Book: Ущелье печального дракона (в сокращении)



Демин Валерий

Ущелье печального дракона (в сокращении)

Валерий Демин

УЩЕЛЬЕ ПЕЧАЛЬНОГО ДРАКОНА

(в сокращении)

РЕБУС СО ДНА КОЛОДЦА

Незнакомец появился спустя три недели после моего возвращения с Памира. Открыв на звонок, я с удивлением уставился на пожилого мужчину с газетой в руках, согнутой так, что заметка о памирском происшествии оказалась на видном месте.

- Это про вас написано? - спросил поздний визитер без тени смущения, как будто в порядке вещей - приходить без приглашения в гости чуть ли не под полночь. - Прошу извинить великодушно, но я только приехал. Моя фамилия Керн. Хорошо, что у дежурного по институту есть ваш адрес.

Написано было и впрямь про меня. Командировка на Памир сама по себе была пустяковой: надо было взглянуть на одну пещеру. Льстило, однако - не каждому аспиранту доверят возглавить пусть небольшую, но все-таки самостоятельную экспедицию Пещеру в труднодоступном ущелье Памира обнаружили геологи. Закопченные стены, каменные ножи и скребла, костяные наконечники сулили, казалось бы, немало интересного. О находках сообщили куда полагается, но их черед наступил не скоро. Как будто специально время, этот безмолвный старик с косой на плече, как его любили изображать в старину, дожидался не первого попавшегося, а именно меня.

Поначалу все складывалось прекрасно. Трое рабочих ждали меня в Оше, а проводники с вьючными лошадьми - в исходной точке на памирском тракте, откуда через перевал путь лежал в дикие горы. Два дня пробирался караван на запад. Бездорожье и обвалы, нестаявшие снега перевала и бурные полноводные переправы, которые едва не стоили поклажи и лошадей, - таким предстал хмурый Памир, еще не до конца расшевеленный поздней высокогорной весной. Сгрузив у пещеры снаряжение и запасы продовольствия, проводники покинули экспедицию. Решено было через месяц вернуться налегке.

Но возвращаться пришлось намного раньше, бросив на произвол судьбы и лопаты, и продукты, и горючее. Копать оказалось нечего. Утрамбованный грунт только внешне выглядел пышным многослойным пирогом, а на самом деле лишь припорашивал непробиваемый монолит горбатого пола. Правда, у задней стены под прессованными комками песка удалось расчистить выдолбленное углубление, почернелое от копоти и. сажи. Все прояснилось окончательно: пещера когда-то служила убежищем огнепоклонников. Ситуация - глупей не придумаешь. Конечно, открыть зороастрийское святилище среди ледников, чуть ли не в центре Памира, факт не из второстепенных, но разве для этого снаряжалась экспедиция?

Оставалось лишь до конца выполнить научный долг: излазить и обмерить пещеру вдоль и поперек, наскребая материал на статейку; и через неделю в ущелье делать уже было нечего. Но прежде чем навсегда расстаться с пристанищем огнепоклонников, я задумал подняться выше по ущелью. Геологи не ходили дальше пещеры. Я выглядел в собственных глазах первооткрывателем, когда рано утром - едва над рекой, засерело - отправился вверх по течению, предполагая идти, пока не устану, и возвратиться к вечеру. Часа через три нетрудного, но однообразного подъема я начал было уже сомневаться, стоит ли вообще затягивать прогулку, как вдруг, обогнув утес, увидел впереди водопад. Вода низвергалась с огромной высоты, но издали походила на тонкий блестящий шнур, свешенный с пропиленного гребня.

Там, у подножия черной отвесной стены, пробираясь к обрыву, где в вихре ледяных брызг дрожала призрачная полоска радуги, я наткнулся на ровную, точно срезанную, площадку, испещренную причудливыми треугольными знаками. Высеченные добротно и не наспех, изъеденные временем и ветрами, треугольники змеей свернулись под ногами в трех витках спирали. В центре выделялся правильный равносторонний треугольник; от него расползались в различных положениях и скалились, как зубы в пасти, треугольники поменьше: прямоугольные, равносторонние, равнобедренные.

Сердце Памира, сотни километров безлюдья, полная изолированность в течение долгой зимы - кому и когда потребовалось вырубать на дне глубокой пропасти непонятную надпись? Словно дэвы, сказочные чудища гор, в насмешку рассыпали по камню диковинные треугольники.

От истертых знаков веяло седой стариной, точно от египетских иероглифов, и загадочная спираль невольно наталкивала на мысль о судьбе Памира, обледенелой горной твердыни, стоявшей на перекрестке великих цивилизаций древности: сзади, за Гиндукушем - Индия, справа - Китай, на западе и южнее Персия, Шумер, Вавилон, Финикия, Египет, Греция, Крит, а в центре - Памир, великая снежная страна, неприступной крепостью вставшая на рубеже согдийской и бактрийской держав...

Обо всем этом я и поведал после возвращения домой соседустуденту, который, как оказалось, проходил практику в молодежной газете. "Знаешь, сказал он тогда, - у нас четвертая полоса - скучища неописуемая. Ты не против, если я попробую что-нибудь состряпать и покажу завтра главному? Вдруг пойдет?" Возражать особых причин не было, и спустя несколько дней в газете появилась заметка под броским заголовком "Тайна Памира". Ее-то и держал в руках человек, который неожиданно пожаловал ко мне поздним июльским вечером.

Я провел гостя к себе. Незнакомец задержался на пороге комнаты, с цепким любопытством оценивая холостяцкий беспорядок: стол, заваленный рукописями, недопитую бутылку молока на полу возле кресла, забитые книгами шкафы и пожелтевший офорт Гойи над кушеткой. Наконец гость устало опустился на стул, достал из кармана непонятный металлический предмет и протянул его мне. Я машинально взял бронзовую плошку - не то светильник, не то пепельницу - и чуть не уронил от неожиданности: на дне сквозь стертую чеканку узоров четко проступала спираль из треугольников. Надпись повторяла памирскую, но была вдвое короче.

Светильник - ибо назвать пепельницей древнюю позеленевшую реликвию было невозможно - напоминал скорее кусок, отколотый от пузатого бронзового кувшина. На дне, точно выдавленные ногтем по мягкому воску, извивались треугольные вмятины. Пальцы у меня задрожали. Чтобы унять волнение, я щелкнул по краю чаши. Металл звякнул глухо, без звона.

- Откуда это? - с трудом выдавил я два слова. В глазах Керна заиграли веселые блестки, и он хитро прищурился:

- А если скажу: из могильника - не слишком будет зловеще?

О возрасте гостя судить было трудно: лет пятьдесят или чуть больше. Волосы поседевшие, редкие. Пушистые волосинки упрямо торчали над высоким лбом и блестящими залысинами, казалось, они вросли, а не выросли. Лицо худощавое и точно обветренное. Крепкое приземистое тело и большие руки, обтянутые клетчатой фланелевой рубашкой, свидетельствовали о незаурядной силе.

- Представьте раннюю весну сорок пятого года, - продолжал Керн. - Тяжелые кровопролитные бои за Восточную Пруссию. После внезапной атаки по вздутому льду лесной речушки советская часть прорвала оборону немцев. Противник беспорядочно отступал в направлении Кенигсберга. Однако наступление приостановилось: мост немцы успели взорвать, а пухлый, истолченный снарядами лед не выдерживал тяжести человека. Чтобы переправить технику и артиллерию, приходилось спешно восстанавливать поврежденный мост. Пока саперы устанавливали в бурых полыньях опоры, остальные солдаты валили в лесу сосны и стаскивали на берег по обе стороны реки бревна для починки моста. Там-то, в лесу, за лысым пригорком, и натолкнулся кто-то на полуразрушенную часовню.

Мост чинили до утра. Спали где придется. У костров грязь от растаявшего снега, а по лесу носился студеный порывистый ветер. Посреди ночи сменялись посты. Под бугром, где притаилась часовня, притопывали обледенелыми валенками солдаты-дозорные. Начальник караула поднялся к часовне посмотреть, не видно ли сверху костров. Сплошная тьма - руины и то едва различались во мгле. Вдруг между камнями мелькнул желтый огонек и сейчас же исчез. Советский офицер выхватил пистолет и замер возле узкой расщелины, прислонясь к шершавой стене. Черный пролом дышал ледяным сквозняком. Начальник караула подождал несколько минут, напряженно вглядываясь во мрак, - наверное, почудилось. Но не успел он решить, стоит или нет спускаться к часовому за фонарем, как внезапно прямо перед ним вспыхнул огонек. Внутри часовни, у самого входа, к земле склонилась фигура человека в немецкой форме. Одной рукой немец держал зажигалку, Другой что-то искал в куче щебня. Советский офицер вскинул пистолет и внятно произнес: "Руки вверх!" Немец вздрогнул, медленно встал и так же медленно, точно нехотя поднял руки над головой...

На этой фразе Керн прервал рассказ. Он встал с дивана, походил взад-вперед вдоль стеллажей, просматривая названия книг, иногда бережно прикасаясь кончиками пальцев к переплетам. Наконец, освоясь вроде бы с библиотекой, он вернулся ко мне и, глядя прямо в глаза, сказал:

- Дело в том, что этим немцем был я. Мой родной город - Кенигсберг, нынешний Калининград. Там я родился и прожил до конца войны. Да, время моей юности совпало не с лучшими временами германской истории. К счастью, в нашей семье никогда не изменяли великому наследию немецкой и мировой культуры. Мой отец, известный ориенталист, с детства привил мне любовь к истории и восточным языкам. Когда Советская Армия вступила на территорию Восточной Пруссии, всех поголовно отправили на фронт. Я попал в отряд особого назначения - один из тех, в чью задачу входило уничтожать военные и промышленные объекты по мере отступления немецких войск.

В ту памятную мартовскую ночь, когда русские перешли в наступление, я оказался вблизи подземного склада, который не успели взорвать. Неподалеку от излучины реки, где еще утром проходила линия фронта, на пригорке в глубине леса сиротливо выделялась полуразрушенная часовня. Она-то и служила ориентиром секретного бункера. За часовней давно не присматривали. Крыша прохудилась. Сквозь выбитые двери виднелось надгробие, на нем еле проступала латинская надпись. Никто толком не знал, кто и когда здесь похоронен.

Спасаясь от обстрела, я пробрался к разрушенной постройке. Один угол был полностью снесен снарядом, в двух уцелевших Стенах зияла пробоина. Потолок провис и держался каким-то чудом. На месте развороченного осколком надгробия возвышалась бесформенная куча камней, щебня и прелых щепок, где я нечаянно заметил книгу - старую-престарую книгу в истлевшем кожаном переплете, тронутом плесенью и сыростью,

Времени на размышление не оставалось. В лесу уже показались советские солдаты. Почти машинально я схватил книгу под мышку, скакнул через пролом в стене и, утопая в рыхлом снегу, побежал вниз, к зарослям мелкого сосняка. Не без труда удалось проникнуть в законсервированный подземный бункер, где под многометровым слоем земли и бетона хранились оружие, боеприпасы и продовольствие, которых на многие недели хватило бы не одному десятку людей. Я намеревался пробыть в убежище до тех пор, пока наступающие советские войска не продвинутся дальше вперед. Возвращаться в Кенигсберг не имело смысла. Нетрудно было предугадать, что война кончится через несколько месяцев, а падение Восточной Пруссии - дело ближайших недель. Поэтому я решил пробираться на побережье и оттуда, быть может, бежать в Швецию. Однако судьба распорядилась иначе.

Сквозь толстые бетонированные стены убежища до меня доносился приглушенный шум боя: сухо трещали пулеметы, сердито ухали пушки, потолок поминутно сотрясало дальними и ближними разрывами. Я обошел комнаты и кладовые убежища, разыскал аккумуляторы и включил свет. Предчувствуя долгие томительные часы ожидания и безделья, я принялся рассматривать старинную книгу, подобранную среди развалин часовни. На ветхих, изъеденных временем листах пергамента, прошитых толстой провощенной ниткой и вставленных в самодельный кожаный футляр, была описана жизнь некоего Альбрехта Роха, монаха францисканского ордена, дипломата и крестоносца, собственноручно составившего сей удивительный труд, когда на склоне лет, разочарованный и надломленный, он удалился в тевтонские земли замаливать грехи прошлого.

По-видимому, он умер, как и подобает отшельнику: почувствовав приближение смерти, лег в заранее приготовленный гроб, положил рядом манускрипт подробный реестр действительных и мнимых грехов, который намеревался вручить пред райскими вратами не иначе как самому апостолу Петру, - накрыл гроб крышкой и тихо скончался. Много позже над могилой затворника, ставшей к тому времени местом поклонения, возвели часовню, которая и простояла до наших дней. Латинская рукопись захватывала с первой же страницы. Из дали средневековья нелюдимый монахаскет поведал не ведомую никому и почти невероятную историю...

ЗАВЕЩАНИЕ КРЕСТОНОСЦА

Немало пережил Альбрехт Рох за годы долгой и трудной Жизни. Сын богатого немецкого купца, осевшего в Лангедоке, он осиротел в тринадцать лет после альбигойской резни в Провансе. На глазах мальчика каратели растерзали мать, отца я старших сестер. Чудом уцелев при разграблении дома и лавки, он стал бродягой. В тот год прошел по Европе слух, что немыслимо добиться освобождения Святой земли с помощью огня и меча. Лишь безгрешные дети, чьи сердца не исполнены корысти и жажды наживы, могут отвоевать у нечестивых сарацин священную реликвию - господен гроб. По всем городам и селам скликались на Небывалый крестовый поход толпы голодных детей. Вскоре тридцатитысячная армия оборвышей во главе с ловкими авантюристами устремилась на юг Франции. Альбрехт Рох одним из первых оказался в Марселе и вместе с тысячами других стал жертвой гнусного обмана. Ничего не подозревавших подростков без воды и пищи погрузили на корабли, но вместо Святой земли отправили в Египет, где полумертвых детей прямо из трюмов доставили на невольничий рынок и за бесценок продали в рабство.

Сыну немецкого купца повезло больше остальных. Смышленый, умеющий читать и писать мальчик привлек внимание знатного вельможи. Семилетнее рабство оказалось не слишком тягостным. Альбрехт Рох овладел арабским языком, постиг тайны ислама, познал сокровенную премудрость суфиев и проникся интересом к еретическому учению отступника Аверроэса. Но ярмо раба не давало ему покоя. Когда папский легат Пелагий осадил Дамиетту, Альбрехт Рох дождался темной безлунной ночи, спустился по веревке с крепостной стены и бежал в лагерь крестоносцев. Наутро беглец предстал перед кардиналом. Главнокомандующий в сутане по достоинству оценил отважный поступок юноши, не отступившегося от родины и веры. С первым же кораблем Альбрехт Рох отбыл во Францию, где вступил в нищенствующий монашеский орден францисканцев. Вскоре имя Альбрехта Роха прославилось по всей стране, Боголюбивый король Людовик IX, покровитель францисканцев, не раз встречался с ученым монахом, знал историю его жизни и полностью доверял ему. Когда же встал вопрос о тайной миссии на Восток, король не колеблясь остановил выбор на Альбрехте Рохе.

Что же искал Людовик, прозванный Святым, на Востоке? Куда повез неторопливый мул посланца французского короля?

Давно уже ждала Европа, когда из далеких и неведомых глубин Азии двинется на запад несметное войско пресвитера Иоанна, самого богатого из всех земных царей, чья могущественная империя раскинулась где-то на окраине мира.

В существование этого мифического царя-священника в Европе верили непоколебимо на протяжении нескольким веков.

Бесчисленные армии великого азийского государя должны были выйти к границам мусульманского мира, смести с лица земли державу ненавистного халифа и помочь славному крестоносному рыцарству навсегда освободить от неверных святой Иерусалим и гроб господен.

Наконец наступил долгожданный год, когда в смертельном страхе поскакали с восточных границ халифата испуганные гонцы, возвещая сынам Аллаха о неотвратимой беде: неумолимым смерчем двигаются с востока полчища неведомого врага. Крестоносцы, чьи завоевания в Палестине и Малой Азии давно свел на нет неустрашимый султан Саладдин, воспрянули духом. Но радость оказалась преждевременной. Не светлое воинство царя Иоанна спешило на выручку несчастливым рыцарям, а дикие орды Чингисхана грозовой тучей надвигались на Европу, как щепки сметая на пути великие империи и карликовые княжества. Удар казался неминуемым. Подобно обреченной лягушке, ждала Европа последнего броска монгольского змея. Но произошло чудо: дойдя до Средиземного моря, монголы неожиданно остановились, обратив жадные взоры к городам и селам Руси.

Постепенно христианский Запад свыкся со страшным соседством, научился подстраиваться под самодурство монгольских сатрапов и даже начал подумывать, не вовлечь ли в союз против египетского султана тугодумных наследников Чингисхана. Король Франции - Людовик, взлелеяв мечту навеки обессмертить свое имя в новом крестовом походе, первым решил обратиться за помощью к монголам и направил в улус великого хана посольство во главе с доминиканцем Андре Лонжюмо. Почти три года потребовалось посланцу короля, чтобы добраться до ставки великого хана и, получив оскорбительный ответ, полуживому вернуться назад.



А весной 1250 года свершилось неслыханное: Людовик Святой попал в плен к султану и только спустя год был за немыслимый выкуп отпущен на свободу. Опозоренный, но не сломленный король вернулся к войскам. Над крестоносцами нависла угроза поражения. Из орды прибыли худые вести. На помощь монголов рассчитывать не приходилось. Тогда-то у французского короля и созрела мысль о союзе с могучим пресвитером Иоанном, владения которого, по полученным сведениям, находились в стране Кашгар - в центре монгольской империи. На сей раз посольство готовилось втайне. Требовалось, усыпив бдительность монголов, проехать по их обширным владениям якобы в резиденцию великого хана, на полпути свернуть с дороги и в обход монгольским заставам проникнуть в неведомый Кашгар. Для выполнения тайного и опасного поручения вполне хватало одного верного человека. Выбор пал на францисканского монаха Альбрехта Роха.

Серебряная дощечка, выданная монгольским наместником, открывала беспрепятственный проезд на восток. Путь лежал по землям истерзанной и поруганной Персии. Сожженная, но непокоренная страна продолжала сражаться. Молниеносные всадники вихрем налетали из засады на монгольские отряду и после смертной сечи исчезали в неприступных горах. Альбрехту Роху оставалось несколько дней до Каспия, когда на узкой горной тропе его остановили персидские повстанцы. Охранная грамота, выданная монголами, была равносильна смертному приговору. Монаха не выручал ни статус посла, ни европейское происхождение. Но он прочитал несколько строк из Корана и тем спас свою жизнь. Пленника, связанного по рукам и ногам, доставили в горную крепость и бросили в гнилое, вонючее подземелье.

Узник оказался не один. В темном углу на прелой соломе, прикованный цепью к стене, сидел седовласый старик в истлевших лохмотьях. У ног его горел светильник, и чуть живой язычок пламени слабо освещал пустые глазницы на изуродованном восковом лице. Альбрехт Рох пробовал заговорить со слепым, но тот упорно молчал, то ли был глух, то ли не понимал по-арабски. Тусклое пламя светильника горело день и ночь. Ежедневно однорукий тюремщик, приносивший в подвал воду и заплесневелые лепешки, почтительно наполнял светильник маслом из медного кувшина. От сторожа Рох узнал, что слепой старец - язычник, поклоняющийся огню. Житель далекой горной страны и глава какой-то тайной секты, он был обманом захвачен и доставлен сюда, в замок. Пять лет шейх, хозяин замка, подвергал старика ужасным пыткам, стараясь выведать у него какую-то языческую тайну. Пять лет молчал старик. Ему выкололи глаза, хотели сжечь живьем на медленном огне, но в конце концов бросили заживо гнить в подземелье замка, Если у старца отбирали светильник или не подливали туда масла, слепой отказывался от еды и питья.

Однажды снаружи раздался необычный шум. Целый день пленникам не приносили еды. А ночью стены и своды начали сотрясаться от мерных глухих ударов, словно кто-то бил с размаху по земле гигантским тяжелым молотом. Той ночью монголы, уже неделю осаждавшие замок - последний оплот разгромленных повстанцев, - начали забрасывать крепость камнями из метательных орудий и долбить ворота стенобитными машинами. Под утро после отчаянного штурма замок пал. Когда трое забрызганных кровью монголов ворвались в подвал, где томились изнуренные узники, имелась только одна сила, способная предотвратить расправу. Спасение в виде серебряного пропуска хранилось завернутым в тряпицу на груди у Альбрехта Роха. Послов к великому хану запрещалось трогать под страхом смерти.

"А этот?" - спросил через толмача приглашенный тысяцкий, указывая плетью на слепого огнепоклонника. Что-то екнуло в сердце королевского посла. "Это великий прорицатель и маг, о мудрый и добросердечный господин, - отвечал монах. - Его необходимо целым и невредимым доставить в ставку великого хана". Тысяцкий поверил и повелел выдать Альбрехту Роху новую охранную грамоту и двух шелудивых мулов.

Когда крепостные стены остались далеко позади, а ветер, дувший в спину, больше не доносил запаха гари, старик, который, умело сидя в седле, послушно следовал за Рохом, неожиданно спросил по-арабски: "Где ты собираешься бросить меня? И что тебе нужно у монгольского хана?" Монах признался, что ищет дорогу в Кашгар, где, по сведениям французского короля, находится могучее христианское государство. "Кашгарское царство расположено дальше тех мест, где живу я, - сказал старец. - Помоги мне добраться до дому, и ты получишь проводника". Монах согласился.

Много пролетело недель, прежде чем путники добрались до далекого кишлака, затерянного среди гор, недосягаемых для монгольской конницы. Здесь жили приверженцы слепого огнепоклонника. Пересев на маленьких длинношерстных быков, недавние узники в сопровождении вооруженной свиты двинулись по ветреным ущельям и перевалам Памира. Долго двигался караван, пока невидимая тропа не привела к водопаду, преграждавшему путь по ущелью. Один из погонщиков отвязал от седла фыркавшего быка длинную причудливую трубу, возней ее прямо над головой. Медный протяжный звук разнесся по ущелью, звонким призывом прорвался сквозь шум воды. Монах не понимал смысла странного обряда. Слепой слушал с непроницаемым лицом, в пустых глазницах, как слезы, блестели брызги воды.

Вдруг над гребнем стены появились две человеческие головы, и вниз легко заскользила громадная корзина. В мгновение ока она мягко опустилась рядом с путниками. Двое провожатых подхватили старца и посадили в корзину, тот жестом дал понять, чтобы подвели Роха. Монах приблизился. Старик указал на место возле себя: в корзине, сплетенной из широких сыромятных ремней, могло уместиться двое или трое. Как только Альбрехт Рох ступил на зыбкое дно, ременный короб, плавно покачиваясь на двух толстенных канатах, пополз вверх. От высоты и близости клокочущей воды кружилась голова. Королевский посол беспомощно вцепился в тонкий борт плетенки, не решаясь взглянуть ни вниз, ни вверх.

У края пропасти корзина остановилась. Канаты, привязанные к металлическим кольцам, тянулись по желобам, густо смазанным жиром, к массивному деревянному барабану, наглухо насаженному на бревно. Нехитрый, но громоздкий механизм приводили в движение четыре яка, понуро стоявшие здесь же. Несколько косматых чернобородых людей в одежде из вывернутых наизнанку шкур вытянули старца за руки и пали перед ним ниц. Альбрехт Рох выкарабкался сам. Впереди, в котловине, пепельно-тусклым блеском запыленного зеркала играла вода. В воздухе кружили птицы. Слева, далеко отступив от воды, поднимались скалы, в вышине они незаметно переходили в обледенелый кряж, который уползал по границе озера и на той, невидимой, стороне смыкался с белым оскалом дальних хребтов.

На берегу озера, поросшего пышной травой, копошились человеческие фигуры, бродили яки, козы, овцы, с лаем носились собаки. Нигде никаких построек. Но над всем мирным пейзажем разверзлась чудовищная пасть громадной пещеры. Она словно готовилась проглотить загадочно-угрюмые воды. Исполинским глазом циклопа у входа в пещеру странным синеватым пламенем светился огонь большого костра.

Здесь, в недосягаемой высокогорной долине, на берегах Теплого озера жили последние огнепоклонники, немногие из уцелевших приверженцев учения Зороастра, легендарного пророка, основателя древней религии персов и всех среднеазиатских народов. Ее господствующая роль была давно утрачена, не выдержав противоборства с исламом, когда во времена мусульманского нашествия под копытами арабских лошадей пали растоптанными и былая гордая слава Персии, и святилища зороастрийцев. Слепой старец был верховным жрецом огнепоклонников, один из немногих, кто имел доступ к сокровенным памирским тайникам. "Вы, франки, - сказал он оробевшему монаху перед входом в пещеру, где жутким синим пламенем без дров и угля гудело пламя костра, - вы больше других кичитесь мудростью, которой у вас нет. Вы как дети, зная немногое, полагаете, что знаете все, и как базарные нищие довольствуетесь жалкими крохами, доставшимися от знаний неведомых народов. Нам же известно такое, о чем тебе не пригрезится я во сне".

Седобородый волхв уверенно вступил в непроглядную черноту пещеры, а монах, положив руку на его высохшее плечо, сам, словно слепец, послушно побрел за поводырем. Их охватила мгла. Шли долго, и Альбрехт Рох потерял счет минутам. Коридор вел чуть под уклон, плавно сворачивал то в одну, то в другую сторону. Покатый пол, казалось, сам толкал вперед. Почти физически ощущалась гнетущая теснота каменного мешка. Но вот за поворотом засерело, и в леденящей мгле подземелья вдруг дохнуло теплой влагой. Стало просторно. Потолок ушел в вышину и исчез. Сверху слабо струился рассеянный дневной свет, с трудом пробивавшийся сюда сквозь щели, затерянные где-нибудь на склоне горы. Королевский посол и его вожатый очутились на берегу подземного озера, охваченного куполом громадной пещеры. Само озеро было невелико. От воды поднимался легкий пар, и над неподвижной гладью точно причал в торговом порту, возвышалась ровная каменная терраса. Она шла по-над берегом, местами нависая над водой, местами распадаясь на широкие ступени, которые уходили прямо в глубь озера. Повсюду на террасе ровными рядами были разложены сотни и сотни огромных плотных свитков, издали напоминавших небольшие бочонки с вином или китайским порохом. Впервые с начала сошествия в прибежище князя тьмы слепой жрец нарушил молчание: "Ты видишь перед собой, франк, рукопись священной Авесты - самой великой и древней книги на земле. Ни беспощадное время, ни жестокосердные деспоты, ни ненасытные завоеватели не властны над истиной, поведанной великими богами. То были прекрасные и жизнедарящие боги - не чета той нелепой, безликой силе, которой ты молишься денно и нощно. Что значит вера в сравнении со знанием? Черная безлунная ночь, затмившая ослепительный свет ясного солнца; вонючая грязь болота, пожирающая хрустальные струи горного ручья. Но вы предпочитаете тьму свету, придумываете несуществующих небесных владык и молитесь пустым, никому не принадлежащим именам. А я призван хранить знание, которое жившие в прошлом передают тем, кому еще предстоит жить в будущем. Вот ты, франк, знаешь ли, в чем смысл твоей жизни?" - "Знаю! - убежденно заявил монах. - В том, чтобы праведной и богоугодной жизнью заслужить потустороннее блаженство и бессмертие!"

"Ты глуп, франк, - беззлобно засмеялся огнепоклонник, - но еще глупее то, о чем помышляешь ты и миллионы других неведающих, какие неисчислимые беды может принести то, о чем вы мечтаете. Люди, как заклятием, обременены незнанием, что бессмертие хуже всякой смерти, что оно есть величайшее зло для живого. И как хорошо, что безумцы, подобные тебе, могут лишь грезить о бессмертии, не владея его тайной". - "Я заслужу бессмертие там!" - Альбрехт Рох указал перстом на туманные лучи, струившиеся из-под свода пещеры. "Ты мог бы получить его здесь, но навеки проклял бы день и час, когда согласился бы стать бессмертным. Сойди вниз до последней ступени", - вдруг повелительным тоном приказал маг.

Королевский посол послушно спустился к самой воде. В лицо пахнуло теплотой парного молока и ароматом первых весенних листьев. На последней ступени, широкой, как палуба боевой галеры, возвышался огромный золотой сосуд, по форме напоминающий церковную купель и разукрашенный узором из треугольников. На дне драгоценного сосуда прозрачно-зеленым изумрудным отливом блестела густая жидкость. "Спустился? - раздался сверху властный голос жреца. - А теперь взгляни, что будет с тем, кто задумает стать бессмертным", - торжествующе и зловеще проговорил слепой маг, почти невидимый в темноте, и неожиданно крикнул что-то на неизвестном гортанном языке. И тут же вода в озере забурлила, заклокотала, всплеснулась дрожащей волной, и из облака пены, пузырей и брызг возник ужасающий лик.

Омерзительная змеиная морда, покрытая чешуей, которая местами отставала от кожи и топорщилась, как у дохлой рыбы, Чудовищная безгубая пасть с мертвенным оскалом. Меж редких истертых зубов проглядывал черный слюнявый язык. Немигающие, налитые кровью глаза смотрели жадно и недобро. Глубокие, близко посаженные ноздри на конце тупой морды хлюпали и шипели, расширяясь при вдохе и сужаясь при выдохе. От низко надвинутого лба шел, исчезая в воде, гребень из наростов, острых шипов и бородавок. Морда тяжко вздохнула, потом жалобно всхлипнула и вдруг, открыв во всю ширину бездонную зубастую пасть, нечленораздельно и сдавленно рявкнула, распространяя смрадное холодное дыхание.

Это было последнее, что увидел и запомнил Альбрехт Рох. Голова пошла кругом, ноги подкосились, и он, потеряв сознание, рухнул на каменные плиты. Неизвестно, сколько времени провел он в беспамятстве. Когда очнулся, вокруг не было ни подземной пещеры, ни слепого мага, ни устрашающей морды. Альбрехт Рох лежал у подножия черной стены вблизи ревущего водопада. Над ним склонились угрюмые бородатые лица погонщиков яков, а вверх, к далекому краю пропасти, уплывала пустая плетеная корзина...

ТАЙНА ОГНЕПОКЛОННИКОВ

По мере приближения к кульминационному моменту своего рассказа Керн все более воодушевлялся. Он с такими подробностями описывал события более чем семивековой давности, словно сам был их участником. Прошлое и настоящее сплелись в одно целое. Даже видение францисканского монаха воспринималось как наяву. Но что же это было за видение? Я спросил об этом Керна. Тот загадочно улыбнулся:

- Вот давайте и разберемся, где правда, а где вымысел.

- Значит, рукопись с вами? - не понял я.

- Нет, конечно. Она там, где я оставил ее весной сорок пятого, - в подземном бункере. В рукописи Альбрехта Роха сообщался один факт, который заставил меня пренебречь опасностью и пробраться в разрушенную часовню. Монах писал, что, отбывая в райские кущи, берет с собой не только подробное жизнеописание, но и таинственный светильник, испещренный дьявольскими письменами, подаренный ему слепым огнепоклонником. Я нашел его в куче мерзлой трухи. Но был обнаружен и взят в плен советским офицером. Вот почему бронзовый светильник оказался у меня, а рукопись осталась там, в бункере. Дважды за эти годы я приезжал в Советский Союз с делегацией ученых ГДР, но побывать в местах, где прошли детство и юность, так и не удалось. И вот теперь, - заключил Керн, - газетная публикация о памирской находке заставила меня бросить все и приехать в Москву.

Да, стоило над чем призадуматься. Я верил и не верил, хотел и не мог. Чтобы поверить в сказку, нужно или быть ребенком, либо же родиться лет на триста раньше. И все же волей-неволей я целиком и полностью оказался во власти этой бредовой, колдовской, ошеломляюще страшной, сверхчеловеческой идеи БЕССМЕРТИЯ. Она проникла в мозг, как зазубренная стрела с медленно действующим ядом, которая вонзается в тело и постепенно парализует организм.

Несомненно одно: сведения монаха-францисканца требовали внимательного изучения, уточнения, сопоставления, чтобы убедиться в их правильности. Поэтому предложение Керна поехать в Прибалтику представлялось вполне естественным, хотя никто и не был уверен, сохранилась ли в лесном подземелье исповедь Альбрехта Роха. Да и уцелел ли сам подземный бункер - старая язва войны?

Впрочем, тем, кому случалось бывать в районе Калининграда, на территории бывшей Восточной Пруссии, хорошо известно, сколько тайн военного прошлого хранит эта земля. На разветвленную сеть секретных подземных баз, заводов, складов, аэродромов неподалеку от границ Советского Союза во времена второй мировой войны делалась особая ставка. Многое было уничтожено в ходе боев, взорвано отступавшими войсками, обнаружено и ликвидировано после войны. Однако немало еще неизвестных тайных убежищ и хранилищ скрыто в тенистых лесах и посреди топких болот. Так или иначе, приходилось ехать. Весьма кстати подвернулись и два выходных дня, и автомобиль Керна, на котором он прибыл из Иены.

Мы выехали, когда на небе таяли последние звезды. С Керном было легко как с давним знакомым. За время пути к Калининграду я успел проникнуться доверием и уважением к пожилому невозмутимому немцу, о чьем существовании еще накануне не подозревал. Мне нравилась его манера вести беседу размеренно, неторопливо, но образно и убежденно. Ни тени позерства, ни нотки пренебрежения, никакого желания подавить собеседника мнимым превосходством и потоком книжной информации - нестерпимая черта эрудированных болтунов. Наши отношения быстро приобрели тот особый оттенок, который подчас наблюдается при сближении людей, совершенно различных по характеру, взглядам или возрасту, но испытывающих симпатию и стремящихся к развитию товарищеских уз:

Керн шутливо покровительствовал мне, я же, не тяготясь подобной опекой, не оставался в долгу и не упускал случая или подковырнуть его, или беззлобно уязвить. Не сговариваясь, мы взяли за основу наших отношений простую житейскую заповедь: посеешь непринужденность - пожнешь дружелюбие.



Вечерний Калининград встретил нас оживленными улицами и просторными бульварами. Керн медленно вел машину, не узнавая изменившегося города. Переночевав неподалеку от порта, мы тронулись в путь с первыми лучами солнца. Отъехав от города с полсотни километров, автомобиль свернул на просеку и остановился в редком орешнике.

- Здесь недалеко, - объяснил Керн. Он достал из багажника подвесной фонарь и зашагал легкой походкой в низину, поросшую ольхой, а я, захватив на всякий случай лопату, бросился вслед за ним.

Миновав тенистый ольшаник, мы пошли оврагом, по топкому дну которого бежал грязный ручей, похожий на сточную канаву. Быстрый бросок, и вот в окружении могучих сосен возник пригорок, по форме похожий на курган, а на его вершине - бесформенные очертания руин. Часовня совсем развалилась. Остатки каменных стен замшели и заросли. Почтив молчанием остатки седой старины, мы спустились с вершины холма и побрели дальше. Бор чуть слышно шелестел пушистыми макушками сосен. Ноги легко, как на лыжах, скользили по мягкой хвойной подстилке, изредка задевая за кустики черники или папоротника. Казалось, можно без конца блуждать между прямыми, как мачты, стволами, не встречая ни людей, ни тропинок.

Керн шел впереди. На одной из прогалин он остановился и начал внимательно осматривать землю. Сквозь прорехи ковра из прелых сосновых игл проглядывал грязно-желтый песок, местами изрезанный высохшими желобками - следы мелких дождевых ручейков. Не ясно только, куда они стекали: маленькие канальцы сходились радиально и пропадали под землей в двух-трех точках. Керн ковырнул лопатой. Тонкий слой поддался и съехал как кожура со спелого персика, обнажая ржавую клепку железных дверных створок.

- А ну, взяли, - скомандовал мой спутник и, вогнав лопату в щель, всем телом навалился на ручку, как на рычаг. Дверь скрипнула, дрогнула, приподнялась. Я ухватился обеими руками за черный скользкий угол и потянул что есть силы. Пыхтя и сопя, мы до тех пор толкали тяжелую крышку, пока она наконец не встала дыбом и не опрокинулась с храпом, открывая квадратную дыру затхлого погреба. Вниз вело несколько высоких ступеней. На дне черной ямы предательским блеском отсвечивала вода.

- Там еще одна дверь, - пояснил Керн и, наладив фонарь, осторожно начал спускаться. Вода внизу оказалась грязной, вонючей жижей, размазанной по полу. В свете фонаря я увидел железную дверь, в центре ее, как на банковских сейфах, торчала металлическая баранка. Без особых усилий Керн повернул три раза массивный руль. Раздался резкий щелчок, и тяжелая, в две ладони толщиной дверь с пронзительным визгом отошла на петлях.

Мы очутились в полутемном просторном помещении. Желтое световое пятно фонаря блуждало по высоким бетонным сводам в потеках и трещинах и отражалось на стенах, выкрашенных когда-то желтой масляной краской, теперь вздутой и облупившейся. Пол чистый, незамусоренный, но покрытый какими-то отвратительными пятнами и лишаями плесени. Тяжелый запах - смесь гнили и сырости - усиливал гнетущее впечатление от этого давно брошенного и закупоренного помещения. Посреди зала располагался массивный деревянный стол, на нем среди тряпья, ржавых банок и опрокинутых бутылок лежала толстая книга энциклопедического формата, обтянутая кожей, с грубыми самодельными завязками вместо застежек и большим латинским крестом, вырезанным поверх переплета. Мы с Керном - голова к голове - склонились над фолиантом. Книга была сработана ладно, со знанием дела. Пергаментные листы аккуратно подобраны и ловко подшиты к корешку, но от долгого времени страницы сморщились, покоробились, отчего вся рукопись распухла и раздалась. Текст тоже немного пострадал, особенно вначале: кое-где смыло и стерло чернила, кое-где строчки закрывали бурые разводы.

Керн взял рукопись под мышку и направился к выходу. На воле терпкий запах хвои ударил в нос, как шампанское. Выбрав негустую тень и распластавшись на траве, Керн открыл книгу с середины и принялся быстро, но бережно перелистывать страницы. Сидя рядом на корточках, я то и дело заглядывал через плечо, но ничего не успевал схватывать - перед глазами мелькали только обрывки бессвязных фраз. Побуревшие от времени страницы были сплошь исписаны малоразборчивым почерком. Буквы торопились, набегали друг на друга, точно не поспевали за мыслью автора. Неровные строчки заползали то вверх, то вниз. Наконец Керн нашел, что искал, и начал негромко читать, переводя прямо на русский. Над моей головой вновь нависли знакомые стены памирского ущелья...

* * *

Измученные, обессиленные без свежего корма яки еле переставляли ноги. Альбрехт Рох, подпрыгивая и покачиваясь в войлочном седле, ехал в хвосте каравана. Монах, казалось, не замечал ни гортанных криков погонщиков, ни крутых спусков, ни резких толчков, от которых его почти бросало на острые, как вилы, рога яка, грозно торчащие из темной шерсти.

Рога - зловещий аксессуар дьявола. Может быть, и жесткая волосатая спина под седлом принадлежит хозяину преисподней, а вовсе не диковинному горному животному? С того самого мгновения, когда из жутких глубин подземного озера возникла чудовищная оскаленная морда, Альбрехт Рох точно впал в забытье. Не хотелось ни есть, ни пить, ни думать. Только обветренные распухшие губы по привычке повторяли молитву.

И когда над ухом обжигающе звонко, как оборванная струна лютни, пропела стрела, он не без усилия открыл слезящиеся глаза, и то, что увидел, показалось ему картинами сна. Впереди все смешалось. Караван, перегородив ущелье, сбился в кучу, а сквозь мычащее стадо пробивался отряд вооруженных конников. Несколько косоглазых безбородых всадников в лисьих малахаях и полосатых халатах мчались прямо на монаха. Пронзительный разбойничий гик заглушил беспокойный рев яков, и, прежде чем Альбрехт Рох наконец осознал, что все это не сон, тугой монгольский аркан сдавил ему горло.

Откуда взялся в безлюдном памирском ущелье монгольский отряд, ведал, должно быть, один только бог. Альбрехт Рох нащупал на груди серебряную пластинку - охранную посольскую грамотку, сорвал ее и молча протянул ближайшему всаднику. Тот опасливо взял пайцзу, недоверчиво повертел посольский пропуск и что-то скомандовал, указывая в сторону тучного монгола с толстой короткой шеей и глубоким давнишним шрамом через все лицо - след тангутской секиры или хорезмского клинка. Судя по богатой одежде, отягченной дорогими мехами, судя по властному неподвижному взгляду и по презрительно оттопыренной нижней губе, судя по тому, как угодливо притихли жавшиеся в стороне монголы, старый военачальник был важной персоной. Однако кем бы ни был самодовольный вельможа, Альбрехт Рох решил действовать дерзко и наступательно.

"Я посланец французского короля, еду в ставку великого хана", - выпалил он две хорошо заученные монгольские фразы. Вельможа метнул на монаха колючий взгляд и прорычал в сторону несколько неразборчивых слов. И тотчас же за его плечами появился маленький щуплый человек в синем атласном халате. У него было желтое скуластое лицо и раскосые глаза, которые поминутно сужались в тонкие, едва заметные щелки. Жидкая, но тщательно расчесанная борода. Жесткие и черные как смоль волосы аккуратно сплетены на затылке в тугую косичку.

Альбрехт Рох сообразил, что человек с косичкой, повидимому, китаец, один из многочисленных грамотных чиновников, которых, как пыль в поры, впитало разжиревшее тело монгольской империи. Китаец внимательно оглядел монаха, причмокнул губами так, что дрогнули кончики отвислых усов, похожих на вялые стрелки лука, и вкрадчиво спросил на ломаном арабском языке: "Не скажет ли королевский посол, что делает он так далеко от проезжих дорог?"

Альбрехт Рох не стал скрывать, что почти два года провел в плену у персидских повстанцев и что после освобождения помог одному слепому старику добраться до дому, для чего ему и пришлось свернуть в сторону и заехать в эти безлюдные юры.

После допроса китайский чиновник велел монаху оставаться в седле и следовать за монгольским отрядом. У водопада конники спешились. Предоставленный самому себе, Альбрехт Рох с недоумением наблюдал за монголами, совершенно не догадываясь, что же они замышляют. Сотня выстроилась вдоль глухой стены и замерла точно на смотре. Только несколько человек во главе с китайцем суетились возле большого ящика, прикрытого грубым холстом. Когда мешковину сняли, Альбрехт Рох с удивлением увидел большую деревянную клетку, в которой, прикованный короткой цепочкой, сидел орел.

Огромная птица, напуганная шумом, беспокойно вертела головой и поминутно открывала хищный клюв. Подручные китайца бережно, словно стеклянный сосуд, поставили клетку на землю и откинули переднюю стенку. Один из воинов уверенно потянулся к орлу, и дрессированная птица скакнула на руку ловчего. Монгол подбросил орла, и тот, взмахнув крыльями, плавно взлетел над головами, а вслед за птицей потянулась тонкая веревка, по всей длине усыпанная частыми бородавчатыми узлами. Ритмично взмахивая крыльями, красавец беркут все выше и выше взмывал над ущельем. Ему было трудно: веревка, привязанная к ноге, мешала лететь и не давала отклониться в сторону. Вдруг птица дернулась - веревка, нижний конец которой был привязан к седлу лошади, натянулась как тетива. Орел отчаянно замахал крыльями, но потом распластал их, плавно спарировал за гребень стены неподалеку от водопада и пропал из виду.

Теперь все взгляды обратились к китайцу. Он подошел к веревке, которая уползала вверх по стене, попробовал ее руками. Стоящий рядом монгол передал ему небольшой сверток. В свертке что-то шевелилось и попискивало. Альбрехт Рох подумал, что это ребенок. Китайский чиновник склонился над свертком довольная улыбка пробежала по его лицу. Осторожно, словно ласковая мать, он распеленал меховое покрывало, и Альбрехт Рох с ужасом перекрестился, увидев уродливое нечеловеческое лицо: на монаха глядело не грудное дитя, а маленькая хвостатая обезьяна с подвижной смышленой мордочкой.

Обезьянка, дрожа от холода и страха, испуганно вцепилась всеми четырьмя лапками в одежду китайца, а тот гладил ее серую короткую шерстку, почесывал горлышко и совал в рот какие-то лакомства. Накормив маленькое существо, чье присутствие так не вязалось со снежными зубцами пиков и промозглым сквозняком ущелья, китаец поднес обезьянку к веревке. Быстро перебирая лапками по бугорчатым узлам, она полезла вверх, а за ней, как и за орлом, потянулся тонкий, едва приметный шнур, привязанный к ошейнику.

Альбрехт Рох как завороженный следил за каждым движением животного. Обезьянка благополучно добралась до края пропасти и, усевшись там, как на карнизе, принялась ловкими заученными движениями тянуть тонкий шелковый шнур, за конец которого была прицеплена легкая веревочная лестница. Это казалось почти невероятным, но лесенка, точно змея, ползла и ползла к вершине пропасти. Как только первая ступенька очутилась в лапах обезьяны, та сразу исчезла из виду.

Все замерли в ожидании. Наконец по прошествии нескольких минут китаец осторожно тронул лестницу - ступеньки не поддались. Он потянул сильнее результат тот же. Путь наверх был открыт. Никто не помешал вероломному трюку, и трое воинов по одному вскарабкались к вершине черной стены. Как только они добрались до цели, в ход был пущен подъемный механизм, и плетеная корзина безостановочно засновала то вверх, то вниз.

Китаец поднялся одним из первых. Когда к корзине под руки подвели грузного вельможу, старый монгол плетью указал на Альбрехта Роха. Не дожидаясь пинка, монах молча повиновался и перелез через борт корзины. Ременный короб напрягся, качнулся и медленно оторвался от земли. Монголы наверху, как стадо, сбились в кучу и ждали дальнейших распоряжений. Бородатых огнепоклонников нигде не было видно. У подъемного колеса под ногами у равнодушных яков корчилась и верещала замерзшая обезьяна, которая ухитрилась зацепить лестницу за металлический крюк на подъемном механизме...

Последний рывок - и монгольский отряд очутился на берегу озера. Воины приготовили стрелы, на ходу выстраиваясь полумесяцем. Предстояла привычная работа: несколько залпов из луков, а оставшихся в живых добить топорами и кривыми татарскими саблями. Но возле циклопической пещеры не было ни души только сноп голубого огня да на склонах гор овцы и яки. Монголы остановились. Мрачный военачальник, подозвав десятников, отдал распоряжение, а сам, вместе с маленьким китайцем остался на склоне, с возвышения наблюдая за действиями солдат. Альбрехт Рох тоже не стал приближаться к пещере.

Чем ближе трепетный столб синеватого пламени, тем неуверенней становились движения монгольских воинов. Но ослушаться никто не смел, даже если бы им приказали прыгать в огонь. Железный закон Чингисхана: за одного труса казнят весь десяток, за дрогнувший десяток в ответе целая сотня. Прижимаясь к стене, держа наготове оружие и факелы, монголы по одному проскальзывали в пещеру, словно тая в пламени гигантского костра.

Внезапно горы содрогнулись от грозного рокота, как будто неведомая сила пробудилась в глубоких недрах земли, стремясь вырваться на поверхность. Раздалось хриплое угрожающее шипение, и Альбрехт Рох с ужасом увидел, как из пещеры, заливая огонь, хлынул мутный поток воды, окутанный густым облаком пара. Он пенился, клокотал, разливался, на глазах превращаясь в могучую неудержимую реку, которая, лавой сметая на пути людей, камни, растительность и все, что можно смыть, ворвалась в спокойные воды озера...

Не чуя ног, Альбрехт Рох бросился прочь от страшной пещеры. Земля дрожала. Грозный рокот, точно шум морского прибоя, разносился далеко по горам. И казалось, вот-вот настигнет задыхающегося беглеца неукротимый поток воды, который хлестал из разверзнутого зева мстящей земли. Подгоняемый животным страхом, монах с ужасом оглянулся. Но его настигала не разгневанная вода. В ста шагах сзади, обрывая о камни длинные полы халатов, бежали монгольский вельможа и маленький китайский чиновник.

Колченогая фигура грузного монгола выглядела, пожалуй, нелепее всего в этой трагикомической гонке, однако старик достиг водопада одновременно со всеми. Здесь, возле подъемного механизма, все трое долго не могли отдышаться, глотая бескровными губами разреженный воздух. Первым опомнился воевода. Он вдруг выхватил из ножен саблю и, визгливо выкрикивая монгольские слова, принялся угрожать Альбрехту Роху и маленькому китайцу. Монах попятился от острого кривого клинка, не понимая, чем вызвана беспричинная ярость. "Он хочет, чтобы мы спустили его в корзине", - объяснил китаец и жестом дал понять разъяренному монголу, что согласен. Тот немедленно бросился к плетеной корзине, а маленький китаец ухватил ближайшего яка за кольцо, продетое сквозь ноздри, и пустил громоздкий подъемник.

Голова монгола с надвинутой по самые брови лисьей треухой шапкой медленно исчезла за краем пропасти. Но не успело подъемное колесо сделать пол-оборота, как китаец остановил быков. Поначалу Альбрехт Рох не понял, что замыслил этот юркий человечек, чьи щуплые плечи и худое костлявое тело не мог скрыть даже утепленный халат. А китаец спокойно присел на корточки, достал из-за пояса узкий длинный кинжал и принялся с невозмутимым видом перерезать толстый - чуть ли не с руку шириной - канат, связывающий барабан подъемника и ременную корзину, в которой теперь, как в ловушке, болтался над пропастью монгол.

Кинжал с трудом брал скрученный и просаленный ворс, но китаец делал свое страшное дело не торопясь. Ритмичными движениями и без особых усилий он точно пилой перепиливал тугой канат и, когда наконец перерезанный конец верёвки, словно оборванная тетива лука, молниеносно мелькнул над краем пропасти, даже не посмотрел в ту сторону.

Оставался единственный путь отступления - веревочная лестница, столь хитроумным и изобретательным способом доставленная наверх. Беглецы по очереди спустились вниз. Оседланные кони и навьюченные яки разбрелись без присмотра по всему ущелью. Маленький китаец неподвижно сидел на камне близ странной площадки, исписанной непонятными треугольными знаками. Монах подошел, и на него глянуло простое человеческое лицо. Спокойное выражение, проницательный взгляд, и только в глубине узких прищуренных глаз светилась затаенная скорбь...

Лу-гун - так звали китайца - был не чиновником, как предполагал Альбрехт Рох, а в сущности, таким же монгольским пленником. Долгое время ему, манихейскому прорицателю и врачевателю, удавалось избегать внимания всесильных монгольских владык, как мухи, мерших друг за другом от необузданного обжорства, пьянства и разгула. И первые головы, которые летели после смерти каждого, в ком текла хоть капля крови великого Чингисхана, были головы заклинателей, шаманов, знахарей и знаменитых заморских лекарей, не сумевших сберечь драгоценную жизнь очередного владыки. Но слава знатока древней китайской медицины все же сгубила Лу-гуна. Его схватили под вечер, и десять всадников всю ночь гнали коней через степь, унося на север привязанного к седлу китайца Точно пузыри на болотной топи, проступили из низкого утреннего тумана очертания юрт монгольского стана. Возле островерхого цветастого шатра с тяжелым ковровым пологом гонцы спешились. Лу-гуна протащили между двумя очистительными кострами и втолкнули в шатер.

В слабом свете чадивших светильников среди смятых пуховиков, меховых одеял и расшитых золотом подушек Лу-гун увидел царицу Эргэнэ - грозную властительницу Чагатайского улуса. Властная и непреклонная монголка, мать многочисленных детей и вдохновительница бессчетного числа дворцовых заговоров, Эргэнэ встала во главе улуса после долгих лет кровавых междоусобиц. Тучная, широкобедрая, с плоским скуластым лицом и приплюснутым носом, одинаково хорошо чувствовавшая себя и в трудном походе, и в стремительной травле зверя, и в тиши домашнего очага, рано овдовевшая правительница быстро сумела взять в узду строптивых монгольских вельмож.

Пышногрудая заспанная ханша, только что поднятая ото сна, не удосужилась даже одеться. Толстое, мясистое тело и большой округлый, как у буддийского божка, живот бесстыдно выпирали из распахнутого золототканого халата. Грубое лицо и оголенные руки лоснились, точно смазанные рыбьим жиром. Жидкие распущенные волосы покрывала тюбетейка, сплошь усеянная крупными отборными жемчужинами. Нахмуренные подбритые брови и властный тяжелый взгляд, устремленный поверх головы коленопреклоненного пленника. Кивком головы царица отпустила стражу и обратилась к Лу-гуну: "Верно ли говорят, что можно вернуть утраченную молодость и предотвратить наступление смерти? И правда ли, что манихейская секта, к которой ты принадлежишь, владеет тайной бессмертия?"

Маленький китаец готов был услышать что угодно, но только не это. Царица говорила вкрадчивым, чуть ли не заискивающим голосом, хитрые лисьи глаза смотрели выжидающе и настороженно, а толстые похотливые губы скривились в жалком подобии улыбки.

"Это не совсем так, моя госпожа", - ответил Лу-гун, с ужасом понимая, что объяснить смысл одного из самых сокровенных манихейских таинств ему все равно не удастся, ибо никто из помышлявших о бессмертии не был в состоянии уразуметь, почему бессмертие - худшее из всех зол. Лу-гун и сам не вполне понимал эту истину, которая из поколения в поколение изустно передавалась от учителей к ученикам. Тем более бесполезно взывать к дремучему рассудку царицы. О эта неутомимая жажда бессмертия! Сколько земных владык стремилось приобщиться к сонму небожителей и разделить с ними вечную молодость и власть над смертью! Сам Чингисхан пробовал задобрить китайских отшельников, лаской и золотом купить у них тайну бессмертия. А ведь те несчастные, в конце концов терявшие свои головы, не знали даже того, что было известно Лу-гуну.

Манихейская секта, нашедшая свое последнее прибежище в горах Синьцзяна, была глубокими корнями связана с учением Зороастра и приобщена ко многим тайнам огнепоклонников. Лу-гун был еще совсем молод, когда довелось ему на правах послушника сопровождать трех манихейских старшин в далекое памирское ущелье. Его не пустили в пещеру, и лишь спустя много лет он узнал, что за тайну хранят в ней последние огнепоклонники. Но смысл этой тайны так и остался ему неясен. Почему бессмертие - зло? Да не все ли равно! Уж если охота это изведать царице, так пусть и испытывает все на собственной шкуре.

Потому-то и согласился Лу-гун провести монгольский отряд по тайным тропам Памира. Он сам придумал и разработал до мельчайших деталей дьявольский план проникновения в зороастрийское убежище, и Эргэнэ по достоинству оценила замысел хитрого китайца. Ему было дано все необходимое, предоставлены самые опытные сокольничие, а с юга, из улуса великого хана, доставлена якобы для потехи царского двора клетка с обезьянами, которых Лу-гун выдрессировал сам. Но разъяренный поток, обрушившийся из недр памирской пещеры на незваных гостей, навсегда похоронил в клокочущих водоворотах и монгольский отряд, и все тщательно разработанные планы, и страстные надежды властительницы Центральной Азии обрести вечную молодость и бессмертие. Огнепоклонники предпочли погибнуть, нежели выдать тщательно оберегаемую тайну в чужие руки...

Солнце ушло за гору, и на ущелье наползла тяжелая зябкая тень. Сытые, накормленные до отвала яки резво семенили размеренной трусцой, с глухим призвуком цокая по камням неподкованными копытами. Лу-гун ехал первым, за ним чуть сзади следовал Альбрехт Рох. Два человека, разделенные языком, культурой, мировоззрением и связанные на какое-то время общей судьбой. А впереди в сумерках уходящего дня прорисовывались два мощных обледенелых кряжа, которые, почти вплотную подползая друг к другу, образовывали узкий, точно приоткрытые створки крепостных ворот, выход из загадочного ущелья...

СУМЕРКИ БОГОВ

Керн умолк.

- Но почему же зло? - сорвался наконец вопрос, не дававший мне покоя на протяжении всего чтения.

- А что такое бессмертие? - последовал встречный вопрос,

- Ну это невозможность умереть, непрерывное долголетие, - не слишком вразумительно ответил я.

- Вот именно - невозможность умереть, но только естественной смертью. А как по-вашему: убережет бессмертие от убийства или несчастного случая? Нет, конечно. Искусство управлять процессами старения или умение омолаживать организм не застраховывает от насильственной смерти. Можно утонуть в море, быть убитым камнем, застреленным или зарубленным - тут уж омоложение бесполезно. Кроме того, чтобы долголетие продолжалось непрерывно, его нужно постоянно продлевать. Но вот человек, завладев эликсиром бессмертия, становится богом...

- Богом?

- Конечно, богом. А как же еще именоваться тем, кто обретал бессмертие? Только хорошенько продумайте, что это за боги. Вспомните богов Древней Греции. Разве напоминают хоть чем эти боги абстрактных, космически-бестелесных существ позднейших религий? Античные боги наделены всеми человеческими недостатками и слабостями. Как и люди, они пили и ели, любили и страдали, завидовали и ненавидели, враждовали друг с другом. К тому же они и умирали. Еще при жизни Цицерона на Крите показывали могилу Зевса.

- Но при чем тут Зевс? У Альбрехта Роха о нем ни слова.

- Смотря как читать, - невозмутимо продолжал Керн. - Латинское слово "деус" ("бог") в рукописи Альбрехта Роха (как и греческое "теос", от которого, кстати, ведет начало русское слово "отец") происходит от общего древнеарийского корня "дэв". Дэвы, или дивы, это знает любой ребенок, излюбленные образы восточных сказок, легенд и мифов, где они предстают кровожадными чудищами, кошмарными чертями-оборотнями. Такими же они выступают и в древнеиранской мифологии. Но что поразительно и на первый взгляд парадоксально: а соседней с Ираном Индии кровожадные дивы почитались в древности как духи добра и света - дэвы. Кстати, о Зевсе. Вам не известно, сколько имен насчитывалось в древности у Зевса? Три, пять, даже восемь - вот сколько! И Зевс, и Дзевс, и Дзас, и Дзен, и Дей; и Ден, и Див. Обратите внимание на это последнее, очень прелюбопытное и далеко не случайное имя Див. И в Древней Персии дивы: поначалу почитались как добрые боги, заступники и покровители людей. (Между прочим, в русском языке словосочетание "диво дивное" также обозначает нечто прекрасное и необыкновенное") Но вот явился пророк Зороастр и проклял прежних богов дэвов, обвинив их в обмане человеческого рода. "Проклинаю дэвов, - вот кредо огнепоклонников. - Исповедую себя зороастрийцем, врагом дэвов. Отрекаюсь от сообщества с мерзкими, вредоносными, злокозненными дэвами, самыми лживыми, самыми вредными из всех существ. Отрекаюсь в мыслях, словах и знамениях". Почему же люди возвеличивали одних богов и проклинали других? Потому что сами боги не стоили почитания и поклонения. К чему может привести неограниченное продление такого существования, когда непрерывное долголетие направлено не на развитие интеллектуальных потенций, не на постоянное обогащение знаний, а на продление чувственных удовольствий и накопление предметов роскоши, как это было у древних богов и легендарных царей?

А вот к чему: вместо вечной блаженной жизни несколько веков относительного покоя, а затем психическая Депрессия и умственная деградация, постепенная утрата человеческих качеств, безумие и возврат к животным инстинктам. В тех, в ком древние люди знали могучих самоуверенных богов, последующие поколения видели только диких оборотней-дэвов, с которыми приходилось непрерывно бороться. И находились смельчаки: они смело вступали в единоборство и побеждали в жестоких битвах с кровожадными чудищами. Возьмите "Шахнаме" - старик Фирдоуси сохранил для нас имена многих древних воителей.

Но вот герой, победивший дэва, проникал в логово чудовища в обнаруживал там напиток, дарующий силу и бессмертие. Мог ли кто равнодушно пройти мимо такого трофея? Мог ли кто устоять перед искушением отведать эликсира бессмертия? И герой осушал чашу с коварным зельем, останавливая смерть и становясь царем или богом. Проходило несколько столетий, и все повторялось сначала: разум постепенно угасал, мудрец превращался в безумца, пророк - в людоеда, бог - в демона. Пролетали тысячелетия. Как день и ночь, сменялись поколения людей. Лишь бессмертные не ведали течения времени. Между ними разгоралась ужасная борьба за власть, за единоличное обладание чудодейственным эликсиром. Великая битва олимпийцев и титанов в "Теогонии", орлинооких Асов и великанов Гримтурсенов в "Эдде", старших и младших богов у шумерийцев и вавилонян, астрой и дэвов в индоиранской мифологии - все это лишь слабый отголосок далекого прошлого, запечатлевшегося в памяти людей.

Бессмертие - аномалия, нарушение законов природы, законов жизни и законов эволюции. В природе все смертно. Все, кроме самой природы. Суть развития в постоянном и непрерывном обновлении: старое умирает, новое нарождается. Жизнь невозможна без развития, а бессмертие ставит на нем точку. Бессмертие - зло. Вот почему последние огнепоклонники так ревностно оберегали под ледниковым панцирем Памира тайну эликсира бессмертия, как горькую память о прошлом а как предостережение настоящему и будущему.

- А если огнепоклонники, - не выдержал я, - берегли тайну бессмертия для тех, кто сумеет правильно с ней распорядиться?

- Были уже такие, - незамедлительно отпарировал Керн. - Были не только боги, но и богоборцы, братья бессмертных по крови и по участи. Это были лучшие из лучшие. Сильные, отважные, многоумные, они на сотни и тысячи лет опередили свое время, хотя во многом и оставалась его детьми. Греки называли их титанами. Эпоха, когда титаны управляли миром, получила название "золотого века". Воспоминания о нем запечатлелись в памяти всех древних народов Земли. В то время не было ни войн, ни вражды, ни ненависти. Отступили болезни. Всего было вдоволь. Люди жили безмятежно и счастливо. Титаны правили миром мудро и по справедливости. Они обучали людей искусству и ремеслу, технике обработки металлов и агрономическим приемам.

Имя одного из них - богоборца Прометея вполне может служить олицетворением самоотверженности и мужественности всего титанова племени. Они все были прометеями и когда открывали людям тайны огня, и когда по-братски делились знаниями и навыками, накопленными на протяжении долголетней жизни. Они же на себе испытали, что бессмертием нельзя злоупотреблять, и пытались предотвратить распространение среди людей этой заразы, дабы не выродился и не погиб в конце концов человеческий род. Предостерегали они и новоявленных богов, но те лишь смеялись в ответ и мстили за слова правды. Зевс приковал Прометея к скале за то, что тот предсказал неизбежную гибель владыки Олимпа. Между богами и титанами разгорелась жестокая борьба. То, что древние автору описывали как одну страшную битву, в действительности продолжалось долгие годы. Бессмертные боги не смогли одолеть правдолюбивых титанов. Тогда они решили воспользоваться другим оружием - ложью и клеветой, объявив покровителей человеческого рола злейшими врагами богов, а, следовательно, и людей.

Между прочим, знаете, откуда появились в Древней Греции олимпиады? Отцом Зевса был грозный титан Крон, а матерью - титанида Рея. Обычно легенда связывает рождение Зевса с островом Крит, где Рея спрятала новорожденного в пещере и тайно воспитала будущего владыку богов, ниспровергнувшего впоследствии собственного отца. Но есть иная версия. У Реи было еще одно, более древнее имя - Кибела, великая мать всех богов. Ее культ распространялся далеко за пределы Древней Греции - по всей Малой Азии. Считалось, что Кибела явилась откуда-то с Востока, где она долгое время жила среди высоких заснеженных гор, Древние авторы прямо указывают на место, откуда пришла великая богиня-мать. Это Бактрия, старинное название южных областей Средней Азии, куда относился и Памир.

- Значит, вы полагаете, что греческие титаны и боги первоначально жили в Средней Азии? - прошептал я как громом пораженный.

- Они жили повсюду, - спокойно продолжал Керн, - в том числе и в Азии. Вспомните, что матерью Прометея и его брата Атланта была титанида Азия. А впоследствии, мстя непокорному титану, Зевс приковал Прометея там, где тот родился и провел детство.

- То есть на Кавказе, - машинально констатировал я.

- Во-первых, Кавказ - преддверие Азии, а во-вторых, Кавказом древние греки вплоть до походов Александра Македонского называли все горы Азии между Арменией и Индией. Только позднее, когда полчища Александра прошли по миру, обширная горная цепь, протянувшаяся от Каспия до Китая, получила название Тавра, а неприступную твердь Гиндукуша стали именовать Паропамисом (так окрестили его коренные жители - паропамисады). К Паропамису относили в те времена и Памир. Памир и Паропамис - не правда ли, поразительно созвучные названия?

Но вот что зафиксировано в анналах истории. Однажды, когда войска Александра застряли при переходе через Гиндукуш, в греческий лагерь явились несколько местных жителей, одетых в звериные шкуры. Они настойчиво требовали провести их к царю. Когда странных гостей впустили, они поведали великому полководцу удивительную историю. Далеко на севере, рассказали они, среди снежных гор, в ущелье, доступном лишь немногим смельчакам, находится священная пещера паропамисадов. В пещере этой жил когда-то титан Прометей, где он был прикован к скале по велению мстительных богов, и драконоподобный коршун ежедневно прилетал, чтобы терзать его печень. Паропамис, сказали гости Александра Македонского, и есть тот Кавказ, который греки считают темницей Прометея. Именно сюда приходил Геракл чтобы освободить великого титана. Об этом сообщает Страбон в пятнадцатой книге "Географии".

- И вы серьезно думаете, что все это действительно происходило на Памире? - хрипло спросил я.

- А вот мы и проверим, - весело отозвался Керн и неожиданно заключил: Так что, выходит, без еще одной встречи с вашим таинственным ущельем никак не обойтись.

- Долго же придется ждать, - вздохнул я.

- А зачем ждать? Поедем вдвоем. Каких-нибудь шестьвосемь часов самолетом - долго ли?

- Вы что, серьезно? - вытаращил я глаза.

- Вполне, - невозмутимо отреагировал Керн. - Вы-то ведь были у водопада.

- Но я ездил с экспедицией - с помощниками, запасами, лошадьми! Продукты, впрочем, все остались на месте. Но это ведь Памир! Вы знаете, что такое Памир? А черная стена? Да вы представляете, что это такое?! Каким, позвольте узнать, способом вы намереваетесь подняться наверх? Штурмовать в лоб? Но в таком случае придется тащить к водопаду трехпудовые рюкзаки со стальными клиньями. А где взять лошадей? И сколько, прикиньте, займет времени вбивать стальные гвозди в гранитный монолит. Или вы решили отыскать обходной путь к пещере? Но это значит до конца лета вслепую рыскать по ледникам и перевалам на такой высоте, где человек долго не выдержит. Так что же вы предлагаете? Дрессированного орла и обезьяны, насколько можно судить, у вас нет?

Спокойно выслушав сумбурный монолог, Керн взял меня за рукав и молча повел в подземный бункер. Миновав подсобное помещение, мы оказались в просторном зале. Свет от фонаря скользнул по нагромождению сундуков, ящиков, мешков, жестяных и деревянных бочек, баков и стеклянных бутылей. 3 тусклом свете не было видно конца хаотическому складу вещей. Он начинался прямо от двери и терялся далеко в глубине. Под ногами хрустел сухой песок, битое стекло и рассыпанная крупа. Кое-где виднелись раскрытые коробки. Отчетливо различались наклейки и немецкие надписи на фанере и картоне. У ближней стены лежали аккуратно уложенные тюки, похожие на свернутые парашюты, стояли в козлах густо смазанные автоматы, винтовки, карабины, а из-за высокого, обитого железными полосами сундука одноглазо уставился ствол крупнокалиберного пулемета.

Керн достал из настенного шкафа свечи, зажег с десяток, расставляя их вокруг на разной высоте, затем принялся вскрывать какие-то ящики, не роясь в них и быстро переходя от одного к другому. Что-то упало, что-то посыпалось, что-то зазвенело. Наконец Керн вынырнул из полутьмы со свертком в брезентовом чехле и тяжелым деревянным чемоданом, который поставил на стол и, щелкнув" открыв замки. Я ожидал увидеть что-нибудь; необычное, но в дощатом чемодане оказался небольшой металлический баллон, окрашенный голубой краской, с винтом и шлангом, похожий на те, какими пользуются аквалангисты.

Мой спутник соединил наконечник шланга с невидимым газом в брезентовом мешке, ловко скинул чехол и отвернул винт на баллоне. Раздалось шипение, и прямо над столом начал быстро раздуваться воздушный шар в легкой мелкоячеистой сетке:

Через минуту шар заполнял почти все пространство, между столом и потолком. Керн ухватился за лямки, свисавшие сбоку, подтянул шар к себе и вдруг проворно, с акробатической ловкостью продел ноги в одну из лямок и, крепко зажав руками другую, повис, вытянувшись в струнку над самым полом. Повисев с минуту, раскачиваясь, точно в гамаке, Керн вылез из лямок и отпихнул шар: тот, как калоша, шаркнул по потолку и отлетел в сторону.

- Во время войны, - сказал Керн, отряхивая руки, - по ночам, когда позволял ветер, на таких штучках через линию фронта перелетали диверсанты. Думаю, что с помощью такого шарика можно взлететь хоть на Джомолунгму. Или нам еще что-нибудь нужно?

- Разве два дня, чтобы оформить отпуск, - растерянно промямлил я.

* * *

Никогда не забыть мне подъема на черную стену; Езде издали водопад приветствовал нас ворчливым рокотанием. Площадка со спиральной надписью, с которой чуть больше месяца назад началась все приключения, искрилась на солнце причудливыми треугольниками. Керн сбросил теплую десантную куртку и, оставшись в одном шерстяном свитере, принялся надувать воздушный шар, зачалив его с помощью веревки за большой камень, а я занялся мотком шелкового троса, предназначенного для страховки. Уже готовый к взлету, Керн обнял меня за плечи и показал глазами на вершину гребня:

- Телеграмму домой оттуда уже не дашь. - И, оттолкнувшись, легко, как птица, устремился ввысь. Шар дернуло, рвануло к реке, и я еле устоял на ногах, из последних сил удерживая веревку, захлестнутую вокруг камня, затем, чуть передохнув, стал осторожно отпускать трос быстрыми перехватами"

С опасным приземлением горный воздухоплаватель справился мастерски. Поднявшись чуть выше края пропасти, Керн выждал, когда его занесет над гребнем, выдернул шланг из баллона и, понемногу выпуская газ, плавно полетел вниз, исчезая из виду. Для повторного подъема водорода не оставалось. Выло условлено, что я поднимусь по лестнице. Спустя минуту над ущельем грациозно всплыл воздушный шар и, быстро набирая высоту, полетел наискось вверх к насупленным ледникам. Не успел я подготовить к подъему рюкзаки, как ползущие тени

XML error: Invalid character at line 155

XML error: Invalid character at line 155

XML error: Invalid character at line 155

XML error: Invalid character at line 155

XML error: Invalid character at line 155

XML error: Invalid character at line 155

XML error: Invalid character at line 155

XML error: Invalid character at line 155

XML error: Invalid character at line 155

XML error: Invalid character at line 155


home | my bookshelf | | Ущелье печального дракона (в сокращении) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу