не объединяет, а расслаивает общество. И это в итоге становится исходным источником его перехода в новую формационную историческую реальность, в новую стадию формационного развития общества. Формационный субъект истории расколот по самой своей сути, в силу раскола основания своего бытия - отношения собственности и власти. Нельзя быть единым в субъекте истории, если нет единства в ее и его основах бытия.

Локальная цивилизация, напротив, объединяет все классы общества и любой формации. Она стремится превратить любой класс, любой классовый антагонизм любого общества и любой формации в класс и антагонизм одной и той же локальной цивилизации. Она объективно интегрирует их поверх всех их классовых различий и антагонизмов до осознания ими своего единства на основах и в пределах локальной цивилизации, того, что, несмотря на все свои классовые различия, они есть классы одной и той же локальной цивилизации одной истории, одной культуры, одной духовности, одних архетипов истории, культуры, духовности - одного генетического кода истории. Больше того, локальная цивилизация обладает не просто надклассовым, но и, сверх того, даже наднациональным интеграционным потенциалом. Как правило, она объединяет на своей единой цивилизационной основе несколько наций.

Имея цивилизационнообразующий этнос и этнокультурное ядро, локальная цивилизация вместе с тем всегда претендует на нечто большее: быть исторической, культурной и духовной родиной всех наций, тяготеющей к данной цивилизационной общности. Тем самым цивилизационная общность шире национальной общности. Локальная цивилизация постоянно стремится расширить свою субъектную базу за счет включения в нее цивилизационно близких ей наций. И это стремление выражает одну из универсальных закономерностей цивилизационной логики истории. Цивилизация геополитически экспансирующий феномен, она стремится к расширению себя в историческом пространстве до максимально возможных пределов ее цивилизационной идентичности. Она стремится интегрировать в себе всю субъектную базу исторической реальности, все классы, все нации - все, что оказывается в пределах ее цивилизационной идентичности, что в состоянии идентифицировать себя с ее генетическим кодом истории.

Таким образом, локальная цивилизация обладает несравненно большим интеграционным потенциалом, чем формация, так как обладает более глубокими и более широкими основаниями для идентификации людей, чем те, которыми располагает общественно-экономическая формация. В самом деле, локальная цивилизация есть историческая, культурная, духовная и национальная общность наивысшего ранга, так как есть самый широкий уровень исторической, культурной, духовной и национальной идентичности людей. Она определяется наличием таких общих черт объективного характера, как культура, история, язык, религия, традиции, социальные институты... - общностью во всей сфере объективной культурно-исторической самоидентификации, а также общностью во всей сфере субъективной самоидентификации людей. Это общность в базовых культурных образцах, особенно в сфере религии, мировоззрения, семейно-брачных отношений, обрядов, связанных с рождением и смертью, в системе ключевых традиций. Наконец, это общность в институализированных культурных текстах: священных книг, мифов, сказок, легенд, былин, произведений художественной прозы и поэзии - знаковых текстах. Более широких оснований для идентификации нет, а потому локальная цивилизация это самый широкий уровень общности, с которым человек себя соотносит. Следующую ступень составляет уже то, что отличает локальную цивилизацию от человечества и род человеческий от других видов живых существ и от внеземных цивилизаций.

Локальная цивилизация обладает и самыми глубокими основаниями для идентификации. Они восходят к архетипам социальности, культуры, духовности - к генетическому коду истории. Более глубоких оснований для идентификации просто нет, ибо за архетипами социальности, культуры, духовности уже ничего нет, нет никакой исторической реальности вообще, ни цивилизационной, ни формационной, нет самой истории. Вполне закономерно поэтому, что такая глубина оснований для идентификации в пределах локальной цивилизации превращает ее в феномен с исторически предельным интеграционным потенциалом, в феномен предельной исторической, культурной, духовной и национальной общности.

Локальная цивилизация по потенциалу своего единства превосходит формацию не только в субъектном, но и в стадиальном отношении. Общественно-экономическая формация объединяет только исторически конкретный тип общества, все в обществе, но только данной формации. Выражая стадиальный аспект истории, вместе с тем она не выражает единства всех стадий, а только одной, той, которая базирует свое бытие только на данном исторически конкретном и преходящем способе производства материальных благ. Формационное единство - это единство в пределах только одной общественно-экономической формации. За ее пределами, в границах новой общественно-экономической формации, на базе нового способа производства материальных благ, исторически новой формы собственности и власти возникают новые основы для новых формационных форм единства общества.

Локальная цивилизация утверждает цивилизационное единство не на формационных, а на цивилизационных основах истории, а потому оно оказывается единством всех стадий исторического развития, единым способом проживания своей истории, культуры, духовности во всех общественно-экономических формациях. Объединяя все формации, все стадии исторического развития, локальная цивилизация превращает их в стадии исторического развития одной и той же локальной цивилизации, одного и того же цивилизационного начала истории - своего генетического кода истории. Он закреплен на уровне самых глубинных, архетипических пластов культуры и духовности, в частности, коллективном бессознательном, во всей ткани социальности - отношений человека к природе, обществу, другому человеку, самому себе. Он объективирует себя во всей системе ценностей, символов Веры человека, в понимании им целей и смыслов жизни, своего места в истории - во всем мире человеческой субъективности, в самих способах проживания своей жизни и своей истории.

И главное, все это не возникает и не умирает вместе с возникновением и прехождением какой-то одной формации. Все это существует и саморазвивается через исторические формы формационного развития в каждой формации. Благодаря этому каждая формация является одной из ступеней исторического развития одной и той же локальной цивилизации, саморазвитием ее цивилизационных основ, генетического кода ее истории. А потому, несмотря на все формационные различия, общество оказывается исторически связанным целым, ибо оказывается цивилизационно единым целым - историей одной и той же локальной цивилизации. Там же, где происходит слом генетического кода истории, происходит слом самой истории, основ самого исторического бытия и развития, самой его субъектной базы, самих целей, ценностей и смыслов истории, ибо они, в конечном счете, обретаются не в логике формационного, а цивилизационного развития, в развитии мира человеческой субъективности, мира человеческой культуры и духовности.

Все это актуализирует анализ ряда новых спецификаций локальной цивилизации. Прежде всего, по сравнению с формацией, в локальной цивилизации более последовательно осуществляется историческая преемственность и, что особенно важно, она осуществляется на всю историческую глубину. Историческая традиция - это ось, на которой вращается колесо цивилизации, которая живет духом традиций - а не духом их отрицания. И это понятно, цивилизация не может отрицать самою себя, стремиться к самопреодолению, так как ее историческая смерть оказывается больше, чем смертью локальной цивилизации - смертью центра самого исторического творчества, историообразующего центра и вслед за этим самой истории. И это всякий раз происходит там и тогда, где и когда общество перестает жить духом традиций, воспроизводством традиционных исторических, культурных и духовных ценностей, а начинает жить их отрицанием. Ситуация усугубляется во сто крат и становится тотально разрушительной, когда отрицание доводится до отрицания самих основ локальности цивилизации.

Дело не просто в том, что локальная цивилизация живет духом традиций, осуществлением исторической преемственности, а в том, что она не может сохранить самою себя в качестве локальной цивилизации, если она не будет осуществлять историческую преемственность на всю ее историческую глубину, вплоть до генетического кода своей истории. Локальная цивилизация лишь только постольку есть то, что она есть, поскольку на каждой стадии своего исторического развития, в каждой формации она упорно воспроизводит архетипы своей социальности, культуры, духовности, основы своей исторической, культурной и духовной идентичности, воспроизводит основы самой себя духовные основы истории в душе каждого человека, ассоциирующего себя с основами данной локальной цивилизацией. И чем глубже корни этой идентичности, чем глубже историческая преемственность, чем она актуальнее представлена в современности, тем более выраженным становится бытие локальной цивилизации и в качестве локальной, и в качестве цивилизации.

В этом смысле локальная цивилизация глубоко традиционалистский феномен. Локальная цивилизация, пытающаяся жить вне воспроизводства основ своей цивилизационной идентичности, на всю временную глубину и в пространстве всего своего исторического бытия и развития, это локальная цивилизация, которая не хочет ею быть, ни цивилизацией, ни тем более локальной. Нетрадиционалистских цивилизаций, то есть таких, которые не пронизаны духом традиций, не может быть по самому определению того, что есть локальная цивилизация. Все они в этом смысле являются традиционными, и традиция является способом их развития как цивилизаций. Они развиваются не посредством отрицания основ своей идентичности, независимо от глубины их исторического залегания, не через преодоление архетипов социальности, культуры, духовности, самого способа их проживания в истории, а как раз посредством сохранения и развития всего этого в новых исторических условиях, через превращение их в средства решения принципиально новых задач исторического творчества.

Всего этого и в таком масштабе не обнаруживает формационная логика исторического развития. В формации момент традиции присутствует, как и в любом историческом феномене, вне которого он просто перестает быть историческим, но он присутствует иначе, чем в локальной цивилизации, он не имеет самодовлеющего значения. Об особой роли традиции и преемственности можно говорить разве что по отношению к такому фундаментальному элементу формации, как производительные силы общества. Как известно, ни одна формация не уйдет из истории, пока не разовьет полностью свои производительные силы общества. Но и уходя, она не сбрасывает в историческое небытие накопленные производительные силы общества. Новая формация, приходя на смену старой, полностью наследует производительные силы, созданные ее предшественницей. Они становятся для нее исходной основой для их дальнейшего развития в условиях новой формационной исторической реальности. В остальном отношения между формациями строятся больше на принципах отрицания, чем преемственности, и это особенно касается таких формационно-образующих качеств любого общества, как отношение собственности и власти. Они подлежат радикальному отрицанию и преодолению, и только эта процедура лежит в основе возникновения исторически новой формы собственности и власти, новых экономических и социально-политических отношений.

Таким образом, исторически новая формация не может возникнуть без отрицания ей предшествующей, ее основных формационно-образующих качеств. Без этого она просто не может возникнуть, как историческая реальность с новыми формационными качествами. В формации и в формационной логике истории момент отрицания является их органическим и принципиально непреодолимым моментом. Формация не боится исторического отрицания, больше того, она живет им. Во всяком случае, именно на основе смены общественно-экономических формаций строится стратегия формационного прогресса в истории. Формационная логика истории становится логикой исторического прогресса как раз по мере того, как становится логикой смены общественно-экономических формаций. А потому со смертью формации умирает лишь данная формация, но не умирает локальная цивилизация и в ее пределах ни формационная историческая реальность, ни формационная логика истории, ни, следовательно, сама история. Ничего этого нельзя сказать о локальной цивилизации.

В локальной цивилизации и цивилизационной логике истории момент отрицания не является их органическим и неотъемлемым моментом. Цивилизация боится исторического отрицания. Стратегия цивилизационного прогресса в истории, в общем-то, не строится только на смене одной локальной цивилизации другой. Цивилизационная логика истории становится логикой исторического прогресса, как правило, не тогда, когда становится логикой смены одной локальной цивилизации другой, а тогда, когда превращается в логику прогрессивного саморазвития самой локальной цивилизации, ее собственных цивилизационных основ. Цивилизационный прогресс в истории не живет логикой смены одной локальной цивилизации другой. Он живет логикой саморазвития одной и той же локальной цивилизации, одного и того же генетического кода истории. И это, в свою очередь, тоже не случайно.

Новая локальная цивилизация не возникает на основе отрицания ей предшествующей, ее цивилизационных основ. Новая локальная цивилизация с новыми цивилизационными основами и логикой истории может стать результатом сложнейших межцивилизационных синтезов, но никак не следствием отрицания цивилизационных основ, ей предшествующих. В процессах отрицания своих собственных цивилизационных основ локальная цивилизация не может породить новой цивилизационной реальности, с новыми цивилизационными основами. В таких процессах отрицания она просто перестает быть, существовать в качестве момента исторической реальности. Ведь со смертью локальной цивилизации в истории умирает все и главное - духовные основы истории в основах человеческой души и вслед за этим и на основе этого умирает субъект цивилизационной реальности и логики истории - этнокультурная общность. Она перестает быть цивилизационнообразующим субъектом, растворяется в истории и как этическая, и как культурная, и как цивилизационная общность. А вместе с ней растворяется сама история, она умирает как история данных людей, данной этнокультурной общности.

Таким образом, есть все основания говорить об особой исторической устойчивости локальной цивилизации по сравнению с общественно-экономической формацией. Формации в истории приходят и уходят, а локальные цивилизации остаются. Они уходят из истории последними, а вместе с ними уходит и сама история. И вот почему. Локальная цивилизация базирует свое бытие в истории на персистирующем основании исторической реальности - генетическом коде истории, который неизменно воспроизводится на любой стадии формационного развития истории, в любом ее состоянии в качестве исходного основания истории, благодаря которому происходит самоидентификация истории и ее воспроизводство не в качестве истории вообще, а в качестве исторически, культурно, духовно определенной и центрированной истории. Представляя собой систему архетипов социальности, культуры, духовности, генетический код истории отвечает за воспроизводство духовных основ истории в основах человеческой души - основ ее социальной, культурной и духовной идентичности, а вслед за этим и на этой основе самой истории. Генетический код истории кодирует и раскодирует саму историю, сам способ исторического бытия, бытия истории в человеке и человека в истории, способ объективации социальности, культуры, духовности в истории.

Это неуничтожимая основа истории, постоянно присутствующая во всех ее составляющих, включая сюда и экономическое, связывающая их в одно единое целое, в том числе и историческое. Именно генетический код истории лежит в основах основ самой исторической преемственности, связывая прошлое с настоящим, а настоящее с будущим, превращая историю в историю, не в хаос событий, а в процесс исторически направленных изменений, направленных общими ценностями идентичности - едиными символами Веры, иерархией ценностей, едиными целями и смыслами жизни и истории. Поэтому генетический код истории не может просто так уйти из истории, ибо вместе с ним уйдет из истории, в небытие сама история, ее историообразующее начало. Оно является таковым и для цивилизационнообразующего субъекта - этнокультурной общности. Она есть то, что она есть - главный субъект цивилизационной исторической реальности и логики истории лишь только постольку, поскольку есть носитель генетического кода истории. Его разрушение тотчас же разрушает его главного носителя - этнокультурную общность, основную субъектную базу не только цивилизационной исторической реальности, но и исторической реальности в целом. Из нее, таким образом, уходит и основа, и субъект, а потому она перестает быть и исторической, и реальностью, перестает быть просто историей.

Уже только это не оставляет никаких сомнений в том, что локальная цивилизация действительно есть абсолютный максимум истории, тот, которым начинается история и которым она заканчивается, тот, который стягивает к себе все основные историообразующие факторы, начиная с оснований и субъектной базы и кончая целями и смыслами самого исторического творчества, его спецификой и результатами, тот, который неуничтожим в истории, разве что вместе с уничтожением самой истории, тот, который является носителем абсолютных ценностей, целей и смыслов исторического бытия, тот, которым жива сама история и как история цивилизации, и как история вообще. Локальная цивилизация - абсолютный максимум истории и, как максимум, имеет доминирующее значение в структуре исторической реальности, в самой логике истории над формационной и как реальностью, и как логикой истории.

Таким образом, дело не просто в том, хотя и в этом тоже, что формации приходят и уходят, а локальные цивилизации остаются, в истории они умирают последними, а вместе с ними и сама историческая реальность, но и в нечто принципиально ином. Цивилизационная историческая реальность доминирует над формационной, так как формация в структуре исторической реальности не имеет самодовлеющего значения, не существует сама по себе, а только как часть цивилизационной, как одна из формационных стадий ее исторического развития. При всей взаимозависимости цивилизационной и формационной исторической реальности и логики истории формация не имеет самостоятельной формы реальности помимо той, которая придается ей той или иной локальной цивилизацией. Формация существует в цивилизации, посредством цивилизационных форм обретает конкретно-историческую реальность, становится формационной стадией исторического развития локальной цивилизации, но никак не наоборот. Не может цивилизация стать частью формации, ибо она, а не формация образует подлинно историческую целостность. Корни реальности формации в истории уходят не столько в формационную, сколько в цивилизационную историческую реальность. Здесь само формационное развитие в истории обретает ценность, цель и смысл.

В самом деле, нельзя же считать, к примеру, конечной ценностью, целью и историческим смыслом всей древнегреческой истории - классическое древнегреческое рабство. Ценностная и смысловая доминанты при любом рассмотрении истории оказываются с цивилизационными, а не формационными акцентами. Древнегреческая цивилизация, культура, духовность - вот что в действительности стало конечным и высшим итогом древнегреческой истории. Хотя без античного рабства не было бы античной цивилизации и культуры. Оно стало формационнообразующим началом античной цивилизации, но при этом всегда оставалось лишь средством, но не самоцелью исторического развития. Не доминируя в средствах, локальная цивилизация всегда и абсолютным образом доминирует в ценностях, в целях и смыслах исторического развития. А то, что доминирует в ценностях, целях и высших смыслах истории, доминирует в самой истории. В итоге формационная логика истории превращается в логику развития цивилизационных начал истории, в логику достижения высших цивилизационных ценностей, целей и смыслов истории.

И последнее, и отнюдь не по значению. Все в истории, любые прогрессы и достижения рушатся, если они не становятся прогрессом и достижением для каждого конкретного человека, если они не имеют персоналистической направленности и воплощения, не оборачиваются прогрессом и достижением в очеловечивании мира человеческой субъективности. Это конечный пункт воплощения мировой истории, он же является и ее исходным началом, ибо все в истории становится реальностью только на основе и посредством субъективной реальности. Новый мир субъективной реальности - это всякий раз и новая историческая реальность. Нельзя изменить историческую реальность, предварительно не изменив мир субъективной реальности. Все битвы истории, все ее победы и поражения, так или иначе, начинаются и заканчиваются в человеческой душе, так или иначе оказываются битвами, победами и поражениями человеческого сознания. Сознание было, есть и вечно будет высшей ценностью, высшей целью и высшим смыслом исторического развития. Сказанное вскрывает новый ракурс в локальной цивилизации как в абсолютном максимуме истории.

Ведь локальная цивилизация в одном из основных своих измерений - это обусловленный уровнем преобразования и социокультурного освоения природного и общественного бытия людей, уровень развития мира человеческой субъективности, проявляющийся в стереотипах поведения и образа жизни индивидов, в полноте их бытия в истории, в отношениях и способах их общения с природой, обществом, другим человеком, самим собой. Локальная цивилизация оказывается пространством развития мира человеческой субъективности, а цивилизационная логика истории - логикой исторического развития этого мира. Но, имея особое отношение к развитию мира человеческой субъективности, локальная цивилизация имеет особое отношение к статусу абсолютного максимума истории и в той самой мере, в какой есть способ бытия, развития и реализации неисчерпаемого мира человеческой субъективности.

Такой статус локальной цивилизации в истории не может не сказаться на особенностях цивилизационных закономерностей. По сравнению с формационными они более фундаментальны - закономерности более глубокого залегания в ткани исторической реальности. Их действие не ограничивается временем бытия одной формации. Они вообще слабо реагируют на смену формаций, продолжая интегрировать в одно историческое пространство бытие разных формаций, превращая их в бытие одной и той же локальной цивилизации. Собственно, это законы, которые обнаруживают себя в пространстве бытия всех формационных стадий развития данной локальной цивилизации. Их временной потенциал действия неограничен, точнее - ограничивается временем бытия самой локальной цивилизации. Они возникают с ней, превращаясь в законы ее развития, они же с ней и исчезают.

Они законы исторического развития цивилизационной основы истории - ее генетического кода, законы, кодирующие и раскодирующие духовные основы общества и истории в основах человеческой души, содержание исторического, культурного и духовного кодов. Они архетипичны, так как есть законы реализации в истории архетипических основ истории. Это законы, воспроизводящие историческую, социальную, культурную и духовную идентичность общества и истории, а значит, и саму социальность, культуру, духовность, само общество и саму историю, начиная с их архетипических глубин. Это законы, формирующие сам способ проживания в истории социальности, культуры, духовности, способ бытия истории в человеке и человека в истории. Это законы становления мира человеческой субъективности и всех форм ее объективации в стереотипах поведения и образа жизни, во всей системе отношений человека к природе, другому человеку, самому себе.

Одним словом, цивилизационные законы - это законы цивилизационной исторической реальности, ее становления и развития, выражающие цивилизационную логику истории, логику исторического творчества этнокультурных общностей людей - основного цивилизационного субъекта истории. И подобно тому, как локальная цивилизация есть феномен, результирующий в себе все основные потоки истории - социогенеза, культурогенеза, этногенеза, есть их историческое слагаемое, так и цивилизационные законы истории есть исторический синтез социогенетических, культурогенетических и этногенетических законов. Цивилизационная реальность - это реальность, синтезирующая в себе всю историческую реальность, цивилизационные законы - это законы, синтезирующие в себе все законы истории. Это в новой связи и в новом аспекте вскрывает фундаментальный статус локальной цивилизации в истории в качестве ее абсолютного максимума, ибо таковым может быть только один феномен в истории - синтезирующий в себе все номологическое многообразие и мощь истории.

Одним из специфических проявлений цивилизационных законов истории являются геополитические законы. Их нет у формации. Она геополитически совершенно нейтральна. Существуя в историческом пространстве, формация совершенно не ощущает его как геополитическое. Геополитическая реальность это пространственная реальность бытия в истории локальной цивилизации. Любая локальная цивилизация может существовать и гармонично развиваться только как геополитический феномен, только в контексте определенных географических условий, ландшафта и климата, насыщенности минеральными ресурсами и исторически сложившегося политического окружения, только в социальном, экономическом и, главное, культурном, духовном и историческом пространстве, имеющим границы, до которых она есть и после которых ее уже нет.

Локальная цивилизация имеет выраженную геополитическую логику существования и развития, она есть реальность только как геополитический феномен, а потому, сколько бы ее ни выталкивали за ее геополитические границы существования или, напротив, ни пытались связать с чуждой ей геополитической реальностью, она, в конечном счете, будет возвращаться в свои геополитические пределы. Внешние границы локальной цивилизации - это границы существования той этнокультурной общности, которая идентифицирует себя с данной локальной цивилизацией, ее генетическим кодом истории, это пределы распространения в пространстве архетипов социальности, культуры, духовности данной цивилизации, самого способа их проживания в истории, это пространство, в пределах которого локальная цивилизация находит свою историческую, культурную и духовную Родину.

И последнее. В цивилизационной логике истории четко просматриваются два уровня цивилизационных законов - общецивилизационные и специфические, локально цивилизационные. Если первые отражают законы, общие всем локальным цивилизациям, цивилизационной реальности как таковой, то вторые - не только их конкретно цивилизационное воплощение, но и специфическую конкретность самой локальной цивилизации. Каждая локальная цивилизация - это целая Вселенная со своим миром социальности, культуры, духовности, со своим способом их проживания в истории, со своим миром человеческой субъективности. Все это с ними рождается и вместе с ними умирает, рождается, развивается и умирает как по общим законам исторического развития локальных цивилизаций, так и по специфическим, только им присущим, которые с ними рождаются и с ними умирают.

Тем самым не следует впадать в крайности при интерпретации номологической природы локальных цивилизаций - крайности предельного универсализма и предельной спецификации тех законов, на которых базируют свое бытие локальные цивилизации. Если в случае предельного универсализма, признания реальности лишь универсальных законов исторического развития локальных цивилизаций теряется сам феномен локальности цивилизации, то во втором явно преувеличенное значение приобретает как раз феномен локальности. В этой связи история человечества предстает как история ничем и никак не связанных локальных цивилизаций, каждая из которых живет по своим абсолютно уникальным законам.

Очевидно, истина, как всегда, где-то посередине. Общие цивилизационные закономерности никак не отменяют реальности специфически локальных, как и они, в свою очередь, не переставая быть локальными, никак отрицательно не сказываются на реальности общих законов истории. И те, и другие сосуществуют в реальности одной и той же локальной цивилизации, с одной стороны, связывая ее с другими, с другой - специфицируя ее в ряду всех остальных. Единство общего и специфического, универсального и локального вот что образует действительную реальность любой локальной цивилизации.

Все вышеизложенное о цивилизационной исторической реальности, субъекте и цивилизационной логике истории создает условия для подведения итогов позволяет вплотную подойти к определению сущности феномена локальной цивилизации. Очевидно, в определение сущности локальной цивилизации не может войти все богатство содержания этого феномена, а только то, которое имеет непосредственное отношение к его сущности. Если исходить из того, что локальная цивилизация базирует свое бытие на основе генетического кода истории, этнокультурный субъект является главным субъектом локальной цивилизации, а формы его исторического творчества образуют основы цивилизационной логики истории, то есть все основания сущность локальной цивилизации попытаться вывести из этих базовых структурных элементов, из которых слагается любая локальная цивилизация.

В самом деле, именно на основе генетического кода истории осуществляется социальная, культурная и духовная идентификация общества и его истории, которая воспроизводит цивилизационно центрированную социальность, культуру и духовность, идентичные своим архетипам - основам локальности цивилизации. В итоге мы имеем не социальный хаос и поток истории, а цивилизационно центрированное общество и историю, которые в каждом акте своего бытия воспроизводят свою цивилизационную идентичность, себя не как общество и историю вообще, а как общество и историю определенной локальной цивилизации. В итоге мы имеем локальную цивилизацию, целую историческую Вселенную - мир объективной и субъективной человеческой реальности со своим особым и неповторимым содержанием, в частности, со своими символами Веры, со своей иерархией ценностей, со своими социальными, культурными и духовными доминантами, со своими историческими целями и смыслами бытия, со своей исторической харизмой и миром экзистенциальных проблем - жизни и смерти, свободы и несвободы, правды и лжи, любви и ненависти, добра и зла, святости и греха, истины и заблуждения, бытия для себя и для других, подлинного и не подлинного, гармоничного и дисгармоничного, трагического и комического...

Все это и многое другое и в своей сущности, и в своем существовании восходит и определяется сущностью и содержанием генетического кода истории. А потому он и есть сущность локальной цивилизации, ее неуничтожимая основа в истории, в пределах которой она есть и вне которой ее нет, нет ни как цивилизации, ни, тем более, как локальной. Больше того, вне генетического кода истории нет самой истории, ибо нет ее основы, духовной основы истории в основах человеческой души, нет самой души и, следовательно, самого человека, а вместо всего этого энтропия духа и истории, духовная дыра в истории - сход истории в небытие.

Но локальная цивилизация - это не только генетический код истории и обусловленные им архетипы социальности, культуры, духовности. Это не только специфическое содержание социальности, культуры, духовности, самой истории - целый мир объективной и субъективной цивилизационно центрированной реальности, но это и специфический способ объективации всего этого в истории и самой истории. Всякая локальная цивилизация - это всегда особый, только ей присущий способ бытия в истории и истории в себе, специфический способ проживания социальности, культуры, духовности, благодаря которому они становятся своими, своей социальностью, своей культурой, своей духовностью, а в итоге - своей историей, непохожей на все остальные.

И это происходит потому, что всякая локальная цивилизация по-своему субъективирует мир природы и мир человека, по-своему одухотворяет их, творит мир своей культуры и духовности и на этой основе по-своему объективирует мир своей субъективности, своей души в своих, только ей присущих традициях, стереотипах поведения и образе жизни, во всей системе отношений человека к природе, обществу, другому человеку, самому себе. Каждая локальная цивилизация есть то, что есть способ ее бытия в истории, она тождественна своему бытию, способу опредмечивания и объективации своей сущности.

Наконец, локальная цивилизация - это еще и специфический цивилизационный субъект, специфический как по составу, так и по формам своего исторического творчества. По своему составу это этнокультурная общность. Только такая общность может претендовать на то, чтобы быть цивилизационной. При этом, не достигая этнического единообразия, она стремится к культурному, к тому, чтобы на единой культурной и духовной основе объединить как можно большее количество людей. Этнокультурная общность - это общность по самым глубоким и фундаментальным основам бытия человека в истории и истории в человеке - по основам человеческой души. И даже тогда, когда она не достигает полного культурного и духовного единства, этнокультурная общность стремится достичь его по основным цивилизационнообразующим основаниям и, прежде всего, по языку, основным проявлениям культуры, системе базовых ценностей, утвердить свое геополитическое, экономическое единство, единство на уровне осознания общности своей исторической судьбы. В противном случае она просто не соответствует своей сущности, не существует как цивилизационная общность, ибо не способна стать субъектом локальной цивилизации и в формах своего исторического творчества творить цивилизационную историческую реальность.

А она потому и является цивилизационной, что в одном из главных своих сущностных измерений слагается как результат синтеза социогенеза, культурогенеза и этногенеза - всех основных составляющих исторического развития. Творить такую реальность по силам только особому субъекту, который способен соединить в своей этнической и культурной природе этногенез и культурогенез с социогенезом и на этой основе соединить их еще и в своем творчестве и, соответственно, творить цивилизационную историческую реальность. Таким субъектом в истории может стать только этнокультурная общность. Только она соединяет в себе, в своей этнической и культурной природе этническое, культурное и социальное начала истории, живет не частью истории, а целым, всей исторической реальностью, а потому только она и именно на этой основе способна в формах своего исторического творчества соединить социогенез с этногенезом и культурогенезом и тем самым творить историю, как историю локальной цивилизации.

Итак, одна локальная цивилизация отличается от другой своим цивилизационным основанием - генетическим кодом истории, ценностями идентичности, являющими себя через архетипы социальности, культуры, духовности, своим цивилизационным субъектом и формами его исторического творчества, конкретным способом объективации истории в человеке и человека в истории. Это базовые, ключевые отличия локальных цивилизаций друг от друга, над которыми надстраиваются все остальные спецификации. Справедливость сказанного позволяет именно их положить в основу определения сущности локальной цивилизации и одновременно с этим понять, чем завершаются все отличия локальных цивилизаций друг от друга: духовными основами истории в основах человеческой души, особенностями духа и души, аксиологией - разной системой ценностей и иерархией смыслов бытия. Во всем этом любая локальная цивилизация находит последнее и самое фундаментальное прибежище своей исторической спецификации.

Таким образом, локальная цивилизация - это конкретный культурно-исторический тип общества, взятого в единстве всех его сторон на базе господствующего генетического кода истории и обусловленной им доминантной этнокультурной общности со своим специфическим способом бытия в истории - объективации истории в человеке и человека в истории.

5. ГЕНЕЗИС ЛОКАЛЬНОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Предложенное понимание сущности локальной цивилизации и связанного с ним цивилизационного подхода к истории имеет многоаспектное значение, одно из которых никак нельзя обойти вниманием. Формационный подход к истории, при всех его достоинствах, содержит в себе радикальный недостаток навязывает предельно универсалистские схемы в понимании логики исторического бытия и развития. Вскрывая единство мировой истории, логику этого единства, восходящего к биогенетическому единству человечества, к единству материальных основ его бытия в природе и законов саморазвития этих основ, выражающихся в общих для всего человечества стадиях исторического развития, он вместе с тем до конца не справляется с объяснением причин вариативности истории.

В частности, не до конца объясняет, почему один и тот же способ производства материальных благ, один и тот же экономический базис не только сами приобретают существенные спецификации, но и на этой основе порождают колоссальное многообразие во всех других проявлениях исторической реальности, во всех ее свойствах, связях и отношениях. Не объясняет, откуда такое многообразие вариантов исторического развития одной и той же формации, такое многоцветие национальных культур, духовности, такие различия во всем, что подлежит различению, начиная от Богов и символов Веры и кончая образа жизни и способов выражения эмоций - жестами, мимикой лица, тональностью голоса. Не объясняет, почему, к примеру, у китайцев высовывание языка означает удивление, расширение глаз - гнев и возмущение, царапанье ушей и щек - радость, хлопанье руками - горе и разочарование, а белый цвет - цвет не чистоты и невинности, а смертельной скорби.

Все это - следствие того, что формационная историческая реальность не существует сама по себе и уж тем более не исчерпывает собой всего богатства содержания исторической реальности в целом, которая слагается еще и из цивилизационной исторической реальности. Больше того, именно формационная историческая реальность погружена в цивилизационную, а не наоборот. А потому в самой формационной исторической реальности реальностью становится только то, что способно стать элементом цивилизационной и, следовательно, лишь в той связи и мере, в какой видоизменяется и приобретает цивилизационно обусловленные формы исторического бытия, обусловленные спецификой данной локальной цивилизации и ее истории.

Именно в этой связи и на этой основе цивилизационный подход позволяет понять, почему вариантов исторического развития сложилось ровно столько, сколько сложилось локальных цивилизаций - конечные причины многовариантности исторического развития. Они находят свое естественное объяснение в том, что именно локальная цивилизация адаптирует к своему генетическому коду истории, к своим архетипам социальности, культуры, духовности формационную историческую реальность, превращая ее из просто формационной в цивилизационно обусловленную, то есть в такую, которая начинает жить не сама по себе, а как неотъемлемая часть данной локальной цивилизации, в рамках которой она только и может стать элементом исторической реальности вообще. Именно локальная цивилизация превращает всякое формационное бытие в цивилизационно центрированное, в определенный способ бытия формации в истории, тот, который соответствует способу бытия самой локальной цивилизации, ее социальности, культуры, духовности способу бытия истории в человеке и человека в истории в пределах данной локальной цивилизации.

Наконец, именно локальная цивилизация превращает субъектную базу формации в элемент своей собственной субъектной основы. Любое социально-стратификационное многообразие формации, прежде чем стать им, должно стать частью этнокультурной общности людей. Нельзя стать русским или английским буржуа или пролетарием, предварительно не став русским или англичанином. Классовые различия являются видовыми по отношению к национальным как родовым, не говоря уж о том, что национальные и онтогенетически и филогенетически предшествуют класссовым. Уже только поэтому классы не доминируют в субъектной основе истории, которая живет формационными субъектами лишь только постольку, поскольку они утверждают себя в качестве субъектов локальной цивилизации. А потому формы исторического творчества субъектов формации не являются произвольными или только формационно центрированными, а всегда такими и только такими, которые определяются нормами исторического творчества данной локальной цивилизации, ее субъекта - доминантной этнокультурной общности.

И как следствие всего этого, основной вектор исторического творчества формационных субъектов истории оказывается цивилизационно центрированным, детерминированным формами исторического творчества цивилизационного субъекта истории, включенностью формационных субъектов в логику исторического творчества цивилизационного. Ведь классы не творят феодализма или капитализма вообще, они творят их лишь как часть цивилизационной исторической реальности, к примеру, как русский или английский феодализм или капитализм, лишь, следовательно, будучи не просто классами определенной локальной цивилизации, но и выражая в своем историческом творчестве свою этнокультурную суть, себя как часть цивилизационного субъекта данной локальной цивилизации. В итоге и сама формационная логика истории приобретает историческую вариативность, так как становится частью цивилизационной, логики исторического развития данной локальной цивилизации, специфицируется законами ее исторического бытия и развития.

Таким образом, многовариантность развития истории - это не простое следствие того, что историческая реальность есть единство формационной и цивилизационной исторической реальности, а логика истории - единство формационной и цивилизационной логики истории, не просто следствие их взаимосвязи, а такой, при которой в итоге доминирует цивилизационное начало истории. В конечном счете, именно потому, что локальная цивилизация есть абсолютный максимум истории и на этой основе превращает формационную реальность в часть цивилизационной, формационного субъекта и формы его исторического творчества - в неотъемлемую и производную часть цивилизационного субъекта и форм его исторического творчества, а формационную логику истории - в инобытие цивилизационной, мировая история не может развиваться "единым строем", а только через множество локально цивилизационных вариантов исторического бытия и развития.

Многовариантность развития истории имеет место лишь там и постольку, где и поскольку есть центры этой многовариантности, а они есть там и только там, где есть цивилизационнообразующие центры, локальные цивилизации - они тождественны им. Феномен многовариантности развития мировой истории становится не больше и не меньше, как способом утверждения в истории реальности локальных цивилизаций. Каждая из них живет логикой своей локальности, своим генетическим кодом истории, творит историю в соответствии со своими архетипами социальности, культуры, духовности реализует свой исторический вариант бытия в мировой истории, свой путь к ее высшим ценностям, целям и смыслам.

Иного не дано, ибо история, ко всему прочему, это еще и историческое творчество, вечное утверждение человеком себя в истории и истории в себе посредством развития самой истории, вечный поиск форм социальности, культуры, духовности адекватных возможности бесконечного развития сущности человека, вечное движение к высшей мере человечности в истории. И как всякий поиск, и как всякое творчество исторический поиск и творчество не могут быть одновариантными. Уже только поэтому историческое развитие обречено на многовариантность.

Имея в принципе единую формационную направленность и стадии в своем историческом развитии, человечество реализует их в множестве вариантов своего цивилизационного творчества. Неисчерпаемость человека и его истории просто нельзя исчерпать каким-то одним вариантом исторического творчества. Ни социальность, ни культура, ни духовность не могут реализовать себя в каком-то одном варианте своего бытия и развития в истории. Это просто противоречило бы их сущности, в частности, неисчерпаемости их содержания. Поэтому история обречена на многовариантность и исторического творчества, и исторического развития и, следовательно, на цивилизационное многообразие, на сохранение истории как истории локальных цивилизаций. Они есть не просто персонифицированный результат синтеза социогенеза, культурогенеза и этногенеза, но и их неисчерпаемого многообразия, многообразия не только каждого из генезисов, но и способов их синтеза в истории. Локальные цивилизации и их история предстают одновременно и как конечная причина порождения, и как конечный итог воплощения многообразия истории и многовариантности исторического развития. За ними уже нет никаких причин, нечего и не в чем воплощать.

Все это актуализирует рассмотрение более общего вопроса - об основных моделях мирового исторического процесса в целом. Все они, так или иначе, но укладываются в формационную и цивилизационную модели развития, отражая, соответственно, формационную и цивилизационную историческую реальность и логику их развития. В последнем случае, естественно, по-разному складываются представления об этой логике и, главное, с разными акцентами в понимании основной направленности исторического развития. Для формационной исторической реальности она приобретает явно линейный характер, а для цивилизационной - подчеркнуто циклический. Это дает основание для идентификации формационной модели с идеей "вечного прогресса", а цивилизационной - "вечного возвращения".

Действительно, с позиций формационной логики истории история предстает как естественноисторический процесс смены общественно-экономических формаций, который, в зависимости от теоретических, а большей частью политических предпочтений, теряется либо в постиндустриальном, технотронном, постэкономическом или коммунистическом будущем. Но в любом случае оно есть, и есть как полное торжество подлинной истории над всей ей предшествующей, рассматриваемой в этом контексте в качестве ее предыстории. Собственно, мировой исторический процесс предстает как процесс последовательной смены формационных стадий истории в ее движении к своей подлинности, к торжеству истинной человечности, социальности, культуры, духовности, к их совпадению со своей сущностью - к совпадению сущности человека с его существованием. В любом случае у истории есть будущее с тенденцией к вечному прогрессу, в любом случае ее осуществление приобретает вектор линейности, в любом случае это достаточно оптимистический сценарий исторического развития.

Несколько иначе выглядит модель исторического развития с позиций цивилизационной логики истории. В этом случае история предстает как история локальных цивилизаций, их смены в мировой истории, в частности, в качестве цивилизационного лидера мирового исторического процесса. И в том и в другом случае в истории усиливается вектор цикличности, повторяемости, но не самой истории, а ее естественноисторических циклов. Каждая локальная цивилизация когда-то возникает в истории, проходит через свое историческое детство, отрочество, юность - эпоху "бури и натиска", достигает зрелости и расцвета, вступает в полосу старения, исторической деградации и сходит с авансцены мировой истории, не переставая быть фактом истории, перестает быть носителем исторически актуального бытия. Весьма симптоматично, что стадии становления и развития локальной цивилизации в тенденции совпадают с таковыми этногенеза. По Л.Н. Гумилеву, это стадии: пассионарного подъема скрытый и явный период; акматическая фаза; надлом; инерционная фаза; фаза обскурации; мемориальная; гомеостатическая; наконец, вырождения.

И это совпадение неизбежно, так как в случае становления и развития этноса мы имеем дело со становлением и развитием неотъемлемой части локальной цивилизации - ее субъектной базы, этнокультурной общности. А часть не может развиваться иначе, чем целое, и только так, как развивается само целое, в связи и на основе его развития. Тем более что это субъектная часть локальной цивилизации, ее историотворящая часть, превращающая историю в то, что есть формы ее активности в истории. Ведь история, в конечном счете, есть то, что есть ее субъект, она является такой, какой является ее субъектная база. Ее качество определяет качество самой истории. В связи с этим симптоматично и другое: история человечества, как история локальных цивилизаций, чем-то аналогична жизни отдельного человека - шире, бытию всего сущего. Всякое нечто когда-то возникает, проходит все стадии своего развития до своего расцвета и после него, до своей гибели. Все, что существует и, следовательно, когда-то возникло, обречено не только на существование и его неизбежные циклы, но и на прехождение. В бытии начала содержится не только бытие его развития и расцвета, но и бытие его конца.

Следовательно, феномен локальной цивилизации, ни в каком смысле не выбивается из общих законов бытия всего сущего. В своих циклах бытия и развития он лишь воспроизводит общие циклы бытия и развития всего сущего. Но это означает, что у истории, как истории локальных цивилизаций, нет будущего с тенденцией к вечному прогрессу, а скорее с тенденцией к вечному возвращению, к повторению основных, полных, завершенных или нет, но циклов любой другой локальной цивилизации. В итоге это завершается тем, что в цивилизационной логике истории начинает доминировать вектор цикличности с выраженным эсхатологическим сценарием исторического развития. И самое главное, это хорошо ложится на саму историческую реальность.

Во всяком случае, большая часть локальных цивилизаций во всемирной истории либо прекратили свое существование, либо стали цивилизационной основой - культурной и духовной "куколкой" для возникновения новых. И лишь в нескольких случаях - индийская, китайская, японская цивилизации - можно говорить о цивилизационной непрерывности истории, в которой в той или иной мере и форме нашла отражение и формационная непрерывность. Последнее обстоятельство требует особого внимания к логике взаимодействия формационных и цивилизационных начал истории, как лежащей в основе логики развития мирового исторического процесса.

Именно через логику их взаимодействия просматриваются две тенденции в логике развития локальных цивилизаций. Первая - не всякая локальная цивилизация гибнет вместе с гибелью той или иной формации, продолжая существовать в других, более развитых формационных формах своего исторического бытия. Вторая - не всякая локальная цивилизация может и продолжить формационную логику истории, стать цивилизационной основой для исторического освоения новых, более развитых форм формационного бытия и развития. Именно в этом случае она гибнет, а вместе с ней и всякая формационная историческая перспектива. Она может вновь возникнуть на базе новой локальной цивилизации с новой цивилизационной исторической перспективой. Но это уже будет цивилизация с основами новой локальности, по отношению к которой ей предшествующая и исчерпавшая себя выполняет в лучшем случае роль своеобразной цивилизационной и культурной "куколки".

Примером такого взаимодействия цивилизаций могут служить две ветви христианской цивилизации - западная и восточная. Их основные локально-цивилизационные формы и вектор исторического взаимодействия могут быть представлены следующим образом. Древнегреческая ? древнеримская ? западноевропейская цивилизация. Древнегреческая ? византийская ? российская цивилизация. Но в любом случае, как мы видим, в цивилизационной логике истории, по сравнению с формационной, момент прерывности исторического развития представлен самым непосредственным и фундаментальным образом. Он образует основание прерывности самой истории в целом, которая, следовательно, живет прерывностью истории локальных цивилизаций.

Таким образом, первое, что подлежит констатации: локальная цивилизация существует лишь до тех пор, пока в состоянии продолжить формационную логику истории, опираясь на свои собственные цивилизационные основы бытия и развития - генетический код истории. Но в силу каких причин она оказывается не в состоянии продолжать формационный прогресс истории и в этой связи свой собственный прогресс? В чем причина кризиса локальных цивилизаций? Почему их прехождение в истории - выраженная тенденция? Оставим в стороне причины внешнего происхождения: уничтожающие нашествия иных цивилизаций, из-за которых погибли, к примеру, все американские цивилизации; природные катаклизмы самого различного происхождения - землетрясения, наводнения, резкое изменение климата, эпидемии, экологические катастрофы?

Сосредоточим внимание на внутренних причинах. Их анализ сразу же обнаруживает весьма показательную закономерность: кризис существования локальной цивилизации, ее уход из истории оказывается тесно связан с ее началом. Причины гибели локальных цивилизаций завязаны в один тугой узел с причинами их возникновения, продолжения и завершения того, что было в их начале, что обусловило само их начало. Поэтому для того, чтобы понять феномен исторической смерти локальной цивилизации, необходимо понять феномен ее исторического рождения.

Одним из вариантов решения этой проблемы стала концепция пассионарности Л.Н. Гумилева. Она является составной частью более общей авторской концепции этноса и этногенеза. Этнос - "это коллектив людей (динамическая система), противопоставляющий себя всем прочим аналогичным коллективам ("мы" и "не мы"), имеющий свою особую внутреннюю структуру и оригинальный стереотип поведения". Именно он - стереотип поведения, как система специфических правил, стандартов поведения членов этноса, передаваемых по наследству, и выступает в качестве главного системообразующего признака этноса, его сущностью. По этой причине его возникновение - начало этноса и этногенеза, его исчезновение - конец данного этноса и его этногенеза. Наличие или отсутствие стереотипа поведения - это факт наличия или отсутствия самого этноса, а в этногенезе его главного эволюционирующего начала, ибо в качестве этногенеза он сводится к смене господствующего стереотипа поведения, вслед за которым меняется и сам этнос, возникает новый.

При этом этнос - биосоциальная система, в эволюции которой особую роль играют энергетические импульсы природы. В связи с этим этногенез предстает в качестве процесса, напрямую зависящего от биогеохимической энергии биосферы и источников энергии даже космического происхождения. Этнос "получает единый заряд энергии и, растратив его, переходит либо к равновесному состоянию со средой, либо распадается на части". Носителем этой энергии является феномен пассионарности - избыток биохимической энергии живого вещества, проявляющийся в способности людей к сверхнапряжению. Он появляется не где-нибудь, а в генотипе человека, как следствие мутации, и "обусловливает у особи повышенную по сравнению с нормальной ситуацией абсорбцию энергии из внешней среды. Вот этот-то избыток энергии и формирует новый стереотип поведения, цементирует новую системную целостность". Этногенез идет за счет пассионарности. "Именно эта энергия - пассионарность и растрачивается в процессе этногенеза. Она уходит на создание культурных ценностей и политическую деятельность: управление государством и написание книг, ваяние скульптур и территориальную экспансию, на синтез новых идеологических концепций и строительство городов". Без пассионарности "не было бы ни храбрых воинов, ни жаждущих знания ученых, ни религиозных фанатиков, ни отважных путешественников. И ни один этнос в своем развитии не вышел бы за рамки гомеостаза".

Таким образом, исходный момент любого этногенеза - пассионарный толчок - специфическая мутация небольшого числа особей, пассионариев в определенном географическом ареале. Такая мутация не затрагивает фенотип человека, однако существенно изменяет стереотип поведения. "Мутируют только отдельные, относительно немногочисленные особи, но этого может оказаться достаточно для того, чтобы возник новый тип людей ?, который при благоприятном стечении обстоятельств вырастает в этнос. Пассионарность членов консорции - обязательное условие такого перерастания". При этом пассионарность остается эффектом "энергии живого вещества биосферы". Энергетические факторы природы на спонтанное социальное развитие, конечно же, не влияют, но они влияют на природную сторону человеческого организма, живущего, как и все организмы, за счет биохимической энергии живого вещества биосферы. "Изменения концентрации этой энергии создают подъемы и спады пассинарности, а коль скоро так, то этногенез - функция пассионарных флуктуаций, возбуждаемых экзогенными эксцессами".

Сама же по себе на уровне социальности и культуры пассионарность проявляется как "характерологическая доминанта, непреоборимое внутреннее стремление (осознанное или чаще неосознанное) к деятельности, направленной на осуществление какой-либо цели, причем достижение этой цели, как правило, иллюзорной, представляется данному лицу ценнее даже собственной жизни". Именно пассионарность позволяет "ставить идеал выше ближних непосредственных интересов", а потому "психологически пассионарность проявляется как импульс подсознания, противоположный инстинкту самосохранения, как индивидуального, так и видового"5. Именно она, пассионарность становится источником специфической социальности, культуры, духовности, энергетическим источником локальной цивилизации, ибо она, пассионарность формирует ее основного субъекта, источники, формы и результаты его активности в истории.

В итоге получается следующая и достаточно целостная картина: основные причины рождения локальной цивилизации, его основного субъекта - этноса, находятся не столько в социокультурной, сколько в природной среде. Именно энергетические импульсы природы биогеохимического и космического происхождения являются истоком пассионарного толчка - специфических мутаций, завершающихся у части населения повышенной способностью аккумулировать в себе энергию внешней природной среды. На ее основе формируется пассинарность - не только как носитель этой энергии, но и как феномен, превращающий энергию природы в формы социально, культурно и духовно направленного действия, в средство становления не только нового стереотипа поведения нового этноса, но и на этой основе основ новой локальной цивилизации.

Изменения в концентрации пассионарной энергии приводят к пассионарным флуктуациям, тотчас же сказывающимся на процессах этногенеза, а через них и на процессах становления и развития локальной цивилизации. Она полностью отражает изменения в энергетической насыщенности пассионарности. И поскольку этнос - замкнутая система и, главное, дискретного типа, то, получив один раз единый заряд и растратив его в историческом творчестве, он переходит либо к равновесному состоянию гомеостатического типа, либо вступает в полосу кризиса существования, завершающегося гибелью этноса и связанной с ним локальной цивилизации. Этническое развитие оказывается дискретным, так как дискретна пассионарность, ее специфическая энергия. Момент ее исчерпания превращается в момент исторической смерти локальной цивилизации.

Внешне, в истории это проявляется в крайних формах социальной атомизации общества. Если в момент пассионарного взлета во главу угла ставят "не свой личный эгоистический интерес, не свою шкуру, а свою страну, как они ощущают ее, свой этнос, свою традицию", то в момент пассионарного, цивилизованного упадка наблюдается как раз обратная картина. "Дети героев, хотя и не все одновременно, превращаются в капризных мальчишек и тупых эгоистов, не умеющих отличить приятное от необходимого", преданность Родине от преданности себе, любовь к Отечеству и "отеческим гробам" от любви к себе, единственно любимому. Патриотизм становится признаком дурного тона. Жизнь превращается в жизнь только чем-то, но не ради и во имя чего-то, стремление иметь превращается в главный жизненный императив, оттесняя все остальные и прежде всего стремление предварительно еще и чем-то быть.

Происходит массовое падение нравов. "Всякий рост становится явлением одиозным, трудолюбие подвергается осмеянию, интеллектуальные радости вызывают ярость. ?Ценятся не способности, а их отсутствие, не образование, а невежество, не стойкость во мнениях, а беспринципность". Наступает время предателей и предательства, на тропу истории выходит хищник и стервятник. Стихийное снижение пассионарного напряжения сопровождается гибелью наиболее выдающихся деятелей, пассионариев. "Сначала гибнут политики, затем идеологи: поэты и ученые, потом - толковые администраторы и, наконец, трудящиеся - приверженцы уже погибших вождей. Остаются только предатели, постоянно переходящие на сторону очередного победителя, чтобы изменить и ему, как только он попадет в беду"6. Происходит исторический коллапс, история сжимается до уровня частного бытия, до уровня персоналистического выживания - гибнет этнос, гибнет локальная цивилизация.

Итак, исторической альфой и омегой эволюции локальной цивилизации оказывается феномен пассионарности. С ним, с его специфической пассионарной энергией, ее носителями - пассионарными личностями возникает локальная цивилизация, с их историческим прехождением гибнет и локальная цивилизация. Тем самым проблема возникновения, развития и смерти локальной цивилизации превращается не просто в проблему возникновения, развития и смерти ее субъекта - этноса, его пассинарной части, а именно в проблему становления, развития и гибели ее основы - феномена пассионарности. Логика пассионарности, ее энергетических флуктуаций и конечного исчерпания пассионарной энергии, превращается в основу логики возникновения, развития и исторического прехождения локальной цивилизации. Она неизбежно гибнет, поскольку исчерпывается пассионарная энергия, питавшая ее бытие. Историческая регенерация локальной цивилизации возможна только на базе регенерации пассионарной энергии. Она и только она есть конечная причина всего, что совершается с цивилизационным субъектом - этносом и на этой основе с самой локальной цивилизацией - и с ее рождением, и с ее развитием, и с ее смертью.

Бесспорным достоинством рассмотренной концепции является то, что в ней в один тугой исторический узел завязаны процессы этногенеза, социогенеза и культурогенеза. Именно их единство и взаимодействие порождает сам феномен локальной цивилизации и основные особенности его эволюции. В концепции этногенеза хорошо представлена и идея взаимосвязи субъекта локальной цивилизации, логики его исторического творчества с логикой бытия и развития локальной цивилизации. Не вызывает возражений и энергетическая интерпретация истории в той ее части, которая касается констатации в общем-то очевидного факта - все в человеке, все социокультурные формы его активности живут превращенной формой энергии самой природы. Даже высшие духовные помыслы человека реализуемы лишь только постольку, поскольку в их основании лежит природный энергетический потенциал - биофизический и биохимический. Ни один поступок нельзя совершить, не совершив его без привлечения сил природы, не опосредуя его энергию энергией самой природы.

В этом смысле добро не только существует, но и реализуемо, но реализуемо только как часть обменных процессов и веществом, и энергией, и информацией с окружающей человека природой. Человек есть универсальный агент во взаимодействии всего со всем. Как человек, он живет тем, что вступает в пределе в неисчерпаемые обменные процессы веществом, энергией и информацией с окружающей его природой. Он живет их преобразованием, тотальной антропологизацией, превращением вещества, энергии и информации из просто элементов природы в элемент человеческой культуры. И чем больше и глубже масштаб преобразования человеком природы, чем больше вещества, энергии и информации человек превращает в основание своего бытия, тем больше человек становится человеком, развивает в себе свою подлинно человеческую сущность.

Остановить этот процесс значило бы для человека остановить его бытие как человека, значит уничтожить в нем то, что делает его человеком. Все, что совершается в человеке и его истории, совершается на природном фундаменте, все живет превращенными формами самого природного бытия - его вещества, его энергии, его информации. Даже энергия мысли есть лишь отражение и превращение в энергию социо-культурного и духовного действия энергетических потоков самой природы, есть лишь раскрепощение тех энергетических потенциалов, которые скрыты в субстанциальной основе материи, тех сущностей, которые познаются человеческой мыслью. Она лишь придает им новую, социокультурную направленность, новые, социокультурные формы бытия. Не переставая быть мыслью, идеальным феноменом, она превращается еще и в материальную силу и не только в той мере, в какой овладевает помыслами массы людей, но и в той, в какой адекватно отражает сущность вещей, в какой использует их энергетический потенциал. В этих процессах исключения не составляет и пассионарность.

Как абсолютное воплощение человеческой страсти (passio - страсть), наиболее концентрированное выражение человеческой духовности, предельных форм социокультурной активности человека, его стремления к реализации в истории себя, своей истинной сущности, пассионарность - феномен с абсолютной концентрацией человеческой энергетики. Именно поэтому он не может не быть высшим воплощением энергетики самой природы. Феномен пассионарности подпитывается энергией самой природы, и чем больше абсорбирует и концентрирует ее в себе и на этой основе воплощает ее в социокультурные формы бытия, тем больше усиливает в себе свою пассионарную суть.

Правда, это не превращает пассионарность в природный феномен, в частности, в нечто, живущее по логике энергетических процессов самой природы, по логике энергообмена с природой. Но это не превращает ее и в несуществующую сущность. Феномен пассионарности - это объективный факт истории, действенный фактор не только этногенеза, но и культуро- и социогенеза - исторического процесса в целом. В этом смысле открытие феномена пассионарности - выдающаяся заслуга Л.Н. Гумилева. Поэтому не сам факт пассионарности вызывает сомнение, а его авторская интерпретация в той ее части, которая касается попыток свести логику пассионарности лишь к логике энергообмена человека с природой. Она есть, но не она определяет сущность пассионарности и логику ее бытия в истории.

Как доказывает опыт философского осмысления истории, все попытки проникнуть в основы истории, к пониманию внутренней логики ее развития с помощью методологии энергетизма в итоге оказываются малосодержательными, уводящими в сторону от ее действительных основ и действующих причин, от истинного понимания логики истории в ее действительной сущности. В лучшем случае такая методология позволяет понять саму себя, энергообмен в истории, но не саму историю, ибо одно дело энергетические потоки в истории, а другое дело сама история. Ее нет вне энергии и энергообмена, но она не есть непосредственно энергия и энергообмен, она есть нечто принципиально большее и иное, надстраивающееся над всеми энергетическими потоками бытия и истории - она есть история людей, их социальности, культуры, духовности, высших ценностей и смыслов бытия, достижения человеком полноты своего бытия, вечное стремление к принципиально недостижимому - полноте и адекватности развития и выражения своей сущности, в конце концов, просто к человеческому счастью. Интерпретировать все это, а это далеко не все, в терминах энергетизма, конечно же, можно, но что это дает для понимания всего ЭТОГО, самой истории?

Сказанное дает основание считать, что и сущность пассионарности, и логика ее бытия в истории определяется самой историей, имеют социо-культурную сущность, и опять-таки, не энергетическую, а духовно-смысловую. Человек становится пассионарием не потому, что оказывается способным, по сравнению с другими, к большей и лучшей абсорбции энергии из природы, но потому он и оказывается способным к большей и лучшей абсорбции энергии из природы, что он становится пассионарием - носителем таких идей, ценностей, символов Веры, такой адекватности в понимании сущностей вещей и их бытия, такой страсти и воли в осуществлении подлинных смыслов бытия, что для него само невозможное в бытии становится мало.

Пассионарий - это не просто носитель истинной мысли, чувств и воли, а их абсолютных форм - абсолютной мысли, чувств, воли. И его способность умирать за Идею - за абсолютное единство в истине абсолютной мысли, чувств и воли - это не от избытка пассионарной энергии, а от избытка пассионарных идей, чувств и воли, от полноты сознания социокультурных смыслов бытия, от стремления к их абсолютной полноте и к абсолютной полноте их воплощения в истории, а потому к абсолютной полноте проживания самого своего бытия.

В этом смысле пассионарность - это состояние души пассионария, высшее напряжение высших состояний души человека, не тела, а души, и если тела, то только в связи и на основе души. Пассионарий - это всегда такой человек, который для того, чтобы достичь какой-то определенной цели, стремится не только и не столько к самой этой цели, сколько к принципиально нечто большему и возвышенному, находящемуся далеко за пределами данной цели. В итоге всегда достигается, если не желаемое, то, бесспорно, реально возможное в истории. И главное, в итоге духовная позиция пассионария в истории обеспечивает значительно больший исторический прогресс, чем любой другой процесс в истории. Это еще раз в новой связи вскрывает особое место и особую роль духовных основ истории в основах человеческой души как для самой души, так и для самой истории, для того, чтобы она просто состоялась как история.

В связи с этим несколько иначе решается проблема исчезновения пассионариев и самой пассионарности в истории. Причины этого следует искать не в исчерпании пассионарной энергетики, а в самой истории, в той социальности, культуре, духовности, которые перестают быть источником пассинарных идей, чувств, воли. Исчезает не энергетика, исчезает та историческая реальность, которая порождала саму потребность в пассионарности и пассинариях, в самой пассионарной энергетике. Для реальности пассионариев необходимы пассионарные идеи, чувства, воля, а для их реальности - пассионарность самой исторической реальности. Великие, пассионарные идеи, чувства и волю порождает великая, пассионарная историческая реальность. Им неоткуда взяться, как только из истории, из ее величественных трагедий и свершений, из ее разрушающих и созидающих противоречий, из трещин мира, которые проходят по судьбам людей, по их мыслям, чувствам и воле и по самым святым целям, ценностям и смыслам их бытия. Если всего этого нет в истории, в самой онтологической ткани исторической реальности, то ее не будет ни в чувствах, ни в мыслях, ни в воле людей, не будет ни феномена пассинарности, ни самих пассионариев, ибо не будет самой потребности в них в самой исторической реальности.

Таким образом, корни пассионарности уходят не в природную энергетику. Она прорастает из других корней, уходящих в социальные, культурные и духовные ценности и смысл бытия. В этом смысле не природа, а историческая реальность является ее Родиной. Но пассионарность - это духовный феномен, абсолютно воплощенная страсть человека, наиболее концентрированное выражение человеческой духовности, истинно человеческого в человеке, предельных форм его социальной, культурной и духовной активности в истории. Действительная сущность пассионарности не в пассионарной энергетике, не в превращенных формах биогеохимической энергии, а в Идее - в пассионарных, абсолютных формах мысли, чувств и воли, которые и только которые способны подвигнуть человека на идею смерти во имя будущего, на одну из форм эмоциональной метафизики. И эта идея может быть воспринята лишь таким человеком и, тем более, таким этносом, который превращает философию в действие, Идею - в историческую реальность.

В этом смысле пассионарная энергия - это энергия тех идей, ценностей, смыслов жизни и истории, которые, отражая насущные потребности переживаемого момента современности, на этой основе не просто овладевают сознанием массы людей, но овладевают им так и настолько, что становятся предметом высших жизненных упований, ради осуществления которых ничего, абсолютно ничего не жалко, вплоть до собственной жизни. Пассионарная энергия - это духовная энергия тех идей, ценностей и смыслов, час осуществления которых в истории пробил. Это энергия высших жизненных ценностей и смыслов, ставших двигателем исторического прогресса.

Тем самым у пассионарности есть и духовная Родина, и она обретается не где-нибудь, а в духовных основах истории в основах человеческой души. Человек не будет умирать за преходящие ценности, в частности, за банальные материальные ценности. Он готов мерить жизнь непреходящими ценностями и идеями, которые выше сытости. Человек хочет оставаться человеком всегда и везде, а это невозможно помимо истории. Это возможно только в истории, посредством становления себя в истории и истории в себе, тогда, когда она становится твоей собственной историей. Человек не будет умирать за историю вообще, он будет умирать за нее как за свою историю, за свои архетипы социальности, культуры, духовности - основы своей социальной, культурной и духовной идентичности, за свои символы Веры, за свою иерархию ценностей, за своих святых и свое святое в истории. А для всего этого у него нет иного выхода, как только жить в истории и самой историей, наполнять пассионарность не голой энергетикой, а реальной историей, ее высшими ценностями и смыслами бытия.

В сущности, пассионарность предстает как мера духовной активности человека в истории, обусловленная самой историей, мерой ее реальных противоречий и перспектив - мерой объективного исторического потенциала развития. Чем больше потенциал развития истории, чем ближе он к своей реализации, тем выше пассионарность исторической реальности, а чем она выше, тем больше потребности в самой пассионарности, в пассионарных идеях, чувствах, воле - в пассионарной реакции на пассионарную историческую реальность. В этом смысле пассионарность становится мерой и способом духовного овладения потенциалом развития истории, мерой духовной мотивации его реализации средствами исторического творчества, мерой мотивации самого исторического творчества. В конечном итоге пассионарность утверждает себя как мера и способ мобилизации человеком своей сущности в условиях пассионарной исторической реальности, как мера и способ ее реализации в связи и на основе реализации потенциала развития самой истории.

Такое представление о сущности пассионарности несколько меняет первоначальные представления о ее месте и роли в историческом развитии: из основания этногенеза она превращается в один из существенных, но все-таки лишь в один из механизмов его осуществления. Пассионарность присутствует и усиливает свое присутствие в истории там и тогда, где и когда история переживает стадию исторического подъема. Она становится способом выхода этноса на стадию своего пассионарного подъема, способом переживания пассионарной стадии своего исторического развития - мерой духовного овладения потенциалом развития истории, мерой духовной мотивации его реализации, в итоге - мерой и способом мобилизации своей социокультурной сущности в условиях пассионарной исторической реальности, мерой и способом ее реализации в связи и на основе реализации потенциала развития самой истории.

При таком понимании места и роли пассионарности в истории она никак не может стать причиной возникновения этноса, основой этногенеза и причиной растворения этноса в истории. Она есть мера и способ овладения историей, потенциалом ее развития, мера и способ превращения его в средство собственного саморазвития и самой истории, утверждения своей этнической, культурной и духовной индивидуальности в истории, но никак не основание самой истории, истории этноса, его возникновения, развития и исчезновения. Все это лежит в несколько иной плоскости исторической реальности, чем та, местом которой является бытие пассинарности. Пассинарность приходит и уходит, а этнос остается, продолжает существовать. Пассинарность становится составной частью пассионарного толчка, пассионарного взлета и падения этноса - пассионарного звездного часа в истории этноса, но не всей его истории и, тем более, не его основой, а значит не причиной возникновения и исчезновения этноса.

Основа этноса этнокультурна, и потому как этнос он сохраняется до тех пор, пока сохраняется генетический код его истории - система архетипов социальности, культуры, духовности, основы его идентичности в истории и воспроизводства как данного этноса, с данной социальностью, культурой, духовностью - по сути, с данной духовной основой истории в основах человеческой души. До тех пор пока она существует, продолжает существовать и этнос. Там и тогда, где и когда исчезает генетический код истории духовная основа истории в основах души людей данной этнокультурной общности, исчезает сама общность, сам этнос. Причины его возникновения и исчезновения в истории восходят к причинам возникновения и исчезновения генетического кода истории. Пассионарность в этих процессах есть лишь их неотъемлемая часть, с которой связаны процессы духовного овладения потенциалом развития истории, мобилизации духовного и исторического потенциала генетического кода своей истории для его реализации в истории в связи и на основе реализации потенциала развития самой истории.

Пассионарность исчерпывает себя в истории лишь в той связи и постольку, в какой и поскольку исчерпывает свой духовный и исторический потенциал генетический код истории. Есть генетический код истории, есть этнос, нет генетического кода истории, нет этноса. Есть этнос, есть пассионарность как мера и способ мобилизации этносом духовного и исторического потенциала своего генетического кода истории в связи и на основе реализации потенциала развития самой истории. Есть пассионарность, есть этногенез - пассионарный толчок, пассионарный взлет, пассионарное падение этноса, его возникновение, развитие и исчезновение. Этногенез оказывается процессом возникновения, развития и исчезновения его основы генетического кода истории, процессом развертывания его содержания в истории. Его исчерпание есть исчерпание духовного и исторического потенциала этноса. Круг окончательно замкнулся, и он замкнулся не на феномене пассионарности, а на генетическом коде истории.

Таким образом, исторической альфой и омегой оказывается процесс возникновения, развития и исчезновения не феномена пассионарности и, тем более, не его энергетических флуктуаций, а генетического кода истории. Но генетический код истории - это основа не только этноса и этногенеза, точнее - он становится их основой лишь в той связи и мере, в какой этнос становится субъектом локальной цивилизации, а этногенез, наряду с социогенезом и культурогенезом, составной частью цивилизациогенеза процесса возникновения, развития и исчезновения локальной цивилизации. Ведь генетический код истории - это основа локальной цивилизации в истории. А это совершенно иначе расставляет акценты в проблеме возникновения, развития, кризиса существования и исчезновения локальных цивилизаций. Она, будучи связанной с проблемой возникновения, развития и прехождения в истории ее субъекта - этноса, в частности, его пассионарной части, вместе с тем перестает быть проблемой становления, развития и гибели самого феномена пассионарности. Проблема становления, развития и гибели локальной цивилизации превращается в проблему становления, развития и гибели ее основы - генетического кода истории - духовной основы истории в основах человеческой души.

Прежде всего, почему именно эта часть локальной цивилизации, ее становление, развитие и гибель выступает объяснительной основой становления, развития и гибели локальной цивилизации в целом? Ответ, лежащий на поверхности, а потому дающий в принципе верное, но поверхностное объяснение: потому что генетический код истории образует основу локальной цивилизации, ее сущность. А сущности нет без существования, а существования без сущности. И если это именно так, то проблемы существования локальной цивилизации, самые глубинные причины ее возникновения, расцвета и гибели суть проблемы возникновения ее сущности - генетического кода истории. Есть генетический код истории - есть сущность как основа существования локальной цивилизации; есть сущность - есть существование, существование самой локальной цивилизации. Это в новой связи и по-новому, в новых аспектах ставит вопрос о роли духовных основ истории в самой истории, в данном случае в становлении, развитии и прехождении локальных цивилизаций в истории, вопрос о конечных причинах всего этого, действующих в истории и изменяющих историю как историю локальных цивилизаций.

Человек живет природой. Это абсолютный факт. Для того чтобы жить в истории и историей, он предварительно должен жить в природе и природой многообразными и многосложными обменными процессами веществом, энергией и информацией с окружающей его природой. При этом преобразовывать природу, находиться в перманентном процессе преобразования всех обменных процессов веществом, энергией и информацией, их антропологизации и приспособления к целям и задачам сохранения и развития основ своего существования как человека. Ведь человек, в отличие от всего живого, изначально не имел природы в качестве нечто адекватного условиям, целям и задачам своего существования и развития.

Вот почему перед человеком всегда стояла и вечно будет стоять задача изменения природы, ее преобразования в направлении тотальной антропологизации, наделения свойствами, связями и отношениями, которые а таком измененном виде могут стать основой существования вечно изменяющегося человека. Именно в этом процессе вечного изменения себя природой и природы собой человек утверждает и развивает себя как человека, свою истинно человеческую сущность. Остановить этот процесс взаимоизменения человека природой и природы человеком значит остановить само бытие человека как человека, значит убить в нем то, что, собственно, и делает его человеком.

Человек живет историей. И это абсолютный факт. Все человеческое в человеке родом из прошлого. То, чем человек в себе обязан прошлому, абсолютно превосходит то, чем человек в себе обязан современности. Настоящее, обладая абсолютной полнотой и интенсивностью бытия, обладает ими в той мере, в какой аккумулирует в себе прошлое, в какой опосредует свое бытие бытием прошлого. Чем больше и глубже оно вовлекается в бытие настоящего, тем оно богаче, тем более выраженным оказывается его бытие, с большей полнотой и интенсивностью проживается человеком. Выйти из этой зависимости человек не может, не перестав быть человеком, не перестав просто быть. История формирует весь мир объективности человека, над которым никто, даже сам Бог не властен, ибо этот мир уже никому не принадлежит, так как принадлежит только прошлому. А в нем, как в совершившемся бытии, в котором уже все принадлежит ставшей реальности, человек ничего не может изменить.

Именно этот мир объективной и ставшей реальности и определяет то, в каком мире настоящего живет человек, какое прошлое, какую историю он наследует от предшествующих поколений, какой историей он живет. И он не может жить как угодно, потому что он не может жить какой угодно историей, а только той, которая состоялась и лежит в основе его реальности как человека. И чем больше человек живет историей в себе, тем больше он живет в истории, а чем больше он живет в истории, тем больше он утверждает себя как человека, развивает в себе и для себя свою подлинно человеческую сущность.

Человек живет обществом, социумом. И это тоже абсолютный факт, как и то, что только в обществе, только через систему общественных отношений отношений к природе, обществу - другому человеку, самому себе человек находит себя как человека, свою сущность, присваивает и реализует ее всесторонним и адекватным образом. Социум - это не просто то, что находится вне человека, образуя внешние, социальные условия его бытия, это само бытие, бытие его сущности, которое, если и может состояться, то только в социуме, только в системе общественных отношений и только в качестве такого бытия и такой сущности, каким является бытие и сущность социума. Существуя во всем, что есть в социуме и что есть сам социум, во всем, что было или есть предмет, средство или результат человеческой деятельности, сущность человека вместе с тем именно в системе общественных отношений человека ко всему сущему находит наиболее адекватную форму для своего бытия, в частности, форму абсолютной изменчивости для своей абсолютной активности. Вот почему сущность человека не просто тождественна своему бытию, бытию социума, а именно системе общественных отношений социума, тому, что наиболее адекватно и концентрированно выражает ее бытие.

При этом человек - единственный феномен среди всего сущего, который не рождается со своей сущностью. Он ее находит в той системе общественных отношений, которую он застает после своего рождения и которую он делает своей, превращая ее в пространство социализации - обретения, развития и утверждения своей сущности. В этом смысле для человека жить социумом значит больше, чем просто жить, существовать, это значит быть человеком, существовать в качестве человека. Для него пространство социума, общественных отношений становится пространством бытия его сущности, основ его бытия и в природе, и в истории. И чем больше он живет в этом пространстве и этим пространством, тем больше он живет своей сущностью, тем больше развивает и утверждает себя как человека. Только так, только через изменение своих общественных отношений, через развитие своих отношений со всем сущим человек изменяет и развивает свою сущность как человека.

Наконец, человек живет культурой. И это больше, чем абсолютный факт, ибо для того, чтобы жить природой, историей, социумом, необходимо жить культурой - как специфическим, только человеку присущим способом бытия посредством преобразовательной деятельности и всей совокупности ее результатов. Именно в культуре, посредством культурных форм бытия все - и социум, и история, и природа обретают свое бытие для человека, становятся его бытием. Все сущее существует либо как природа, либо как культура, либо как природное, либо как культурное бытие. При этом, не важно обретает ли культура материальное или духовное, предметное или личностное бытие, важно совершенно другое - оно становится бытием для человека, его бытием лишь только постольку, поскольку оно становится бытием культуры. Нечто не существует для человека и в самом человеке до тех пор, пока оно не обретает статус бытия культуры, не становится элементом культурного бытия. В этом процессе культура живет природой, вечным и тотальным превращением ее в культуру. И это входит в сущность ее бытия.

Как культура, она живет всем сущим, вечным превращением всего в Универсуме и самого Универсума в универсум человеческой культуры. К этому стремится не только культура, но и сам Универсум. Все сущее стремится к культуре, воплотиться в культурные формы бытия, ибо для него эта перспектива является перспективой развития, обретения качественно новых свойств, связей и отношений, новых, антропологически обусловленных смыслов бытия. Поэтому в стремлении культуры превратить Универсум вне себя в Универсум в себе встречаются тенденции развития не только культуры, но и самого Универсума. В связи с этим человек, живя культурой, начинает жить всем Универсумом, всей системой его сущностей, самой его субстанциальностью. И чем больше человек живет культурой, тем больше начинает жить всем сущим, Универсумом, его субстанциальностью субстанциализируется, а чем больше субстанциализируется, тем больше становится человеком, развивает свою человеческую сущность. Так благодаря культуре масштаб человеческого в человеке теряется в бесконечности Универсума, больше того, в его субстанциальных глубинах.

Но все это - природа, история, социум, культура, сам Универсум, его субстанциальность начинают жить в человеке лишь только постольку, поскольку начинают жить в его душе и, прежде всего, в сознании. Все сущее начинает жить в человеке и, соответственно, человек начинает жить им лишь только посредством сознания, лишь после того, как оно становится фактом его сознания, состоянием его души. В этом фундаментальная специфика человеческого способа бытия в мире: прежде чем стать человеческим, оно должно стать бытием его духа, и чем больше оно становится бытием его духа, тем больше оно становится человеческим. Всякое нечто становится бытием человека, в человеке и для него лишь в той связи и мере, в какой становится бытием его сознания.

Душа - точка пересечения в Универсуме всего Универсума, концентрации всего сущего. Она стремится стать всем, воплотить в себе все, весь Универсум - все, что есть в Универсуме и что есть сам Универсум. Это своеобразный магический кристалл, в котором происходит тотальное удвоение мира: мир вне человека становится еще и миром внутри него. В итоге человек постоянно имеет дело с двумя тотальными реальностями - с миром вне себя и с миром внутри себя. При этом последний не просто простое отражение первого, а его отражение-преобразование и не просто материального в идеальное, объективного в субъективное, предметного в личностное, а отражение-преобразование всего нечеловеческого в мире в мир человечески центрированный и обусловленный, центрированный и обусловленный сущностью человека, его высшими ценностями, целями и смыслами бытия. И мир допускает такое, так как в основе своей сам оказывается антропологически центрированным на порождение человека в качестве универсального фактора собственного саморазвития, на ассимиляцию всех форм его активности, на то, чтобы стать миром его истории, его социума, его культуры, его духовности миром его души.

Таким образом, в душе человека происходит не просто отражение мира, не просто его удвоение, а его тотальная антропологизация - наделение свойствами, связями и отношениями человеческой сущности. В итоге в душе человека мир одухотворяется, он становится тем, чем он потенциально готов быть, но становится таковым лишь в душе человека, лишь в связи и на ее основе, на основе огромной работы человеческой души. Он становится миром истины и лжи, правды и неправды жизни, добра и зла, прекрасного и безобразного, любви и ненависти, воли и безволия, трагического и комического, страха и бесстрашия, гордости и низости, святого и грешного, совершенного и несовершенного, свободы и несвободы, он становится миром счастья, страдания, боли, слез, самопожертвования, сострадания, смеха, просто безразличия... он становится миром человеческих ценностей и страстей, целей и смыслов бытия - миром духовных оснований бытия человека в Универсуме.

Так из безосновного бытия, не имеющего подлинно человеческих оснований в мире, оно превращается в бытие, имеющее основание, и не где-нибудь, а в собственной душе человека. Как природное существо, человек имеет основания в мире - природные и в этом он неотличим от всего сущего. Но как человеческое существо, человек имеет основания в мире лишь в той связи и мере, в какой имеет их в основаниях своей души. Только обретя основания своего бытия в бытии своей души, бытие человека превращается из безосновного в имеющее основание, превращается в собственно человеческое бытие.

Это обстоятельство имеет принципиальное значение: человек, как природное существо, живет природой, но как человек, как надприродное существо, живет душой и тем больше становится человеком, чем больше живет душой. Поэтому ему для своего бытия недостаточно природных оснований бытия, ему необходимы и иные, те, которые он создает сам в основах своей души. Он находит их во всем сущем, но только в той связи, в какой оно становится состоянием его души, в какой антропологизируется и одухотворяется. В этом смысле человек живет природой, историей, социумом, культурой, Универсумом, его субстанциальностью - всем сущим для того, чтобы обрести собственные основания бытия в основах своей души. Весьма симптоматично, что они обнаруживаются в основах бытия всего сущего.

Человек - парадоксальный феномен, обретающий собственные основания бытия в мире в основах своей души через превращение в них основ всего мира. Весьма симптоматично и другое - именно духовные основания бытия человека в мире, в свою очередь, и есть те основы, позволяющие ему жить всем сущим природой, историей, социумом, культурой, всем Универсумом, самой его субстанциальностью, так как позволяют человеку всякий раз обрести такую форму духовности, создать такие основания бытия в мире в основах своей души, которые оказываются созвучными объективной диалектике мира, новым свойствам, связям и отношениям осваиваемой реальности.

Духовные основы истории в основах человеческой души - это та абсолютно подвижная основа бытия человека в мире, которая позволяет ему постоянно находиться в состоянии вечного изменения себя Универсумом и Универсума собой, достигать адекватности миру через изменение состояний своего сознания, менять через изменение своей души себя и основы своего бытия в мире. Человек должен соответствовать тому, что он познает и преобразует, что он вовлекает в пространство своего бытия, и он соответствует ему, изменяя духовные основы своего бытия в мире в основах своей души: свои представления о мире; иерархию ценностей, целей и смыслы своего бытия; основания и символы Веры; парадигмы мышления и стереотипы поведения; принципы своих отношений к природе, обществу - другому человеку, самому себе.

Именно через изменения во всем этом и всего этого человек меняет себя, свой способ бытия в мире, свое отношение к миру, свое поведение в нем и на этой основе становится созвучным миру, адекватным тем новым его реальностям, которые вовлекаются им в пространство своего бытия. Нельзя изменить мир, нельзя стать вровень с ним, адекватным ему, не изменяя сознания, духовных основ истории в основах души человека. Без новых форм духовности не может быть новой социальности, нового отношения к миру, новых способов бытия в нем, ибо все это становится реальностью только как результат объективации новых форм духовности, новых состояний сознания, новых духовных основ истории в основах человеческой души.

Итак, когда речь заходит о генетическом коде истории - духовных основах истории в основах человеческой души, то речь действительно заходит о действительных основах истории и не каких-нибудь, а духовных, и не где-нибудь, а в основах человеческой души. Душа человека и, прежде всего, его сознание есть место и способ бытия в человеке всего сущего. Всякое нечто, прежде чем стать фактом исторической реальности, должно стать и становится фактом духовной реальности, фактом человеческого сознания. Если оно не становится таковым, не опосредуется сознанием, то оно не может стать исторической реальностью вообще, фактом исторического бытия. Справедливость сказанного не отменяет реальности и в бытии истории, и в бытии человека массы неосознаваемых феноменов. Но они не определяют ни бытие человека, ни бытие истории.

Именно в сознании человека не просто все сущее, но его основы превращаются в основы бытия человека. Больше того, обогащаясь человеческой сущностью, приобретая человеческое измерение, они становятся духовными основами бытия человека, его истории, духовными ориентирами и поводырями, как в мире природы, так и в своем собственном, социальном. В своем бытии в мире человек опирается не просто на потребности своего тела, своего природного бытия, но и на потребности своей души, своего социокультурного бытия, а потому в формах своей активности объективирует нечто больше, чем витальные потребности, он объективирует мир своих представлений о мире, свои ценности, цели и смыслы бытия, все то, чего бы не было в бытии без форм его активности как человека, без его души. Она становится основой его бытия в мире, а мир становится пространством объективации ее содержания, он антропологизируется и одухотворяется человеческой душой. Меняются представления о мире, основные ценности, цели и смыслы бытия человека, основания и символы его Веры, меняется мир, в котором живет человек, меняется сам человек, ибо меняется то, на основе чего и что, собственно, объективирует человек в мире. Мир меняется на основе новых духовных оснований истории в основах человеческой души, на основе их изменения, как основ бытия его души.

При этом совершенно не важно, что духовные основы истории, душа человека живут природой, историей, социумом, культурой, Универсумом, его субстанциальностью, и в этом смысле определяются ими. Важно другое - живя и определяя себя всем этим, человек живет и определяет себя всем этим для того, чтобы обрести собственный мир, собственные основы в мире - духовные основы своего бытия в мире в основах своей души и для того, чтобы определять мир исходя из этих основ, антропологизировать и одухотворять его, превращая в часть своего бытия. В этих процессах, чем больше человек живет и определяет свое бытие бытием всего сущего, его субстанциальностью, тем больше одухотворяется, тем больше и глубже, субстанциальнее становится его духовный мир - духовные основания его бытия в мире в основах его души. А чем больше он обретает и развивает собственные духовные основы в мире, тем больше он определяет ими бытие самого мира, тем больше и с большей субстанциальной глубиной он его антропологизирует и одухотворяет. Но чем больше антропологизирует и одухотворяет мир вне себя, чем больше и с большей глубиной вторгается в него, тем больше и с большей глубиной начинает жить им, определять свое бытие бытием всего сущего в его новых свойствах, связях и отношениях, ранее недоступных для человека. А это завершается тем, чем начиналось,- новыми прорывами в одухотворении и субстанциализации духовных основ своего бытия в мире в основах своей души.

Круг замыкается, и он замыкается на духовных основах истории в основах человеческой души, играющих совершенно особую роль в основаниях бытия человека в мире. Именно в них, в их способности к вечной изменчивости человек обретает неиссякаемый источник своего вечного очеловечивания, вечного прогресса как человека, своего становления себя Универсумом и Универсума собой. И это обстоятельство актуализирует итоговый вывод, касающийся духовных основ истории в основах человеческой души и имеющий особое значение для понимания генезиса локальной цивилизации, причин ее возникновения и прехождения в истории.

Речь идет о том, что духовные основы истории в основах человеческой души есть основы бытия человека в мире с абсолютным потенциалом изменчивости и на базе этого с абсолютным потенциалом адекватности миру. Они есть то, что позволяет человеку всякий новый раз принимать новые формы духовного бытия в мире, так преобразовывать духовные основы истории в основах человеческой души, наделять их такими ценностями, целями и смыслами бытия, основаниями и символами Веры, которые позволяют ему менять форму своей социальности, своего отношения ко всему сущему, выходить на новые способы поведения и бытия в мире, к новым способам освоения, антропологизации и одухотворения мира в ранее недоступных для себя формах его реальности.

Человек меняет формы своей социальности на основе изменения форм своей духовности и, наоборот, формы своей духовности на основе изменения форм своей социальности, ибо социальность есть не что иное, как объективированная духовность, а духовность - субъективированная и одухотворенная социальность и, сверх того, всего сущего. В этом смысле духовность такова, какова социальность, а социальность такова, какова духовность, и иного здесь не дано, так как они - суть зеркальное отражение друг друга и одной и той же реальности - реальности человека, его сущности, ее становления в истории, реальности Универсума, его субстанциальности, их антропологизации и одухотворения человеком.

Но в данном случае важна не взаимосвязь духовности и социальности, а тот факт, что определенный тип духовности порождает определенный тип социальности. А потому и распад социальности начинается с распада души. Важно то, что в новую стадию своего исторического развития человек входит не сам по себе, а всегда духовно вооруженным и просветленным, вооруженным и просветленным на основе и посредством новых форм духовности, новых идей и представлений о себе, истории и мире, с новыми идеалами, ценностями и смыслами бытия, с новыми символами Веры, с новыми Богами в своей душе. Новая история это всегда новое состояние человеческой души, и если его нет, то не будет и новой истории, просто нечего будет объективировать в истории.

Духовные основы истории в основах человеческой души предстают аккумулирующими началами истории, концентрирующими в себе все основные ее итоги, весь потенциал ее изменчивости, который превращается человеком в потенциал своего вечного духовного обновления, становления себя историей и истории собой. Человек и его история неисчерпаемы лишь в той связи и мере, в какой неисчерпаема его духовность, его способность превращать основания всего сущего в духовные основы своего бытия, в какой мере он оказывается в состоянии дать духовный ответ на любой вызов истории, больше того, вызов всего сущего. Имея опору в духе, и человек, и его история могут быть уничтожены, но никогда не могут быть побеждены.

Вот почему история существует лишь до тех пор, пока она сохраняет свои духовные основы в основах человеческой души и, главное, пока оказывается в состоянии быть источником новых форм духовности. Потенциал исторического развития сохраняется до тех пор, пока сохраняется потенциал духовности, пока сохраняется потенциал духовного перерождения, адекватного духовного ответа на вызовы истории и природы. Только дух, только способность к изменению духовных основ истории в основах человеческой души - вот что может вооружить человека в истории, поставить его вровень с историей, дать ему мотивы, цели, ценности и смыслы не только для того, чтобы быть, но и быть человеком, не только для того, чтобы выживать в истории, но и для того, чтобы побеждать в ней - всякий раз быть вровень, адекватным объективной диалектике мира.

Эта адекватность достигается только на основе новых форм духовности. Только они превращают пространство истории в пространство новых смыслов, целей и ценностей бытия, в пространство новой истории. Вот почему вопрос о бытии или небытии духовных основ истории в основах человеческой души, вопрос о способности истории на их основе порождать новые формы духовности превращается в вопрос о бытии или небытии самой истории, в вопрос о том, будет ли история с будущим или останется без него, то есть перестанет просто быть.

Все это приобретает особую актуальность в контексте анализа генезиса локальной цивилизации, причин ее возникновения, развития и гибели. В свете всего изложенного их нетрудно связать с процессами возникновения, развития и гибели генетического кода истории, основ его локальной разновидности. Среди прочих причин, обусловленных конкретностью условий, обстоятельств времени и места, возникновение локальной цивилизации, основ ее локальности - генетического кода истории - это интеграция в единый процесс цивилизациогенеза социо-культуро-этногенеза. Уже в этой связи и на этой основе начинают действовать разные этносы, культуры и социумы. Результат интеграции такого многообразия предрешен - многообразие самих способов интеграции и, соответственно, самих локальных цивилизаций, их оснований генетического кода истории.

Он не может быть одним и тем же у всего человечества, так как одни и те же силы природы, вовлекаемые в пространство исторического бытия человека, в разных географических условиях, при разных исторических обстоятельствах, у разных этносов порождают разное отношение к ним. Они по-разному переживаются и осмысливаются, порождая разную систему ценностей и жизненных ориентаций, разное понимание человека, его целей и смыслов бытия, разных Богов и символы Веры - разные представления обо всем, что допускает различие. На базе всего этого формируются разные архетипы социальности, культуры, духовности, разные способы их проживания в истории и самой истории - формируются разные генетические коды истории - духовные основы истории в основах человеческой души. Потенциал социокультурного развития используется как потенциал различия, а не унификации и в этом проявляется действие одного из фундаментальных законов истории: разные этнокультурные общности не могут находиться в одном и том же цивилизационном состоянии, иметь тождественные формы социальности, культуры, духовности, сам способ их объективации в истории, не рискуя сохранением основ своего бытия в истории в качестве этнокультурной общности.

Этот закон - проявление более общего принципа цивилизационного запрета на социокультурное тождество в способах и результатах социального, культурного и духовного творчества и бытия в истории. Одни и те же силы природы, вовлекаемые в пространство исторического бытия человека, не могут одновременно находиться в одном и том же социокультурном состоянии, не могут осваиваться одними и теми же способами и существовать в одних и тех же формах социального, культурного и духовного бытия, ибо не могут быть носителями одних и тех же ценностей и смыслов бытия. Всякий раз находится свое отношение к этим силам, свой особый способ их освоения, антропологизации и одухотворения, своя форма для их социального, культурного и духовного воплощения и бытия, так как всякий раз в них обнаруживают свои и инаковые ценности и смыслы бытия. И это обусловлено не только тем, что сами силы природы допускают многообразие своей социокультурной интерпретации, своего духовного перевоплощения и бытия, но и, прежде всего, самой сущностью процессов антропологизации и одухотворения мира.

Вовлекая мир в пространство своего бытия, человек реализует к нему свое отношение, ищет и находит в нем не только и не просто силы природы, но и их глубинные смыслы, то, чем они являются не сами по себе, а лишь в своем отношении к человеку, его социальности, культуре и духовности - их сокровенные социальные, культурные и духовные смыслы бытия. В своем отношении ко всему сущему человек реализует отношение смыслопорождения, которое в силу неисчерпаемости феномена человека, его сущности, неизбежно воплощается в разной системе ценностей и смыслов бытия. Сущность человека, даже на базе одних и тех же сил природы, одной и той же сущности бытия не может существовать в пространстве одних и тех же ценностей и смыслов бытия. Это просто противоречило бы сущности человека, ее неисчерпаемости, а потому в процессе антропологизации и одухотворения даже одних и тех же сил природы она, как сущность человека, реализует себя во множестве ценностей и смыслов бытия и на этой основе во множестве стереотипов поведения и способов бытия в мире.

Так, один и тот же феномен человеческой смерти порождает колоссальное многообразие ценностно-смысловых оттенков в его восприятии, переживании, в понимании его смысла и места в человеческом бытии в зависимости от ценностно-смысловых оттенков в восприятии и понимании природы человеческой телесности, соотношения тела, духа и души, соотношения жизни и смерти, в зависимости от интерпретации жизни после смерти, от интерпретации конечных смыслов самой жизни и т.д. В зависимости от всего этого и многого другого формируется разное отношение к самим телесным остаткам человека: в одних случаях их пытаются спасти от тлена, бальзамируют для того, чтобы умерший мог воспользоваться своим телом после акта воскрешения; в других - сжигают, дабы быстрей освободить бессмертную душу от бренных телесных остатков, от тела как темницы духа для последующей реинкарнации души; в-третьих предают земле, в-четвертых - воде, в-пятых - оставляют их на съедение хищникам, в-шестых - вообще оставляют без внимания. Для одних смерть - это страдание, для других как раз освобождение от страданий; для одних она конец всякого бытия, для других - только начало обретения подлинного бытия; для одних - цель бытия, для других - рядовое событие в цепи бесконечных перевоплощений души; для одних смерть придает ценность и смысл человеческому бытию, для других - событие, которое обесценивает и обессмысливает всякую жизнь?

Все это различия в ценностных и смысловых измерениях человеческого бытия по поводу только одного феномена - смерти. Они дополняются множеством других по поводу других феноменов человеческого бытия. В итоге мы имеем внушительные социокультурные спецификации, то многообразие истории, которое уходит в ее основы, формируя архетипы социальности, культуры, духовности генетический код истории - духовные основы истории в основах человеческой души. Этими основами одна локальная цивилизация не только отличается от другой, это не главное, этими основами живет всякая локальная цивилизация и живет как самыми глубинными основаниями своего бытия, которые не предают и не переживают в истории, ибо с ними и во имя их умирают в истории. Далее, в процессе исторического развития цивилизационные различия углубляются, усиливаются и обрастают новыми, в частности, за счет цивилизационных заимствований, которые, с одной стороны, сближают локальные цивилизации друг с другом, с другой - усиливают процессы цивилизационной спецификации и сосредоточения своего исторического бытия на своих цивилизационных основах.

Вместе с тем с определенного момента истории, как правило, совпадающего с периодом пространственной экспансии локальной цивилизации, наблюдаются процессы цивилизованной дивергенции генетического кода ее истории. Возникает ряд новых его национальных разновидностей, являющихся неотъемлемой частью или лишь частью тяготеющей к генетическому коду истории данной локальной цивилизации. Эти разновидности образуются не только отпочкованием от генетического кода истории его дочерних новообразований, но и присоединением к нему новых, сосуществовавших ранее рядом с ним или отпочковавшихся от генетического кода истории других локальных цивилизаций. Отличаясь по целому ряду архетипических и порой принципиальных особенностей, к примеру, даже принадлежностью к разным религиозным конфессиям, они, несмотря на это, могут и обнаруживают поразительное единство в том способе проживания истории, способе объективации в ней разных архетипов социальности, культуры, духовности, который является господствующим в пределах данной локальной цивилизации и определяет ее сущность. И это имеет далеко идущие последствия для обретения общих основ цивилизационной идентичности и вслед за этим и на этой базе цивилизационной общности как таковой.

Дело в том, что, как показывает практика истории, единство в способе проживания своей истории, своих, пусть далеко не во всем единых архетипических особенностей, оказывается достаточно мощным основанием для формирования из разных этносов единого цивилизационного субъекта - одной цивилизационной общности. Единство в способе объективации своих архетипов, не достигая сразу и до конца этнического - единства во всей системе архетипов социальности, культуры, духовности, вместе с тем достигает выраженного цивилизационного и через него продолжает формировать этническое. Цивилизационное единство в данном случае достигается раньше, чем этническое, в своих начальных формах предшествует ему. Но, в конечном счете, они оказываются взаимосвязанными между собой, ибо нельзя достичь полного, исчерпывающего цивилизационного единства, не достигая этнического, так как этнос - составная часть цивилизационного субъекта истории как этнокультурной общности. А потому, чем больше цивилизационный субъект становится единым этнически, тем больше цивилизационно.

Этническое единство усиливает в цивилизационном единство в самой системе архетипов социальности, культуры, духовности, чем и достраивает цивилизационное единство до единства в основах локальности цивилизации - в духовных основах истории, в основах человеческой души. Но оно неотделимо от единства в способе объективации архетипических особенностей и основ истории в самой истории, формирующего общий стереотип поведения в его гумилевском значении, как системы специфических стандартов поведения, с одной стороны, объединяющих людей в одну цивилизационную общность, а с другой - отличающей ее от всех остальных. С него, как мы видим, начинается цивилизационное единство, которое, в частности, через осознание общности исторической судьбы, рано или поздно, но завершается обретением всей системы цивилизационной идентичности, полным растворением в ней.

Что касается исторических перспектив национальных разновидностей цивилизационных новообразований, то их судьба может и складывается по-разному, укладываясь в несколько вариантов развития: они либо полностью ассимилируются локальной цивилизацией, растворяются в ней; либо становятся их неотъемлемой, относительно самостоятельно, но составной частью; либо через усиление процессов цивилизационной спецификации превращаются в ассоциированных членов; либо полностью выходят из исторического пространства локальной цивилизации. Какой вариант возобладает в истории дело самой истории, всей совокупности конкретных исторических обстоятельств и факторов исторического действия.

Но в любом случае нельзя не согласиться с тем, что именно процессы цивилизационного размежевания и интеграции лежат в основе всех интеграционных и дезинтеграционных процессов истории. Их нельзя ни отменить, ни переориентировать, как нельзя отменить генетический код истории, произвольно переориентировать систему архетипов социальности, культуры, духовности с одной локально цивилизационной специфики на другую. Для реальности всего этого надо совершить тотальное насилие над историей, просто перестать жить в истории и историей, а в итоге просто быть. История, все процессы интеграции и дезинтеграции в ней будут развиваться так, как будут развиваться в ней цивилизационные процессы, обусловленные цивилизационной логикой истории.

С момента возникновения генетического кода истории и на его основе локальной цивилизации вся последующая история - это история саморазвития и самораскрытия его исторического потенциала. Генезис локальной цивилизации находится полностью в пространстве основных векторов исторического развития генетического кода ее истории. Они небезальтернативны, но это альтернативы исторического развития генетического кода данной локальной цивилизации. Выход за его пределы - это путь к цивилизационной деградации, которая завершается либо уходом из истории вообще, либо уходом в другую цивилизацию, растворением в ее основах своих собственных. Поэтому историческая жизнеспособность локальной цивилизации определяется жизнеспособностью генетического кода ее истории, то есть возможностями развития духовных основ цивилизации в основах человеческой души. Это конечный источник жизненности локальной цивилизации, которая определяется развитием ее духовных начал во всех сферах человеческой деятельности.

Чем больше они одухотворяются, чем больше у локальной цивилизации возможностей для развития своих духовных начал, для переноса всех проблем своего исторического развития из внешней среды общества вовнутрь общества, в сферу духа для духовного ответа на все вызовы истории и природы, для собственного духовного обновления и роста, тем больше исторической перспективы, тем цивилизационно устойчивее становится бытие локальной цивилизации в истории. В конце концов, история есть, прежде всего, то, что составляет момент в развитии духа, и чем существеннее этот момент, тем более существенной является эпоха.

В самом деле, только в духе, в конечном счете, можно дать ответ на все вызовы природы и истории: осмыслить их, выработать новые идеи и представления о мире, обществе, человеке, построить новую иерархию ценностей и смыслов бытия, определить новые идеалы и цели общественной жизни и развития. На их основе преобразовать свою социальность, культуру, духовность, изменить отношение к природе, обществу - другому человеку, самому себе. И в таком обновленном виде стать более адекватным целям и задачам продолжения исторического прогресса.

Так, чем является европейская Реформация, как не радикальным духовным ответом на формационный вызов истории - одним из исторических вариантов духовной подготовки перехода к буржуазному обществу. В этом проявилась общая закономерность истории: для того, чтобы осуществить переход к новой общественно-экономической формации, необходимо адекватное духовное обновление общества, такое изменение духовных основ истории в основах человеческой души, которое соответствовало бы задачам освоения новых формационных качеств истории - экономических, социальных, политических. И та локальная цивилизация, чей генетический код истории не обладает потенциалом духовной достаточности для духовного обновления, соответствующего новым формационным реальностям, исторически обречена.

Таким образом, один из основных ответов на вопрос о том, в силу каких причин локальная цивилизация оказывается не в состоянии продолжить формационный прогресс истории и в этой связи свой собственный, цивилизационный сводится к признанию исчерпания исторического потенциала ее основы - генетического кода истории, духовного потенциала духовной основы истории в основах человеческой души. Локальная цивилизация существует до тех пор, пока генетический код ее истории сохраняет за собой способность быть источником новых форм духовного освоения мира в его новых свойствах, связях и отношениях, порождать новые формы духовности, новые духовные основания для новых форм социальности и культуры - для новой исторической реальности. Кризис локальной цивилизации - это кризис духовных оснований истории в основах человеческой души, кризис основ души. Внешне он проявляется как кризис идентичности - социальной, культурной, духовной, как кризис цивилизационной и исторической идентификации.

И это понятно: в обществе разрушаются архетипы социальности, культуры, духовности - все то в духовных основах локальной цивилизации, что перестало быть основой исторической и цивилизационной самодостаточности, что стало препятствием на пути достижения адекватности новым целям и задачам исторического прогресса, препятствием на пути выработки новых форм духовности, новых духовных оснований бытия. История теряет себя в истории, она теряет саму способность к духовной, а потому и исторической самодетерминации. Наступает духовный распад, а вслед за ним цивилизационный и исторический. Ему предшествует раскол в человеческой душе - эпицентр цивилизационного раскола, тягчайшая духовная смута, крах традиционной иерархии ценностей, обессмысливание основных смыслов бытия, разрушение исторических традиций, а вслед за ними исторических связей преемственности, распад всей ткани социальности, кризис трансцендентной сферы человеческого бытия, оснований и символов Веры?

Человек лишается привычных духовных оснований бытия, основ своей цивилизационной, культурной и исторической идентичности, он выталкивается из истории и в той мере, в какой история выталкивается из его души, а душа из его истории. Духовные основы истории в основах человеческой души - это последние основания бытия в истории самой истории. Если они теряются или оказываются недостаточными, человек превращается в путника: он ищет дорогу к новому Храму, к новым Землям, к новым Богам - к новой системе целей, ценностей и смыслов бытия. Он ищет новые формы духовности, новые формы идентичности в истории - он ищет новые основания своего бытия в истории, свою новую, обновленную душу. Без нее он историческое ничто.

Этот поиск осуществляется через систему исторических вызовов и ответов, абсолютно неизбежных в развитии любой локальной цивилизации, как неизбежны в их развитии и цивилизационные кризисы. Это, хотя и исключительное, в том числе и по своим масштабам историческое явление, но более чем закономерное. Ничто не может длиться вечно. Ни один генетический код истории ни одной локальной цивилизации не обладает абсолютным духовным потенциалом развития. А потому история - это всегда процесс обнаружения цивилизационной ограниченности и исторической недостаточности локальной цивилизации, это рано или поздно, но вызов основам ее существования. И он бывает троякого происхождения. Его источники находятся либо в отношениях локальной цивилизации с природой; либо в отношениях со своими собственными цивилизационными основами бытия в истории; либо в отношениях с другими локальными цивилизациями.

Это, соответственно, вызовы, связанные с потребностями освоения новых сил природы, их вовлечения в пространство исторического бытия, с потребностями их антропологизации и одухотворения; это вызовы, порожденные цивилизационной и исторической недостаточностью локальной цивилизации, ее внутренними противоречиями, исчерпанием ее духовного и исторического потенциала развития; это вызовы отношений исторической конкуренции с другими локальными цивилизациями. Поскольку исторические вызовы носят глубоко индивидуальный и конкретный характер, то и ответы на них приобретают аналогичный характер, что в итоге завершается усилением локальности цивилизации, всех специфицирующих ее особенностей.

Но неизменным остается общий алгоритм обретения локальной цивилизацией ответов на вызовы истории. Их стержень один и тот же - реализация локальной цивилизацией потенциала своей духовности, саморазвитие своей основы генетического кода истории. Только так, только на основе саморазвития духовных основ своего бытия в истории локальная цивилизация может прорваться к новым формам своего духовного бытия, дать адекватный духовный ответ на вызовы природы и истории. И как показывает опыт истории, история знает два основных способа цивилизационной модернизации, обретения локальной цивилизацией своих новых цивилизационных основ: через саморазвитие собственных основ, собственного генетического кода истории без существенных цивилизационных заимствований и скрещиваний с основами локальности других цивилизаций и культур; через такое же саморазвитие, но за счет радикальных цивилизационных заимствований и скрещиваний с генетическими кодами истории иных локальных цивилизаций и культур.

И в том и в другом случае речь не идет о преодолении генетического кода истории локальной цивилизации, ибо это станет уже не историческим развитием, а историческим прехождением локальной цивилизации. Речь идет именно о ее развитии и, следовательно, о цивилизационной модернизации одного и того же генетического кода истории одной и той же локальной цивилизации, о новых духовных основах в основах человеческой души, обретаемых на базе саморазвития одного и того же генетического кода истории только с разной степенью цивилизационных заимствований.

И надо признать, что большая часть локальных цивилизаций возникли и развиваются за счет цивилизационных скрещиваний и заимствований. В этом отношении весьма показательным является опыт исторического развития европейской и российской цивилизации. Между ними много общего: обе являются христианскими, обе возникли в результате исторических и цивилизационных синтезов варварского мира с позднеантичной цивилизацией и культурой, обе имеют общий цивилизационный источник в цивилизации и культуре Древней Греции. Исторический и цивилизационный корень обеих цивилизаций один и тот же - Древняя Греция и позднеантичное христианство. Соответственно, их генетический код истории имеет много и принципиально общего, ибо формировался из одних и тех же культурных и духовных источников на основе и посредством обширных цивилизационных заимствований и скрещиваний. Но вместе с тем есть и принципиальные различия в их генезисе, предопределившие различия между ними цивилизационного масштаба - как различия между Европой и Россией.

1. Прежде всего, надо считаться с изначально разной субъектной базой двух локальных цивилизаций. Россия опиралась на этногенез славянского элемента, втягивавшего в орбиту своего исторического творчества финно-угорский и тюркский этнический компонент. Европа синтезировала другие этнические элементы - в основном германские, романские, кельтские. Этническая основа двух локальных цивилизаций оказалась различной, различной оказалась и их исходная культурная и духовная база, на которой осуществлялись все последующие цивилизационные заимствования, скрещивания, синтезы. А в акте любого взаимодействия результат взаимодействия зависит не только от того, с кем или с чем взаимодействуют, но и от того, кто или что вступает во взаимодействие, на какой базе вообще осуществляется взаимодействие. Здесь она оказалась совершенно различной и в этническом, и в культурном, и в духовном отношениях. Взаимодействие опосредовалось уже разной историей и разными способами ее объективации, вообще разной социальностью, культурой, духовностью.

2. Все эти различия были усилены и подняты на подлинно цивилизационную высоту тем, что Европа и Россия в своем цивилизационном становлении имели разных цивилизационных посредников, опирались на исторический, культурный и духовный опыт разных цивилизаций - соответственно, Рим и Византию. Само собой разумеется, что этот опыт еще по-своему осваивался Европой и Россией. Но главное в данном случае состоит в другом: Россию и Европу отделили от общей и исходной цивилизационной основы, их духовной Родины древнегреческой цивилизации разные цивилизации-посредники, различия между которыми в рамках единой Римской империи накапливались столетиями и самым радикальным образом сказались на цивилизационной специфике Европы и России. В частности, идеократический характер России имеет явно византийское происхождение.

В самом деле, в России вслед за Византией и в отличие от Запада, отношения между светской и духовной властью строились на так называемом идеале "симфонии властей", на глубоком проникновении духовных начал общественной жизни в основы самих принципов государственного устройства и правления. Религиозно-нравственное содержание жизни становилось важнейшим несущим элементом всей державной структуры общества. Церковь, не смешиваясь с государством, вместе с тем не отделяется от него, не превращается в самостоятельную силу в политической борьбе, а стремится, как власть духовная, вместе с властью светской служить общей опорой национальной государственности.

Именно отсюда проистекает ряд следствий, совершенно неожиданных для западного секуляризованного мышления и главное среди них - долг по отношению к государству становится частью чистого отношения к Богу. Государственная власть вообще признается особого рода служением, сродни церковному, монашескому послушанию, а отношение к самому государству доводится до уровня религиозного таинства - до отношения к нему как к святыне. Такое проникновение высших духовных начал в начала государственного устройства и правления неизбежно завершается стремлением если не заменить, то, безусловно, сочетать правовые нормы с нравственными ценностями. Именно такой идеократический характер приобретают в итоге исторического развития России как основы ее государственности, так и сами принципы отношения русского народа с собственным государством.

3. Россия на несколько столетий позже, чем Европа, вступила в цивилизационный и культурный контакт с цивилизацией-посредником, одной из наследниц античной цивилизации и культуры. Это имело не только естественные в таких случаях недостатки - позже вступить во взаимодействие, следовательно, позже получить результаты этого взаимодействия, но и свои достоинства - за это время Россия сумела в большей самостоятельности и самобытности пройти свой путь к формированию основ локальности своей цивилизации. А в истории только то, что приходит к совершенству своей цивилизационной сущности в своей обособленности, становится последовательно исторически и цивилизационно целым.

4. Контакт России с Византией имел географические особенности, которые отсутствовали у Европы. Становление европейской цивилизации, цивилизационное скрещивание варварского мира с западной частью Римской империи, по существу, осуществлялось на территории самой Римской империи. Такой возможности была лишена Россия. Ее географическое положение было таковым, что она пространственно непосредственно даже не соприкасалась с Византией. Эта географическая удаленность сказывалась как на процессах цивилизационных синтезов, так и на их результатах, развивая самобытные начала России-цивилизации, усиливая ее спецификации и во всех направлениях.

И вообще, на процессах цивилизационных синтезов и на их результатах изначально сказывалась главная особенность, присутствовавшая в основном векторе географического распространения восточного славянства, раз и навсегда связавшего его с принципиально иной исторической и географической реальностью. На эту сторону проблемы в разной связи неоднократно обращала внимание русская историческая и философская мысль, в частности, при сравнении исторических судеб германских и восточнославянских племен. "В начале новой европейско-христианской истории, - писал классик русской исторической науки С.М.Соловьев, - два племени приняли господствующее положение и удержали его за собою навсегда: германское и славянское, племена-братья одного индоевропейского происхождения; они поделили между собой Европу и в этом начальном дележе, в этом начальном движении - немцев с северо-востока на юго-запад, в области Римской империи, где уже заложен был прочный фундамент европейской цивилизации, и славян, наоборот, с юго-запада на северо-восток, в девственные и обделенные природой пространства, - в этом противоположном движении лежит различие всей последующей истории обоих племен"7.

5. Россия - это Православная цивилизация, а Европа - нет. Сказанным сказано если не все, то главное о том, чем Россия отличается от Европы православными архетипами своей духовности. Православию Россия обязана всем, самой возможностью быть Россией. В ряду прочего она дала России идею государственности и, что особенно важно, духовное ядро базовых ценностей национальной идентичности. "Церковь принесла на Русь из Византии идею государства, ? утвердила единство народного самосознания, связав народ единством веры как единокровных, единодуховных чад единого Отца Небесного"8.

6. Становление российской цивилизации происходило в совершенно иных, резко-континентальных климатических условиях, с резкими перепадами температур, в 2-3 раза более коротким вегетационным периодом у растений, менее щедрой и более суровой природой. При том уровне производительных сил, который был характерен для периода становления российской цивилизации, ей приходилось в среднем прилагать в два-три раза больше усилий, чем европейской, для преодоления неблагоприятных климатических условий. В конечном итоге, если человек живет природой, то и природа начинает жить в человеке, в его социальности, культуре, духовности, она в своей специфике сказывается на специфике цивилизационных основ общества. Россия не могла бы стать тем, чем она стала, если бы ее историческое становление проходило в иных климатических условиях. При этом положение России в мировой истории как раз в силу ее географических и климатических условий больше чем уникально. Это единственный случай в мировой истории, когда основы локальности цивилизации и великой державы сформировались в районе 60-й параллели географической широты. Для таких процессов и с таким результатом эта широта просто неприемлема, во всяком случае, крайне неблагоприятна. Она создает больше проблем, чем условий для исторического развития.

7. Россия имела иных соседей, чем Европа, принципиально иное историческое, цивилизационное, культурное и духовное окружение. Любой феномен неотделим от условий своего бытия, он тождественен им, есть то, что есть его условия бытия. Естественно, поэтому, имея иное окружение, иные условия исторического развития, Россия могла развиваться только иначе, чем Европа, ибо многое в ее истории диктовалось не ее историей, а историей ее соседей, в частности, самой Европой. Особую роль в формировании системы русско-российских спецификаций сыграла великая вольница Великой Степи. Европа не имела такого фактора в системе исторических условий своего бытия и развития и именно поэтому она не Россия. Фактор Великой Степи в течение многих веков определял многое в исторических судьбах России, вплоть до судьбоносных - быть или не быть не только Россией, но и России вообще.

8. Россия, в отличие от Европы, имела принципиально иную систему исторических вызовов и ответов. Она имела иные проблемы в истории, в частности, иной масштаб внешнего разрушительного давления, не идущий ни в какое сравнение с тем, который имела Европа, а потому иначе сформулировала свои ответы на них, исходя из своих исторических возможностей. Уже с 1055 по 1462 гг. известно о 245 нашествиях на Русь и внешних столкновений. С 1240 по 1462 гг. почти ни одного года не обходилось без войн. Из 537 лет, прошедших со времени Куликовской битвы до момента окончания I Мировой войны, Россия провела в войнах 344 года. За это время ей пришлось 134 года воевать против различных антирусских союзов и коалиций, причем одну войну она вела с девятью врагами сразу, две - с пятью, двадцать пять раз пришлось воевать против трех и тридцать семь - против двух противников. Из этих войн большая часть носила оборонительный характер. И, главное, вызовы-давления исходили со всех сторон света и от противников, которые долгое время превосходили Россию по всем основным конкурентнообразующим показателям в истории, в частности, по уровню экономического и демографического развития.

Россия противопоставила всему этому небывалые успехи в политическом и ментальном строительстве. а) высочайшую политическую централизацию власти. Отставая от Запада в своем экономическом развитии, Россия сумела обогнать его в степени концентрации государственной власти, что обеспечивало способность к тотальной мобилизации всех ресурсов страны и нации, намного превосходившей мобилизационные возможности противостоявших ей держав и коалиций; б) поразительную, особенно с европейской точки зрения, политическую дисциплину всех классов и слоев общества, подчинение их прав и свобод, самого их бытия целям и задачам государственного строительства возрастанию силы и мощи государства, как главному аргументу в борьбе за существование в истории. И этот аргумент долгое время был не от силы, а от слабости России, слабости материального тела ее цивилизации, ее экономических возможностей; в) феноменальную духовную преданность в основах своей души духовным основам локальности своей цивилизации и культуры русско-российский патриотизм, который, в свою очередь, был круто замешан на преклонении перед собственным государством.

В итоге Россия строилась вокруг своего государства. Государство - это была Россия, а Россия - Государство российское. Это была общность, ядром которой стало государство, а в ней армия. В этом смысле Россия во многом строилась и вокруг своих вооруженных сил. И это со временем стало еще одним проявлением специфики России, сложившейся не случайно, а как закономерный результат противостояния натиску католической Европы, языческой, а позже и исламской Азии.

9. Россия изначально развивалась вне ощущений своих пространственных пределов. Европа вплоть до великих географических открытий и освоения Америки и Австралии жила в совершенно ином, по сравнению с Россией, пространственном измерении. Но даже и тогда, когда приступила к пространственной экспансии, она осуществлялась за океаном, вне непосредственного контакта с Европой. Для России пространственная безграничность начиналась сразу же с ее границ. В итоге русская душа оказалась в совершенно ином пространстве, чем европейская - евразийском. Вся безграничность российской Евразии вошла в культурное и духовное пространство России, самым радикальным образом определяя ее культурную и духовную суть. В частности, русский духовный максимализм - это во многом воспроизводство в национальном сознании пространственного максимализма России. Нельзя понять феномена России в его действительной сущности, не понимая его в качестве феномена, образованного пространственным максимализмом, помноженным на духовный.

Все эти факторы, а это, разумеется, далеко не все, сформировали принципиальные различия в генезисе Европы и России, которые и превратили их в различия между Европой и Россией, как между европейской и российской цивилизациями, несмотря на все то общее, что было в истоках их возникновения, в процессе их развития и что будет иметь место в будущем. В сущности, Европа и Россия - это зеркальное отражение друг друга, разный цивилизационный способ выражения архетипически близких форм социальности, культуры и духовности. Между Европой и Россией нет непроходимой грани для социального, культурного и духовного взаимодействия и взаимообогащения. Российское начало легко переходит в европейское, а европейское, особенно начиная с Петра I, еще легче переходит в российское. Россия и Европа являются друг для друга цивилизационным, культурным, социальным и духовным продолжением друг друга - СВОЕ-ИНОЕ друг друга. Европейская цивилизация для своей цивилизационной полноты нуждается в российской составляющей, а российская - в европейской.

Россия находит в Европе не просто часть своего культурного, социального и духовного бытия, она живет этой частью и благодаря этому утверждает себя в качестве России. Европейское начало в российской цивилизации - это не просто та часть, которая может быть, а может и не быть, она есть то, без чего вообще нет России.

Следует обратить особое внимание и на нечто принципиально иное в отношениях России и Европы. Как свидетельствует исторический опыт последних столетий мировой истории, именно на территории России и посредством России происходило разрешение ряда фундаментальных противоречий исторического развития Европы, которые она без России, судя по всему, не могла разрешить. Возьмем самые очевидные среди них - это наполеонизация, фашизация и коммунизация мира. Каждая из этих тенденций в развитии Европы имела выраженное российское продолжение, порождая такие противоречия, такой глубины и масштаба, которые не могли быть решены без привлечения исторического ресурса развития России.

Европа нуждалась в России, как в самом радикальном средстве разрешения противоречий собственного бытия и развития в истории, тем самым необычайно утяжеляя груз собственно российских проблем пребывания в истории. Россия по отношению к Европе достаточно часто выступала своеобразным стравливающим клапаном, стравливающим сверхисторическое напряжение или тупики исторического развития Европы. Эта историческая миссия России по отношению к Европе стоила ей неимоверных усилий и неисчислимых жертв, которые современной Европой до конца не осознаны, а потому и не оценены.

Сравнительный анализ генезиса европейской и российской цивилизаций дает основание еще для одного и весьма существенного вывода, касающегося соотношения логики прерывности и непрерывности в становлении и развитии локальных цивилизаций. Цивилизационная логика истории, по сравнению с формационной, действительно носит выраженный дискретный характер локальная цивилизация возникает и гибнет и вместе с ней возникает и гибнет ее локальность, ее уникальный генетический код истории. Он не воспроизводим в своей уникальности в цивилизационных основах другой локальной цивилизации, не передаваем ей, ибо в этом случае она просто перестает быть другой цивилизацией. В процессе взаимодействия и взаимовлияния цивилизаций и культур заимствованию подлежит если не все, то многое, но в принципе исключается заимствование самого генетического кода истории.

Он вырабатывается каждой локальной цивилизацией самостоятельно, образуя ее сущность, только ее основы и только ее способ бытия в истории. Локальная цивилизация подобно личности неповторима, а потому большее из того, что принадлежало данной локальной цивилизации, с ней и только с ней рождается, с ней и только с ней развивается и умирает. В этом смысле локальная цивилизация - феномен исторически достаточно замкнутый, замкнутый на саморазвитие собственных цивилизационных основ, живущий логикой исторической преемственности только в пределах своей локальности. Все это так, и все это доминирующая тенденция в развитии локальной цивилизации.

И вместе с тем не следует преувеличивать и, тем более, абсолютизировать все это. Абсолютизированные формы бытия - это формы бытия нашего сознания, а не самой объективной реальности, будь то природной или социальной. Все объективно сущее потому и является объективно сущим, что избегает абсолютизированных форм бытия. Они радикально противопоказаны всему, что хочет существовать помимо форм нашего сознания. А потому не стоит абсолютизировать историческую замкнутость локальных цивилизаций, их бытие вне какой-либо связи преемственности с предшествующими или последующими за ними локальными цивилизациями. Эта генетическая связь преемственности в развитии разных локальных цивилизаций все-таки существует. Они не живут и не умирают только для себя. Они не являются исторически абсолютно замкнутыми только на себя. Они живут и умирают и для других локальных цивилизаций, частью своего генетического кода истории участвуя в цивилизационных синтезах, в процессах становления основ новой локальной цивилизации, генетического кода ее истории.

Это хорошо прослеживается не только в генезисе европейской и российской цивилизаций, но и в процессах становления и развития их исходной цивилизационной матрицы - древнегреческой цивилизации. Нельзя объяснить ее генезиса, складывание уникального генетического кода ее истории вне процессов цивилизационных синтезов предшествующими ей древневосточными цивилизациями. И именно так - со всеми цивилизациями Древнего Востока, которые к тому моменту, когда зарождалась классическая греческая, достигли больших высот в развитии и культуры, и цивилизации.

Так, в VIII-VII вв. до н. э. математические знания греков оставались почти на первобытном уровне, а в Египте уже знали основные геометрические построения, а в Вавилоне имелись тысячелетние традиции математических занятий - владели шестидесятеричной позиционной нумерацией, умели решать уравнения первых двух степеней, пользовались целым рядом таблиц, при помощи которых решали даже кубические уравнения. Финикийцы изобрели первую алфавитную систему письма, которую позже восприняли греки, лишь добавив к нему гласные буквы. Это только часть тех несметных духовных богатств, которые греки, как рачительные наследники, сумели освоить, критически переработать и внести в них нечто совершенно новое, пойти дальше в более абстрактном и рациональном освоении мира.

Именно в радикальном преодолении всех культурных барьеров, в абсолютной культурной и духовной восприимчивости древних греков, в том, что они были одними из самых лучших учеников в истории человечества, надо искать одно из ведущих объяснительных причин возникновения древнегреческой цивилизации. И это еще не последнее в процессах цивилизационных синтезов, предшествующих возникновению цивилизации классической Греции. У "греческого чуда" была еще своя линия цивилизационного наследия, восходящая к кикладской (3500-2000 гг. до н. э.), минойской (2000-1600 гг. до н.э.) и микенской цивилизациям (1600-1050 гг. до н.э.). Итоги их культурного развития отнюдь не растворились в "темных веках" (XI-VIII вв. до н. э.) греческой истории, последовавших после вторжения дорийцев. Правда, при всем при этом греческая цивилизация стала греческой, а не какой-то иной, прежде всего, благодаря самой себе. Именно древние греки создали свои архетипы социальности, культуры, духовности, свой способ их объективации в истории и самой истории, но создали все это в связи и на основе цивилизационных итогов исторического развития предшествующих цивилизаций и культур.

Таким образом, наряду с формационной, есть специфическая цивилизационная преемственность в развитии истории. И это понятно: нет преемственности, нет и самой истории. Но при всем при этом наследуется не сам генетический код истории, не сама система архетипов социальности, культуры, духовности, не сам способ их проживания в истории, не сама история и, следовательно, не сама локальная цивилизация, а лишь ее цивилизационно, культурно, духовно воспринимаемые итоги развития. Они и только они ассимилируются генетическим кодом истории новой локальной цивилизации, творчески перерабатываются и принимают новые формы цивилизационного бытия. Все остальное умирает вместе с локальной цивилизацией, ее основой - генетическим кодом истории. Это позволяет сделать окончательно очевидным итоговый вывод относительно вопроса о причинах кризиса локальной цивилизации, того, почему их прехождение в истории - выраженная тенденция.

Все это определяется одним и тем же феноменом - духовными основами истории в основах человеческой души, генетическим кодом истории. Локальная цивилизация возникает на основе и вслед за его возникновением, развивается на основе и вслед за его развитием и уходит из истории на основе и вслед за уходом его из истории - тогда, когда духовные основы истории не находят основ для своего существования в основах человеческой души, когда она ищет и находит другие духовные основы для своего существования, другие архетипы социальности, культуры, духовности, другой способ их проживания в истории и самой истории, когда она отказывается от основ своей исторической, культурной и духовной идентичности и находит их в других духовных основах истории. Но это уже будут основы другой локальной цивилизации, другого цивилизационного субъекта истории - этнокультурной общности, другого способа проживания истории, а потому это будут основы другой истории.

В силу каких же причин духовные основы истории перестают находить основы для своего существования в основах человеческой души? В конечном счете, в силу исчерпания духовного потенциала истории, ее основы генетического кода истории. Он сохраняет себя до тех пор, пока его не начинает разрушать исторический прогресс, пока он духовно соответствует его целям и задачам, в частности, целям и задачам формационной составляющей прогресса и, следовательно, способен дать духовные средства для освоения новых формационных свойств и качеств общества.

Иными словами, генетический код истории существует лишь до тех пор, пока сохраняет себя в качестве основного источника духовной самодетерминации развития локальной цивилизации - оказывается в состоянии порождать формы духовности и способы духовного освоения мира, способные стать не просто новыми духовными основами истории в основах человеческой души, а такими, которые, развивая локальную цивилизацию, вместе с тем сохраняют ее и в той мере, в какой развивают.

Дело, следовательно, не просто в том, что генетический код истории должен сохранить себя в качестве источника новых Истин, новых норм Морали, новых идеалов Красоты, новых символов Веры и вслед за этим и на этой основе в качестве источника нового сознания нового человека нового общества новой истории. Дело еще и в том, что при всем при этом он должен остаться источником сохранения, а не разрушения основ идентичности цивилизационной, культурной, духовной, ибо их разрушение - это уже часть не цивилизационного прогресса, а цивилизационного переворота, не развития, а гибели локальной цивилизации. А это уже другой сценарий цивилизационного развития истории, и он хорошо описан в логике цивилизационного развития многих локальных цивилизаций, в частности, той же древнегреческой.

Источники ее кризиса, помимо формационного, обусловленного исчерпанием потенциала развития экономики классического рабства и связанных с ним политических и социальных систем, уходит далее в глубь исторической реальности, в ее цивилизационные основы - в кризис духовных основ истории в основах человеческой души. И это очень важно, констатировать источники кризиса не только в экономике и политике, но и в самом состоянии духа древнегреческого общества, ибо локальные цивилизации уходят из истории не потому, что уходит из истории та или иная стадия формационного развития, а, в конечном счете, потому, что уходит мир ее духа и души. При этом источником цивилизационного кризиса очень часто становится то, что стало источником подъема локальной цивилизации. Происходит своеобразное оборачивание в истории нечто в свою противоположность: то, что было силой греческого духа, с течением времени, в иных исторических условиях становится его слабостью, причиной его упадка. И это, похоже, общая закономерность в цивилизационном развитии истории.

Так, если страны Древнего Востока, и в первую очередь Двуречья и Египта, с полным основанием называют "родиной первых цивилизаций", то Древняя Греция столь же оправданно может быть названа "родиной первой индивидуальности". Древнегреческая цивилизация - это первая цивилизация в истории человечества, где личность впервые в полной мере осознала свою автономность, свободу и самоценность. Именно на этих дрожжах свободной индивидуальности взросло чудо греческой культуры и духовности, духа и души. Но оказывается, свобода и свободная индивидуальность - это феномены не только со знаком плюс. С течением времени, в изменившихся исторических условиях они превратились в источники анархической индивидуальности, социальной, культурной и духовной атомизации общества, предтечи его цивилизационного распада. "Духовные узы, - комментирует эту ситуацию Ю.В. Андреев, - некогда связывающие граждан полиса в единый сплоченный коллектив, теперь распались, и джинн анархической индивидуальности, загнанный в кувшин полисной дисциплиной древними законодателями, вновь вырвался на свободу". И первой его жертвой стали ценности духовной идентичности, и прежде всего религиозные.

"Греческий политеизм открывал перед своими приверженцами широчайшие возможности духовного выбора"1. Это была принципиально открытая религиозная система, в том числе для новых религиозных синтезов. И они не заставили себя долго ждать. Но уже в эпоху эллинизма эти сами по себе ее бесспорные достоинства обернулись религиозной всеядностью. И если бы только этим. Через цепочку взаимозависимых следствий это привело к потере своей духовной индивидуальности, а в итоге к слому ценностей цивилизационной идентичности. И все это через механизмы широчайшей греческой колонизации сопровождалось большим количеством смешанных браков, размывавших специфическую греческую этничность, а вслед за ней и на ее основе систему архетипов социальности, культуры, духовности, присущий только грекам способ их объективации в истории и самой истории.

Так размывались духовные основы истории в основах души греческой цивилизации, так из нее уходили ценности идентичности - только ей присущие духовные факторы в самодетерминации ее развития как локальной цивилизации. Она в своем развитии уходила от основ своей локальности, они переставали жить в основах души древнегреческого этноса, он разлагался как особая этнокультурная общность и в той самой мере, в какой шел к другому своему этнокультурному состоянию, связывал свое бытие с другими ценностями идентичности, с другими духовными основами в основах своей души. И не последнюю роль в этом грандиозном цивилизационном перевороте сыграло христианство, полностью переориентировавшее ценности идентичности с одних духовных, культурных, социальных оснований на другие.

Таким образом, там и тогда, где и когда иссякает источник духовной самодетерминации локальной цивилизации, ее истории, иссякает источник самой истории. Она ищет и находит его в новом генетическом коде истории, в иных духовных основах истории, в основах души иных людей, иной локальной цивилизации. История, не переставая быть, перестает быть историей данной локальной цивилизации. И это, похоже, неизбежно в эволюции локальных цивилизаций. Ни одна из них не одарена привилегией бесконечного прогресса, ибо ни один генетический код истории не является носителем бесконечного духовного потенциала и определяемого им бесконечного потенциала развития. Ничто не может длиться вечно, не изменяя в принципе своей природы, в данном случае своей этнокультурной и цивилизационной сущности. И это самое трагическое в эволюции локальной цивилизации обстоятельство, которое нельзя преодолеть по самой природе конечного, того, и в данном случае принципиально важного обстоятельства, что все, что имеет начало в своем происхождении, уже в силу этого обречено на прехождение. Уже только поэтому любая локальная цивилизация уже в самом акте своего возникновения несет свою ограниченность, в данном случае того этнокультурного и цивилизационного начала, которое стало основой возникновения, существования и развития данной локальной цивилизации.

Подобно тому, как отдельные люди, так и целые этнокультурные общности ни в свои исторически зрелые времена, ни, тем более, в старости не могут переродиться и начать жить иным образом, который не был бы обусловлен их историей, не могут исходить из принципиально новых культурных и духовных начал, чем те, которые определяются генетическим кодом их истории. История и сущность локальных цивилизаций довлеет над ними, предопределяя в итоге их историческую судьбу в мировой истории. Они не могут стать тем, что не определяется их сущностью, не став просто другой локальной цивилизацией. А раз так, то логика исторического прогресса, его цивилизационной составляющей безжалостна ровно настолько, насколько неумолима. "Дабы поступательное движение вообще не прекратилось в жизни всего человечества, необходимо чтобы, дойдя в одном направлении до известной ступени совершенства, началось оно с новой точки исхода и шло по другому пути, то есть надо, чтобы вступили на поприще деятельности другие психические особенности, другой склад ума, чувств и воли, которыми обладают только народы другого культурно-исторического типа"9. И они вступают на поприще исторического творчества, но в качестве новых этнокультурных субъектов новых локальных цивилизаций.

Момент ухода в историческое небытие локальной цивилизации, целой исторической Вселенной - это высшая точка величайшей трагедии истории. Но всемирная история развивается на более высоком основании, чем то, местом которого является любая человеческая трагедия или историческое небытие любой локальной цивилизации. Она озабочена не сохранением в вечности какой-то одной определенной локальной цивилизации, а только вечным сохранением самой себя и как всемирной, и как истории. Разумеется, при всем при этом сохранение всемирной истории и как акт, и как процесс неотделимо от сохранения основ локальности какой-то определенной цивилизации, но подпитывается прежде всего за счет их многообразия, которое, как и всякое многообразие, сохраняется не только и не столько за счет сохранения в истории одних и тех же локальных цивилизаций, сколько за счет их смены в истории.

Всемирная история - это сказочная птица Феникс, вечно возрождающая себя к новым формам своего цивилизационного бытия через процессы исторической гибели старых и появления новых локальных цивилизаций, с новым генетическим кодом истории. В каждом из них она находит новые духовные основания, новые духовные источники не только для того, чтобы быть и быть всегда, но и быть историей становления человека историей и истории человеком - вечного очеловечивания человека, а значит, и самой истории.

РАЗДЕЛ II

РОССИЯ, КАМО ГРЯДЕШИ?

(От логики исторических потрясений к логике

национального возрождения России)

Возродить Россию может только новая идея: ее могут воссоздать только обновленные души. Нет больше былой России. Нет и не будет. Будет новая Россия. По-прежнему Россия, но не прежняя. Ее дух жив и будет жить? Мы не отречемся ни от одной национальной святыни. И тем не менее мы должны готовить не реставрацию, а новую Россию.

И. А. Ильин

1. ФОРМАЦИОННЫЙ ВЫЗОВ ИСТОРИИ И РОССИЯ

Итак, куда же идет Россия? Вопрос из просто судьбоносного усилиями нескольких поколений модернизаторов России, увы, превратился в вопрос, близко стоящий к терминальному. Ибо сегодня речь идет уже больше, чем об исторической судьбе России в мировой истории. В итоге всего свершившегося и пережитого ею за последний XX век своей истории и, прежде всего, в его начале и конце, речь идет уже о бытии или небытии России, не о том, какой ей быть, а о том - быть или не быть ей, России, вообще. Нет никакой необходимости быть особо искушенным в отечественной истории для того, чтобы констатировать очевидное в ней: именно в эти периоды своей истории Россия столкнулась с одной и той же, а потому и не случайной патологией в своем историческом развитии - странным, до исторического безумия, стремлением преодолеть себя как Россию, все то, что делало и делает ее Россией, генетический код собственной истории и вслед за этим и на основе этого базовые структуры национальной идентичности в истории - все национальное в истории и историческое в нации.

Куда же идет Россия? Вопрос, ответ на который предполагает предельно адекватное понимание самой России и не тем исторически ограниченным образом, который всякий раз навязывается ей с позиций, как правило, заемных, ситуативно ангажированных "измов", учений, до конца не выстраданных самой Россией, а потому и не во всем органичных ей, а абсолютным образом, с позиций исторической и национальной России, в свете всего более чем 1000-летнего пути ее в мировой истории, с позиций понимания ее как исторически целостного этно-социокультурного феномена России-цивилизации.

Скажем и об ином: в конечном счете нас не интересует ни капиталистическая, ни социалистическая Россия, ни тоталитарная, ни демократическая, ни рыночная, ни плановая...- почти ничего стадиального, вообще ничего из того, что проходит. Нас интересует то, что остается, при всех исторических изменениях сохраняется неизменным - вечное в России, сама Россия и в ней тот субъект и такое его историческое творчество, которые в любой период исторического развития России делают ее Россией. Нас интересует Великая Россия, то, что делает ее и Великой, и Россией, такое понимание России, при котором она всегда субъект, а не предикат исторических суждений, имя существительное, а не прилагательное, высшая, абсолютная и непреходящая ценность, величина, которой ни при каких исторических обстоятельствах нельзя пренебречь во имя неких якобы более высоких целей, но всякий раз лежащих за пределами ее истории, ее культуры, ее духовности - по ту сторону России как России. Нас интересует только Россия, история, в которой она сохраняет и утверждает себя в качестве России.

Такой масштаб и аспект понимания феномена России во всемирной истории предполагает совершенно иную логику ее восприятия, далеко стоящую от проторенных познавательных путей формационного анализа, в терминах только экономики и политики - собственности, власти, класса, от понимания ее в преходящих ценностях исторического бытия. Они требуют совершенно иного подхода к феномену России с позиций цивилизационной логики истории, предполагающей анализ истории через призму иного видения исторической реальности как цивилизационной, иного видения исторического субъекта как цивилизационного, иного видения творчества в истории как цивилизационного. Только так осмысленный феномен России в истории может стать основой для понимания всех сакраментальных для современной России вопросов и главного среди них - куда она идет?

Куда же идет Россия? Нельзя получить исчерпывающий ответ на этот вопрос, не решая другой: что же с ней произошло в XX столетии, каковы самые глубинные, потаенные, конечные причины великих исторических потрясений России в XX веке? Ведь только тот, кто знает причины болезни, знает, как ее лечить, а потому только тот, кто знает, что произошло с Россией, знает, куда она идет, может и должна идти. А Россия сегодня больна, и диагноз неутешительный: если не потеря, то радикальная деформация в жизнеопределяющих основаниях идентичности - исторической, цивилизационной, социальной, культурной, духовной. С сожалением, но приходится констатировать: Россия - потерянная страна, мы основательно заблудились в собственной истории, а потому и во всемирной, дезориентированы в понимании самых коренных вопросов своего исторического бытия, тех, которые навеяны еще постановками Феодота-гностика: "Кто мы? Кем стали? Где мы? Куда заброшены? Куда стремимся? Как освобождаемся? Что такое рождение и что возрождение? На каком пути обретем себя?" И при этом мы продолжаем отчаянно путаться в самых насущных, а в ряде случаев и того хуже - просто банальных вопросах своего исторического бытия.

И это не случайно. Мы продолжаем пожинать горькие плоды слома своей исторической, цивилизационной и духовной идентичности, радикальной потери ориентации в своей собственной истории, происшедшей в начале XX века. Мы все еще продолжаем быть частью - и в мыслях, и в действиях, и в хорошем, и в плохом, но частью той истории, которая стала реальностью еще в начале прошлого века. Даже в ее отрицании, в самом способе, масштабах и направлениях ее отрицания мы ее составная часть, продолжая, как и в начале прошлого столетия, искать основного врага в своей собственной истории, бороться с ней, пытаясь не столько понять, сколько преодолеть ее как ставшую реальность, в том числе и в нас самих. Мы никак не хотим примириться с тем, что она, как история, вошла в нашу кровь и плоть, чувства и мысли, раз и навсегда поделив Россию на Россию до 1917 года и после него. Что с этим ничего нельзя поделать, здесь ничего нельзя изменить, ибо все это уже давно, накрепко и навечно стало неотъемлемой частью нашего бытия. Необходимо раз и навсегда отказаться от иллюзии, будто историю можно как угодно переинтерпретировать и на этой основе изменить и даже преодолеть, что она вообще, если и существует, то в каком-то мире, параллельном нашему, но не в нашем мире, не в нас самих, а потому мы можем с ней не считаться, строить свои отношения со своим собственным прошлым как не со своим, вообще по произвольной логике, как с абсолютно изменяемой реальностью.

На самом деле прошлое существует в нашем мире, в нас самих, составляя исходную реальность нашего бытия, во многом его определяющую и, главное, при всех попытках ее переосмысления и переписывания далее не изменяемую реальность, глубже, более адекватно понимаемую, но никак не изменяемую. Историю можно только понять и желательно такой, какая она есть в своей действительной сущности, и не только для того, чтобы примириться с ней как с прошлым, но и для того, чтобы преодолеть его в своем сознании, сделать прошлое адекватной частью нашего трагического исторического опыта. Преодолеть через понимание - это единственный способ извлекать уроки из прожитого в истории, а потому единственный способ его преодоления. В человеке, по сути его человеческого бытия, по-настоящему преодолеваемо только то, что осознаваемо. Но и после этого преодолеваемо только в сознании, а не в самом прошлом, как в ставшей исторической реальности. Но и в такой своей постановке эта проблема более чем актуальна, ибо, судя по всему, мы до сих пор не имеем адекватных представлений о том, что же все-таки с нами произошло и происходит, коль скоро умудрились второй раз за одно столетие втянуть страну и нацию в системный исторический кризис, придав ему масштабы разрушения основ национальной истории. В чем же дело?

А дело, похоже, еще и в том, что мы просто не видим, что, наряду с формационной, существует еще одна форма исторической реальности цивилизационная, еще один исторический субъект - цивилизационный, еще одна логика истории - цивилизационная, еще один способ исторического творчества - цивилизационный. А поскольку все это нами не воспринимается, постольку тем более не понимается. Мы просто до конца не понимаем, что история - это не только процесс развития и смены формаций, но и развития и смены локальных цивилизаций и, соответственно, не только классогенез, но и этногенез, процесс смены не только форм собственности и власти, но и духовных основ истории в основах души человека, что она вообще живет не только политикой и экономикой - интересами, но и ЦЕННОСТЯМИ, включая сюда, прежде всего, ценности исторической, культурной и духовной идентичности. Мы загнали свое понимание истории в парадигмальные рамки только формационного подхода к истории, а им отражается далеко не вся историческая реальность, а только часть и при этом наиболее подвижная, исторически сменяемая формационная.

Больше и хуже того, само историческое творчество в историческом пространстве России умудрились свести только к формационному, только к социально-экономическим альтернативам развития, в пределе - к капитализму и социализму, тем самым в итоге совершив подмену вечного на преходящее, целого на его части, России на исторически преходящие формы ее формационного бытия в истории. Абсолютизировав формационные формы творчества в истории, мы тем самым начали терять Россию, ибо начали терять Россию в пространстве цивилизационного бытия истории - Россию как локальную цивилизацию. Мы просто выталкиваем Россию за пределы цивилизационной логики истории, органичной ей цивилизационной исторической реальности и, следовательно, за пределы реальности вообще, ибо русско-российская историческая реальность - это единственная, в которой Россия может не только существовать, но и утверждать себя в качестве России. И переломным моментом во всех этих процессах стал Октябрь 1917 года.

Это многое объясняет в последующем внимании к нему. Октябрь 1917-го, по существу, определил все в отечественной истории XX столетия - и то, чем он стал для России, и чем стала Россия в нем, реальность всех основных действовавших и некоторых еще продолжающих действовать тенденций исторического развития. Так что понять феномен России таким, каким он сложился за XX столетие, нельзя без понимания феномена Октября 1917-го в ее истории и, в частности, без тех закономерностей, понятий, ценностей и смыслов, которые вошли в отечественную историю вместе с последней русской революцией, без осмысления их действительной исторической сущности. Много, слишком много объяснительных причин стягивает к себе Октябрь 1917-го. Именно это и, в общем-то, бесспорное обстоятельство без особых на то оснований стало объектом непомерного скепсиса. И дело не просто в естественных, особенно с течением времени осуществляемых переоценках исторического прошлого, во многом уточняющих место и роль Октябрьской революции в отечественной и мировой истории, но и в явной недооценке и того и другого, в недопустимых масштабах примитивизации в истолковании самой исторической сущности последней русской революции, просто в беспардонной тенденциозности.

Речь идет о наметившейся тенденции великие трагедии и великие свершения великой нации в великой истории превратить в подленький фарс, не в нечто, что помогает понять эпоху, а в нечто, что дает дополнительный повод если не свести с ней счеты, то хотя бы просто поиздеваться над ней, не исключая при этом даже национальных святынь. А задача заключается как раз в обратном - растабуировать подлинную историческую память нации, понять эпоху, дабы окончательно не заблудиться в ней. Увы, но мы являемся свидетелями как раз обратного процесса: в России чуть ли не на постоянной основе присутствует не уважение к собственной истории, к историческому выбору собственных предков. А они, в ряду прочих достоинств, были явно не глупее нас, и у них была своя система исторических вызовов. Они дали свои ответы на них. И их выбор мы можем не разделять, но должны не только уважать, но и обязаны с ним считаться, хотя бы потому, что благодаря именно этому выбору наша история и мы в ней есть то, что мы есть, и мы уже не можем быть иными, ибо для этого, как минимум, иной должна была быть наша история. Только так и не иначе можно сохранить историю в нации и нацию в истории и для истории.

Итак, Октябрь 1917-го - событие достаточно эпохальное и при этом не только в масштабах российской истории. И как всякое эпохальное событие, затронувшее почти все, что было историей и кто был в истории XX столетия, оно породило колоссальное многообразие оценочных суждений, в том числе и крайних, от признания Октябрьской революции чуть ли не исчадием ада на Земле и до приравнивания ее по значению почти ко второму пришествию Христа. Разумеется, она не была ни тем, ни другим, не была многим из того, что ей пытались и до сих пор пытаются инкриминировать, но не была и многим из того, чем она якобы осчастливила человечество. Но она была и была не просто революцией, но и Великой революцией, великой во всем, в том числе и в трагедии. Но это участь всех революций и особенно великих. В истории не бывает великих дел без великих потрясений, а великих потрясений без великих трагедий. В этом отношении Октябрьская революция не является каким-то исключительным событием, она не первая и, думается, еще не последняя социальная революция в истории человечества.

И вместе с тем в ней содержался такой компонент, который делает ее явлением совершенно особого рода в ряду других социальных революций и, тем более, в истории России. Она стала нечто большим, чем только социальной революцией - способом перехода в конкретных исторических условиях России от одной общественно-экономической формации к другой, но и на этой основе ничем не оправданной попыткой самоотрицания России, ее преодоления в истории в качестве России, разумеется, не во всем, но в таких жизнеопределяющих свойствах, вне которых она есть ничто - НЕ Россия. На эту сторону вопроса стоит обратить особое внимание, так как она, увы, еще не стала достоянием истории. Многое, что пришло в нашу историю с Октябрем 1917-го, не ушло в историю даже с Августом 1991-го, хотя он и был запоздалой и, увы, далеко не адекватной реакцией на крайности 1917 года. Все это актуализирует анализ феномена Октябрьской революции в терминах социальной философии, и прежде всего сравнительного формационного и цивилизационного анализа. Имея значение сам по себе, он позволяет многое объяснить не только в том, что с нами произошло, но и в том, что до сих пор происходит. При этом, естественно, нас будет интересовать не сама по себе событийная канва истории, не частности исторического бытия, а то, что лежит в их основе,- конечные основания и причины бытия в истории.

В связи с этим, признавая ложь и утопии Октября, следует признать его реальности и правду. А они таковы, что с формационной точки зрения, Октябрь 1917-го стал, при всей его противоречивости, величайшей революцией в истории человечества, открывшей эру социально-экономического освобождения человека, преодоления всех основных форм его отчуждения в обществе и истории, самого феномена отчуждения. Он стал переломным событием на пути превращения человека из средства исторического развития в его абсолютную самоцель - процесс, совершаемый на острие формационного прогресса истории. Смена формаций, стадий исторического развития - это не случайная игра в изменении отношений собственности и власти, в преобразовании основ социальности человека. Это направленный, целостный и необходимый во всех своих ключевых моментах процесс, который должен завершиться разрешением основного противоречия всей формационной истории человечества противоречия между сущностью человека и его существованием, свободой и необходимостью, опредмечиванием и самоутверждением, индивидом и родом, превращением природы социальности в пространство свободного и всестороннего развития социально-деятельной сущности человека.

В этом процессе смены общественно-экономических формаций Октябрь 1917-го не был случайным явлением, отклонением от магистрали формационного прогресса ни мировой, ни российской истории, коль скоро она является неотъемлемой частью мировой. Он стал явлением глубоко закономерным и необходимым, подготовленным всем предшествующим формационным прогрессом и России, и человечества в целом. Именно потому, что она дала более или менее, не во всем, но в основном адекватные ответы на формационные вызовы исторического прогресса, подчеркнем, своего времени, Октябрьская революция адекватно укладывается в формационную логику истории, ни в каком смысле не нарушая ее магистральных закономерностей. Не случайно она не стала одинокой в истории. Закономерности в истории вообще не ходят в одиночестве. В мире, вслед за революцией в России, прокатилась не одна волна революционных потрясений аналогичной исторической направленности.

Они были дополнены радикальными системными реформами капитализма, главный исторический смысл которых сводился к его социализации, к преодолению его классических свойств - процесс, с особой интенсивностью продолжившийся на технико-технологической базе новых производительных сил общества, созданных современной научно-технической революцией, и не затухающий по сей день. Общий дух всех этих формационных изменений человеческого общества за XX столетие вполне соответствует общему духу Октябрьской революции, ее общей направленности на преодоление отчуждения человека от собственности, власти, культуры, природы, истории, другого человека, самого себя. Ее историческая реальность совпала с реальностями формационного прогресса истории, весьма противоречиво, но совпала. Но на то она и революция.

В конце концов, все совершающееся в истории совершается не вопреки, а благодаря и в соответствии с историей. В ней исторически выживает только то, что способно стать историей, частью исторической реальности. В истории побеждает история: все действительное в истории оказывается исторически разумным, с выраженным потенциалом существования в истории, а все исторически разумное становится действительностью в истории. Октябрьская революция стала действительностью истории, а такое возможно, если она была глубоко укоренена в истории - феноменом с выраженным потенциалом существования в ней. Иное понимание природы исторической реальности граничит либо с мистификацией истории, либо, что гораздо хуже, с мелким политизированием на ее глубоких местах, на ее противоречиях и сложностях с целью так и настолько подчинить историю политической конъюнктуре переживаемого момента современности, чтобы сделать из истории служанку политики - искать и находить в прошлом только то, что в данный момент выгодно. Именно в этом случае история и превращается в самый опасный продукт, выработанный химией человеческого мозга, так как может стать основанием оправдания или, напротив, дискредитации всего, что угодно, ибо объективно содержит в себе все, а потому может и дает примеры для абсолютно всего.

Октябрьская революция была накрепко связана с коммунистическим проектом переустройства общества. В связи с крахом его реализации в современной истории Октябрь 1917-го вполне оправдано стал ассоциироваться исключительно только с утопическими формами сознания и исторического творчества, что дало дополнительные и весьма серьезные основания усомниться не только в реальности коммунистического идеала в истории, но и в самой исторической продуктивности Октября 1917-го, того формационного проекта модернизации России, который определялся этим идеалом и этой революцией. Но так ли это и до какой степени указанные сомнения имеют под собой основания?

Это принципиально важно осознать не только для исчерпывающей оценки места и роли Октябрьской революции в российской и мировой истории, но и для понимания феномена самой России, сущности того формационного вызова истории XX столетия и того ответа, который дала на него Россия. Необходимость осознания всего этого предполагает реализацию нестандартной познавательной процедуры - ретропрогностической, исходя из исторической перспективы, с позиций будущих форм социальности. Это попытка понять и оценить прошлое из будущего, с точки зрения того, чем это прошлое станет в будущем, с точки зрения конечных итогов исторического развития этого прошлого.

Именно в этой связи обнаруживается, что если у человечества есть коммунистическая или какая-то иная, но близко к ней стоящая историческая перспектива, то Октябрь 1917-го - Великая социалистическая революция, в конце концов, даже независимо от той непомерно большой человеческой цены, которую пришлось уплатить за нее России. Революция всегда чего-то стоит, а великие - тем более. Но если нет коммунистической перспективы, она утопия, то Октябрь 1917-го - самая грандиозная историческая авантюра в истории человечества, попытка в небывалых масштабах реализовать в истории пусть величайший, но утопический проект строительства нового общества, у которого нет никаких оснований для реальности в истории. Ответ неизбежно будет принимать альтернативный характер, и можно было бы предпочесть альтернативу отрицания за Октябрьской революцией серьезного исторического смысла, особенно с учетом сложившихся исторических реальностей, если бы кто-то сумел доказать, что капитализм и неокапиталистические формы его современной реальности являются вечными, высшими, а потому далее неизменяемыми, предельными формами исторического бытия человечества, чем-то вроде осуществленной мечты человечества о царстве Божьем на Земле.

Напомним, капитализм занимает лишь 0,05% времени от всей истории человечества, а частная собственность в любой своей исторической форме не более 2%. Правда, столь незначительное место в общей истории человечества компенсируется колоссальным богатством исторического содержания и интенсивностью протекания исторических процессов в этих временных рамках и в этих исторических формах. Но это не дает оснований для абсолютизации их места во всемирной истории, которая в принципе не имеет пределов и предельных социальных форм исторического развития, поскольку таковых не обнаруживает общественный прогресс. А он не случайно их не обнаруживает, так как есть принципиально открытый процесс, не имеющий изначально заданных конечных форм социального воплощения. Все они преходящи, ибо в историческом развитии нельзя найти то, что стало бы завершением человека, ни одной формы социальности, в которой он мог бы исчерпать себя как человека. Исключением не станет и капитализм. И это уже подтверждается современными прогностическими поисками будущих форм социальности.

В этой связи из новейших изысканий особого внимания заслуживает концепция "постэкономической общественной формации", которая, по мнению ее автора В.Л. Иноземцева, не является уже в полном смысле экономической и даже социальной. Постэкономическая общественная формация представляет собой историческое состояние, становление которого происходит, начиная с достижения экономической общественной формацией наивысших форм своего развития, характеризующихся "устранением труда как основного вида человеческой деятельности, преодолением базирующегося на стоимостных закономерностях товарного производства и ликвидацией эксплуатации как существенно влияющего на общественную жизнь фактора". Это последняя ступень общественного бытия человека в том смысле, что за ее пределами начинается историческое пространство, в котором человек, по мнению автора, уже выходит за рамки самой социальности, а выходит за ее рамки потому, что выходит за рамки труда и, соответственно, стоимостных отношений.

С позиций современных знаний трудно представить, как можно выйти за рамки социальности, труда и стоимостных отношений. Но позиция автора не лишена логики: выход за пределы труда действительно превращается в выход за пределы как социальности, так и стоимостных отношений, поскольку субстанцией и того и другого как раз и оказывается труд. Устраните труд, и устранится все, что на нем надстраивается, даже сама социальность. Весь вопрос в связи с этим заключается лишь в том, насколько это реально. Будущее парадоксально и даже в большей степени, чем кажется, ибо может стать и становится местом реализации принципиально новых тенденций развития, не просто преодоления наличного бытия, но и возникновения принципиально нового, в том числе и парадоксального с позиций наличной реальности, с тех позиций, с которых не учитывается, что будущее может стать и в итоге становится не просто другой, а именно принципиально иной реальностью. И вместе с тем насколько реально преодоление субстанции труда? Для нас этот вопрос представляет не только общий, но и специальный интерес, так как коммунизм тоже связывается, правда, в другом смысле, но связывается с рудиментализацией товарно-денежных и стоимостных отношений и в этом смысле может быть отождествлен с движением от экономических общественных формаций к постэкономической.

Многое объясняет в этой познавательной ситуации то, как автор понимает сам феномен труда. Есть достаточные основания говорить о повышенной проблематичности интерпретации его только как "сознательной и целесообразной физической и умственной деятельности, являющейся реакцией человека на внешнее окружение и служащей удовлетворению его физиологических и социальных потребностей, отличных от потребностей в совершенствовании собственной личности". Думается, в данном случае неправомерно сведение функций труда только к удовлетворению потребностей, отличных от потребностей в совершенствовании собственной личности, что в итоге и приводит к противопоставлению труда и творчества, к представлениям о них как о независимых сущностях.

При всех тех действительных различиях, отличающих творчество от труда и приводимых автором (целью творчества является не некий материальный объект, а человек, сам активный субъект; материальное благо - это, скорее, побочное следствие, чем цель самого творческого процесса; продукт творческого труда неотчуждаем, ибо приобретенные человеком в процессе творчества новые способности не могут быть отняты у него; мотивы деятельности перестают быть напрямую зависимыми от внешних материальных обстоятельств и приобретают серьезную индивидуальную специфику и т. д.), все-таки эти и другие различия, есть различия между творческими и нетворческими формами самого труда, но никак не между творчеством и трудом.

Феномен творчества, при всех возможных его интерпретациях, не образует самостоятельной сущности, отличной от сущности труда, он есть неотъемлемое свойство самого труда, возникающее и развивающееся на основе его развития как труда. Не может быть творчества самого по себе, оно всегда творчество определенного вида труда. Как ни понимать творчество, оно всегда акциденциально, а не субстанциально по отношению к труду, даже и тогда, когда "это деятельность человека, воспринимающаяся им как порождаемая внутренним стремлением к самореализации и предполагающая данную самореализацию в качестве основной цели; деятельность, не воспроизводимая другими людьми как в своем процессе, так и в своем результате и не сопоставимая в силу этого с деятельностью других людей"10. В любом случае, формой какой бы деятельности ни было творчество, стремлением чего-то или к чему-то, воспроизводимой или не воспроизводимой деятельностью, оно оказывается деятельностью и, следовательно, свойством труда и, главное, остается, прежде всего, процессом порождения нечто нового, ранее не бывшего, процесса, реализуемого только на базе труда, труда как универсальной субстанции всех форм активности человека.

Таким образом, труд не может быть преодолен творчеством, как субстанция своей акциденцией, сущность - явлением, формами своего существования, как молния не может быть преодолена громом, причина следствием. Кроме того, труд не может быть преодолен в принципе, ибо есть не просто реакция человека на внешнее окружение и служащая удовлетворению всего круга его потребностей. Труд есть способ существования человека в мире, универсальный и только человеку присущий способ обмена веществом, энергией и информацией с природой, универсальное средство во взаимодействии человека со всем сущим и при этом такое, которое позволяет человеку жить всем сущим, превращать неисчерпаемый потенциал возможностей всего сущего в свой собственный, в неисчерпаемый потенциал собственной сущности.

Поэтому устранение феномена труда повлечет за собой устранение не просто основного вида деятельности, а самой деятельности, всех форм активности, не просто творчества, но его основы, больше того, самого социума, абсолютно всего, что есть общество и что есть в обществе. Если все вещи в труде, то это значит, что труд есть их основа. Труд бытийно-образующее начало человеческого в человеке. Все, что хочет быть человеческим, становится им посредством труда. Труд - последнее основание бытия человека в мире, оно умирает последним, а вместе с ним и сам человек. Это принципиально неустранимое начало бытия человека в мире.

Все это ставит под сомнение реальность в будущем постэкономической формации в тех ее свойствах, которые постулируются автором концепции, поскольку все они становятся реальностью в связи и на основе преодоления феномена труда, как общей субстанции всех форм социальной активности человека, самой социальности, самого человека. Нельзя преодолеть то, что лежит в основе всего. Не может стать исторической реальностью то, что преодолевает основы самой исторической реальности - феномен человеческого труда. Поэтому не может быть реальности у творчества в том его понимании, которое способно устранить субстанцию труда и связанных с ней стоимостных отношений, наконец, саму экономику и даже социальность. Все это будет существовать до тех пор, пока будет существовать труд, как их всеобщая основа. А потому представления иного рода следует все-таки отнести к разряду представлений, до конца не контролируемых критериями строгой научности, по крайней мере, имеющимися в распоряжении современной науки.

И вместе с тем в рассмотренной концепции отражены, правда, в абсолютизированной форме некоторые действительно действующие тенденции в развитии современного общества, явно нацеленные на обретение реальности в будущем. В самом деле, по мере решения человечеством проблем своего материального существования, вхождения в историческое пространство, в котором их удовлетворение становится само собой разумеющимся делом, общество перестает носить тот экономический характер, который пронизывает современное общество. Оно становится свободным не от необходимости производственной деятельности, воспроизводства и развития основ своего материального бытия, а от экономической необходимости и принуждения в его грубой экономической форме, от превращения человеком себя и своей жизни в средство экономического выживания. Такое общество, не переставая быть экономическим, перестает быть только им, оно раскрывает перед человеком пространство социальности как пространство подлинно человеческого развития - свободного и духовного и при этом свободного настолько, насколько является духовным, насколько духовность в своем развитии не стеснена экономической необходимостью, больше того, является целью ее осуществления.

В таком обществе акценты бытия человека смещаются с общественного бытия на его сознание и в той мере, в какой сознание начинает знать, управлять и направлять бытие человека, в какой оно, как сознание, уходит в основание его бытия, которое становится тем больше человеческим, чем больше начинает определяться сознанием. В этом смысле подлинность бытия человека, как человеческого, определяется тем, до какой степени оно свободно от экономической необходимости и определяется не ею, а человеческим сознанием. В таком обществе и именно на такой основе радикально видоизменяются стоимостные закономерности и базирующееся на них товарное производство. Все это действительно будет разительно отличать новую экономику от той, в которой мы живем. И если учесть, что в ней радикально изменится сам труд, масштаб и глубина его наполнения творчеством, то есть самые серьезные основания говорить о новой формационной реальности как постэкономической, но отнюдь не такой, в которой вместе с изменением природы труда, будет преодолен якобы и сам труд.

Таким образом, можно соглашаться или нет с таким или каким-то другим историческим сценарием будущего формационного развития истории, но нельзя не согласиться с тем, что этот сценарий есть и, главное, что ни одна из форм исторического бытия человечества не может стать в принципе предельной формой его бытия в истории. Это противоречит человеческой сущности, ее неисчерпаемости, тому, что человеку постоянно не хватает собственной сущности. Субстанциально человек - вечно незавершенное существо и незавершенное именно потому, что находит свою сущность в себе лишь только постольку, поскольку находит ее в системе сущностей всего Универсума, в самой его субстанциальности и в той самой мере, в какой познает и перевоплощает ее в свою собственную сущность, в основание своего бытия в Универсуме.

Человек - это часть фундаментального проекта эволюции Универсума быть Универсумом, персонифицировать в себе весь Универсум, саму его субстанциальность, а значит, быть настолько человеком, насколько он, как человек, оказывается способным освоить неисчерпаемость Универсума, потенциал его бесконечного развития, превратив его в неисчерпаемый потенциал своего собственного бытия и бесконечного развития. Бесконечность, которая коренится в сущности человека, светится бесконечностью самого Универсума. Но это значит, что по самой природе бесконечности, потенциал бесконечного развития, содержащийся в человеческой сущности, ни в одной из форм ее исторического бытия не может найти адекватных своей бесконечности форм исторической реальности. Бесконечность по определению не может быть исчерпана конечными, преходящими формами бытия, только бесконечностью их смены.

В этом смысле всемирная история не принадлежит раз и навсегда некой одной формации, некой одной форме социальности, культуры, духовности ничему, кроме как вечному изменению всего, что изменяется в истории. Неизменяемая сущность есть внеисторическая, а потому не существующая сущность. Все это ставит вопрос о научно прогнозируемом будущем человечества, ибо очевидно, что существующие формы его исторического бытия историчны, а потому преходящи. И вот в этой связи мы сталкиваемся с весьма любопытным парадоксом, имеющим особое значение для понимания сути исследуемого вопроса: имеет ли Октябрь 1917-го какой-то исторический, формационный смысл или же это черная дыра и в мировой, и в российской истории?

Дело в том, что, если обратиться к анализу современных западных футурологических концепций, то все они, и это поразительно, с большей или меньшей адекватностью, но воспроизводят в своих прогностических конструкциях отдельные черты, свойства, связи и отношения коммунистического общества - такое будущее, каким оно прогнозировалось в работах классического марксизма. Так, в концепции общества массового потребления современное и еще в большей степени будущее общество представлено в качестве такого, которое вплотную приближается к идеалу всестороннего удовлетворения материальных потребностей человека. Но чем этот идеал отличается от коммунистического - жизни по потребностям? Разве что тем, что в марксизме определены условия такого существования человека: для того, чтобы жить по потребностям, необходимо работать по способностям. Равным образом определены и цели такого потребления. Это, конечно же, не само потребление. Оно становится лишь условием и средством всестороннего и гармоничного развития человеческой сущности, которая обретается как раз по ту сторону экономической необходимости, в пространстве свободы от потребностей физического существования, в пространстве всестороннего их удовлетворения.

В чем суть концепции цивилизации досуга? В представлениях о том, что в будущем обществе доля рабочего времени будет неизбежно сокращаться за счет времени свободного, времени досуга. Но это один из краеугольных камней марксистских представлений о свободном времени как мериле богатства будущего общества, и при этом представлений, разработанных значительно раньше и куда более основательно, чем в концепции цивилизации досуга. В частности, специально оговорено, что свободное время - это пространство не праздного бытия, а напряженнейшего труда, время, в течение которого на качественно новом уровне воспроизводится основной капитал любого общества всесторонне развитая личность. Потребность в ней - это насущнейшая необходимость будущего общества, ибо проблемы его саморазвития настолько усложнятся, что их решение потребует совершенно иного субъекта, человека с принципиально иным уровнем образования, культуры, духовности для созидания принципиально иной социальности. Именно для достижения всего этого и потребуется возрастание доли свободного времени над рабочим, превращение свободного времени в пространство для подготовки качественно нового субъекта, удовлетворяющего требованиям достижения идеала всесторонне развитой личности. К слову сказать, и этот идеал человека роднит между собой все прогностические концепции в антропологическом измерении будущего общества.

Далее, к чему сводится прогностическая часть "теории стадий экономического роста" (У.Ростоу), "единого индустриального общества" (Р.Арон, Ж.Фурастье), "технотронного" (З.Бжезинский), "постиндустриального" (Д. Белл, Г.Кан), "открытого общества" (К.Поппер). В конечном счете, к признанию высочайшего уровня развития науки и техники в качестве технико-технологического базиса будущего общества. Это общество высоких технологий, в котором наука превращается в непосредственную производительную силу. Но все это знаковые черты марксистских представлений о производительных силах будущего общества. Совпадения наблюдаются и по другим параметрам понимания будущего общества: социализация собственности, массовое акционирование капитала, его рассеивание и демократизация, завершающаяся становлением так называемого "народного капитализма"; преодоление через становление феномена средних слоев крайностей классового деления общества - образование социально и экономически более однородного общества; революция управляющих в сочетании с глубинной демократизацией общества, приводящая к развитым формам общественного самоуправления взамен государственного - вот далеко не полный перечень основных проектных тенденций в развитии современного общества.

Но и они, если их брать со стороны их конечной исторической сути, мало чем отличаются от таковых в рамках коммунистического проекта преобразования общества: та же социализация собственности, то же преодоление классов и социальных различий, тот же примат общественного самоуправления над государственным, преодоление государства как социального института. И эти совпадения можно множить далее: будущее общество будет обладать особым потенциалом свободы - социальностью, при которой свободное развитие каждого станет необходимым условием свободного развития всех; в нем изменится статус семьи, она потеряет свою экономическую суть, усилив то, что делает ее семьей; иначе будут строиться отношения с природой - на принципах коэволюции; насилие перестанет быть повивальной бабкой истории, а потому исчезнут войны, как способ решения противоречий исторического развития?

Все эти и многие другие совпадения носят, конечно же, не случайный характер: у единого человечества не может быть разного формационного будущего. Формационные качества общества - это как раз те самые, которые являются едиными для всего человечества и, соответственно, формационные стадии развития - универсальные стадии исторического развития всего человечества. Во всяком случае, история человечества до сих пор не обнаружила, чтобы какой-то историко-географический регион Земли развивался по отличной, особой, только ему присущей формационной логике истории, чем все остальные. В этом смысле не может быть какого-то особого японского, арабского, китайского или американского капитализма, выпадающего из общей сущности капитализма как социально-экономической системы. Капитализм есть капитализм, и он не может быть чем-то иным по своей сущности. Другое дело те спецификации, которым он подвергается в тех или иных историко-географических регионах.

Но это та специфика, которая накладывается на любую формацию не формационной логикой истории, а цивилизационной и есть результат адаптации формации к основам локальности цивилизации - особенностям ее архетипов социальности, культуры, духовности, к специфике самого способа их проживания в истории и, следовательно, самой истории в геополитических пределах данной локальной цивилизации. Не формация, а локальная цивилизация, не формационная, а цивилизационная логика истории - вот что, в конечном счете, специфицирует историю, превращая ее в историю локальной цивилизации, в историю японского, арабского, китайского или американского капитализма. Формация и формационная логика истории - это логика универсалий и универсальных закономерностей, локальная цивилизация и цивилизационная логика истории - это логика спецификаций и локальных, специфических закономерностей.

В данном случае важно акцентировать и другое: все человечество стоит перед реальностью новых формационных изменений, с единой сущностью и с единой исторической направленностью, перед реальностью новой формации. Как она будет называться - коммунистической, посткапиталистической, постиндустриальной, постэкономической? - не суть важно. Коммунизм, как термин, основательно дискредитирован политической практикой. Но дело ведь не в названии, не в словах, а в сути вещей, в том, насколько марксистские представления о формационных качествах будущего общества совпадают со всеми остальными. А они, как показал анализ, совпадают и если не во всем, то в главном - сущности.

Это дает основание более трезво и взвешенно подходить к оценке реальности коммунистической перспективы и самого коммунистического проекта переустройства общества. Не следует быть ангажированным советским опытом строительства коммунизма больше, чем он того заслуживает, тем более что он и не был опытом строительства самого коммунизма, обретением в истории его формационных качеств. Его с большим трудом можно связать даже с опытом строительства социализма, ибо, если критерием социалистичности считать степень преодоления в обществе отчуждения человека от собственности и власти, то есть определять мерой реальных собственников и реальной демократии, то советская действительность была очень далеко стоящей от реального, а не вербального социализма, который больше прокламировался, чем утверждался в самой исторической реальности.

Не стоит извращенной исторической реальностью извращать представления о ней, в частности, о ее перспективах. А они у человечества не просто есть, их наличие есть непременное условие собственно человеческого бытия. Человек вообще есть то, что есть его будущее, ибо уже в своих представлениях о нем человек объективирует то, что он есть. Кроме того, трудно оставаться человеком, не имея будущего. Тот, кто пытается жить без будущего, обречен уже сегодня, хотя бы потому, что лишается оснований подлинно человеческого бытия - смысла, то, ради чего, собственно, и стоит жить, начинать ее в каждый новый момент бытия. Нельзя жить в истории, сохраниться в ней и сохранить саму историю, не имея и не сохраняя исторических перспектив развития.

В своей формационной части они очень близки к коммунистическим, не к способам достижения этих перспектив, они неизбежно будут многоразличными и это дело конкретной истории, а к их исторической сущности. И если мы ее признаем в качестве сущности будущей исторической реальности, то с формационной точки зрения Октябрьская революция, коль скоро она признается неотъемлемой частью коммунистического исторического проекта, не выглядит феноменом с сомнительным историческим смыслом. Он есть, другое дело как он был реализован. С позиций исторического опыта, приобретенного за XX столетие, нет оснований говорить о его исторической оптимальности. И вот почему.

Россия воистину уникальная страна, ибо революционная часть ее населения, непомерно возбужденная идеей всеобщего и близкого счастья на Земле, социального освобождения не больше и не меньше как всего человечества, впервые в истории человечества вознамерилась стереть различия между учением и практикой жизни, теорией и историей - реализовать в исторической реальности "единственно верное учение", которое при этом было поднято в ранг новой всеобщей религии со всеми присущими всякой религии свойствами абсолютной непогрешимости. Но, во-первых, вопрос о наиболее эффективных способах бытия и развития в истории - это вопрос не столько теории, сколько самой практики исторического творчества. Он не может быть решен только посредством простой дедукции его принципов, методов и средств из какой-либо теории - экономической, социальной, политической, философской, а строго исторически, то есть исходя из тех исторических реальностей и тенденций исторического развития, которые сложились за предшествующий период истории, из их наиболее эффективных форм.

Во-вторых, марксизм и, тем более, в догматизированной форме - это всего лишь навсего теория, система взаимосвязанных философских, экономических и социально-политических взглядов, идей, представлений. Это один из способов понимания мира, его неисчерпаемости, всего лишь один из возможных, но никак не единственный и, тем более, не такой, которым можно исчерпать неисчерпаемое. Теория, даже самая хорошая не может отразить всего, она всегда есть огрубление и упрощение реальной жизни. Между теорией и практикой жизни всегда остается зазор, момент неадекватности, который невозможно преодолеть никакой теорией, а только самой практикой жизни.

Попытка не видеть всего этого, с маниакальным упорством внедрять в практику жизни принципы "единственно верного учения" не чем иным, как насилием над действительностью, закончиться не может, что мы и имеем в нашей истории. Россия - исторически изнасилованная теорией страна, изнасилованная, как говорится, из самых лучших побуждений. Но мы знаем, какими побуждениями выстилается дорога в ад. Россия получила свой ад в истории за излишнюю доверчивость и преданность идее. Правда, никто особо и не спрашивал ее согласия. "Особо мыслящая часть" российского общества, всегда уверенная в своей непогрешимости, просто навязала всему обществу ограниченность своих представлений на всемирную историю, Россию и место России в истории, навязала бескомпромиссной гражданской войной, открытым и массовым террором на протяжении десятков лет советской истории.

В 1917 году такой системой взглядов оказался марксизм, в изменившихся исторических условиях найдут и находят новые, "единственно верные" и, главное, всегда вненациональные, которые и только которые заслуживают права на статус единственно верных идей. Главное не реальность, а идея, не жизнь, а борьба за нее, не Россия, а проект осчастливливания ее. Главное, Россия единственная в истории человечества страна, история которой была превращена, и при этом совершенно осознанно, в пространство реализации теории, по существу, в пространство небывалого в истории по масштабам и глубине исторического эксперимента, идейной душой которого стала подчеркнуто вненациональная идеология марксизма.

Именно поэтому марксизм заслуживает того, чтобы сказать о нем особо, в силу того особого влияния, которое он оказал и не только на историю России, но и всего мира в XX столетии. Не ставя себе целью систематический критический анализ марксизма как науки и идеологии, это задача самостоятельного исследования, вместе с тем важно преодолеть тенденции к явной примитивизации его идейно-теоретической сущности. Если бы он был только идейной пустышкой, ничто и никак не отражающей и не объясняющей в исторической реальности, то XX век и особенно его первая половина, не смог бы стать тем, чем он стал - веком великих классовых потрясений и исторических преобразований, объясняющей и инициирующей теорией которых явился именно марксизм. Не стоит впадать в крайности нигилистического отрицания в угоду новых политических конъюнктур. Надо примириться с тем, что марксизм - это достаточно серьезное явление и истории, и культуры, но масштаб адекватности которого, как научной теории, явно преувеличен. В нем четко прослеживается три типа воззрений.

Первый тип объединяет вокруг себя либо ошибочные и утопические взгляды и представления, либо воззрения, явным образом упрощающие отражаемую часть исторической реальности. Так, не выдержало проверку временем и исторической практикой учение марксизма об исторической миссии пролетариата в истории. Оказалось, что задача социального освобождения человечества не по силам одному классу, что это задача всех классов общества, всего человечества, в частности, не только классовой борьбы, но и классового сотрудничества идея совершенно чуждая для ортодоксального марксизма. К разряду явно упрощенных представлений об исторической реальности следует отнести и идею о диктатуре пролетариата как обязательном и необходимом политическом условии перехода к социализму. На практике эта идея превратилась в перманентное провоцирование гражданской войны - войны всех против всех и, кроме того, из основного условия перехода к социализму перевоплотилась в основное условие удержания власти, чуть ли не любой власти и уж точно любой ценой, а в конечном итоге - в способ углубления отчуждения человека от власти.

В способ углубления отчуждения человека, на этот раз от собственности, превратилась и идея тотального обобществления собственности. Она не стала антитезой противоречиям частной собственности. Оказалось, что есть принципиальные различия между социализацией собственности, превращением каждого члена общества в собственника через развитие института частной собственности и обобществлением собственности, по сути, лишением всякого отношения к собственности основной массы населения, за исключением тех, кто имел привилегированные отношения с властью. Не преодолев отчуждения человека от собственности, а, напротив, углубив его в новых направлениях и измерениях, марксизм спровоцировал реализацию в истории социальной утопии и реализацию любыми средствами. Исторический итог - не просто потрясение формационных основ истории, но и радикальная дезориентация развития самой истории, навязывание ей исторически тупиковых вариантов развития.

Ничто в истории не может иметь будущего, если оно провоцирует процессы отчуждения в обществе, в данном случае от собственности. Собственность стремится к персонификации. Если она не является отношением владения и распоряжения предметами производительного или непроизводительного потребления данного человека, то она превращается в отношения владения и распоряжения ими другим человеком, но всегда конкретным человеком. Нельзя поставить людей в равное отношение к собственности за счет лишения всякого отношения к ней, за счет лишения субъектности этих отношений. В лучшем случае она становится ничей, хотя это очень проблематично, в худшем приобретает анонимный характер, создающий условия для ничем не сдерживаемого безответственного отношения к собственности и паразитарного обогащения за ее счет.

Так проблема социальной справедливости не решается, а заводится в тупик, выход из которого есть выход собственности из анонимных форм ее существования, из форм ее отчужденного от человека бытия, их преодоления через процессы подключения к реальным отношениям собственности массы людей. Это и есть альтернатива обобществлению собственности - ее социализация. Она же является альтернативой приватизации, тем более дикой приватизации собственности, которая завершается отнюдь не ее социализацией, а процессами, закрепляющими избранное, привилегированное отношение к собственности привилегированной части людей. Чем это закачивается? Тем, что история уже неоднократно проходила,- социально-классовой борьбой. От нее никто не сможет быть свободным и до тех пор, пока в мире будут бедные, до тех пор, пока отчуждение людей от собственности будет находить основание для своей реальности в истории.

В марксизме содержится и второй тип воззрений. Они - истины, но были истинами своего времени. Социальные истины, как никакие другие, всегда по большей части конкретны, они дети своего времени, нередко вообще исторических ситуаций - обстоятельств времени и места. Попытка придать им безвременной характер - это попытка остановить мгновение, которое, безусловно, прекрасно, но только как мгновение, и которое, увы, нельзя остановить именно потому, что оно мгновение. Придать статус вечного, пусть даже истинному, но временному, значит абсолютизировать его в своем сознании. В практике жизни такая позиция завершается полной беспомощностью перед реальностями истории, их сложностью, противоречивостью и постоянной изменчивостью. Сказанное касается, в частности, некоторых тенденций экономического развития капитализма, открытых К. Марксом в рамках его экономической теории.

Подчеркнем, речь идет о реальных тенденциях, но проявившихся в основном на ранних и зрелых стадиях классического капитализма. Со временем, в основном уже в XX веке им начали противодействовать другие и более мощные тенденции, о реальности которых основоположники марксизма даже не подозревали, поскольку не были их современниками. Прежде всего, не подтвердились выводы о росте органического строения капитала и нормы прибавочной стоимости, об усилении эксплуатации человека человеком, об относительном и абсолютном обнищании пролетариата, о снижении нормы прибыли и падении эффективности производства, о снижении покупательной способности масс. Все эти тенденции были реальностью, но оказались в итоге детскими болезнями капитализма, болезнями его роста, которые К. Маркс принял за его старческие недуги. Сказанное не означает, что капитализм вечен, оно означает другое - капитализм уйдет из истории под действием других тенденций.

И, наконец, есть третий тип воззрений марксизма, сохраняющий свою истинность и в современных условиях. В экономической части это четкое определение стоимости товара на базе введения категории абстрактного труда, отличие ее от меновой стоимости как формы ее проявления; создание теории прибавочной стоимости, различение прибавочной стоимости и форм ее проявления - прибыли, ренты и других; открытие тайны капиталистической эксплуатации, в основе которой лежит и будет лежать присвоение создаваемой трудом работника прибавочной стоимости; установление, что рабочий продает на рынке труда не труд, а свою рабочую силу, определение стоимости последней. Больше того, в марксизме есть положения, которые в научно обозримой перспективе вообще не обнаруживают признаков идейного старения.

Это, прежде всего, сама материалистическая концепция истории и связанная с ней формационная теория исторического развития общества. В своих исходных парадигмальных основаниях они обнаружили такой объяснительный потенциал, который навряд ли может быть оспорен с позиций критериев строгой научности. Навряд ли можно спорить с открытым в пределах марксизма законом возрастания роли масс в истории и их сознательности, с тем, что и то и другое лежит в основе набирающей силу демократизации основ общественной жизни, как главной социально-политической и экономической составляющей современной истории и во всемирном масштабе. Этот закон адекватно объясняет развитие субъектных сил исторической реальности на всю ее научно обозримую перспективу, которая, в свою очередь, справедливо связывается со становлением исторической реальности неотчужденных форм человеческого существования в истории.

Одним словом, марксизм - многолик, а потому требует дифференцированного отношения к системе своих идей. Их не следует недооценивать или переоценивать, над ними не стоит плакать или смеяться их надо понимать и на этой основе адекватно к ним относиться либо как к иллюзиям - "истинам утопии", либо как к истинам своего времени, либо как к абсолютным истинам. Но в любом случае никогда как к боговдохновенным, истинам в последней инстанции. В истории человечества все принадлежит человеку - и гений, и злодейство, и откровения разума и его заблуждения?все от человека, все в человеке, все посредством человека. А потому все в истории человечества имеет человеческое измерение, и как только об этом забывают, как только забывают об относительности всех человеческих представлений и обо всем, начинается нагнетание максимализма в истории, вначале в сознании, а потом и в практике жизни. Жизнь превращается из просто жизни в существование в формах абсолютизированного бытия, в формах исторических потрясений.

Важно уяснить еще одну причину, лежащую в плоскости формационной логики истории и многое объясняющей в том, почему Октябрь 1917-го не предложил оптимального способа разрешения формационных противоречий России. Думается, причина лежит все-таки не в самом социалистическом потенциале Октябрьской революции, он сам по себе имеет отношение к исторической реальности, а в том, что многое из того, что последовало после нее, во многом не учитывало уровня формационного развития России, еще точнее просто сложившихся формационных реальностей. Иными словами, речь идет не о том, была или не была готова Россия к социализму, а о том, что она не была готова к такому социализму, который навязал ей большевизм, к такому способу его построения, который предполагал введение социализма чуть ли ни "с сегодня на завтра". Речь идет о таком ускорении общественных преобразований, которое ни одно общество не может выдержать без тотальной хаотизации основ своего бытия в истории.

Большевизм напрочь отказался считаться с историей, действовал так, словно в истории все возможно, не говоря уж о том, что она, по его мнению, как история, по-настоящему только с него и началась. Во всем этом заключается один из источников исторической трагедии России: стремление "жить от идеала", творить историю в соответствии "с учением", а потому в неприемлемых масштабах дистанцируясь от реальности, от ее сложившихся противоречий, втягивая в пространство настоящего такие проблемы, решение которых, если не утопично в принципе, то явным образом не созрело, принадлежит не современной, а будущей исторической реальности. На эту сторону вопроса необходимо обратить особое внимание, она многое объясняет в формационных потрясениях России, в их сути и специфике, так как выводит их понимание в новую объяснительную плоскость, позволяет понять главное: почему ответ России на формационный вызов истории - на потребность формационной модернизации-социализации капитализма оказался столь противоречив.

Ответ на этот вопрос целесообразно связать, прежде всего, с анализом конкретной диалектики производительных сил и производственных отношений, той их реальности, которая стала господствующей в советский период истории России и, соответственно, в тех закономерностях, понятиях и смыслах, ставших объясняющей основой сущности этой реальности. Ведь историческая реальность наиболее адекватно познается как раз через анализ тех идей, смыслов и ценностей того исторического проекта развития, благодаря реализации которого она стала именно данной, а не какой-то иной исторической реальностью. В условиях России XX века она стала реальностью марксистского проекта диалектики производительных сил и производственных отношений. Вот почему их исследование - ключ к пониманию сущности всей ставшей реальностью истории России XX столетия, ее главных движущих разрушающих и созидающих противоречий. Внимание к ним в последующем исследовании всецело оправдало себя, так как позволило понять главное: ответ России на формационный вызов истории, на потребность формационной модернизации-социализации капитализма потому и оказался столь противоречивым, что оказался не российским, а именно марксистским проектом модернизационных преобразований в истории.

До сих пор сложности и небывалые противоречия исторических преобразований в России после Октября 1917-го связывали с недостаточно высоким уровнем формационного развития России - российского капитализма. Отчасти это именно так, ибо чем более развитым оказывается общество, тем не только большим потенциалом развития оно обладает, но и ближе подходит к необходимости освоения новых форм социальности, к самой возможности перехода к ним. Они становятся доступным идеалом для развитых производительных сил. Для менее развитого общества такой идеал менее доступен, а такой переход менее вероятен, поскольку сопряжен с большими трудностями - общество просто не готово к освоению новых форм социальности. А, как известно, "ни одна общественная формация не погибнет раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созревают условия их существования в недрах самого старого общества"11.

Это обрекает общество на доразвитие своих производительных сил в недрах старых форм социальности или на такой проект модернизации, который будет сопряжен с немалыми сложностями при освоении новых формационных качеств общества, так как будет предполагать доразвитие производительных сил в новых формах производственных отношений, опережающих и уровень, и характер их развития. И весь вопрос в этой связи заключается в том, до какой степени они будут опережать наличные производительные силы, ибо из форм развития они могут превратиться и в их оковы не только тогда, когда отстают от развития производительных сил, но и тогда, когда их опережают. Ведь это тоже форма несоответствия, другая, но несоответствия.

Для России все это имело особое значение, так как, с одной стороны, в начале XX века она была страной среднеразвитого капитализма. Следовательно, согласно формационной логике истории, ее производительные силы по-настоящему и до конца еще не исчерпали всех возможностей своего развития в рамках буржуазных производственных отношений. А с другой, революция привела к предельно резкой смене производственных отношений, к таким формам социальности, которые заметно опережали наличный уровень производительных сил. В итоге страна после Октября 1917-го перешла к решению проблем социализации капитализма и при этом самыми радикальными методами, не до конца решив проблемы самого капитализма в России, ее капиталистического развития. Все это многое объясняет в истории России XX века, те сложности и противоречия, с которыми она столкнулась после Октября 1917-го, правда, не объясняя, а, пожалуй, еще больше запутывая другое - почему тогда революция победила все-таки в России.

Именно в этой связи стоит обратить внимание на общий опыт эволюционных преобразований в неживой, живой и социально организованной материи, свидетельствующий в пользу признания реальности тенденции к радикальным переходам к новому качеству с уровня как раз средне-, а не высокоразвитости. И это многое объясняет в том, почему, несмотря на то, что революционный кризис переживала в первой четверти XX столетия не только одна Россия, а, по существу, вся Европа, но революция победила все-таки в ней одной. И этот факт явным образом противоречит представлениям об "исторической преждевременности" революции в России и именно Октябрьской, коль скоро именно она стала фактом истории. Ее реальность нельзя объяснить и действием случайных причин и, тем более, субъективного происхождения. Революции вообще не делаются по заказу, с опорой на мобилизацию только субъективного фактора в истории. Они подготавливаются всей историей. И российские революции не были исключением.

Напомним, Октябрьская была уже третьей революцией, начиная с 1905 года. Россия была беременна революцией, и просто революционные роды сумели наиболее успешно принять именно большевики и их леворадикальные союзники. Но нельзя быть готовым к революции, но не быть готовым к революционным изменениям общества, так как необходимость их осуществления и подготавливает необходимость самой революции. Между победой революции и возможностью революционных преобразований существует прямая зависимость. Ни одна революция не победит без реальности потенциала революционных изменений. И он у России был, коль скоро в России победила революция. И он был не только как социалистический, но и как капиталистический. И в этом суть главного противоречия Октября 1917-го, отложившего свой отпечаток на всю историю России XX века.

Таким образом, среднеразвитость капитализма в России не была непреодолимым препятствием ни для реальности самой революции, ни для последовавших после нее революционных преобразований общества. Российское общество было готово и к тому и к другому. Другое дело, что среднеразвитость капитализма в России заметно усложняла, если не победу революции, то, несомненно, ее продолжение, так как предполагало сочетание решения двух исторических задач: доразвитие капитализма до высот его формационной зрелости и одновременно с этим его социализацию. Большевики напрочь отказались от решения первой половины исторических задач, стоявших перед Россией в начале века, то есть доразвития производительных сил в адекватных им формах капиталистических производственных отношений. Они не допускали даже самой мысли об этом. И это стало их грубейшей и основной экономической, а вслед за этим и на основе этого и исторической ошибкой.

Даже введение в 1921 году новой экономической политики (НЭП), давшей внушительные экономические результаты, было интерпретировано как временное отступление от "кавалерийской атаки" на капитал, которая вновь была возобновлена, как только для этого сложились минимальные условия, и при этом сложились как раз благодаря успехам НЭПа. Хотя именно НЭП доказал, что без допущения капиталистического общественно-экономического уклада, материальные и культурные предпосылки социализма не могут быть достигнуты, а потому нечего будет социализировать. Большевики пошли, как говорится, иным путем, который определялся как раз теорией ортодоксального марксизма, исключавшей использование в модернизационных процессах истории потенциал развития частной собственности, социализированные формы существования которой и должны были стать в итоге экономическими формами существования реального социализма.

Движение к социализму, социализация капитала началась с захвата власти, чтобы с ее помощью установить вначале социалистические производственные отношения, а затем на их базе достичь необходимого уровня развития производительных сил. "Пролетариат использует свое политическое господство для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, т. е. пролетариата, организованного как господствующий класс, и возможно более быстро увеличить сумму производительных сил"12.Отсюда и представления о принципиально различных путях буржуазной и социалистической революции. Буржуазная революция начинается при наличии более или менее готовых форм капиталистического общественно-экономического уклада, выросших и созревших в недрах феодального общества, тогда как социалистическая начинается не без объективных экономических, социальных и политических предпосылок, но без сложившегося, а тем более развитого социалистического уклада.

Из этого следует, что если основная задача буржуазной революции сводится просто к тому, чтобы захватить власть и привести ее в соответствие с уже сложившейся буржуазной экономикой, снять политические ограничения для ее развития, то основная задача социалистической революции сводится к тому, чтобы, захватив власть, еще только создать социалистический общественно-экономический уклад, развить и сделать его базисом общества. Решение этого вопроса связывалось, прежде всего, с ликвидацией частной собственности, ее тотальным обобществлением, а точнее огосударствлением, ибо обобществление - это часть проекта социализации собственности, а огосударствление - часть проекта ее бюрократизации. Это, как показал исторический опыт, два совершенно разных проекта реформирования отношений частной собственности и, соответственно, с совершенно разными результатами.

Если первый - социализации собственности предполагал становление массы реальных собственников, то второй, огосударствления собственности такую возможность исключал. С ним была связана другая историческая перспектива, хорошо осознававшаяся уже классическим марксизмом, ибо она, собственно, и была марксистской. В соответствии с ней все граждане превращаются "в служащих по найму у государства, каковым являются вооруженные рабочие. Все граждане становятся служащими и рабочими одного всенародного государственного "синдиката"? Все общество будет одной конторой и одной фабрикой с равенством труда и равенством платы"13.

Предполагалось, что через все эти процессы пролетариат сумеет поставить всех членов общества в одинаковое отношение к средствам производства и друг другу, сделает каждого совладельцем единой общественной собственности. Тем самым будут созданы экономические условия для преодоления всех классов общества и порождаемых ими классовых антагонизмов, включая сюда и те, которые определяют существование самого пролетариата. Рабочий класс не может освободиться от уз эксплуатации себя как класса, не освобождая себя и все общество от уз капитализма как системы, не превращая себя в господствующий класс и в качестве такового, не упраздняя старые производственные отношения, а вместе с ними и сами условия существования классов вообще и своего собственного господства в обществе как класса, в частности. Именно в таком самопреодолении себя как класса в истории, которое должно завершиться возникновением нового социально однородного общества, и заключается суть исторической миссии пролетариата.

В данном случае мы не касаемся проблематичности исторической миссии пролетариата. Судя по историческим итогам XX века, это несуществующая сущность. Никакой особой исторической миссии у пролетариата, отличной от всех остальных классов общества, похоже, нет. Отсутствие у него собственности не стало зачатком какой-либо новой ее исторической формы, кроме, как прогнозировалось самим марксизмом, государственной, от которой он оказался отчужден бюрократией не в меньшей степени, чем от частнокапиталистической. Пролетариат, вероятнее всего, вообще не является носителем каких-то новых некапиталистических производственных отношений, так как он есть основной класс именно капиталистической общественно-экономической формации. А переход к новому способу производства осуществляется не основными классами старого общества, а новыми, возникающими из экономических основ нового способа производства материальных благ.

Есть самые серьезные основания его становление связывать с осуществлением современной НТР, подготавливающей не только новые производительные силы нового способа производства материальных благ, но и на этой основе новые социально-классовые силы. Их основная социальная особенность будет порождена их основной исторической миссией - преодолением различия между умственным и физическим трудом, на острие которого и будет сформирован принципиально новый основной стратификационный субъект нового способа производства новой формации. И его социальная база будет заметно шире пролетарской и принципиально иной, чем пролетарская.

В данном случае мы отвлекаемся и от другого вопроса - проблематичности отождествления социалистической собственности с общественной, преодоления самой частной собственности, как обязательного условия социализации капитализма. На практике этот процесс завершился, если не тотальным, то близко стоящим к нему отчуждением людей от собственности, то есть процессами, диаметрально противоположными реальному социализму. Это особый вопрос, хотя именно он и является наиболее актуальным для современности, так как в итоге страна победившей в начале века социалистической революции, в конце столетия оказалась дальше стоящей от реального социализма, чем страны Запада, не испытавшие катаклизмов революционных преобразований. А ведь если вернуться к началу века, Россия, как и весь мир в то время, стояли, в сущности, перед одними и теми же проблемами социализации капитализма, то есть объективно социалистическими, связанными с приданием выраженных социально ориентированных смыслов развитию капитализма. И это подтвердило последующее историческое развитие, особенно после II мировой войны, когда Запад, оседлав НТР, сумел сделать самый решительный шаг на пути социальной модернизации капитализма.

Его основными вехами стали: социализация собственности, подключение к отношениям собственности основной массы населения; преодоление на этой основе основных классовых антагонизмов, снятие остроты классовых различий через образование массового слоя собственников - средних слоев; глубинная демократизация общества, наполнение свободы личности реальным социально-политическим, экономическим и духовным содержанием; снятие классовой монополии на власть через внедрение в обществе идей политического плюрализма и толерантности; превращение государства из органа только классового господства, господства одного класса над другим в аппарат согласования классовых интересов, гармонизации частных и общественных интересов, развития общества в целом.

В этом смысле у Запада и России была общая формационная направленность исторического развития, между прочим, открытая и обоснованная марксизмом объективно социалистическая, только Россия пошла по этому направлению в полном соответствии с учением марксизма, а Западу удалось избежать его крайностей, несмотря на то, что марксизм - учение не российского, а как раз западного происхождения. Ученики оказались более последовательными, чем учителя. И уровень развития капитализма не имел к этому существенного отношения, так как выбор модели формационного развития определялся цивилизационными факторами.

На эту сторону проблемы стоит обратить особое внимание. Дело в том, что формационный прогресс после капитализма, по историческим лекалам марксизма, предполагал обретение не только новых формационных качеств, но и потерю своей национальной самобытности, становление основ новой цивилизации, построенной на принципах классовой исключительности пролетариата, его исторической миссии во всемирной истории, а потому на основе исключительности ценностей только классовой идентичности в истории, их доминирования над всеми остальными и, прежде всего, национальными. Преодолению подлежало абсолютно все, кроме особой исторической миссии пролетариата.

Это удивительно, но это факт: прорваться к модели формационного развития, по марксизму, можно было только одновременно с разрушением основ локальности своей цивилизации, только посредством нигилистического отрицания всей предшествующей истории, только совместив движение к социализму с движением к новой цивилизации. Европа не пошла на упрощение истории, на слом основ своей национальной идентичности, своеобразия и самобытности основ своей цивилизации. Всему этому препятствовал заметно более высокий уровень национального сознания и самосознания в Европе, чем в России. Именно особая развитость национального начала Европы стала главным препятствием на пути если не распространения, то победы марксистского варианта обретения "светлого будущего" для всего человечества.

Россия - страна, не пережившая капитализма в его полном историческом объеме и классических формах, вообще другого локально-цивилизованного типа развития, другого опыта межнационального общения, а потому заметно менее развитого национального сознания и самосознания, просто другой ментальности оказалась более уязвимой для распространения и влияния системы идей вненациональной идеологии марксизма. Хотя этот процесс не был беспроблемным, свидетельством чего явилась изнурительная гражданская война. Она стала не просто классовой, собственно гражданской, но и цивилизационной, так как в ее итогах удалось достичь нечто принципиально большего и иного, чем только изменения отношений собственности и власти: удалось деформировать основы локальности России-цивилизации, генетический код российской истории и на этой основе превратить Россию в средство становления основ новой всечеловеческой цивилизации, построенной на осуществлении особой исторической миссии только одного класса пролетариата, преимущественной реализации только одних ценностей классовых.

Это весьма показательная симптоматика. Только деформировав цивилизационные основы истории, только вытравливая из истории национальные архетипы социальности, культуры, духовности, можно было приступить к построению основ нового социалистического общества по историческим схемам марксизма. Это совпадение между формационными преобразованиями социалистического типа по марксистским рецептам с радикальным разрушением основ локальной цивилизации - не случайное совпадение, а обязательное условие осуществления марксистского проекта социализации капитализма, который напрочь игнорирует существование цивилизационной исторической реальности, логики и субъекта истории. До сих пор эта связь адекватным образом не осознавалась, и это весьма прискорбный факт, так как именно она стала если не главным, то, несомненно, одним из главных источников исторической трагедии России, да и идейных злоключений самого марксизма в истории.

В самом деле, для того, чтобы захватить власть, сделать ее инструментом радикальной экспроприации экспроприаторов, тотального обобществления собственности, а по сути, ее огосударствления, для того чтобы стереть в историческую пыль исторически сложившийся капиталистический способ производства и на этой основе ликвидировать все сопутствующие капитализму институты, отношения, идеи, для того, чтобы преодолеть капитализм как формацию в тех масштабах, в те сроки и с той глубиной, которые предполагал марксистский проект коммунистического переустройства общества, было необходимо совместить все это с преодолением всех сопутствующих капитализму форм его цивилизационного существования. Вместе с капитализмом, как формацией, преодолению подлежали унаследованные капитализмом от всей предшествующей истории цивилизационные формы его существования.

Марксизм стремился не просто к формационному преодолению капитализма, но и к цивилизационному, не просто к изменению отношений собственности и власти, но и локально цивилизационных форм их существования. Марксизм стремился к становлению новой универсальной цивилизации - коммунистически объединенному человечеству, в котором локально цивилизационные его спецификации не имеют никакого существенного значения. Марксизм стремился к предельной цивилизационной унификации человечества. Значение имела идея мировой социальной революции, социального освобождения всего человечества через его тотальное социально-экономическое и цивилизационное объединение. Значение имел идеал, а не сложившиеся исторические реальности, утопические формы единства человечества, а не его действительное цивилизационное, культурное и духовное многообразие, которое подлежало преодолению вместе с преодолением его капиталистических формационных форм существования. Они вообще отождествлялись, а потому цивилизационная составляющая истории не замечалась вовсе и была сведена к формационной, как и субъектная основа истории только к классовой, еще хуже - к исторической избранности пролетариата.

А он, как известно из "Манифеста коммунистической партии", не имеет ничего, кроме своих цепей. Еще одно упрощение реальности. Не имеет не только собственности, но и Отечества и, следовательно, ничего, что с ним связано - ни своей национальной истории, культуры, ментальности? - воистину ничего, кроме цепей, которых, как цепей, тем более не жалко. А поскольку пролетариат имеет будущее только через преодоление себя как класса вместе с преодолением капитализма, как формационной системы и стадии в мировой истории; имеет будущее не только в процессах отрицания, но и созидания в истории и при этом не только принципиально новой формации, но и цивилизации, единой для всего человечества, то ради достижения этих целей круши и ломай все формы локальности истории - все многообразие национальных архетипов социальности, культуры, духовности, все способы объективации их в истории и самой истории. Все многообразие цивилизационных способов бытия человека в истории и истории в человеке во исполнение исторической миссии пролетариата должно было стать единым для всего социально и экономически объединенного человечества - коммунистическим.

Итак, цена социального освобождения человечества, и это принципиальная позиция марксизма - слом всех форм локальности в истории, ее предельная универсализация и унификация, преодоление всякого цивилизационного многообразия истории и, как следствие всего этого, становление всечеловеческой цивилизации. Цена не просто непомерно высокая, но и абсурдная, ибо речь в данном случае должна идти уже не просто об утопии, а о прямом историческом разбое, о сломе всех форм национальной идентичности в истории - цивилизационной, культурной, духовной - всех, кроме основ классовой идентичности. Давая человечеству идею социального освобождения, марксизм одновременно с этим отнимает у него то, что дает ей смысл и цену цивилизацию, культуру, духовность, то, как они сложились в своем локальном многообразии в истории человечества. И в этом принципиальная ограниченность марксизма, как, впрочем, и любой другой идеологии вненационального реформирования общества и истории, которое не считается с существованием ни цивилизационной исторической реальности, ни логики, ни субъекта истории.

Все это побуждает поставить во многом риторический, но не лишенный смысла вопрос: что было бы с Европой, если бы она попыталась реализовать марксистский проект перекройки истории - совместила бы поиски новых формационных форм исторического существования с радикальным цивилизационным переворотом, с отказом от основ своей цивилизации и ее национальных разновидностей, вошла бы в пространство реализации в истории вне- или наднациональных ценностей и смыслов бытия? Ответ не нуждается в комментариях, он очевиден - предельная хаотизация истории, потеря Европой своей европейской и национальной идентичности и в этой связи предельное усложнение поиска самих новых формационных форм своего существования в истории. Европа, несмотря на явно имевшиеся тенденции к этому, не пошла на хаотизацию своей истории. Больше того, она не только не стала разрешать своих формационных противоречий за счет слома основ локальности своей цивилизации и строительства новой - коммунистической, но и обошлась, не сразу и не без революционных побуждений, но все-таки без революционных методов в изменении господствовавших производственных отношений.

Однако, избежав революции, Европа не избежала изменений и изменений объективно социалистической направленности. Она разрешила свои формационные противоречия XX века как раз путем существенного преодоления отчуждения человека от собственности и власти, то есть посредством овладения историческим потенциалом реального социализма. Она разрешила их эволюционным путем, не посредством слома сложившихся исторических реальностей и исторической преемственности, а через их изменение, посредством использования всего потенциала исторической изменчивости капитализма, потенциала его социализации.

Есть основания полагать, что через социализацию капитализма современная Европа идет по пути формирования в недрах капитализма нового общественно-экономического уклада, новых производственных отношений, новой общественно-экономической формации - посткапиталистической. Этими процессами, в частности, можно объяснить тот факт, что именно современный капитализм справился с современной НТР, а так называемый социализм - нет. Это ставит под сомнение один из выше рассмотренных постулатов марксизма: социалистический общественно-экономический уклад не формируется в недрах капитализма, он создается за счет разрушения буржуазных производственных отношений, за счет уничтожения частной собственности, ее обобществления за счет "кавалерийской атаки на капитал".

Похоже, история предусмотрела и иной, более эволюционный вариант продолжения своего собственного формационного развития. Россия, следуя духу и букве марксизма, им не воспользовалась. В нашей истории случилось то, что случилось: мы в полном соответствии с положениями классического марксизма и "Очередных задач советской власти" В.И. Ленина преодолели многоукладность экономики послереволюционной России, превратили социалистический уклад в базис советского общества. Итог: обладая колоссальными мобилизационными возможностями, правда, в значительной мере за счет применения внеэкономических форм принуждения к труду, социалистическая экономика позволила осуществить только проект "догоняющего" развития, догоняющего уровень производительных сил промышленно развитых государств. С началом же современной НТР дело застопорилось, причем во всех странах, вступивших на путь строительства советской модели социализма. И объяснение, с позиций того же марксизма, может быть только одним: сложившиеся производственные отношения не соответствуют характеру и уровню развития производительных сил и при этом не соответствуют хронически на протяжении почти всего XX века.

При этом речь идет о нестандартной, во многом исторически искусственной ситуации - патологическом опережении производственными отношениями характера и уровня развития производительных сил, о навязывании обществу таких форм социальности, которые по многим параметрам игнорировали сложившиеся реальности и, в первую очередь, связанных с совокупными производительными силами общества, их уровнем и характером развития. Это действительно нестандартная ситуация, до марксистского проекта строительства социализма нигде и никогда не встречавшаяся в истории, но на которую работало все в теории и исторической практике марксизма и, главное, установка на то, чтобы не дожидаться возникновения и развития общественно-экономического уклада новой формации в недрах капитализма, начать движение к нему с захвата власти, чтобы с ее помощью установить вначале социалистические экономические отношения или то, что под ними понималось в то время, а затем на их базе достичь соответствующего уровня развития производительных сил. Но не ставится ли в этом случае историческая телега впереди исторической лошади, производственные отношения впереди производительных сил?

В их диалектике производительные силы более объективны, более предметны, вещественны, а потому более материальны, не подвластны произвольным изменениям, волюнтаризму и субъективизму, идущим от свободы воли человека. Больше того, именно производительные силы обладают непрерывной логикой развития, ибо их развитие, в отличие от развития производственных отношений, в интересах всех классов и слоев общества, не говоря уж о том, что ни при каких исторических обстоятельствах нельзя остановить непрерывный характер развития их ведущего элемента - человека. Только уничтожив в человеке человеческое начало, можно остановить развитие человека, а вслед за ним и развитие производительных сил. А до тех пор они развиваются в связи и на основе развития человека, логикой непрерывного развития. И это не в меньшей мере касается производственных отношений.

Они - отношения между людьми, а потому развиваются и изменяются на основе развития и изменения человека, того содержания, которое в нем уже содержится, а не того, которое только еще должно будет возникнуть, в связи и на основе развития и изменения реально существующих производительных сил общества, а не их исторического идеала. А потому в любом случае именно производственные отношения надстраиваются над производительными силами, над уровнем развития их субъектного и предметного элементов - человека и средств производства, материально-технический базы общества, но никак не наоборот. Попытка за счет производственных отношений, того, что надстраивается над фундаментом общества, поправлять, а, тем более, перестраивать ведущие конструкции самого фундамента, создает абсурдную ситуацию не только в строительстве, но и в отношениях производительных сил и производственных отношений, в которых производственные отношения должны соответствовать характеру и уровню развития производительных сил, но никак не наоборот.

Перефразировав известное высказывание классика, можно сказать: не общество во главе с феодалом создает водяную мельницу, а промышленный капиталист паровую, а как раз наоборот - водяная мельница дает общество во главе с феодалом, а паровая мельница общество во главе с промышленным капиталистом. Изменить взаимоотношения между этими составляющими нельзя, не погрешив против природы причинно-следственной зависимости в истории в принципе. Быть крепостным или феодалом, пролетарием или капиталистом, рабом или рабовладельцем - не прирожденное природное свойство, с которым человек рождается сам по себе, независимо от того общества, в котором он живет. Но это и не просто то социальное качество, которое он приобретает прижизненно в зависимости от того общества, в котором он живет, от той системы общественных отношений и, прежде всего, производственных, в которую он оказывается вовлеченным всей своей жизнедеятельностью.

Всякое социальное качество не есть качество вообще, оно всегда есть качество чего-то, зависит от того, качеством чего оно является. В данном случае оно есть качество определенных производственных отношений лишь только постольку, поскольку до этого стало качеством определенных производительных сил, определенного уровня и определенного характера их развития. Тип отношения к природе, обусловленный господствующим типом предмета и орудия труда, обусловливает тип того общества, в котором и которым живет человек, тех социальных качеств и смыслов, которые обусловливают его бытие как человека.

В конце концов, производственные отношения - это не нечто рядоположенное с производительными силами общества, это отношения внутри самих этих сил - между людьми в процессе общественного производства и движения общественного продукта от производства до потребления. Они являются социальной формой существования производительных сил, придают не только им, но и всем общественным явлениям и обществу в целом исторически определенное социальное качество. А потому они должны соответствовать производительным силам, быть адекватной социальной формой их существования, что предполагает, что не только отставание, но и опережение в развитии производственных отношений превращает их в оковы развития производительных сил. И уже опыт военного коммунизма, попытка внеэкономического, директивного введения коммунизма и, тем более, в исторически сжатые сроки, "с сегодня на завтра" убедительно показала, что преждевременно навязанные или искусственно созданные новые производственные отношения, не могут служить не только формой развития, но и просто формой существования уже имеющихся производительных сил.

Недопустимо апеллировать в человеке к тому, носителем чего он объективно не является. Всякое социальное качество, которое опережает развитие производительных сил и которое им навязывается, ничего, кроме экономического хаоса или застоя, породить не может. Человек, как элемент производительных сил общества, функционален лишь в тех социальных формах своего существования, которые соответствуют его сознанию, его объективным материальным интересам и должны быть созданы самим этим человеком. Он функционален в тех социальных формах, в той степени и так, как это соответствует уровню материально-технического развития общества, он функционален в пределах этого уровня.

Таким образом, нельзя навязать ускоренного развития производительным силам за счет опережающего развития производственных отношений. Именно момент соответствия между ними является моментом развития производительных сил. Они стремятся к нему, как к адекватным условиям своего существования и развития, и очень болезненно реагируют на всякий момент несоответствия, будь то отставание или опережение. Но если отставание производственных отношений от уровня и характера развития производительных сил - это вполне закономерный результат естественноисторического развития общества, преодолеваемое, в частности, и революционным путем, то опережение результат во многом искусственных, а потому утопических действий, никак не учитывающих уровень формационного развития страны.

Даже самые верные истины, если их пытаться реализовать преждевременно, становятся утопией. В этом смысле утопией является не только то, что ошибочно по своей сущности, но и то, что таковым не является, но становится, как только его пытаются реализовать без учета конкретности времени и места, без учета реальной реализуемости здесь и сейчас. Нельзя осуществить сегодня то, что должно стать делом лишь завтрашнего дня и, тем более, то, что является делом далекого будущего. Именно с такого рода аномалией в своем историческом развитии имела дело Россия на протяжении почти всего XX века своей истории.

Трудно спорить с тем, что основная часть советского периода истории России прошла под самыми радикальными лозунгами реализации в истории самых радикальных идей. В практике исторического творчества это выразилось в постоянном стремлении не считаться со сложившимися историческими реальностями, перепрыгнуть через них, через этапы развития в истории, через сложившиеся и действующие закономерности. Существенная часть советского периода истории стала периодом не только небывалого в истории исторического энтузиазма и романтизма, но и безудержного исторического волюнтаризма и субъективизма, непомерного перенапряжения не только сил человека, но и самой ткани социальности, навязывания ей произвольных отношений, в том числе и экономических.

При этом указанное перенапряжение истории в ее человеческом измерении было прямым следствием насилия над реальностью, над самой природой российской социальности. Считалось, что ткань социальности может ассимилировать любые отношения, построенные на любых идеях и представлениях, независимо от того, насколько способна выдержать их социальная реальность. В том же случае, если она их не выдерживала, что ж, тем хуже для этой реальности. Она просто ломалась через колено методами тотального насилия и террора. Они нарастали в стране в той самой мере, в какой страна, ее социальность объективно не соответствовали, а потому сопротивлялись плану-схеме ее преобразования по марксистским рецептам.

Ведь что такое коллективизация и последовавший за ней голод? Резкий, никакой особой экономической необходимостью, кроме как искаженными представлениями о путях и методах аграрных преобразований, о самой природе русского крестьянства, не обусловленный насильственный слом общественно-экономического уклада российской деревни, сопряженный с открытым террором против экономически самых крепких товаропроизводителей, носителей самого института собственности на землю. Вполне естественно, все это привело к полной хаотизации всей экономической жизни аграрного сектора экономики Советской России, которая завершилась молниеносным упадком производительных сил деревни, наглядно выразившимся в повальном голоде во всех основных хлебосеющих регионах России. То, что он был усугублен безнравственно-преступным выгребанием остатков зерна в счет оплаты западных технологических заимствований для индустриализации страны, не изменяет главного: голод был закономерной реакцией на насильственное, внеэкономическое введение производственных отношений, никак не учитывавших реальностей производительных сил российской деревни. Они не были адекватными и во все последующие десятилетия.

Изгнав из села частный интерес в масштабах, разрушительных для производительных сил деревни, ее гармоничного развития, коммунистический режим превратил аграрный сектор экономики в пространство бесконечных и большей частью безуспешных экспериментов, завершившихся в итоге изгнанием из села самого непосредственного производителя - русского крестьянина. Попытка строить экономические отношения на селе вне реальных и персонифицированных отношений собственности не только на землю, основные орудия труда, но и на произведенный продукт закончилась полным безразличием ко всему, что может стать объектом собственности, то есть экономическим абсурдом. Нигде так отрицательно не сказалось негативное отношение марксизма к частной собственности, как в деревне, и именно потому, что ничто так не нуждалось в ней, в силу особенностей самого процесса сельскохозяйственного производства, как деревня.

Вечное и во многом оправданное российское недовольство наличной действительностью вело, однако, не к тому, чтобы научиться с ней считаться и на этой основе преодолевать, а как раз к обратному результату - к абсолютному презрению к действительности, к такому ее игнорированию, которое находится на грани жизненного абсурда. Психологически он выражался в постоянном навязывании стиля жизни, главным лейтмотивом которого стало откладывание жизни "на потом", жизни "во имя светлого будущего", стремление жить не реальностями настоящего, а вечно откладываемой реализацией иллюзий будущего. Такая психологическая установка подпитывала общую историческую практику такого отношения к сложившимся реальностям, когда в них ничего не жалко, ибо они н