Book: Страна Дураков



Страна Дураков

Страна дураков

Сергей Стукало

Ворона

Голубей ненавижу – мерзкая птица. То ли дело вороны!

В жизни каждого из нас есть своя ворона, рано или поздно, но есть, и только спустя годы мы понимаем, если доживаем, что для нас значила эта птица, птица сумеречная, птица вещая.

Эстетка.

Она была сентиментальной и привязчивой и легко привыкала к сложившимся жизненным обстоятельствам. Именно поэтому, найдя однажды спокойное и нешумное место, прожила на нём более двух десятков лет. Спокойное место называлось длинно и торжественно: «Ордена Ленина, Краснознамённая Военная академия связи имени Семёна Михайловича Буденного».

Не баран чихнул.


Эстетка – это ворона. Именно Дама – умная, элегантная, в черном атласном с металлическим отливом платье. Это вам не трудяга-ворон в сером с подпалинами комбинезоне.

Звали ворону Азой. Правда получила она это имя не от своих воронов-родителей, а во время истории, которую мы, уважаемый читатель, собираемся Вам поведать.

Даже по вороньим меркам ворона эта была большой оригиналкой и модницей. И, конечно же, любительницей и коллекционершей совершенно бесполезных для других птиц предметов: осколков зеркал, цветных стёклышек, звонких монет, ярких фантиков и пустых кулёчков от импортных чипсов. Они, эти кулёчки, первое время пахли так умопомрачительно вкусно, что ворона, отдыхая в гнезде, неизменно засовывала в один из них свой клюв – и, оставив снаружи бдительно открытый чёрный глаз, надолго замирала, отключившись от забот и мыслей. Она вдыхала душистый запах чипсов и мечтала о счастье.


Счастья у вороны никогда не было.

Она и замуж-то вышла как-то спонтанно. Непродуманно и несолидно.

Весна в тот год была необычайно ранняя. Стоявшие до того голыми деревья как-то разом оделись в дымку свежих светло-зелёных листочков, а взбесившееся солнце жарило так, что парили ещё непросохшие лужи, и таявший на крышах снег восторженно исходил бриллиантовой капелью.

Вороньи свадьбы совпали с кошачьими. Днём коты мирно щурились на солнце, а по вечерам – орали на манер самураев и вступали в поединки. Так вовремя разбросанная ими там и здесь шерсть сделала аврально отремонтированные вороньи гнёзда удивительно уютными. В этот раз они попахивали кошатиной, но вороны – птицы умные и на такие предрассудки не велись.

Пора было заводить воронят. И тут подвернулся он – красивый, галантный и беззаботно весёлый. У него был удивительно нежный тембр голоса.

– Карррсавица!!! – говорил он и для убедительности переступал с лапки на лапку.

Вороне казалось, что он вальсирует.

Когда однажды её нежданный кавалер, ненадолго отлучившись, принёс и размочил в луже корочку сдобной булки, а затем положил её прямо перед ней – ворона поняла, что потеряла голову.

Свадьбу сыграли тут же. Сразу же, как только она съела подаренное угощение и почистила клюв.


Когда ворона уже вторую неделю сидела на трёх серо-зеленых яйцах и чувствовала, как в них, набирая силу, зреет новая жизнь – её любвеобильный супруг сделал то же самое для кокетливой пустышки из гнезда на тополе за забором. И размоченную корочку, и серо-зелёные яйца.

– «Он, наверное, решил жить „на два гнезда“ … – грустно, но без злобы подумала ворона.

Коварного двоеженца в лично построенное гнездо она больше не пустила.

Драться с соседкой за столь никчемного супруга ворона не стала. Она лишь наскоро слетала за забор, к злополучному тополю. Посмотреть на соперницу.

Ничего особенного в разлучнице не было. Совершенно молоденькая ворона, как-то косо и совершенно неумело сидя на яйцах, смотрела на неё перепугано и виновато.

– Курррва! И дурра!!! И кавалеррр твой – дурррак! – коротко подытожила ворона и улетела назад, к ненадолго оставленной кладке.

Она разочаровалась в мужчинах.


Потом случилось многое. Брошенная семьёй выпускников одичавшая сиамская кошка сожрала её вылупившихся птенцов – двух девочек и мальчика. А потом почти прощённый бывший муж улетел на продовольственную разведку к открывшемуся на другом конце города хлебокомбинату, да так назад и не вернулся.

Оставшуюся жизнь ворона решила посвятить себе, а для этого жить со вкусом и в своё удовольствие.

Замуж она больше не пошла.

* * *

Продуктов на помойке возле академического общежития всегда было более чем достаточно. Лет сорок назад, когда тылы академии отгородили основательным бетонным забором, стае пришлось выдержать целую битву за этот неиссякаемый источник пропитания. Прилетевшие от самого залива наглые чайки посчитали, что раз между вороньими гнездовьями и мусорными контейнерами возник забор, то теперь и они могут предъявить права на это „хлебное“ место.

Ставшие историй боевые действия были позади, с тех пор чайки вели себя вполне сносно. После завершения птичьей войны вопрос пропитания у академических ворон на повестке дня больше не стоял, и время для досуга и всевозможных увлечений оставалось более чем достаточно. Не зря, именно по этой причине, вся птичья округа считала их самыми умными.

Жить как ни в чём ни бывало в разорённом кошкой гнезде ворона не смогла. Она устроила в нём личный музей. Для себя же построила новое жилище – двумя ветками ниже.

По вечерам, засыпая, спрятав клюв под левое крыло, она косила оставшимся снаружи правым глазом вверх, контролируя видневшееся на фоне закатного неба своё первое, плотно забитое сокровищами, жилище.


Раз в две недели ворона устраивала в своей сокровищнице ревизию.

Потерявшие прежний блеск и не имевшие особой истории экземпляры она, скрепя сердце, раскладывала на плоском навершии бетонного забора. Просто так выбрасывать или раздавать свои драгоценности не позволял инстинкт – могли посчитать идиоткой.

Коллекция и её ценность в глазах самой вороны росли каждый месяц. У неё было все мыслимые и немыслимые сокровища. Даже серёжка с красным камушком, обручальное колечко, а также две чайные ложки и командирские часы. После того, как она, ловко расстегнув ремешок, сняла их с руки мертвецки пьяного капитана – они ещё двое суток тикали, веселя и радуя свою новую хозяйку.

Часики, несомненно, приходились дальними родственниками местным воробьям. Во всяком случае „чикали“ они точно так же, как чирикали эти непоседы. Только гораздо тише.

На второй день часики умерли: то ли от голода, то ли затосковав по старому владельцу.

Ворона попробовала их потрясти – чтобы проснулись. Но, как оказалось, они умерли навсегда.

Два дня ворона принюхивалась к умершим часикам.

А вдруг протухнут?

Но потом успокоилась. В конце концов, остальные сокровища вовсе не тикали, но ничего такого с ними не случалось.


Со временем в музейном гнезде остались только солидные, действительно ценные вещи из блестящего нетускнеющего металла. С так нравившимися ей фантиками ворона распростилась окончательно. Разочаровалась.

Яркие пахучие кулёчки из-под чипсов она теперь приносила только в жилое гнездо. И то – ненадолго.

Когда запах из кулёчка выветривался, ворона тут же его безжалостно выбрасывала. Нет, не под своим деревом, возле гнезда. Тут, в этом вопросе, она была аккуратисткой. Она относила испортившийся кулёчек к мусорному контейнеру и оставляла его там, среди прочего, никому не нужного хлама.


Ещё вороне нравились кокарды. Всегда. Очень нравились. Но, к её досаде, в её коллекции – ни одной кокарды не было. И не удивительно. Огромную тяжёлую фуражку, да ещё с чьей-то, явно не согласной с таким самоуправством головы было не унести. А каким образом можно умудриться выковырять это чудо из приглянувшегося головного убора, не снимая его с головы офицера – ворона никак не могла сообразить. Не убивать же служивого из-за какой-то кокарды?!

У врановых долгий век и острый аналитический ум. Эти обстоятельства научили ворону не торопиться. И вот настал звёздный час! Вороний Бог услышал её молитвы! В состав формы одежды офицеров ввели пилотки!


– „Это совсем другое дело!“ – подумала ворона и стала выбирать подходящую кокарду. Абы какую жестянку ей не хотелось. Ей нужна была КОКАРДА! То есть – предмет с историей. Нужен был раррритет! (вороне очень нравилось это слово – в нём было столько приятных для вороньего слуха букв „Р-р-р-р“!)

– Рар-р-ритет! – кричала она с ветки облюбованного ею дуба на проходящих по асфальтовой дорожке офицеров.

Офицеры не отзывались.

Некоторые из них всё же поднимали головы, но на контакт не шли. Они смотрели на неё тусклым рыбьим взглядом, а это, конечно же, было совсем не то. Рыбу, и всё с нею связанное – ворона не любила. Она даже всегда уступала следившим за вороньей помойкой крикливым и прожорливым чайкам лично найденные в контейнере селёдочные головы.

* * *

В этот день у вороны были предчувствия: клюв немилосердно чесался, и так и тянуло перелететь на нижнюю ветку – туда, где проходила узкая асфальтовая дорожка, по которой слушатели спрямляли путь из академии к общежитию и обратно.

Майора в тёмно-зеленой пилотке, шедшего среди нескольких своих товарищей и со смехом что-то им рассказывавшего, она отметила сразу. Ей понравились и он сам, и его кокарда. Что-то в них было. Такое.

Дело оставалось за малым. За кокардой.

Дождавшись, когда офицеры подойдут поближе, ворона перелетела на самую нижнюю ветку и, не мешкая, заявила о своих правах:

– КарррКарррда!!! – потребовала она и, наклонив голову влево, уставилась на отмеченного ею майора правым, „волшебным“ глазом.

Она знала, что вот так, в профиль – и именно справа – она неотразима.

Интуиция ворону не подвела: майор немедленно остановился, поднял голову и, увидав её, умницу и красавицу, спросил на-человечьем:

– Чего тебе, красавица?

– КарррКарррда!!! КарррКарррда! – обрадовано зачастила ворона.

– Каррр? – довольно похоже, но на каком-то непонятном наречии каркнул майор.

Его товарищи рассмеялись, а ничего не понявшая ворона на всякий случай переспросила:

– Каррр-рр-р?

– Карр-хр-хр!!! – опять совершенно нечленораздельно ответил майор.

Его попытки говорить на-вороньем выглядели совершенно бестолковыми, но то, что он шёл на контакт – обнадёживало.

– КарррКарррда! КарррКарррда! – ещё раз попыталась вразумить владельца заветного сокровища ворона.

– Карррсавица! – вдруг совершенно чётко произнёс майор. – Карррсавица!

Это было чудо! Он говорил на-вороньем! Ворона от изумления даже опрокинулась и не удержалась на ветке. Спохватившись, уже в воздухе, она расправила крылья и, шумно выражая свой восторг, виртуозно описала безупречный круг над самыми головами офицеров.

– К-Уррра! К-Уррррра!!! – радовалась она. – Офицерррры!!!

– Саня! – заметил один из майоров владельцу кокарды. – Ты, наверное, её своим передразниванием оскорбил нечаянно. Смотри, как разошлась!

Понимавшая по-человечьи ворона говорить на этом сложном для птичьего произношения языке совершенно не умела, и поэтому не нашлась, как ей поддержать такого галантного майора. Пару секунд подумав, она лишь укоризненно заметила его ничего не понявшему товарищу:

– Дурррак! – а про себя подумала: – „И кокарррда у тебя, дурррака – дрррянь!!!“


С обеда майор возвращался один.

– КарррКарррда? – напомнила ему ворона.

Тот вскинул голову, улыбнулся и, коротко козырнув настырной птице, прошёл мимо.

– Каррраул! – всполошилась ворона. – Каррамба! Кррругом крррах!!!


Майор удалялся, не оглядываясь. Он только нехотя махнул ей рукой.

И тогда ворона решилась. Она быстро прикинула расстояние до майора и сорвалась с ветки. Чтобы не спугнуть добычу, наша добытчица только едва расправила крылья и совершенно не махала ими. Как филин на охоте. Скорость вблизи от майора ворона успела набрать более чем крейсерскую, и поэтому, когда она, выпустив вперёд лапы и притормозив парочкой взмахов широко раскинутых крыльев, схватила находившуюся на голове майора пилотку, то немного промахнулась. Захват получился не совсем удачным. Да что там – „не совсем“?!.. Совсем неудачным!

Оказавшаяся неожиданно тяжёлой пилотка сначала потянула её вниз, а затем и вовсе выскользнула, неприятно царапнув кокардой по подушечке среднего пальца на правой лапке.

После того, как пилотка выпала, ворона, обескураженная и растерявшаяся, ещё метра четыре пролетела в прежнем направлении. По-инерции. Притормозив, она уселась на краю пешеходной дорожки и незамедлительно развернулась в сторону оброненной пилотки. За это время подвижный, как ртуть, майор уже успел оказаться возле своего головного убора. Он наклонился, крепко схватил пилотку правой рукой, и они встретились с вороной взглядами.

– Каррркой ударрр! – с досадой заметила она.

– Что, подруга, не удалось? – улыбнулся майор и, немного подумав, добавил на-вороньем: – КарррКаррда, карррсавица?

– КарррКаррда! – потеряно подтвердила ворона.

– Завтра, утром! – пообещал майор и снова улыбнулся. – Прямо сейчас не могу. Я – командир. Пример для всех прочих. Мне форму одежды – никак нельзя нарушать. Игра у нас такая. По правилам.


В обещанную майором кокарду ворона поверила сразу же. А от его улыбки ей вдруг стало хорошо и спокойно на её вороньей душе. Ей уже давно хотелось кому-нибудь верить. Она подпрыгнула, словно аплодируя, захлопала крыльями, взмыла свечой вверх и вскоре оказалась на ветке ближайшего к месту событий дерева.

– Смотррри, командиррр! – на всякий случай предупредила она, сложив крылья и устроившись поудобнее. – КарррКаррда! Утррром!!! Игррра! По-пррравилам!


Вечером, засыпая, ворона думала о майоре.

– „А он – очень даже ничего“, – решила она.


В будние дни, за исключением понедельника, в который проводился академический развод, слушатели появлялись на территории академии не раньше 8.30. Но, береженого бог бережет, и ворона, опасаясь проглядеть своего благодетеля, заняла место на излюбленной ветке загодя – в 7.00. До 8.00, когда наряд ВОХРа пришёл открывать КПП, она вся изнервничалась и даже успела продрогнуть.

– Барррдак! Быстрррее, старрричьё! – пристыдила она копавшегося с ключами ВОХРовца и ещё несколько раз громко каркнула. Просто так. То ли разминая голос, то ли тренируя местное эхо.


Обещавший кокарду майор появился в 8.30. Он целеустремленно, не оглядываясь по сторонам, пересёк КПП и двинулся в направлении тыльного входа в здание академии.

– КарррКарррда! – напомнила о себе и своей просьбе ворона.

– А, красавица! – обрадовался ей майор. – Слазь! Вот тебе обещанное сокровище!

Он сунул руку в карман куртки, присел на корточки и уже так, сидя, разжал извлеченную из кармана ладонь. На ней, поблёскивая в лучах утреннего солнца, лежала кокарда.

Что-то в ней было не то.

Ворона слетела с дерева и, аккуратно спланировав, села напротив майора. Сделав пару осторожных шагов, она остановилась в полутора метрах от него. Ближе не пустил инстинкт. Вытянув шею, она ещё раз сравнила две кокарды: лежавшую на ладони майора и пребывавшую на его пилотке. Результат сравнения ей не понравился, и она отрицательно помотала головой. Затем нахохлилась, явно не зная, что ей предпринять в этой ситуации.

Видя, что птица никак ни на что не решится – майор осторожно протянул руку с кокардой вперёд и вниз. Когда она коснулась асфальта, он повернул ладонь, и кокарда скатилась на дорожку.

Убрав руки за спину, майор неподвижно замер, всем своим видом демонстрируя личную незаинтересованность в дальнейших событиях.


Делать было нечего.

Осторожно, приставными шагами, ворона приблизилась к оставленной им кокарде и, по устоявшейся привычке, внимательно оценила её никогда не ошибающимся правым глазом.

Кокарда на пилотке была лучше!

Определившись, ворона подхватила клювом предложенную ей „подделку“ и высоко подбросила её вверх. Кокарда, несколько раз кувыркнувшись в воздухе, приглушенно звякнула и упала невдалеке от её левой лапки. Сдерживая раздражение, ворона щелкнула клювом, в два прыжка настигла упрямую железку, и… описав широкую дугу, та улетела далеко в сторону и беззвучно упала на холмик перезимовавшей прелой листвы.

– КарррКарррда! – с обидой и угрозой напомнила майору о его обещании начавшая выходить из себя птица.

– Успокойся, глупая! – наконец понял её майор. – Держи, раз уж ты такая упрямая!

Он снял с головы пилотку и начал отворачивать её край, пытаясь добраться до разогнутых в стороны металлических усиков кокарды.

– Упрррямая! – подтвердила ворона, переступая лапками и мотая головой.


Извлеченную из головного убора кокарду майор из рук не выпустил. Он протянул её на раскрытой ладони вперёд и замер.

– Упрррямая! – напомнила ему ещё раз ворона и, на всякий случай, распушила веером хвост.

– Я тоже упрямый! – не сдался майор. – Или берёшь свою цацку из руки, или – гуляй, красавица, без кокарды!

– Грррабят! – пожаловалась растерявшаяся от такого напора его крылатая собеседница.

– Не дури! Бери, раз разрешаю! – так и не сжалился майор.

– Пррропаду! – предупредила ворона и всё же решилась: – Беррру!

Она боком, часто переступая лапками, постоянно останавливаясь и оценивая обстановку, двинулась к руке офицера.



Тот продолжал сидеть, совершенно расслаблено и безучастно.

Приблизившись, пребывавшая в полнейшем смятении птица некоторое время стояла возле самой его ладони, прислушиваясь к собственным ощущениям и к своей интуиции.

Интуиция молчала, а из ощущений – преобладало крайне редкое для неё всепоглощающее спокойствие. От руки майора вкусно пахло яичницей, и для вороны это стало последним решающим доводом.


Немного присев, она осторожно потянулась к лежащей на ладони кокарде. Ей показалось, что прошла целая вечность до того момента, как её клюв судорожно щелкнул, и в нём оказалось вожделенное сокровище.

Ворона отпрыгнула – раз и ещё – и взмыла в воздух.

Тем временем майор подобрал лежащую на листве кокарду, укрепил её на пилотке и этой же пилоткою весело помахал наблюдавшей за ним птице.

– Пррриходи! – неожиданно для себя самой крикнула ворона.

– Завтра! И корочку принесу! – ответил ей майор.


Утром следующего дня, когда майор вместе со своими друзьями шел на занятия, с заблаговременно занятого вороной наблюдательного пункта раздалось радостное:

– Карррмандиррр!!! Корррочка!

– Пррривет, карррсавица! – поздоровался с нею майор на-вороньем, а его товарищи рассмеялись.

– Саша! – заметил один из них. – По-моему, это та самая ворона, которая тогда тебя ругала! Умная птица! Теперь не отстанет! Я читал – у них совершенно феноменальная память! Не дразнил бы ты её – вдруг в глаз клюнет? Как потом девушкам подмигивать будешь?

– Не клюнет! – ответил майор и подмигнул вороне вполне целым и здоровым глазом, а затем достал из кармана пшеничный сухарик и добавил на-вороньем: – Корррочка, карррсавица!

Ворона незамедлительно сорвалась с ветки и уже через пару мгновений пыталась поудобнее устроиться на плече у майора. Её лапки соскальзывали с пристёгнутого к куртке погона, и птице пришлось сначала пошире развести пальчики, а затем с силой вонзить их в шаткую опору.

Майор поморщился, привыкая, и протянул вороне обещанную корочку. Та ловко перехватила угощение, но, к окончательному изумлению и без того оторопевших спутников майора, осталась сидеть у него на плече.

– Тихо, мужики! – сквозь сжатые зубы предупредил их майор и осторожно двинулся в сторону учебного корпуса.

Чуть приотставшие товарищи могли наблюдать достойную удивления картину: на плече их мерно шагавшего товарища, подобно ловчей птице на облучке седла средневекового охотника, сидела ворона. Сырного цвета сухарь, крепко зажатый в её клюве, и сама слегка пружинящая лапами птица – мерно покачивались в такт с шагами офицера.

У входа в академию майор с сожалением остановился.

– У тебя имя есть, красавица? – спросил он ворону.

На известный со времён дедушки Крылова приём ворона не купилась. Немного подумав, она только нахохлилась, распустила веером хвост и немного присела, ещё крепче вцепившись в выскальзывающий из захвата погон.

– Аза! – вдруг сказал майор. – Я буду звать тебя Азой!.. Понятно?

Ворона выпрямилась и наклонила голову набок, явно вслушиваясь в звучание произнесённого имени.

– Аза! – повторил майор. – Ты теперь – Аза!.. Ну? Давай, лети! А то у меня занятия! Пора!


Словно почувствовав, что их разговор окончен, обретшая человеческое имя птица сорвалась с плеча майора и, не выпуская из клюва корочки, быстрыми взмахами устремилась в сторону своего гнездовья.

– Что это было? – спросили майора его пришедшие в себя сослуживцы.

– Что-что?.. – улыбнулся им майор. – Я теперь вороний поп. Красивым птицам имена, как видите, раздаю, пшеничной корочкой причащая! – и, немного помедлив, добавил: – Знаете, мужики, я Павлова – того, который академик и физиолог – с детства терпеть не мог. „Животные – неразумны! Инстинкты, рефлексы…“ – старческим надтреснутым голосом произнёс он. – Дурак этот Павлов, хотя и академик!


В последующие дни, по утрам, ворона Аза неизменно встречала майора и „каталась“ на его плече до тыльной двери старого учебного корпуса. Получив в конце поездки ставший ритуальным сухарик, она бережно несла его в жилое гнездо и с наслаждением съедала. Ей почему-то казалось, что у этих сухариков совершенно необыкновенный, не похожий ни на что другое, какой-то домашний запах и вкус.

Месяц спустя, обнаружив, что, в течение рабочего дня, майор всё же иногда появляется на территории академии, Аза стала сопровождать его и днём.

Иногда она просто перелетала с одного дерева на другое, сопровождая своего нового друга вдоль пути его следования. Иногда – с гордым и независимым видом – ехала у него на плече. Её совершенно не смущал тот факт, что корочку в неурочное время она не получала. Аза знала, что корочки и прочая вкуснятина живут у людей в домах, и попадают в мусорные контейнеры только в исключительных случаях. Когда провинятся. К примеру – зачерствеют, или ненароком подцепят горькую чёрно-зелёную плесень.

Её майор был хорошим хозяином. Он строго следил за своими корочками, и они у него никогда ничем таким неприятным не болели.


Азе нравились их с майором отношения. К немалой радости его товарищей она даже научилась произносить своё имя:

– Кхаззза! – отрывисто и хрипло „пугала“ она слишком близко подходивших к нему офицеров, заявляя о неприкосновенности своих прав на его дружбу.


Как-то незаметно для себя самого майор привык ежемесячно менять истрёпанный птичьими лапками правый погон. Борясь с вытянутыми из куртки вороньими коготками зацепками, он стал носить с собой маленькие маникюрные ножнички.

Наступило лето.

Майор отправил свою семью на Украину. К тёще. Шла подготовка к сдаче сессии, и он стал просиживать в академии допоздна.

Аза даже заскучала без их, уже ставших привычными, ежедневных встреч и без неспешных прогулок на таком уютном плече.

* * *

Социализм – это учёт и контроль. А тёща – это гремучая смесь народного контроля и таможенного терминала в одном флаконе.

Тёща приехала к майору на третий, после отъезда семьи, день. Ранним утром. Она открыла дверь его комнаты изъятым у жены ключом и притаилась в засаде.


Придя в общежитие с соскучившейся птицей на плече, майор обнаружил в своей комнате совершенно досадное и абсолютно необъяснимое присутствие пожилой потной женщины.

– Привет, зятёк! – сказала пожилая потная женщина. – Не рад?

Судя по перекосившейся физиономии обозванного „зятьком“ майора, тот был не рад. Ворона сразу же почувствовала его изменившееся настроение и нахохлилась.

– А это что за страхолюдина на тебе сидит? – скривилась ответно тёща и, безо всякой логики, перешла к главному: – Ты, кстати, не хочешь „налить“ маме?.. За встречу?

Тёща любила выпить.


– Здравствуйте, Вера Тихоновна, – предельно исчерпывающе ответил майор на все её вопросы и проблемы, переобулся в тапки и двинулся к холодильнику.

– Кхаззза! – всё же представилась тёще ворона. Она была воспитанной птицей и понимала, что в гостях надо вести себя прилично.

Не обращая внимания на тёщу, майор прошёл к холодильнику, открыл его и достал тарелку с нарезанным кубиками сыром.

– Здесь будешь обедать, или домой понесёшь? – спросил он Азу.

– Ты что? Собрался эту погань кормить? – возмутилась тёща. – Возишься со всякой пернатой швалью, а у самого гости до сих пор не кормлены и не поены!

– Грррубо! – заметила ей ворона и, покосившись на сыр, решила: – Беррру!!!

– Вы, Вера Тихоновна, своей несдержанностью мне всех друзей распугаете! – отметил майор и, не торопясь, принялся скреплять кусочки сыра разломанной пополам спичкой.

Обиженная в лучших чувствах тёща сняла с ноги тапок и двинулась в его направлении, но Аза, уловив её движение, мгновенно развернулась на плече у майора и, на манер разъяренной кошки, зашипела на потенциальную обидчицу своего благодетеля.

Тёща выронила тапок и завизжала.


Когда майор открыл ведущую на отсутствующий балкончик дверь и выпустил наружу птицу, крепко зажавшую в своём клюве сыр – негодование его тёщи уже превысило критическую массу „Урана-235“.

– Говоришь, друзей твоих пугаю? – зловеще и размеренно начала она, но тут же, поддавшись собственному темпераменту, сбилась на истеричную скороговорку: – Друзья – это у кого можно денег занять! А ты – сам голодранец, и друзья у тебя такие же!!!

С переменным успехом милая беседа майора и тёщи длилась довольно долго. Вера Тихоновна иссякла только глубоко за полночь.

* * *

Год спустя майора распределили в далёкий город на юге России.

После его отъезда на вершине одного из деревьев возле офицерского общежития можно было заметить неподвижно сидящую птицу. Проходили дни, но скорбящая фигурка вороны чуть ли не каждый день подолгу маячила на ветке одного и того же тополя, будто на посту.

Потом, поздней осенью, наступили небывало сильные морозы. На территории академии несколько насквозь промёрзших деревьев, не выдержав, лопнули по всей длине. Среди них был и дуб с двумя вороньими гнёздами. К весне его повело под собственным весом и, в один из ветреных дней, он, надломившись у комля – рухнул.

Рассыпавшиеся из одного из гнёзд монетки и бусинки быстро подобрали окрестные мальчишки. Их любопытство и всеведение – никогда и нигде не признают никаких границ и заборов.

Кокарды среди рассыпавшихся сокровищ не было.


07.03.2006 г.

Справка к рассказу. Ворон и птицы семейства врановых.

Путник, будь осторожен, если ты, открывши глаза и глядя в небо, видишь над своей головой стаи ворон в спиралевидном парении, постарайся отвлечься от постороннего и вспомнить что-нибудь из завещаний Заратустры, либо „Отче наш“, либо „Шма Исраэль“, и, подогнув колени к животу, ляг на бок – за тобой прилетели посланцы из-за реки Лета!


В двенадцатый месяц потопа, раздраивши люки, что были прорублены над головой, Ной выпустил ворона, вернулся тот ворон – сидеть должен Ной.

Семейство врановых (Corvidae) насчитывает 26 родов и 106 видов и входит в отряд воробьиных. Треть всех врановых включена в род ворон (Corvus). Вороны и сороки являются не слишком дальними родственниками синиц, соловьев, жаворонков и других певчих птиц.

Врановые – крупные темноокрашенные птицы с большим мощным конусообразным клювом и крепкими ногами. Наиболее крупных птиц принято называть вороном. Более мелкие и с более слабым клювом птицы именуются вороной: чёрная, серая и др. Самые мелкие птицы рода ворон – галки. Длина врановых колеблется от 18 до 70 см, а масса тела от 50 г до 1,5 кг.

В семейство врановых входят: ворон (Corvus corax), серая ворона (Corvus cornix), клушицы (Pyrrhocorax), сороки (Pica). Среди них много птиц соечьего склада. К врановым принадлежат также кедровки (Nucifraga), пустынные сойки (Podocey), голубые сороки (Cyanopica), кукши (Cractes infaustus), галка (Curvus monedula), сойка (Garrulus glandarius), кедровка (Nucifraga caryocatactes), голубая дальневосточная сорока (Cyanopica cyana), саксаульная сойка (Podoces panderi). К вороновым относятся и перелетные грачи (Corvus frugilegus), хотя на юге они – оседлая птица. Пользы большинство врановых приносят несравненно больше, чем вреда. В некоторых районах Англии, истребив в грачей, получили стойкие неурожаи.

Врановые – умные и осторожные птицы. Для птиц этой группы характерны пластичность и жизнестойкость. Они хорошо приспосабливаются к изменениям среды обитания и условиям, создаваемым человеком. Врагов у ворона, кроме человека, мало. Из птиц для него опасен разве что филин. Врановые благоденствуют в крупных городах, где их количество не только не уменьшается, но иногда и возрастает. В неволе ворон доживал до 69 лет.

Вороны живут парами, гнездятся в уединенных местах или на очень высоких деревьях. Большинству врановых свойственна всеядность. Они питаются вредными насекомыми и слизняками, мелкими грызунами: мышами, кротами, рыбой, мелкими млекопитающими, а также мелкими молодыми птицами и их яйцами и птенцами. Не брезгают падалью, активно очищают землю от пищевых отходов и всякого рода отбросов. Охотно едят зрелые ягоды, вишни, другие плоды и семена. Во многих местностях врановых старательно истребляют, не зная, что они приносят пользу уничтожением многих вредных животных. Однако вороны, подвергающиеся на протяжении нескольких десятилетий тотальному истреблению, продолжает процветать.

Ворон умело и успешно ловит мелких грызунов, высматривая их с воздуха или карауля возле норок. Он без труда расправляется с раненным или ослабевшим зайцем. Смело нападает на крупную серую крысу, в состоянии справиться даже с водяной крысой. В приморских районах вороны иногда летают за кормом за 20–25 км от гнезда на морское побережье, где им легче отыскать корм. Они умеют сбрасывать со скал большие раковины и морских ежей для того, чтобы те разбились. При рыбных промыслах различные виды врановых выполняют роль санитаров. Перья врановых употреблялись ранее для черчения и письма.

Большинство птенцов врановых хорошо переносят неволю и привязываются к людям. Осиротевшего вороненка легко приручить. Его можно выпускать на волю, он возвращается и спешит навстречу хозяину, выпрашивая корм. Некоторые из них выучиваются говорить и могут произносить отдельные слова или даже целые фразы. Между тем, прирученные вороны остаются вороватыми и мстительными. Их было бы приятно содержать, будь они менее крикливы и назойливы.

Половозрелым ворон становится в двухлетнем возрасте. Найдя себе пару, он не разлучается с ней многие годы. Дружные пары воронов даже зимой держатся вместе. Старые гнезда служат им при благоприятных условиях много лет подряд. Своё гнездо ворон устраивает на старых толстых деревьях высоко над землей. Это не очень большие постройки из сухих веток – до 60 см в диаметре. Внутри гнездо устилается толстым слоем шерсти или пакли. Гнездиться ворон начинает очень рано. Если не считать „ненормальных“ клестов, приспособившихся выводить птенцов среди зимы, то ворон первым из птиц приступает к брачным ритуалам. Самка ворона откладывает 4–5 яиц и по очереди с самцом насиживает их в продолжение трех недель. Для яиц многих врановых характерен голубовато-зеленоватый окрас с серо-зелеными и темно-бурыми пятнами. При холодной погоде самка вынуждена крепко сидеть на гнезде, а самец приносит пищу и кормит ее. Через 18 дней из яиц начнут вылупляться почти голые, покрытые лишь редким сероватым пухом птенцы. Только что вылупившийся воронёнок весит всего 15–22 г. У птенцов – яркие малиновые рты. Птенцы поначалу слепы и прозревают только на пятый день по вылуплении из яйца.

В мистических традициях народов Крайнего Юга ворону приписывались сверхъестественные способности так называемого двойного зрения. И действительно – ворон различает до девяноста оттенков одного только белого цвета. Показательно, например, то, что с высоты своего полёта он легко замечает совершенно белое яйцо на свежем снегу.

Ворон может предсказывать погоду. Перед ненастьем он долго и хрипло каркает. Если среди зимы ворона вдруг заберётся в старое гнездо, то, скорее всего, скоро наступит оттепель. В морозы вороны летают высоко и многие из них перемещаются в города и посёлки. Туда, где легче добывать корм.

Раньше ворон и вороньи яйца употребляли в пищу. Судя по старым книгам, литовцы, например, отлавливали на Куршской косе во время перелёта огромное количество ворон, коптили, ели и похваливали. Вороны – хорошие бойцы, на этом основан один из способов ловли ворон, когда в качестве приманки-раздражителя садят в клетку хищную птицу канюка или сову. Вороны залезают к ним, чтобы подраться, и попадаются.

Женщины Египта славились своим искусством изготавливать всевозможные лаки, притирания, краски и пудры, которые по своему составу близки к современным. Пожилые женщины для избавления от седины смазывали волосы смесью жира чёрных быков и вороньих яиц, а для улучшения роста волос использовали жир льва, тигра, носорога. Чтобы расширить зрачки и придать блеск глазам, египтянки капали в них сок из растения „сонная одурь“, затем получившее название белладонны. Глаза египетские женщины обводили по контуру широкой тёмной линией, намеренно придавая им удивительное сходство с глазами врановых.


В справке использованы материалы статей натуралистов и орнитологов Ю. Кречетова, В.М. Гудкова, Э. Брандта и „Российской Охотничьей Газеты“ от 04.08.1999 г.

Марсианин с бластером

В маленьком советском гарнизоне вблизи городка Этьек, что в Венгрии, размещались три небольших связных воинских части. Герои этого рассказа служили в самой большой из них – узловом батальоне Будапештской бригады связи.

Бурная венгерская весна плавно переходила в лето, и окружавшие бетонный забор гарнизона виноградники уже радовали глаз полновесными виноградными гроздьями. Несмотря на вполне товарный вид, были они ещё совсем зелёными и жутко кислыми. Но, страдавшие от недостатка витаминов солдаты рассуждали просто: "Лучше понос, чем авитаминоз!" и будущий урожай местного винного кооператива был в прилегающих к гарнизону окрестностях изрядно прорежен. Неудивительно, что ещё одним признаком наступающего лета было повальное расстройство солдатских желудков, превратившее гарнизонный туалет в некое подобие гигантского чана с зеленоватой пузырящейся брагой.



Амбре "гарнизонки" отпугивало всех, даже изнеженных европейских мух.


Тёплым солнечным вечером у штабного крыльца стояли два Серёги.

Лейтенант и старший лейтенант.

Один сдавал дежурство по части, другой принимал. Формальная сторона процедуры была уже улажена, оставалось дождаться прибытия гарнизонного караула со спецобъекта, расписаться в "Книге приёма и сдачи дежурств" и сходить на доклад к начальнику гарнизона. Сдававший наряд старлей Серёга Ячменёв докуривал сигаретку "Гуцульских" и, щурясь от её едкого дыма, лениво рассуждал о достоинствах светлого венгерского пива. Судя по всему, содержание предстоящего вечера было для него вопросом решённым. Некурящий лейтенант Серёга стоял с наветренной стороны и слушал своего товарища вполуха, и не то чтобы из вежливости – светлое пиво он и сам уважал – просто не было смысла размякать. Ему предстояли сутки не самого лёгкого дежурства.

У КПП, в десятке метров от штабного крыльца – за сплошными металлическими воротами – раздался требовательный автомобильный сигнал. При его звуке переминавшийся с ноги на ногу солдатик из состава привратного наряда встрепенулся, вытянул худенькую шею, дёрнулся сначала в одну сторону, затем в другую, но, видимо припомнив установленный "Особыми обязанностями" алгоритм, выжидательно уставился на сидевшего за витринным стеклом дежурки прапорщика. Уловив его разрешающий кивок, шустро побежал на кривых ножках исконного степняка к воротам. Сдвинув массивный засов, он уцепился обеими руками за приваренный к створке поручень и с натугой потянул громыхающее полотнище в сторону.

В освободившийся просвет, рокоча троящим двигателем, въехал кургузый ГАЗ-66.

– Тьфу, чёрт! – в сердцах сплюнул старлей Ячменёв. – Зампотыл, и опять на бровях.

Менее рослому лейтенанту старший машины виден не был. Очень уж бликовали на солнце лобовые стекла 66-го, да и сидящий за баранкой водитель загораживал обзор. Но сомневаться в сказанном лейтенант не стал – трезвым зампотыла он видел считанные разы: и то в самом начале службы, чуть более года назад, когда он, молодой выпускник училища, приехал в Венгрию одним поездом со свежим выпускником академии майором Осинкиным.

Как связист майор оказался полнейшей бездарью.

Проскочив за неполных два месяца три подразумевавшие академический "поплавок" связных должности, Осинкин был, наконец, определён в зампотылы. Тут он показал себя достаточно сметливым и расторопным, и на этом его "карьерные" метания закончились.

Заместитель командира части по тылу – должность для "приобщённых к сферам", поэтому, вскоре, в довесок к прямым служебным обязанностям, Осинкин стал выполнять всевозможные приватные поручения комбата. С различными мадьярскими организациями и просто с частными лицами он общался с неподдельным энтузиазмом и нескрываемым удовольствием. Контачил, не жалея ни своих сил, ни здоровья.

Сказанное относится к тому, что на работе венгры ведут себя как немцы, но по части оформления сделок – как русские. Не дурак выпить, майор Осинкин вполне закономерно стал жертвой этой занимательной черты мадьярского национального характера. Говоря проще – спился. Окончательно опуститься ему не позволял лишь спортивный задел, полученный в двух военных вузах, да начальник штаба батальона – капитан Панов, не упускавший случая выдрать старшего по званию коллегу. Должность у Панова была рангом повыше, что и позволяло ему довольно лихо удовлетворять собственные властные амбиции за счет пьянчужки-майора.

Как только, въехавший в ворота ГАЗ остановился, правая дверца его кабины отворилась. Секунд десять спустя из неё выпал полубесчувственный, скрючившийся в позе эмбриона зампотыл. Ему так и не удалось перенести заплетающиеся ноги через бортик, что и привело к столь неординарному способу перемещения в пространстве.

Чувствительное приземление и сам полёт взбодрили Осинкина. Он резво вскочил на ноги, и, после нескольких довольно рискованных па, утвердился перед лейтенантами. Те взирали на его головокружительные маневры с уважительным восхищением.

В этот момент в окружавшем место событий пространстве материализовался раскормленный начальник столовой. Типичный работник продслужбы – он был румян, ядрён, ленив, нечист на руку и подобострастен со старшим начальством. Преданно таращась на Осинкина плутовскими маслянисто-карими глазами, он подал ему утерянную во время удара о землю фуражку. Зампотыл было шарахнулся, но, сфокусировав взгляд, опознал непосредственного подчиненного, а затем и собственный головной убор. Опознав последний, он выхватил его из рук прапорщика, не отряхивая, водрузил на голову и, почувствовав себя при исполнении, казенно-деревянным голосом поставил задачу:

– Э-э-э, прпрщик… – фамилию своего подчинённого майору вспомнить не удалось. Досадуя, он чуть было не матюгнулся, но сдержался и заменил нецензурные слова неопределенным эканьем. – Э-э-э… Мшину – э-э-э… рзгрузить и заправить, вдилу – э-э-э… нах… э-э-э … ужин и в кзарму!.. Впросы?"

У прапорщика "впросов" не было.

По-женски вскидывая мощный зад, он проворно оббежал приехавшую машину и лихо влетел в её кабину. 66-й стрельнул сизым выхлопом щедро разбавленного соляркой бензина и укатил в сторону продсклада.


Зампотыл облегченно вздохнул. Ещё один день его службы закончился. Осталась сущая формальность – сдать дежурному по части табельное оружие.

Не удивляйтесь. Пьяный зампотыл был вооружён на вполне законном основании.

Осинкина, по извечной рациональности военных людей, учитывая ежедневный характер свершаемых им вояжей, частенько использовали в качестве курьера. Отправляясь в очередной вояж по складам, он получал запечатанный сургучом пакет с кипой отчётов, донесений и прочих армейских бумаг, отправляемых в различные службы Штаба Группы войск. Секретный характер части этой переписки требовал наличия у курьера оружия.

Но Осинкин, всё чаще испытывавший провалы памяти из-за чрезмерных возлияний, вполне обоснованно опасался, что однажды потеряет пистолет. Неудивительно, что благополучное ежевечернее завершение сдачи оружия очень поднимало ему настроение.

Подойдя к сменяющимся дежурным, он переместил кобуру на живот, отстегнул от проушины пистолетной рукоятки карабин "противоугонного" ремешка и, расстегнув скрипнувший новенькой кожей клапан, выудил закопченный свежей пороховой гарью "Макаров".

– Опять развлекал мадьяр стрельбой по опорожнённым бутылкам "Палинки", – синхронно, но совершенно независимо друг от друга подумал каждый из Серёг.

Стороннему читателю поясним – зампотыл никогда не чистил свой пистолет, что только прибавляло к нему неприязни со стороны дежурных по части, вынужденных делать это за разгильдяя в майорских погонах.

– Серёги, примите пистоль! – заявил майор и, выписав стволом кривую восьмерку, упёр его дульный срез в живот лейтенанта.

Безалаберность Осинкина сомнений не вызывала. В патроннике вполне мог остаться досланный патрон, да и предохранитель "Макарова" был снят. Лейтенант, не делая резких движений, перехватил ствол левой рукой и аккуратно переместил его в область между собой и старшим лейтенантом. Стараясь чтобы голос звучал как можно спокойнее, он сообщил Осинкину, что тот не совсем чтобы прав, вручая пистолет ещё не принявшему дежурство лицу.

Зампотыл моментально упёр нечищеный ствол в живот старлея.

– Серёги, примите пистоль! – повторил он с интонациями надёжно заевшей виниловой пластинки.

Старлей Серёга Ячменёв вздохнул, перехватил ствол и повторил только что произведенные лейтенантом манипуляции. С совершенно непреклонным выражением лица он вежливо, но более чем ультимативно заявил:

– Товарищ майор, а придите… с вашим пистолем… после сдачи наряда. У меня, знаете ли, расход оружия уже произведён, рапорт написан, исправлений комбат не любит, а переписывать пять листов из-за вашего пистоля – в лом.

Закрепляя сказанное рефлекторным действием, он развёл руками и, с разворота, не прицеливаясь, сплюнул на зеленевший за спиной газон. Лейтенант, надо полагать из солидарности, сплюнул туда же. Зампотыл, проследив за полётом слюны, как-то сразу скис. Он обречёно вздохнул, не глядя сунул чумазый "Макаров" в кобуру и с крайне недовольным видом направился в сторону гарнизонного туалета.

– Куда это он? – недоуменно поинтересовался лейтенант. – Там же… это…

– Наркоз! – наставительно вскинул указательный палец старлей. – Анестезия хрюкательного аппарата посредством ударной дозы "Палинки"

Оба весело рассмеялись.

Тем временем зампотыл дошёл до туалета.

Боевая концентрация режущих глаза испарений не пустила его дальше самого первого, расположенного напротив входа, посадочного места. Входной двери у гарнизонного туалета отродясь не было, но из-за отсутствия окон и резкого перепада освещения, видно было немногое. Смутно угадывалось лишь бледное пятно лица зампотыла, усевшегося, подобно горному орлу, на свою любимую скалу.

Интересного в этом зрелище ничего напрочь не было. Заскучавшие Серёги отвернулись, и чуть было не вернулись к теоретизированию о достоинствах светлого пива, но в этот момент со стороны гарнизонного отхожего места раздался слабый вскрик.

– Провалился, что ли? – предположил один из Серёг.

Оба заинтересованно повернули головы к туалету.

– Нет, пока ещё в штопоре, – заметил второй.

В проеме двери "гарнизонки" виднелся судорожно машущий руками зампотыл. Его голова весёлым мячиком скакала от самого пола до уровня нормального зампотыловского роста.

– Трепыхается, – разочарованно подытожил Ячменёв.

– Мелкая личность, – поддакнул второй Серёга. – Погибнуть и то достойно не может.

Между тем зампотыл ненадолго замер, а затем, словно ненавидящий форменные почтальонские штаны цепной пес из американского мультика, всхлипывая и рыча, выскочил из гарнизонного туалета на окаймлявшую плац асфальтовую дорожку. Несколько секунд он метался в самом её начале, но, вскоре, определившись с направлением, каким-то дёрганым скачущим шагом устремился к Серёгам. Более чем странная походка, однако же, была походкой, пусть и предельно возбуждённого, но уже вполне трезвого человека.

Преодолев разделявшее их расстояние, зампотыл остановился, коротко, подобно командиру артиллерийского орудия, взмахнул рукой и нервным, срывающимся фальцетом спросил:

– Ну что?!! Доигрались, уроды?!

Опешившие Серёги, ожидая разъяснения ситуации, безмолвствовали.

– Кто теперь пистолет доставать будет? – продолжил Осинкин.

После секундной паузы лейтенанты заржали. Они припомнили, что зампотыл так и не застегнул кобуру. Очевидно, давление на клапан, который в штанах, было так велико, что бедолага забыл про клапан, который на кобуре. Судя по всему, поза наседки так перекосила пояс офицерского ремня, что висевшая на нём кобура наклонилась, и пистолет воронёной рыбкой выскользнул в ближайший доступный водоём.

– Отвечать все будем, – заявил зампотыл. – Вы – лица при исполнении, пистолет не приняли, так что вот так. Принимайте меры!

Отсмеявшись и вытерши слезы, Серёги уставились друг на друга.

Первым нашёлся лейтенант:

– Меры принимаю! Серёга, дежурство не будет принято, пока пистолет майора Осинкина не будет возвращен в сейф, в пирамиду, на свое место. Принимай меры!

Старлей Ячменёв, представив себе последствия огласки событий такого, случившегося на излёте его дежурства ЧП, впал в ступор.

– А если, багром пошуровать? – предложил Осинкин, так и не дождавшись вразумительной реакции на свои слова.

– Хотите его вообще больше никогда не найти? – заметил лейтенант. – Вдавите в стенки или в дно, в размякшую от этой дряни глину, и ку-ку.

– Тогда, может, не будем пока никому докладывать, а я завтра "луноход" организую? – выдал ещё одно предложение Осинкин.

Вариант с ассенизаторской машиной обоих Серёг тоже не устроил. Был он весьма спорным, да и разделять ответственность в такой, во всех смыслах дурно пахнущей ситуации никто из них не захотел.

– Что же делать? – совсем скис зампотыл.

– Что делать, что делать… – раздражённо уставился на него лейтенант. – Лезть в яму и доставать пистоль руками!

– Я не полезу! – в ужасе отшатнулся Осинкин.

– Ага, – усмехнулся Ячменёв, – его тебе Пушкин достанет. Ему не привыкать к чёрной работе. Лезь в яму, Дантес херов, а мы, чтобы никто не увидал, подстрахуем.

– Там воняет, – заметил Осинкин и брезгливо наморщил нос.

– Вот и срал бы, как все нормальные дембеля, в кустах! – впал в нешуточное раздражение старлей. – А то, футы-нуты, часы бибикнули и Золушка хрустальный башмачок потеряла… Кстати, кто будет спасённую туфельку подмывать да надраивать?

– Заглохни, принц, – оборвал тёзку лейтенант. – Сначала надо трижды невод забросить, рыбку златую выловить, а уж потом пальцы гнуть и о своих желаниях и претензиях распинаться! Кстати, товарищ майор, а у вас деньги есть?

– Есть… Есть!!! – обрадовано возопил майор. – Сколько нужно? Я тут, у мадьяр… Сейчас…

И он достал из внутреннего кармана внушительную пачку пятисотфоринтовых купюр.

– Хватит и одной, – отрезал лейтенант и, улыбнувшись своему тезке, предложил: – Серёга! У тебя в телефонно-телеграфном центре вроде бы есть куча долговязых и вполне готовых к подвигу бойцов? Хрен ли тебе не свистнуть одного сюда? За валюту на амбразуру? – он старался не участвовать в сомнительных авантюрах и, тем более, не впрягать в них своих подчинённых.

– У тебя в радиоцентре тоже народа хватает, – насторожился Ячменёв. Будучи авантюристом чистейших кровей, он тоже предпочитал сам выбирать момент, когда ввязываться в так разнообразящие военную жизнь приключения, а когда оные игнорировать.

– Как знаешь, – пожал плечами лейтенант. – В конце концов, дежурный не я, а ты. Мы вообще можем не парить голову, а прямо сейчас обо всём доложить комбату. И по уставу получится, и отмучаешься мгновенно…

Ячменёв ничего в ответ не сказал. После короткой паузы он развернулся и взбежал по ступенькам штаба.

– Алё! – раздался его голос из-за витринного стекла дежурки. – Дневальный? Дежурный по части говорит! Богомолова ко мне! Срочно! По-тревоге!!!

– Товарищ майор! – картинно застыв на верхней ступени крыльца с прижатой к околышу фуражки ладонью, доложил он. – Металлоискатель по вашему приказанию вызван!

– Придурок! – с явным облегчением выругался Осинкин.

Минут через пять перед дежурным по части стоял, прижимая лопатообразную ладонь к виску, долговязый худой солдат. В своей зелёной цвета бутылочного стекла форме он и в самом деле был похож на меланхоличного поджарого богомола.

"Богомолов?" – лейтенант иронично хмыкнул и мысленно отметил, что фамилия у воина скорее не церковного, а вполне натуралистично-дарвинского происхождения.

Закончив доклад, солдат выжидательно замер.

Пауза затягивалась.

Инициативу на себя взял лейтенант.

– Вот что, воин… Заработать хочешь?

Опешивший солдат прикусил губу и окинул недоверчивым взглядом всех трёх офицеров. Офицеры в глаза не смотрели, но физиономии у них были на удивление серьёзными. Предположение о непонятном розыгрыше начало стремительно улетучиваться из тормозных отделов солдатского мозга. В глазах воина прытким бесом заплясал алчный огонёк.

– Что надо делать? – мгновенно осипшим голосом спросил он.


Валюта…

За валюту почти каждый служивший в группе войск солдат был готов продать душу дьяволу, мать и сестру – в публичный дом, а родину – первому встречному австрийскому туристу. Получали солдаты по сто пятнадцать форинтов в месяц, а дефицитные в Союзе джинсы стоили в местном Военторге не меньше пятисот. Накопить заветную сумму не получалось – крепнущий организм вчерашнего ребёнка требовал не только каши с тушёнкой, но и конфет с мороженым. Поэтому когда такой же высокий, как и солдат, Серёга Ячменёв жестом фокусника извлек из воздуха изъятую у зампотыла пятисосотфоринтовую радужную бумажку и помахал ею перед самым носом воина, тот, поймав её взглядом, сначала побледнел, затем пошёл красными пятнами и покрылся частой испариной.

– Хочешь цацу? – спросил старлей Ячменёв и иронично сощурился.

Солдат попробовал было ответить, но голосовые связки отказали, и он просто кивнул.

– Надо достать пистолет товарища майора, – продолжил старлей.

Богомолов мгновенно обернулся к Осинкину, но самоустранившийся из общего разговора зампотыл ничего пояснять не стал, он лишь молча рассматривал ближайший тополь, изредка ковыряя в асфальте носком хромового сапога одному ему видимые камешки. Никто не хотел озвучивать место потери "Макарова", и окончательно запутавшийся солдат, за неимением других альтернатив, снова обернулся к лейтенантам. Те ситуации не прояснили: они лишь с рассеянным интересом рассматривали рассевшихся на верхушке тополя воробьёв.

"Оно!" – понял Богомолов, сорвался с места и закружил вокруг тополя. Он сделал один круг, затем второй, третий… На излёте каждого круга заходящее вечернее солнце било ему в глаза, и защитнику родины казалось, что в контрастном переплетении тёмных ветвей блеснул пистолет. Он замирал, слегка смещал голову, разочарованно вздыхал и продолжал своё кружение. Охваченного предвкушением скорого и лёгкого заработка солдата не смущала абсурдность сложившейся в его воображении картинки: ему привиделось, как офицеры по очереди подбрасывают в воздух свои пистолеты, ловят их, и, после неловкого броска, пистолет зампотыла повисает на ветке.

Первым вышел из общего транса лейтенант.

– Не туда смотришь, Богомолов! – начал он.

– Не бери выше, бери глыбже! – решительно продолжил Ячменёв.

– Тут такое дело… – подхватил лейтенант.

– Товарищ майор только что какали… – уже вовсю улыбался Ячменёв.

– И наступило всеобщее разоружение! – закончил повествование лейтенант Серёга.


В обстановке Богомолов сориентировался на удивление быстро. Он уныло повернул голову в сторону гарнизонного туалета, спустя пару секунд – в сторону вожделенной бумажки, и тяжело вздохнул:

– В очко не полезу!

– Хрен тебе тогда, а не денег! – подвел черту старлей. Он аккуратно обернул здоровенную красочную купюру вокруг большого пальца правой руки, свернул внушительную фигу, и сунул получившуюся конструкцию под нос солдату.

Вида приблизившейся бумажки Богомолов не вынес.

– Может палкой попробовать? – жалобно предложил он.

– Думаешь, ты здесь самый умный? – вступил в разговор в полном смысле просравший собственный пистолет зампотыл.

– А я чё? Я – ничё, – пожал плечами наёмный спаситель. – Просто, если кто узнает – задразнят. И вообще…

Сказанное вслух имеет свойство становиться материальной силой. Энтузиазм, словно воздух из плохо завязанного воздушного шарика, стал улетучиваться с физиономии солдата. Необходимо было срочно спасать положение, и в разговор снова вступил лейтенант.

– Короче так, – обращаясь сразу ко всем, решительно начал он. – Пистолет, товарищ майор, ваш. Вам и спускать воина в туалет. Поможете потом выбраться, отведёте на стоянку транспортных машин, за туалет, и помоете из шланга. А мы тут обеспечим отсутствие лишних глаз. Серёга отправит роты на ужин, кстати, уже вот-вот время, да присмотрит, чтобы никто не болтался по плацу. А я прикрою со стороны штаба. Если что, придержу комбата или начальника штаба дурными вопросами.

Осинкин страдальчески скривился, вздохнул, пожал плечами, но всё же кивнул, соглашаясь.

Богомолов был не столь покладист. На его лице отразилась усиленная работа мысли. Процесс для воина был явно непривычным, и, наверное, поэтому растерянное выражение его взгляда сменилось на хмуро-раздражённое.

– Все равно не полезу! – заявил он. – Там мне, наверное, по грудь. А чем пистолет доставать?

Лейтенант отреагировал мгновенно:

– Придётся нырять!

– Нырять?! – возмутился Богомолов. – Не буду нырять!

– Будешь! – спокойно, как о давно решённом, заметил лейтенант. – Серёга! Ты, по-моему, говорил, что на прошлой неделе у химиков Л–1 выменял? Для рыбалки? А с этим воином у тебя один размер! Как мысль?

Для непосвящённых: Л–1 – это такой костюм из прорезиненной ткани, в котором военные люди, не дай бог случись война, преодолевают зараженные всякой гадостью участки местности. Это дальнейшее развитие ОЗК (общевойскового защитного комплекта), но в Л–1 резиновые сапоги отдельным предметом экипировки не являются, а плавно переходят во влагогазонепроницаемые штаны-комбинезон с лямками через плечи. В комплект Л–1 входит такая же прорезиненная куртка с капюшоном и с приваренными к её рукавам перчатками. Одетый в сие чудо военной химической мысли военнослужащий чем-то отдалённо напоминает водолаза, а, при наличии противогаза попричудливее – инопланетянина.

Мысль о таком использовании его имущества Серёге Ячменёву не понравилась.

– Его же потом не отмоешь! – скривился он.

– Отмоем! – воспрял зампотыл. – А нет, я тебе два достану! Новеньких! С ноля!

Внимательно следивший за беседой солдат сразу смекнул, что в предлагаемом лейтенантом варианте он не только не запачкается, но и, если что, вполне успешно сохранит инкогнито.

– С химкостюмом нырять согласен! – поспешно вставил он.

– Не "Сы", а "Вы", – поправил его язвительный лейтенант.

* * *

Спустя полчаса облачённый в резину солдат нервно переминался с ноги на ногу, слушая последние наставления лейтенанта. Даже без надетого противогаза вид у него был довольно таки инопланетный, а обтянутая матово блестящей резиной сутулая спина и вовсе придавала поразительное сходство с богомолом.

– Спустишься, коробку противогаза держи над головой, – инструктировал лейтенант. – А то облепишь подсумок жижей и дышать не сможешь. Нащупаешь ногой пистолет, подашь знак майору Осинкину. Потом передашь ему подсумок с противогазом, чтобы он его подержал над поверхностью, и приседай. Рыбкой нырять не надо. Не на пляже. Потом на ноги хрен встанешь. Скользко. Всё понял?

Боец старательно кивал и тоскливо косился в сторону гарнизонного туалета.

Тем временем на плацу началось построение на ужин. Не желавший попадаться на глаза сослуживцам Богомолов спешно спрятался за угол штаба, а ещё не сдавший дежурство Ячменёв зычно скомандовал:

– Внимание, старшинам рот! Ужин уже накрыт! Личный состав на плацу не задерживать! Опоздавшим устрою строевую подготовку! – и, вполголоса, специально для Осинкина, добавил. – Как зайдут последние – вперёд! На всё про всё – полчаса! Больше мне их за столами не удержать!

Старавшиеся переорать друг друга роты спешно двинулись в направлении к столовой. Пять различных одновременно исполняемых строевых песен причудливо переплетённым эхом рокотало над плацем. Истошно орущие проголодавшиеся солдаты не очень старались держать шаг и равнение, но перемещались довольно быстро, и скоро последний, подгоняемый Ячменёвым, воин скрылся за дверями столовой.

Осинкин и боец Богомолов тут же рысью протрусили к гарнизонному туалету. Спустя пару минут Богомолов был опущен в яму, и приободрившийся зампотыл помахал Серегам, что всё в порядке. Он развернулся к зловонному проёму и с воодушевлением принялся наблюдать, как топчется его спаситель, стараясь ногами нащупать оброненный пистолет.

Тем временем на штабное крыльцо вышел капитан Панов. Судя по надутым бровям и насупленным щекам (а выглядело это именно так) – начальник штаба был не в духе.

– Что, товарищи офицеры? Дурака валяем? – зловеще поинтересовался он и машинально проследил за их взглядами.

При виде майора Осинкина ноздри начальника штаба хищно затрепетали.

Что мог делать в столь дурно пахнущем заведении зампотыл, да ещё склонив лицо над посадочным местом?

Сомнений не было! Зампотыл опять фатально пьян, и его нещадно рвёт!

Казалось, даже солнце несколько померкло на фоне мгновенно вскипевшего начальственного гнева.

– Майор Осинкин!!! Ко мне! – раздался над плацем резкий, словно удар хлыста, голос Панова.

Осинкина будто током ударило. Он нехотя, как-то по-крабьи, бочком, материализовался из дверного проема и замер, стараясь не смотреть в сторону Панова.

К начальнику штаба Осинкину явно не хотелось.

На Руси всегда и во всём виноваты дураки и дороги, но, когда поблизости нет ни тех, ни других – источником неприятностей считается промежность. И зампотыл нашёл таки выход! Красноречиво мыча и непрерывно тыча раскрытой ладонью в область собственной промежности, он скрылся за углом туалета.

Повторно окликать Осинкина Панов не стал. Видимо счёл это ниже своего достоинства. Он повернулся к сменяющимся дежурным и принялся расспрашивать старлея Ячменёва о выполнении какого-то мелкого, отданного ещё утром поручения.

Между тем на противоположенном конце плаца, в одноэтажном здании гарнизонной медсанчасти, открылась оббитая искусственной кожей дверь. Из неё, мелко семеня ножками и суетливо оглядываясь по сторонам, выскочил начальник медслужбы – старший прапорщик Гаврица. Рабочий день военного медика закончился, и он, не преминув опрокинуть ставшую привычной мерную стопку неразбавленного медицинского спирта, пребывал в самом благодушном настроении.

Но спирт оказывал на тучный организм старшего прапорщика самое неожиданное воздействие. С одной стороны – поднимал настроение, с другой – ввергал в состояние свирепого молниеносного поноса.

Катастрофа надвигалась, и старший прапорщик, судорожно сжав половинки объемистого зада, частыми мелкими шажками понёсся через плац в сторону гарнизонного туалета. Длинные ресницы его по коровьи выразительных карих глаз хлопали на ходу растерянно и тревожно, рослое крупное тело подрагивало многочисленными жировыми складками. Комплекцией прапорщик напоминал помесь популярного тогда греческого соловья Демиса Русоса с находящейся на сносях гигантской сарделькой. Кличка "Дюймовочка", уже давно кочевавшая за Гаврицей по гарнизонам и весям, судя по всему, была дана ему в насмешку.


О последовавших за этим событиях интереснее всех рассказывал боец Богомолов:

– Нащупал я, значит, ногой пистолет, – меланхолично вещал он очередной группе хихикающих слушателей, – ну и показываю, значит, зампотылу, что всё путём. Отдал ему подсумок, и нырь в эту гадость! Выныриваю, значит. Ни хрена не видно. Протёр перчаткой стекла на противогазе, вижу – что-то солнца многовато. Зампотыл его загораживал. Ну, думаю, раз есть солнце, значит, нет зампотыла! Наверное, пошёл кого-то отгонять. Смотрю, а подсумок валяется на дерьме и медленно тонет. Подхватил его левой рукой, в правой-то – пистолет. Стою себе, весь в дерьме. Стою и думаю: "Раз пистолет у меня, значит, зампотыл меня не бросит!" А тут, значит, солнце опять пропало. Совсем темно стало. Я думал – зампотыл вернулся. Протёр очки ещё раз, смотрю… и глазам не верю! Прямо надо мной – здоровенная жопа! Голая! И, значит, начинает эта голая жопа срать!.. Так обидно стало! И так весь в дерьме. А тут ещё и на голову серут! Ну, я и ткнул её два раза пистолетом!


Дальнейший рассказ ведется от имени старшего прапорщика Гаврицы. Манера разговаривать у военного медика полностью соответствовала манере ходить. Он часто-часто сыпал словами и, зачастую, не закончив одно слово, уже торопился вытолкнуть из себя следующее. Понять прапорщика было затруднительно, но слушать увлекательно.

– Выпил я вечером, как водится, стопочку, – вещал Гаврица. – Чувствую: клапан прижало. Ну, я бегом в туалет. Сел. Только с духом собрался – чувствую во что-то жопой упёрся. Сначала подумал, что солдаты не только виноградом весь туалет загадили, но ещё и лозу притащили и в очко сбросили. Почему-то подумалось, что это я в лозу упираюсь. Обернулся убрать. А то процессу мешает. Короче, оглядываюсь, а там… мама родная! Марсианин с бластером! Страшный!


Как раз в это время на плацу начали выстраиваться поужинавшие роты.

На раздавшийся из гарнизонного туалета визг отреагировали все. И в самом деле, трудно было не заметить пронзительные звуки, тембр и экспрессия которых вызывали скорбные ассоциации с садистски забиваемой на мясо хрюшкой. Вскоре визг резко оборвался и из дверей туалета появился старший прапорщик Гаврица.

Вид у него был ещё тот.

Помните так часто прикрепляемого к дверям туалетов писающего пластикового мальчика?

Ниже пояса прапорщик был первобытно гол. Его широченные штаны путались у самых щиколоток. Свисавшая из-под рубахи мощная жировая складка всё же не скрывала по детски мелкого мужского достоинства военного медика.

– Помогите! Помогите! – отчаянно завопил увидевший людей Дюймовочка. – Там! Там!!! Там…

При этих словах он достиг края плаца, зацепился спутанными ногами за бетонный бордюр и тяжелой баллистической ракетой взмыл в воздух.

Последние слова он выпалил уже в полёте:

– Там – МАРСИАНИН С БЛАСТЕРОМ!!! – торжествующе закончил он и студенистой массой врезался в разлинованный белыми полосами асфальт.


Все заворожёно замерли. Очевидная незавершённость действа намертво приковала внимание зрителей к пытавшемуся отползти от гарнизонного туалета свежеобгадившемуся полуголому прапорщику.

– Допился, явная "белка"! – брезгливо скривился Панов. Он не любил алкоголиков.


После этих его слов из-за угла туалета выглянул зампотыл Осинкин. Он, было, замер, но затем всё же сделал несколько шагов и в нерешительности остановился вблизи от всё ещё находящегося в горизонтальном положении гарнизонного эскулапа.


Появившегося из туалета Богомолова первым заметил Дюймовочка.

– А-а-а! – снова заверещал он и попытался заползти за зампотыла. – Вот он! Марсианин! А-а-а!

Высадившийся в гарнизонный туалет инопланетянин широкими хлюпающими шагами приближался к Осинкину и Гаврице.

– Господи! Что это за хрень завелась в туалете? – поразился Панов.


Между тем Богомолов приблизился к Осинкину вплотную, снял с головы противогаз, прокашлялся, сплюнул под ноги и в наступившей тишине протянул зампотылу его загаженное оружие.

На! – раздраженно и громко сказал он. – В следующий раз сам полезешь!


Взысканий герои этой истории не получили.

Расспрашивавшее о ней начальство смеялось до слёз, и было на удивление милостиво.

Больше всех последствиями случившегося был недоволен боец Богомолов. Насмерть прилипшая кличка "Марсианин с бластером" преследовала его до самой демобилизации.


31.07.2002 г., исправленный вариант – 31.12.2007 г.


P.S.: Описанный в рассказе случай имел место быть то ли в последнюю майскую декаду, то ли в первых числах июня 1983 года. Более точную дату автор не помнит. Со всей определенностью можно утверждать лишь то, что день был субботний и описанный в рассказе лейтенант с утра был выходным. За первый год офицерской службы это был его третий или четвёртый выходной.

Проснувшись в шесть утра, лейтенант переоделся в «гражданку» и первым же пригородным автобусом убыл в Будапешт. Обойдя торговавшие русскими книгами магазины и оставив в них добрую половину своей месячной получки, он вернулся в Этьек.

До развода гарнизонного наряда оставалось полтора часа…

Среди трёх десятков приобретённых лейтенантом книг была и та, за которой он «охотился» более полутора лет – «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» Владимира Войновича. Лейтенант знал, что Войнович уже полтора года как лишён советского гражданства, и скоро вряд ли у кого будет возможность приобрести что-либо из творений автора очень известной тогда песни «На пыльных тропинках забытых планет – останутся наши следы…»

Наскоро перекусив, лейтенант переоделся в форму и, прихватив с собой томик Войновича, отправился заступать дежурным по части. Вряд ли он был оригинален: коротать наряд с книгой – было нормальной практикой для многих его сослуживцев.

Но в это дежурство лейтенанту было не до чтения…


24 года спустя, 19-е ноября 2007 года

Здравствуйте, Владимир Николаевич!

Первую Вашу книгу (о Чонкине – давно за ней «охотился») я купил в Венгрии. В 1983 году, примерно через полгода после кончины Брежнева. Я тогда служил в гвардейской бригаде связи, первым командиром которой был отец Владимира Высоцкого – полковник Семён Высоцкий – и не знал, что мы с Вами оба душанбинцы и что покойный Брежнев за год до своей кончины лишил Вас, автора этой книги, гражданства. Узнал я об этом лишь полгода спустя. Слушал на учениях какой-то «голос» и там это дело мельком проскользнуло. Нехорошо думать о покойниках плохо, но тогда мне пришло в голову, что надо быть идиотом, чтобы лишить гражданства человека, который заставил улыбаться целую страну. Когда улыбается целая страна – с этим бесполезно бороться, надо улыбаться вместе со всеми. А, будучи героем Советского Союза и многочисленных анекдотов, и вовсе бесполезно сердиться на автора веселой книги только из-за того, что тебе самому Бог не дал чувства юмора.

Потом, много лет спустя, будучи кандидатом наук, подполковником, военным пенсионером, работая в частной фирме разработчиком электроники, я и сам стал писать рассказы. Поначалу размещал их в Интернете, потом их стали публиковать и на бумаге. По прихоти судьбы моя первая бумажная публикация состоялась в Германии, в журнале «Переселенец», и Вы, как мне сказали, имели к этому событию самое непосредственное отношение. В том рассказе была описана история, которая случилось в тот самый день, когда я вернулся с купленным «Солдатом Чонкиным» и заступал в наряд дежурным по части.

Если бы я описал эту историю тогда и каким-то чудом опубликовал – то, подозреваю, меня бы как минимум пропесочили по партийной линии, назвав клеветником на Вооруженные Силы. Был бы польщен, если бы в этом усмотрели и «тлетворное влияние» Войновича.

Но тогда я просто сидел ночью за пультом дежурного и пытался читать Вашу книгу, но каждые полчаса мне звонили дежурные самых различных управлений и частей Южной группы войск: «Что там у вас такого стряслось, что половина Группы войск смеётся, а вторая (мы) хочет это услышать и посмеяться тоже?» Прочитать тогда Вашу книгу мне так и не удалось – до самого утра рассказывал о случившемся у нас казусе. К утру рассказ был отшлифован до мелочей и оформился практически к тому виду, в котором и был многократно повторён за более чем 20-летнюю службу, а после неё перенесен на бумагу и, в конце концов, неоднократно напечатан. Сначала, как я уже писал, в «Переселенце».

Потом мои рассказы публиковали в сборниках Александра Покровского (автора «Расстрелять», «72 метра» и других замечательных книг), в этом году (случайно) вышло две моих отдельных книги (обе с этим рассказом), даже получил (думаю, тоже случайно) одну из литературных премий (сейчас их в РФ-ии – как у барбоски блох).


Но я, Владимир Николаевич, не об этом.

Просто захотелось поздравить Вас с прошедшим Вашим юбилеем и поделиться историей об этих приятных для меня совпадениях и пересечениях с Вами и Вашим творчеством.

Было очень приятно узнать, что мы с Вами земляки, душанбинцы.

Прочитал, что в 95-м Вы увлеклись живописью, в том числе – портретной. К сожалению, не смог посмотреть Ваши работы – система защиты выбрасывает с соответствующей странички, так как она у Вас заражена каким-то вирусом (надеюсь, что это ненадолго). Странное совпадение, но когда-то (до военной службы) я тоже занимался портретной живописью, даже умудрился (тоже случайно) окончить Республиканское художественное училище (ещё в Душанбе).

Ещё одно приятное совпадение во всей этой истории: мой отец – родом из Запорожья (тоже Вам не чужой город).

Думаю, что причина этих совпадений в том, что мир – тесен.

Горжусь, что у меня есть такой земляк как Вы и спасибо Вам за Ваши книги.

Недавно приобрёл новое трёхтомное издание «Солдата Чонкина». Надеюсь, что у меня будет возможность познакомиться с Вами лично и получить автограф от автора этих книг.


Желаю Вам крепкого здоровья и успеха во всех Ваших делах и увлечениях.

С теплом и уважением, Ваш земляк…

Носки

(Потерянный-III)

Носки лейтенант Витя не стирал никогда.

Заносив очередную пару до хруста, он брезгливо снимал их; далеко отставив руку, осторожно нюхал заметно уплотнившийся воздух; скорбно вздыхал, и быстрым движением забрасывал обнюханное зловоние под койку.

Соседи по комнате офицерского общежития безуспешно взывали к Витиной совести, поминая при этом гигиену и Витину маму.

Витя был непоколебим.

Попытки насильственной экспроприации пресекал предельно решительно, туманно намекая на запланированную в конце недели Генеральную Стирку. Но в объявленный день только разводил руками и заступал в наряд начальником караула.

Террикон под кроватью рос.


– Потерянный! – периодически развлекался Серых. – Я твою кучу на помойку вынес!

И Витя замирал с выражением непереносимой потери на лице.

Серых не выдерживал, с досадой махал рукой.

– Да на месте твоя куча! – и Витя радостно и благодарно улыбался в ответ.

Когда у Вити не случалось свежих носок, а Военторг был закрыт – террикон выгребался в проход между кроватями.

Витя брезгливо, двумя пальцами, выуживал приглянувшиеся, чудом сохранившие изначальную форму, экземпляры и с отвращением обнюхивал.

Получившая одобрение пара одевалась на Витины ноги и донашивалась до бесповоротного состояния.


В конце сентября Вите дали отпуск.

Он протер мокрой тряпкой три огромных чемодана и стал собираться.

Когда, среди прочих вещей, в каждый чемодан было уложено по три, разрешенных к провозу через границу, бутылки ликера, Серёги забеспокоились.

– А Генеральная Стирка, а носки? – спросили они.

– Потом! После отпуска! Не успеваю! – лаконично ответствовал Витя.

Серёги возмутились.

– Ты, фрукт! Собирай свою кучу, и вези её в Союз! – огласил ультиматум один из них.

– И, правда! Он отдыхать будет, а мы тут эту погань нюхай! – поддержал второй.

– Опять же перед товарищами положено проставиться! За благополучный отпуск, – продолжил Серых.

– Бабло кончилось! Потом! – хмуро ответил Витя.

– Ах ты ж, хорёк! – с досадой заметил Серых.

– Конкретный хорь! – заметил второй Серёга и вышел из комнаты.

Через пару минут он вернулся озабоченный и взмыленный.

– Потерянный, тебя комбат на инструктаж вызывает! По поводу отпуска! – с трудом переводя дыхание, выдал он.

– А форма одежды какая? – спросил одетый в спортивный костюм Витя, и отконвоировал с трудом закрытый чемодан поближе к выходу.

– Какая может быть форма одежды, когда вызывает комбат? – мрачно заметил Серых, – Военная, в сапогах и в сбруе…

– Доложить, зачем прибыл, не забудь! Так, мол, и так, представляюсь по случаю убытия в очередной отпуск, – отдышавшись, добавил второй Серёга.


Витя, чертыхаясь, принялся переодеваться. Через пару минут, застегивая на ходу портупею, он пулей вылетел из общежития.

– В самом деле, вызывает? – лениво поинтересовался Серых.

– Нужен он комбату… – отозвался второй. – Пусть прогуляется! Опять же комбат во вверенном гарнизоне готов каждый столб проинструктировать… Оформит в лучшем виде!

– А мы тем временем… – продолжил Серых.

– Отправим носочки Витиной маме! – весело закончил второй Серёга.

Они дружно вскочили и принялись расстегивать стоявшие у двери чемоданы.

Носочный террикон из-под Витиной кровати выгребли с помощью швабры. В чемоданы он явно не помещался.

Решение нашел менее скованный условностями Серых.

– Кто сказал, что Витя не поставил товарищам, уезжая в отпуск? – лукаво заметил он, изымая ликеры.

– Таможня добро не даёт! – поддержал товарища второй Серёга и вынул бутылки из второго чемодана.

Вскоре освободившееся пространство во всех трех чемоданах было туго набито Витиными носками.

– Легковато получается, – подёргав с трудом закрывшийся чемодан за ручку заметил Серых.

– Сейчас! – второй Серёга выскочил за дверь и вскоре вернулся со стопкой кирпичей.

– Старый зампотыл собирался ремонт делать, да на махинациях влетел на досрочную замену в Союз. А кирпичи остались… Негоже им без дела пропадать!

– И то верно, – поддержал идею Серых и принялся укутывать первый кирпич Витиными носками.

Чемоданы закрылись с трудом. Лейтенанты с размаху садились на их крышки и синхронно щёлкали замками.

Изъятые бутылки спрятали под Витину кровать.

Когда Витя вернулся и стал из-за спинки кровати доставать гладильную доску, то ногой задел за что-то твёрдое. Твёрдое стеклянно звякнуло и выкатилось из-под кровати.

– Что это? – спросил он.

– Сюрприз! – ответили Сереги.

– Давно бы так! – одобрил Витя. – А то выставляйся, выставляйся! Вы радоваться должны, раз я уезжаю… А у кого радость, тот и выпивку ставит! Я правильно рассуждаю?

– Правильно, Витя, правильно! Ты даже не подозреваешь, как ты прав! Давай, разливай!

– А чё только одну купили? – спросил разомлевший Витя час спустя.

– Сюрприз номер два! – голосом циркового конферансье объявил Серых и вытащил из-под Витиной койки вторую бутылку.

– Сюрприз номер шесть! – кричал Витя в три часа ночи, нашаривая под кроватью очередную бутылку.

– Ты это… Того… – дружно отказались Серёги. – Мы – пас! Это ты в отпуске, а нам уже через четыре часа на службу…

– А сюрпризы что, все кончились? – спросил следующим вечером проспавшийся за день Витя.

– Хватай чемоданы, чудо! Автобус до Келети отходит через полчаса, – ответствовали ему Серёги (Келети – южный вокзал в Будапеште, на который принимались поезда из Советского Союза – прим. автора).

Витю проводили.

До автобуса.

Общими усилиями с трудом забросили в автобусное чрево неподъемные чемоданы.

– Кирпичами загрузился, что ли… – недовольно заметил сидевший за рулем автобуса сержант-сверхсрочник.


Когда поезд доехал до чопской таможни, оказалось, что Витины приключения только начинаются.

– Что везём? – спросил Витю в два часа ночи хмурый таможенник.

– Как обычно… – неопределённо ответил сонный Витя и зачем-то отвёл глаза.

Он всегда чувствовал себя неуютно в присутствии смотревших ему в глаза людей. Вите мерещилось, что он снова не выучил школьное, или, что гораздо хуже, училищное задание.

Таможенник вяло заинтересовался и предложил Вите открыть на выбор один из чемоданов.

– К примеру, вон тот! – и ткнул пальцем в направлении верхней полки.

Витя полез. Схватился. Натужился. Дернул. И вместе с чемоданом свалился на сидевшую на нижней полке симпатичную женщину.

Женщина зашипела от боли, но стерпела.

– Открывайте! – поторопил таможенник.

Женщина подвинулась. Витя взгромоздил чемодан на освободившее место и открыл…

Никому мало не показалось.

Намотанные на волглые кирпичи носки, оказавшись в душной жаркой атмосфере закупоренного чемодана, взопрели. Источаемый ими дух пропитал все находившиеся в чемодане вещи. Пропитал самоё себя, и настоялся до боевой концентрации.

Дух вырвался из чемоданного плена как Мохаммед Али на ринг. И нокаутировал. Всех.

Таможенник перекосился лицом и схватился за горло.

Женщина, судорожно зажимая нос, чуть не сшибла его, пробкой вылетая из купе.

Второй Витин сосед, пожилой прапорщик, не суетился.

– Ну, ты, брат, и скунс! – только и сказал он, выходя из купе.

Таможенник хлебнул в коридоре свежего воздуха, и в нем проснулся профессионал.

– Что Вы там прячете? В носках? – спросил он Витю, на секунду нырнув в покинутое остальными пассажирами купе.

– Не знаю! – честно ответил Витя.

– Покажите… – отреагировал таможенник, уже начиная смутно о чем-то догадываться. – Давайте, давайте, товарищ лейтенант! Разворачивайте!


Когда из носочных листьев красной кочерыжкой появился кирпич, Вите стало совсем плохо. Он присел возле раскрытого чемодана на освобожденную убежавшей дамой полку и, положив кирпич на колени, неподвижно застыл.

Таможенник же вполне пришел в себя и снова был невозмутим.

– Доставайте остальные! – потребовал он и громко позвал трудившихся в этом же вагоне своих коллег и пограничников.

Второй и третий кирпичи Витя доставал уже под бдительным наблюдением всей таможенной бригады. Бригада, начиная входить во вкус, с трудом сдерживала хохот.

– Открывайте второй чемодан! – продолжал "зверствовать" таможенник.

– Занятно-занятно… А что у нас в третьем? – сквозь сдерживаемый смех спросил он.

Когда на купейном столике лежало девять кирпичей, гроза контрабандистов вогнал Витю в окончательный ступор, добив ситуацию простым до абсурдности вопросом.

– А что у нас в кирпичах? – спросил он.

Коварству этого вопроса поразились даже видавшие виды ветераны таможенной бригады.

Витя же и вовсе не нашелся что ответить. На что ночной истязатель, к вящему веселью коллег, попросил его на выход. В здание таможни. На рентген. С кирпичами.

Когда придерживающий подбородком стопку кирпичей Витя, с трудом переставляя ноги, выходил из вагона, его провожали все! Размазывая счастливые слезы, рыдала, заходясь приступами смеха, не только таможенная бригада – рыдали все пассажиры злосчастного вагона.

На пути к таможне крылатая слава обогнала Витю. Высыпавшая в коридор ночная смена Чопской таможни откровенно веселилась, расступаясь перед натужно пересекавшим служебный коридор Витей.

– Поаккуратней надо! – сделал замечание таможенник и недовольно покосился на сваленные Витей у входа в рентгеновский кабинет кирпичи.

– Я за специалистом, ждите здесь! – и он оставил Витю наедине с продолжающими любопытствовать сотрудниками таможни.


Минут через десять томительного ожидания появился специалист.

Он отпер дверь, и вскоре все кирпичи просветили. Естественно, что ничего запрещённого к ввозу в СССР в них не обнаружилось.

– Можете быть свободны, – сказал таможенник. – Поезд отправляется через пятнадцать минут, так что поторопитесь!

– А кирпичи? Нам этого добра не надо! – повысил он голос в ответ на попытку Вити улизнуть налегке.

Чертыхаясь, Витя уложил кирпичи в стопку и уже привычным рывком оторвал их от пола.

Бросить опостылевший груз в ближайшую канаву вблизи выхода из здания таможни ему не разрешили. Человек десять таможенников, старательно сохраняя на лицах выражение казённой требовательности, проводили Витю до самого вагона.

У подножки вагона Витю поджидал очередной сюрприз.

– Не пущу! – сказал проводник. – Провоз строительных материалов в пассажирском вагоне запрещён!

– Пускай уж! А то сейчас весь состав тормознём! За засорение территории таможенного терминала! – вступились за Витю таможенники.

Проводник нехотя посторонился.


Спустя полчаса, сразу после пересечения санитарной зоны, Витя заперся в туалете мерно постукивающего колёсами вагона. Стиснув зубы, он по одному выбрасывал ненавистные кирпичи в темень оконного проёма.

Выбросив очередной снаряд, Витя замирал и чутко прислушивался.

Убедившись, что метание прошло без последствий, он вздыхал и наклонялся за следующим кирпичом.


20.05.2004 г.

За попытку угона

Моему другу, прекрасному рассказчику и неоднократному победителю телевизионных конкурсов «А вам слабо?» Игорю Ивановичу Денисову

В офицерском кафе работало два кондиционера. С августовским ашхабадским зноем они явно не справлялись, и всё же, благодаря этим рожденным в соседнем Азербайджане ящикоподобным близнецам, кафе было самым прохладным местом в артполку. Но не только и не столько прохлада привлекала офицеров-артиллеристов. Причина популярности заведения была в другом – местный Военторг бесперебойно обеспечивал свои торговые точки довольно приличным красноводским пивом. На фоне местного мутновато-кислого пойла с невзрачной этикеткой на русском и туркменском языках, которое и язык-то не поворачивался называть пивом, красноводский продукт выглядел божественным нектаром.

Основной наплыв посетителей наблюдался к вечеру, когда в кафе заходили охладиться и отметить окончание ещё одного дня службы утомлённые здешним солнцем "боги войны" (артиллеристов, в традиционной русской военной Табели о рангах называют "Богами войны"). В дневное же время было трудно застать момент, когда, неторопливо попивая пивко, за столиками находилось бы больше трёх-четырёх офицеров. Служба… – она к такому расслаблению не располагает.

Вот и сейчас в кафе было всего три посетителя – смакующие красноводское светлое офицеры были в равных званиях. Если бы главным героем повествования не был только один из них, то у автора был бы соблазн назвать этот рассказ "Три капитана".

За ближним от стойки столиком сидел начальник связи артполка капитан Игорь Денисов со своим, проездом оказавшимся в Ашхабаде, давним другом. В углу, в тени пыльных штор, под пыльным фикусом допивал уже вторую бутылку красноводского светлого пыльный капитан, имя и фамилия которого, за древностью владельца, были почти забыты большинством из сослуживцев. Называли его просто и незатейливо – Петровичем. Пожилой капитан настолько сросся с полученным от собственного отчества прозвищем, что большинству его коллег и в голову не приходило, что у этого ветерана военной службы может быть имя, тем более фамилия. Услышав его фамилию по телефону или встретив её в денежной ведомости, они не сразу понимали о ком, собственно, идет речь.

Петрович – он и есть Петрович.

И в самом деле – какая может быть фамилия у детали пейзажа?


Однако у проезжего капитана Петрович определенный интерес вызвал. Дородная буфетчица скрылась в подсобке, а потому бабы, как естественный объект интереса, из и без того скудного местного списка развлечений выпали. Среди достойных внимания явлений остались красноводское светлое и Петрович. Ещё то чудо природы. Даже в богом забытом САВО (Среднеазиатском Военном Округе) не каждый день встретишь столь потрепанного службой офицера.

Сказать, что Петрович был худ и морщинист – слишком мягко сказать. Он был буквально высушен свирепым азиатским солнцем. Когда Петрович скупым изящным движением пустынного варана подносил к губам кружку с пивом, казалось, что оно начинает чудесным образом испаряться, ещё до того, как его губы касались прохладной пены.

Петрович казался символом армейской жажды САВО.

Рубашка с короткими рукавами на этом ветеране-артиллеристе выцвела до естественного желтоватого цвета тканевой основы. Погоны были настолько чумазы и измяты, что казалось, будто их во время пустынного перехода усердно жевал оголодавший верблюд. Рассыпанные по складкам погон звёздочки соответствовали капитанскому званию более чем условно – скорее изображали смесь затейливых акробатических этюдов и иллюстрацию к понятию броуновского движения из школьного учебника физики. Разношенные коричневые туфли Петровича скорее напоминали банные шлепки, а форменные брюки, просрочившие все мыслимые сроки носки, напрочь утратили способность иметь наглаженные стрелки, зато приобрели цвет и текстуру кожуры увядших клубней прошлогоднего картофеля.


– Что это за чудо? – спросил приезжий капитан.

– Это? – рассеяно переспросил Денисов, – Это Петрович. У него по молодости случилось взыскание от Начальника Генерального Штаба. Вот и застрял в капитанах. Навеки.

– От какого начальника штаба? – не сразу врубился приезжий.

– Начальника Генерального Штаба Вооруженных Сил СССР, – будничным голосом разъяснил Денисов.


Оба сосредоточенно замолчали. Надо сказать, что военный человек может быть наказан любым вышестоящим прямым начальником. И, чем он, этот начальник, выше, тем менее реально последующее снятие полученного взыскания. Дисциплинарный устав гласит, что снять взыскание может либо наложившее его лицо, либо другой прямой начальник, стоящий по отношению к наложившему взыскание выше по служебной лестнице. Добавим, что без снятия взыскания дальнейший служебный рост офицера невозможен.

В наших Вооружённых Силах выше Начальника Генерального Штаба только Министр Обороны. Для простого капитана и его начальников ступеней на десять вверх – это абсолютно недосягаемый уровень. Никто и никогда не рискнёт привлекать внимание столь вышестоящих особ, ходатайствуя за ничтожного капитана. Не рискнёт вовсе ни в силу его ничтожности – чувство самосохранения не позволит никому даже помыслить об этом. Разве что Петрович не насовершает чего настолько значимого, что будет достоин звание Героя Советского Союза. Не менее.


– Где это его угораздило? – не сразу осмыслил сказанное приезжий капитан.

– На целине. Кстати, если угостишь Петровича пивком, он тебе сам всё расскажет. Ещё та история…


Пару минут спустя Петрович уже сидел за одним столиком с молодыми капитанами, с удовольствием дегустируя неожиданное угощение. Дегустировал и рассказывал.

– Был я молодой и зелёный. Свежеиспечённый капитан, вроде вас, – вещал он.

– Послали меня по разнарядке на целину. В Казахстан. В один из колхозов. На уборку урожая. На два месяца. Назначили командовать выделенной от нашей дивизии сводной авторотой.


Через две недели на одном из наших ЗИЛов стуканул двигатель. Отправили его на ближайшую МТС в немецкий колхоз для ремонта. Кинули жребий – присматривать за водилой выпало мне.

Три дня немцы перебирали нам движок, а мы с водилой по вдовушкам самогон пили.

На четвертый день будят – машина и обед готовы.

Целинным-то колхозникам главное что? Главное, чтобы военные помогли урожай убрать. Вырастить-то они вырастят. Научились. А вот возить это добро своих машин не хватает. Поэтому они без всяких споров не только свои, но и наши машины ремонтировали. Тем более что с хорошими мастерами у немцев никогда проблем не было.

Пообедали мы, значит, и сели на отремонтированный ЗИЛок. Убывать в расположение. Нам с собой ещё, как водится, дали бутыль самогона, каравай домашнего хлеба, а к нему шмат сала и несколько головок чеснока. Мы и поехали.

В степи оно как? Сориентировались по солнцу и компасу, вычислили направление на полевой стан и поехали. Степь она гладкая, как стол. Куда не поедь – везде ровно. Где едешь – там и дорога.

Короче, едем мы, едем. Полдороги проехали. Смотрим: впереди, прямо по курсу, с неба такая круглая дура на здоровенном оранжевом парашюте опускается. Мы – по тормозам.

Долетела она почти до земли и, только коснулась верёвкой поверхности (у неё внизу то ли трос, то ли верёвка какая-то болталась), как пыхнет огнём. Типа ракет со всех сторон этой дуры. Пыхнула и шмяк на землю. Метрах в пятидесяти от нас. Аж по земле удар пошёл.

Шмякнулась, парашют отцепился и на нас его ветром понесло. Короче, залепило нам этим парашютом всю кабину – еле вылезли.

– Что, – говорю водиле, – пошли космонавтам вылезти поможем? – и, на всякий случай, уточнил. – Не помнишь, кто там сейчас летает?

Я то помнил, что эти летуны, после своих полётов и невесомости, пешком ходить разучиваются. А вот водила, кто там у нас летает, так и не вспомнил. То, что там кто-то на сей момент был, я и без него знал, а он – даже этого не помнил. Никакой памяти у молодёжи!!!

Во, думаю, конфуз! Встретить первым космонавтов, а как их там по фамилиям – ни сном, ни духом. Неудобняк…

Добежали мы, значит, до этой круглой дуры, оббежали кругом. А люков-то и нет! Во всяком случае, таких, в которые человек пролезет.

Стоим, как идиоты. Потом я смекнул, что это спутник. Он, хоть и повыше нас был, но для человеков внутри явно маловат. Да и кроме номера на корпусе только две пятиугольные таблички с гербом Союза. Никаких там надписей, – типа "Союз", "Салют" или там "Прогресс". Фуфло, короче.


От обиды советский человек в Петровиче и в водиле временно отошёл в сторонку. Пока он там перекуривал, на первый план выполз российский мужик с его практической сметкой.

Для разминки Петрович и водила в темпе, пока не приехали владельцы спутника, поделили жутко дефицитный по тем временам парашютный шёлк. Водиле досталась четверть, а Петрович, как старший по званию и по возрасту, взял себе остальную часть яркой парашютной ткани.

– Я тебе говорю, – степенно вещал он водиле, – куртки из него получаются красивые и непромокаемые. Здоровская вещь, этот парашютный шелк. Для космоса всяко фуфла не сунут. Самый наилучший подберут. Ответственность, да и денег на это дело, сам знаешь, не жалеют. Но, смотри, языком не болтай.

– Не маленький, понимаю, – обиделся водила.


Слегка запыхавшиеся, они сели на бампер ЗИЛка перекурить. Их взгляды, покружив некоторое время по сторонам (а не летит ли вертолет за найденным ими спутником?), медленно остановились на стропах, только что отрезанных ими же от парашютного полотнища. Не сговариваясь, Петрович и водила бросили недокуренные папироски и вскочили.

Через пять минут космические стропы были поделены и спрятаны.

В ходе продолженного перекура в капитана и солдата вернулся ненадолго отлучившийся "советский гражданин и патриот":

– Товарищ капитан, они там что, ошизели? – вдруг вспылил водила. – Не едут и не едут. Никакой ответственности!!! А вдруг тут уже какие шпионы, или там мародеры орудуют?

– Да, уж… Непорядок! – согласился капитан.

– Скоро стемнеет, – продолжил водитель. – Что делать будем?

– Ну… Мы с тобой государственное имущество бросить никак не можем. Потому как и сами – люди государственные, – ответил ему Петрович.

– Это что же, нам с вами теперь без ужина, может даже всю ночь, тут загибаться? Из-за каких-то байконуровских раззвездяев? Они там спутники теряют, а мы крайние?!

Петрович осторожно скосил один глаз на свой, забурчавший при упоминании об ужине, живот и прислушался. Живот не унимался. Другой глаз Петровича повело в сторону ЗИЛка, в кабине которого лежало аккуратно упакованное сало. При мысли о душистом сале, о вкусе целинного хлеба домашней выпечки, о чесноке и самогоне Петрович чуть не растерял остатки самообладания. Но… пить офицеру с рядовым составом… Одно дело сделать вид, что не чуешь запаха, совсем другое – разливать собственной рукой…

– Ночевать по-всякому не будем, – сглотнув слюну, решил Петрович. – Подцепим эту дуру стропами за фаркоп, и потащим на полевой стан. Благо недалеко осталось. А там пусть начальство думает! У него голова большая!!!


Распаковав спрятанные сокровища, капитан и солдат, скрепя сердце, выделили по восемь строп на государственные нужды.

Военные корреспонденты и прочая пресса при этом отсутствовали, и написать о самопожертвовании наших героев, их бескорыстии и беззаветной преданности государственным интересам, вкупе с правильным осознанием своего патриотического долга было некому. Не было рядом и велеречивых политработников, а потому некому было сопровождать натужное движение военного ЗИЛка чтением утверждённых специально для такого случая патриотических лозунгов, а также озвучивать степь включением записей патриотических песен.

Впрочем, последний пробел, в меру своих скромных сил, капитан и солдат восполнили. Трясясь в прокуренной кабине ЗИЛка, они с каким то веселым отчаянием мычали себе под нос. Оба. Водила без слов выводил "Союз нерушимый республик свободных, сплотила навеки великая Русь…". Более начитанный капитан мычал, словно племенной бык вослед уводимым на вечернюю дойку коровам: "Наверх вы, товарищи, все по местам – последний парад наступает. Врагу не сдается наш гордый "Варяг", пощады никто не желает…"

И солдату и капитану казалось, что они поют одно и то же. Впрочем, тотальное отсутствие слуха, а также явная схожесть мелодий могли сыграть с ними и не такую шутку.

* * *

На полевом стане ужинали.

В лагере не было видно ни одного человека.

Столовой военным целинникам служила огромная палатка. Во время войны или крупных учений такие палатки используют для развертывания полевых санпропускников с умопомрачительной пропускной способностью. Неудивительно, что палатка вмещала весь наличный состав полевого стана. За отдельными столиками на увесистых армейских табуретах сидели ожидавшие ужин офицеры. За тремя длинными столами, на расположенных по бокам узких лавках, расположились военные водители. Стоявшие у раздаточных столов повара и трое дневальных, воюя с прилипающими половниками, раскладывали по тарелкам исходящую паром свежеприготовленную гороховую кашу.


Въехавший в лагерь автомобиль, волочивший за собой напоминавший сферическую цистерну, никто не встречал. ЗИЛок медленно прокатился между палатками и остановился у металлической эстакады.

Появившиеся из кабины Петрович и водила синхронно хлопнули дверями, и, задумчиво покручивая отсиженными задами, не торопясь, кряхтя и потягиваясь, вдоль разных бортов приблизились к своей находке.

Взор Петровича остановился на боковине спутника, на той её части, где в лучах закатного солнца благородно отсвечивала пятиугольная табличка с рельефно выпирающим из неё гербом Советского Союза.

Такую же табличку с противоположенной стороны рассматривал водила. Перестав ковыряться в носу, он выглянул из-за спутника и, обнаружив уже не первое за сегодняшний день совпадение интересов, безо всякой на то команды кинулся в кабину.

– Я сейчас! – крикнул он на ходу. – У меня и ключ подходящий есть!


Группа сопровождения ЦУПа (Центра управления полётами) предполагаемую точку приземления сверхсекретного разведывательного спутника вычислила ещё до подачи команды на включение его двигателей. Если быть совсем точными, то точка приземления фигурировала в расчетах ЦУПа в качестве исходных данных. Задавшись этой точкой, орбитальщики определили необходимое время и точку схода с орбиты, а также продолжительность работы двигателей, которые, при штатной работе всех систем, должны были столкнуть спутник на пологую траекторию снижения, кончавшуюся в заданной точке целинной казахской земли.

Процедура встречи спутников уже давно стала привычной рутиной и, как всякая рутина, со временем была сведена её исполнителями к рациональному минимуму действий.

Орбитальщики определяли точку посадки. Группа слежения – по сигналам маяка садящегося спутника – подтверждала штатность производимой посадки, а, после приземления спутника, определяла треугольник ошибок с вероятными координатами приземлившегося аппарата.

Получив координаты района поиска, вертолетчики поднимали в воздух тяжёлую транспортную машину, летели к означенному району, цепляли спутник тросами, а затем в темпе везли на спецплощадку. На этом процедура встречи считалась законченной. Дежурные службы делали в своих журналах соответствующие отметки и успешно забывали обо всём произошедшем, переключившись на другие животрепещущие дела.

* * *

Тяжёлый МИ-10 прибыл к месту падения спутника к вечеру.

Экипаж вертолёта ещё с прошлого вечера готовился к походу в баню. Были закуплены пиво и водка, приготовлены закуска и веники. Всё подлётное время предвкушавший прелести русской бани экипаж с энтузиазмом обсуждал степень собственной готовности к означенному мероприятию. При выходе на точку встречи с космическим шпионом, у командира осиновым колом в горле застрял кусок незаконченной фразы.

Спутника не было!

Ясно виднелось тёмное пятно высохшей степной травы, напрочь выжженной тормозными пороховыми зарядами. В земле наличествовала вмятина, в которой ещё совсем недавно копчёной курицей покоился искомый спускаемый модуль. От вмятины за горизонт, отливая свежеобнажённой плодородной целинной почвой, удалялся след.

Чёткая, прямая как стрела, линия.

Спутника не было!


– Э-э-эээ—у-ууу—о-о-о… – сказал командир экипажа, указывая подчинённым на очевидное.

Палец командира при этом так до конца и не разогнулся. Можно было подумать, что он пытается нажать на воображаемый курок воображаемого пистолета, либо цепко удерживает воображаемый стакан с любимой народом жидкостью для снятия стрессов.

Кто-то из экипажа произнёс: "Б…ть!!! Американцы спутник спёрли…!" – и понеслось!


Упоминание об американцах попало в суматошный доклад командира экипажа по радио. Через тридцать минут руководитель ЦУПа в хлде срочно организованной телефонной конференции доложил на вопрос то ли Министра Обороны, то ли Начальника Генерального Штаба о принимаемых мерах, что в произошедшем усматриваются действия забугорной разведки. И что на происшествие выехала многие годы бездельничавшая группа спецназа, специально содержавшаяся при космодроме именно для таких целей.


Спецназовцев собирали более часа. За это время Группа слежения по встроенному в спутник маяку несколько раз выдала уточнённые координаты похищенного космического аппарата. Данные свидетельствовали, что спутник переместился от точки приземления на двадцать с небольшим километров и теперь пребывает в неподвижности.


Последнюю ориентировку от высокого начальства командир группы захвата получил уже в воздухе:

– Побыстрее, ребятки! Судя по всему, наши секреты уже потрошат! Покажите, им, сволочам! Оборзели, понимаешь ли, в корягу… ЦРУ хреново! В центре Союза спутники угоняют!!!


Вертолеты спецназа сели у небольшого кургана, в полукилометре от заданного квадрата.

Спецназовцы горохом рассыпались по степи и скрытно, перебежками, с двух сторон оббежав курган, взяли полевой стан автобата в клещи.

Сомнений они не испытывали. Они знали, что они – элита и в состоянии надрать задницу хоть чёрту, хоть самому Господу Богу. И в самом деле, отчего не надрать, если команда "фас" уже произнесена?


Первые палатки оказались пустыми.

Чуть далее, из самой большой, похожей на огромный ангар, палатки раздавался приглушённый гул голосов, скребло и позвякивало металлом о металл.

Командир группы знаками показал: окружить, ошеломить и взять мерзавцев на горячем. Возбуждённое воображение рисовало ему картины сопротивляющихся одетых во все чёрное американских шпионов. Вооружённые гаечными ключами, паяльниками и непонятными приборчиками, они безуспешно пытаются отбиться от его волкодавов.

"Мерзавцев" и в самом деле взяли "на горячем". Раздача каши закончилась, и военные целинники только что осторожно приступили к трапезе. Гороховая каша поедается она исключительно в горячем виде, поскольку остыв, становится совершенно непригодной для употребления в пищу. Одно хорошо – по какой-то странной прихоти природы, остывает сей продукт очень медленно, что, собственно, способствует процессу его употребления.


Командир коротко свистнул, и спецназовцы, безжалостно взрезав брезентовые стены, материализовались в столовой. Их лица были скрыты за непривычными в те времена масками, короткие автоматы хищно водили ноздрями стволов. Бесшумное появление и зловещий вид спецназа ошеломил всех. Ложки с горячей кашей замерли на полпути. И только командир сводного целинного отряда, машинально отметив, что за испорченную палатку интенданты спустят с него три шкуры, недовольно взревел:

– Что это еще за срань? Какого х….рр…р-р!!! – продолжить столь экспрессивную мысль он не успел.

Ближайший спецназовец скупым точным движением надавил командиру на затылок. Лицо командира оказалось в обжигающе горячей каше.

Рефлекторное движение ещё нескольких офицеров и солдат было прервано столь же молниеносно и тем же способом. Остальные целинники застыли, кося глазами на непрошеных гостей и наблюдая за своими отплевывающимися и чистящими испачканные лица товарищами.


– Где спутник? – спокойным будничным голосом спросил командир спецназовцев.

– Какой ещё на х… спутник? – снова возмутился командир, стряхивая с правой ладони остатки клейкой отвратительной ядовито-зеленой каши.

После этих слов лицо командира снова оказалось в той же тарелке. Спецназовский коллега, в два шага переместившись к нему, ухватил командира за воротник и рывком выудил из тарелки. Страшно вытаращив глаза, в упор, прямо в залепленное пластилинообразной массой лицо, пролаял:

– Последний раз спрашиваю – где искусственный спутник Земли?

– Какой ещё на х… спутник? – с нешуточной обидой переспросил упрямый командир.

В это время в палатку вбежал ещё один спецназовец.

– Командир! Технари говорят – не здесь! Отсюда западнее! – заявил он.


Командир крутнул в воздухе затянутой в чёрную кожаную перчатку рукой, и спецназовцы мгновенно вывалились за пределы палатки через те же самые пару минут назад проделанные ими прорехи. На ходу рассредоточившись они быстро двинулись вслед за прилетевшим с ними технарём, с энтузиазмом вертевшим над головой сложной ажурной конструкцией, отдалённо напоминающей антенны пеленгационных приёмников лисоловов.

Минуту спустя за спецназовцами потянулись любопытствующие автобатовцы.


Захват похитителей спутника был произведен молниеносно.

Вот они что-то увлечённо крутят, оседлав сферическую поверхность похищенного агрегата. А вот уже лежат лицом в землю, с заломленными и закованными в наручники руками. И на каждом из них сидит по три азартно сопящих спецназовца.

Можем, когда хотим!

Особенно, когда своих ломаем.


Солдата и капитана препроводили в КПЗ. Каждый день их допрашивала прибывшая из Москвы бригада следователей КГБ. Их путали, пугали, им сулили и грозили, и, в конце концов, все устали.

Водилу отпустили на третий день. Петровича – на пятый. С обоих, на всякий случай, взяли подписку о неразглашении сроком на пять лет.

* * *

Месяц спустя Петрович вернулся в родной артполк. Бывший балагур и весельчак превратился в хмурого и неразговорчивого человека. В глазах Петровича треснувшим вязким битумом застыла тоска, он стал шаркать ногами при ходьбе и перестал смотреть на небо.


Ещё через полмесяца пришла Выписка из Приказа Начальника Генерального Штаба Вооружённых Сил СССР. Высочайшим эдиктом до всех заинтересованных лиц было доведено, что Петрович наказан. Он был предупрежден о неполном служебном соответствии «ЗА ПОПЫТКУ УГОНА ИСКУССТВЕННОГО СПУТНИКА ЗЕМЛИ».


23.10.2002 г.

Удмурт

« УДМУРТЫ (самоназвание – удморт, укморт), один из народов финно-угорской языковой группы, сформировавшийся как этнос на территории современной Удмуртской Республики…»

Кандидатов на поступление было пятеро.

Четверым из них было по семнадцать лет, и только одному – восемнадцать. Припозднился в свое время со школой. Впрочем, с кем не бывает…

Отвечавший за оформление их личных дел офицер привычно сверял заполненные анкеты и биографии с данными официальных документов. Он уже привык к тому, что волнующиеся мальчишки постоянно допускают ошибки. Что в муках рожденные первые самозаполненные абитуриентами бумаги непременно имеют расхождения с данными паспортов, комсомольских билетов, характеристик и прочих свидетельств их состоятельности…


Звание офицер имел капитанское. Фамилия его была Балтаев, и личностью был он по-своему незаурядной. Работал Балтаев в районном военкомате. И работал, надо сказать, с душой. С фантазией работал. Любил он свое дело. И получалось всё у него как-то на удивление легко и красиво, ладно так и очень душевно получалось…

Он вселял надежду, и он же был её гарантом.

У многих было ощущение, что это не в военных училищах принимают вчерашних мальчишек в курсанты. Казалось, что именно сам Балтаев единолично вершит это таинство.


В глазах родителей абитуриентов простой военкоматовский капитан олицетворял собой обещанную заботу власти о простых людях. А то, что эта забота была направлена именно на их мальчиков – воспринималось с особенным теплом. Много ли надо было советскому человеку для счастья? Особенно такому, у которого подрастали сыновья?

Капитан напоминал им легендарного участкового – инспектора Анискина, досконально знавшего каждого жителя во вверенном ему участке, невзирая на пол, видовую принадлежность к животному миру и сложившиеся отношения с уголовным и административным законодательством.


К вежливому, подтянутому, всегда невозмутимому и внимательному капитану родители абитуриентов и уже состоявшихся курсантов питали самые теплые чувства. Они сравнивали с ним свое подросшее чадо и тихо млели, доходя до кондиции в соусе честолюбивых грёз.

Память у Балтаева была феноменальная. Он годами помнил прошедших через его руки абитуриентов, а также имена и отчества их родителей. Он знал, где и кем работает каждый из родителей его крестников, и, при необходимости, всегда умел найти для них успокаивающие и греющие душу слова.

В углу его кабинета стояла простая армейская тумбочка, на которой специально для родителей его мальчишек, на простеньком подносе в постоянной боевой готовности стояли фарфоровый чайничек со свежезаваренным зеленым чаем и хрустальная вазочка с печеньем.

Балтаев был добрым семейным ангелом капитанского звания.

А кто сказал, что таких не бывает?

* * *

Сидевшие напротив капитана мальчишки понимали рутинный характер происходящего действа, но все равно волновались. Их не успокаивали ни данные накануне заверения о том, что все будет нормально, ни исключительно хорошая репутация капитана, ни даже его явно доброжелательный настрой.

Мало ли, что может не понравиться военкоматовскому чиновнику в их бумагах…


Балтаев, сверяясь с листком автобиографии, быстро листал очередной паспорт.

Он удовлетворенно хмыкнул и уже было отложил проверенный документ, но что-то там ему не понравилось, и капитан снова его открыл. Сличил какую-то графу с соответствующей строкой в автобиографии, нахмурился и недовольно постучал по лежащему на столе стеклу шариковой ручкой.

Сашка Ладыкин, тот самый восемнадцатилетний абитуриент, как и его товарищи, внимательно следил за манипуляциями капитана… Он насторожился и замер, узнав зеленокожую обложку своего паспорта.

Когда явно озадаченный Балтаев вдруг прихлопнул на шее невидимого комара, Сашка вздрогнул.

Ему почему-то показалось, что разом прихлопнули все его мечты.

Спустя какое-то время капитан коротко кашлянул. Иронично взглянул на заметно побледневшего Сашку. И кашлянул еще раз…

– Так какой ты там, говоришь, национальности? – нейтральным тоном спросил он.

– Ру-ру-русский…

– А что же это у тебя, ру-ру-русский, в паспорте "удмурт" написано?

– Г-где?

– В паспорте! В главном таком документе гражданина СССР, который твою, сидящую напротив меня, личность удостоверяет. Я непонятно спросил? – развеселился Балтаев.

– Где? – зациклило Сашку.

Балтаев, не торопясь, раскрыл паспорт на нужной странице, развернул его и в таком виде протянул через стол в направлении Сашки. Со своих стульев привстали все пять мальчишек и с любопытством (Сашка с недоумением) уставились на раскрытые перед ними страницы.

В пятой графе черным по светло-зеленому значилось "удмурт". Каллиграфичность записи не оставляла абсолютно никаких сомнений в правильности прочтения.

– Так ведь это… Русский я, – жалобно заметил Сашка, – ошибка это…

– И ты, конечно, первый раз этот каприз природы в своем паспорте видишь? – уточнил Балтаев.

– Угу…

– Угу-угу, – передразнил он Сашку, – в шестнадцать лет паспорт получил, и за два года так в него и не заглянул? Что же теперь с тобой, бедолага, делать? А давай-ка, по-быстрому свою автобиографию переписывай. Пиши "удмурт" – и дело с концом! А то, пока паспорт менять будешь, да доказывать в милиции, что не верблюд – все сроки просрочишь. И пролетишь с училищем, как фанера над Парижем. Давай-ка переписывай!


Балтаев ухватил из аккуратной стопки бумаги самый верхний листок, щелчком запустил его по столу в сторону Сашки и дробно катнул вдогонку ручку.

– Так ведь это … – почти расплакался Сашка. – Не хочу быть удмуртом! Это же на всю жизнь потом! А родителям, что я скажу? А?

– У нас все национальности равны! – резонно заметил Балтаев. – Вот я, например, таджик: и ничего – живу! До капитана дослужился, через год – майором буду!

– Так Вы – настоящий таджик! Вам и терять нечего! А мне-то с какой радости удмуртом становиться? – не сдавался Сашка.

– Аполитично рассуждаешь, Ладыкин! – голосом Саахова-Этуша из "Кавказской пленницы" ответил Балтаев. – На съезде, помнишь, что сказали? Мы все теперь одна новая историческая общность – "советский народ"! Пока училище закончишь, глядишь, пятую графу вообще отменят! Всё к тому идёт. Так что, зря ты упорствуешь! Пиши "удмурт", а то мне тут отправку дел задержишь и все показатели испортишь!


У Сашки повлажнели глаза.

– Не хочу удмуртом, хочу русским остаться!

– Ну что с тобой, горемыка, поделаешь? – сдался капитан. – Давай уж я тебе бумагу в милицию от военкомата выправлю. С просьбой о содействии. Пусть немного ускорятся и помогут будущему офицеру. Два дня тебе на всё. Больше дела держать не смогу. Сроки отправки заканчиваются. А медкомиссию в Центральном военкомате я тебе отдельно организую. С обычными призывниками. Попрошу там докторов… Согласен?

Сашка благодарно закивал.

– Но ты уж там, в милиции, не выступай! Веди себя корректно. Кайся, кивай… Не только свои, но и все родительские документы прихвати… Главное, не спорь с ними, с милицией. А то они военных не очень любят. Не должны, в принципе, нагадить, но всё же… Справку из ЖЭКа о прописке еще сегодня взять не забудь! Всё понятно? Ну… свободен!!!

Сашка кивнул, попрощался и пулей вылетел из кабинета. Балтаев же, выудив из стопки на столе очередной паспорт, принялся за его изучение.

– Ну-тс, кто тут у нас еще… афроамериканцем числится? – спросил он у оставшихся абитуриентов. – Что притихли? Страшно? То-то же!!!

* * *

На следующий день у кандидатов на поступление в училища была медицинская комиссия.

Когда наша четверка появилась у временно оборудованных под медицинские нужды кабинетов Центрального военкомата, их уже ждал Сашка Ладыкин.

Вид у него был понурый и какой-то виновато-пришибленный.

Здороваясь, он старательно отводил взгляд и при этом бормотал нечто совсем невразумительное, вялую ладошку подавал для рукопожатия как-то неуклюже…

– Ты что, Саньк, решил-таки паспорт не менять? – поинтересовались у него товарищи. – Решил в удмурты подписаться? Или сразу, прямым ходом в эту… как её… новую историческую общность?

– А в паспорте напишут "общественное животное"! Правда, Саньк?

– Не решил, – ответствовал смущенный Санка. – Я это… того… Удмурт я, оказывается…


Товарищи его от такого заявления опешили. В обозначившейся паузе Сашкин голос звучал как-то особенно тоскливо…

– Вот, жил себе, жил… А оказалось, что я какой-то грёбаный удмурт!.. И всего-то побыл русским – восемнадцать лет… Теперь удмуртом жить буду. До самой смерти… – и, совсем ни к месту, неизвестно в чей адрес, с надрывом добавил. – Падлы!..

* * *

За день до этого возбужденный событиями в военкомате Сашка прибежал домой с предельно озабоченным выражением лица. Он мельком взглянул на настенные часы, уже двадцать лет исправно выуживавшие висевшую на длинной цепочке латунную гирьку.

Часы показывали половину второго.

Мать была на работе.

Отец, выспавшийся после ночной смены и вполне довольный жизнью и погодой, жизнерадостно блаженствовал за тарелкой борща.

– Ты что такой взъерошенный? – спросил он Сашку в промежутке между двумя ложками и с хрустом надкусил дольку чеснока.

– Да вот, бать, боюсь, как бы моё училище медным тазом не накрылось …

– Это ещё почему?

– Ошибка в паспорте обнаружилась. Национальность у меня там не та записана. В милиции напутали…

– А ты, балбес, куда два года смотрел? – поинтересовался батя. – Теперь, сын, это дело, надо полагать, менять придётся? И, небось, совсем срочно? …

– Да вот, придётся…

– "Вот" под себя не постелешь, и шубу из "вота" не сошьешь, – резонно заметил отец.

– Да понимаю я, понимаю, – ты не трави мне душу, а лучше паспорт свой и матери дай. И скажи, где мое свидетельство и прочие бумаги у нас лежат, – мало ли что понадобится? Сейчас пообедаю и побегу брать справку о прописке в ЖЭКе. А завтра, с утра, в паспортный стол поскачу.

– Да вон, в шкатулке в серванте всё и лежит. Бери что надо и действуй, скакатель… Кстати, а какую там тебе национальность в паспорт-то впендюрили?

– О, пап, это вообще песня! В "удмурты" меня записали!

– Ага, – сказал отец меланхолично, съел пару ложек борща и уточнил. – А ты кем хотел быть?

– Как кем? – не понял Сашка. – Русским, конечно!!!

Третьей ложкой отец поперхнулся.

– Странное дело, сын. Мать – удмуртка, я – удмурт… Ты-то какого хрена вдруг русский?


Послесловие:

Владимир Иванович Даль как-то сказал: "Ни призвание, ни вероисповедание, ни сама кровь предков не делают человека принадлежащим к той или иной народности. Дух, душа человека – вот где надо искать принадлежность его к тому или другому народу. Чем же можно определить принадлежность духа? Конечно, проявлением духа – мыслью. Кто на каком языке думает, тот тому народу и принадлежит. Я – думаю по-русски.".


09.03.2005 г.

С обучением на японском

Всё началось со сдачи экзамена по Теории связи.

На принимавшей экзамен кафедре было несколько адъюнктов и докторант – ВВУЗ готовил не только военных инженеров, но и научные кадры. Кому-то из этих "кадров" срочно потребовался подробный перевод патента, умыкнутого где-то по-случаю нашими разведчиками. Краткой аннотации на русском языке к заказанному по соответствующей пересылке материалу оказалось недостаточно.

Надо, значит надо.

В армии понятия "невозможно" не существует. Четырём курсантам-отличникам, вместо подготовки и сдачи экзамена, было предложено перевести этот патент.

С иностранного языка.

За соответствующее вознаграждение. Т. е. за пятерку в зачетке.

Курсанты сразу же согласились. Когда студенты, а тем более военные студенты, отказывались от халявы? Пусть и заслуженной упорной учебой в семестре, но халявы? Было озвучено, что того патента всего-то четыре машинописных листа.

В училище изучали всего два иностранных языка – английский и немецкий, но библиотечные фонды содержали словари всех технических держав, имелись словари и просто мало-мальски способных воевать государств. Даже такие экзотичные как русско-арабские и арабо-русские. И так вплоть до суахили.

Любой словарь – это лишь разновидность справочника, а какой инженер не сумеет воспользоваться справочником?

Но халява не прокатила. Пахать пришлось не разгибаясь.

Патент оказался на японском языке.


Первые же страницы словаря повергли самодеятельных переводчиков в шок.

Оказалось, что в Японии принято иеролиграфическое письмо. Впрочем, это было известно заранее. Кроме того было известно, что иероглифы в качестве материального носителя японской письменности были заимствованы из Китая. Не было известно лишь точное количество этих самых иероглифов… Более двух с половиной тысяч! И это притом, что для среднего европейца два наугад взятых иероглифа похожи так же, как два наугад взятых японца. Или китайца, если быть ближе к упомянутому восточному первоисточнику.

Впрочем, хрен редьки…


Курсантам повезло – патент был написан слоговыми иероглифами!

Дело в том, что в VIII–IX веках в Японии, для упрощенного написания документов, были приняты две разновидности слогового фонетического письма. Катакана и хирагана. Базовые иероглифы характерных слогов-слов были в них предельно упрощены, и теперь можно было собирать слова из слогов. Как мозаику. Или, если хотите, паззл. Грамотный японец вполне узнавал начертание прототипа, знакомое со времен третьего тысячелетия до н. э.

Известно, что проще всего приживается и не вызывает отторжения то, что упрощает жизнь. Слоговое письмо жизнь упрощало, а потому отторжения не вызвало и прижилось.

Впрочем, сфера употребления катаканы и хираганы была довольно узка. И в 1969 году, специально для документов техногенного характера, была принята ещё одна версия упрощённого слогового письма. В этой версии базовых слогов оказалось немногим больше двухсот пятидесяти. Злые языки говорили, что это было сделано в угоду производителям японских печатных машинок, захотевшим сэкономить на количестве клавиш.


Через несколько дней перевод японского патента был завершён. По ходу мытарств горе-переводчики понавыписывали себе кучу нужных и не очень нужных японских слов. Естественно, с переводом. Получилось что-то вроде словаря-разговорника. Со странной, для взгляда со стороны, направленностью. Лингвисты, те, что не лишены чувства юмора, назвали бы его словарём эстетствующего, но при этом технически подкованного оккупанта-мародёра.

Чего только в этом словаре не было!

Начинался он со слов "онна – юваку-суру – рэмбо-суру – самэру" (женщина – соблазнить – любить – слинять). Плавно переходил к джентльменскому набору для пристрастного допроса плененного самурая, начинавшегося с тривиального "рётэ-о-агэро" (руки вверх!). Затем следовали давно набившие оскомину команды ежедневного распорядка дня (только уже на японском), и заканчивался "разговорник" приятными слуху словами: "тя-но-ю" (чайная церемония), "рабу" (любовь) и "сисю" (сборник стихов).

Спустя пару месяцев словарик скопировало себе подавляющее большинство любопытных до всего необычного курсантов. Развлечением это было или способом отвлечься от рутины – понимайте как хотите.

Ежевечерние разгоняющие скуку упражнения с "тарабарским" разговорником привели к тому, что понемногу весь курс научился вполне сносно командовать и посылать друг друга на языке Страны Восходящего Солнца.


Время неумолимо. Всё бы так и осталось забытым казусом, коими полна жизнь любого военного связиста. Но…

По замене из Афганистана в училище на кафедру автомобильной подготовки и систем электропитания прибыл новый преподаватель. Подполковник. В роскошной шитой фуражке-капелюхе с красным околышем.

Следует заметить, что, носившие чёрные околыши связисты, к "красным шапочкам" относились с изрядной долей презрения. Не было для связиста большего позора, чем принудительное водружение на его голову фуражки с красным "петушиным" околышем. Не счесть числа взысканий, полученных упрямцами "за нарушение единообразия формы одежды", как и не счесть числа отказавшихся от карьерного роста, связанного с непременным надеванием на голову описанного головного убора в очередном месте службы.

Вместе с тем, указывать чужакам, что в нашем инженерном монастыре сей кошмар, цветов пожарной машины, не носят, было как-то не принято. Не поверите, но и военные люди бывают по своему деликатными…

Вот и проходил кафедральный подполковник в красной шапочке достаточно долго, чтобы заступить в наряд дежурным по училищу. Естественно в том самом режущем связистский глаз головном уборе.


Заступил и стоит себе вечером на крыльце курсантской столовой, этаким красношапочным соколом с деловым и важным видом и принимает рапорты старшин, приведших свои курсы на ужин.

– Заводите! – коротко бросает он после каждого рапорта, и курсанты, один за другим, заходят в просторную разгороженную массивными арочными колоннами столовую.

Заметим однако, что строем на ужин в училище ходили только младшие курсы. Старшекурсники просачивались по одному за спиной того же дежурного, пользуясь тем, что вход в столовую был возможен не только с улицы, но и из подъезда старого корпуса, со старинной мраморной лестницы, ведущей вверх, к учебным аудиториям, библиотекам, казармам и т. д. И, соответственно, – привычным путём из аудиторий и библиотек к вечерней каше с кусочком порционного мяса.

У тех же, кто попадал на ужин из общежития и из новых корпусов, был свой оригинальный способ проникновения в столовую. Издалека завидев переминающегося на крыльце дежурного, группа старшекурсников быстро сбивалась в компактный строй, кто-нибудь из них командовал:

– Шагом… марш!

И самонародившееся подразделение, расшаркавшись, в полном соответствии со Строевым уставом, в сторону довольно таки формального ритуала и олицетворяющего этот ритуал дежурного по училищу, попадало вовнутрь столовой.

Так было всегда.

Но подполковник был не в курсе. Мало того, он об этом даже не подозревал. И поэтому, когда третья подряд группа курсантов доложила, что семнадцатый курс для приема пищи прибыл, – ему захотелось разобраться. И навести порядок. Уставной.

Лучше бы он этого не делал.


– Та-а-ак, товарищи курсанты… – сурово сказал подполковник, – и сколько у вас этих самых семнадцатых курсов? Давайте разберёмся!

Курсанты опешили.

Старшие курсы трогать по мелочам было не принято.

К этому привыкли и воспринимали как должное. Это стало традицией. Поэтому раздавшаяся из середины строя реплика ни в коей мере не была попыткой оскорбить подполковника, да и произнесена она была с искренне растерянными интонациями.

– Ты глупый от старости или с детства? – спросил голос из строя.

Подполковник побагровел, а на несдержанного на язык шикнули. Его дёрнули за ремень, и весь строй, не сговариваясь, сделал в сторону дежурного виноватые лица.

Подполковнику надо было сделать вид, что инцидент исчерпан, но он повысил голос.

– Вы хоть понимаете, кто вы, а кто я?! – рявкнул он.

– А как же! – тихо, но очень отчётливо ответил ему всегда скромный и вежливый Лешик Бондаренко. – Ты "ангел с яйцами"!

Следует объясниться: у автомобилистов более чем своеобразная эмблема: два высоко воздетых роскошных крыла, шоферская баранка между ними, от неё вниз рулевая стоечка, заканчивающаяся перекладиной заднего моста с двумя внушительными колёсами по краям. Не надо обладать особо изощренной фантазией, чтобы узреть в описанной эмблеме озвученного крылатого осеменителя.

После фразы Лёшика дежурному по училищу стало плохо. Он был уже не рад. Ни за устав, ни, тем более, за себя. Перед дежурным явственно замаячила угроза, раз и на всю оставшуюся в училище службу, получить не самую благозвучную кличку.

– Готовьтесь! – нашёлся подполковник. – Я самым тщательным образом проверю выполнение вашим курсом распорядка дня! Готовьтесь!

Он раздраженно махнул рукой, и курсанты направились в столовую.


На вечернюю поверку подполковник не пришёл. А вот за двадцать минут до подъема нарисовался на четвертом этаже курсантского общежития.

Его уже ждали.

Все.


Дежурный по курсу вполголоса доложил, что происшествий не случилось, и испросил разрешения поднять старших комнат. Дабы обеспечили организованный подъем и построение.

Подполковник разрешил.

Старших и старшину курса разбудили.

Незаметно прошло ещё десять минут. Пришло время подъёма.


– Ку-у-урс «ки-сё»! (подъем!) – внезапно гаркнул лениво следивший за стрелкой часов дневальный.

Дежурный по училищу недоумённо вытаращился.

"Показалось, – подумал он, – или курсантик зело косноязычен, или… Показалось!!!"

Между тем в комнатах общежития, в просторечии незатейливо именовавшихся камерами, раздались дублирующие команды:

– Ки-сё! Ки-сё! Ки-сё! – надрывались дурными голосами старшие комнат.

"Дуркуют! – подумал дежурный по училищу. – Началось! Вот она та самая курсантская "проверка на вшивость", о которой предупреждали на кафедре!

Вставший вместе со старшими комнат и скучавший в коридоре старшина рывком открыл ближнюю от дежурного комнату. В ней, не смотря на суету в соседних, было подозрительно тихо. Через плечо старшины дежурный увидал безмятежно спящих старшекурсников. Старшина, ругнувшись себе под нос, набрал в грудь побольше воздуха и, специально для сонь, гаркнул:

– Татиагару, ёвамуси! (подъём, бабы!).

– Сорэ-ва е кунай дэс, сэнсэй! (нехорошо, начальник!) – не открывая глаз, заметил один из курсантов. – Мацу (ждать) полчасика, а?

– Сорэ-ва е ий дэс! (ан, нет – хорошо!) – ответил старшина. – Кунай ёко-ни нару! (хорош валяться!) Татиагару, имбайфу! (подъем, бл… женщины нехорошего поведения!). Татиагару, дзёро! (вырезано цензурой).

Через три минуты одевшиеся курсанты стояли в коридоре общежития в относительно ровном строю.

– Нарэ-э-э! (равняйсь!) – протяжно скомандовал дежурный по курсу.

Курсанты перестали переговариваться, и замерли, повернув головы налево.

– Ки-о цукэ! (смирно!) – резко и отрывисто продолжил дежурный. – Касира миги! (равнение направо!).

Он привычно выбросил ладонь к обрезу пилотки, чётко повернулся налево и двинулся к дежурному по училищу.

Тот живо представил, как ему будут докладывать на этом непонятном языке о том, что подъем произведён, и курс готов следовать на зарядку. Дежурному окончательно стало не по себе. Он судорожно замахал рукой, показывая, чтобы дежурный докладывал старшине.

– Касира хидари! (равнение налево!) – нашёлся тот и развернулся в направлении к старшине.

– Модору каэру! (прекратить движение; идти назад!) – тут же отозвался старшина. – Отонасику наса!.(вернитесь на место!).

Дежурный по курсу буквально испарился, а старшина вопросительно повернулся к подполковнику.

– Отправляйте людей на зарядку! – мгновенно отреагировал тот и мысленно перекрестился. Ему было уже совсем нехорошо.

– Ку-у-урс! – скомандовал старшина. – Сусуму! (идти вперед!).

– Ику! Ику! (марш-марш; иди-иди) – подгонял он проходящих мимо курсантов.

Вскоре они, один за другим, быстро исчезли в провале узкой лестницы.

Момент, когда ушел старшина, впавший в ступор дежурный пропустил.

– Э-э-эээ… – сказал он, придя в себя, и упёрся взглядом в стоявшего у тумбочки дневального.

Дневальный старательно вытаращился в ответ. В его взгляде не читалось ничего, кроме беспредельной готовности немедленно, точно и в срок выполнить любое распоряжение дежурного по училищу.

– Э-э-эээ… – наконец решился дежурный. – А на каком это вы… языке?

– На японском, товарищ подполковник! – звонко отчеканил дневальный, и ничего, ни единая мышца, не дрогнула у на его лице.

– А… чего это? На японском? – жалобно спросил дежурный. – Зачем это?..

Стоявший на высокой квадратной подставке и без того рослый дневальный доверительно склонился к самому уху подполковника.

– Так ведь эта… – с таинственным видом сообщил он. – У нас курс того… с обучением на японском языке!

– ???

– Сами понимаете… – продолжил дневальный. – Япония – держава электронная, а мы – училище связи. Инженерное. Электроника, радиоволны и всё такое… Там – готовятся! – показал он пальцем в бетонное перекрытие. – Уже скоро…

Не так давно вернувшийся из Афганистана подполковник-автомобилист удивился, но не очень. Он, скорее, восхитился. Япония – это вам не первобытный пропылённый Афган! В Японии и машины-иномарки, и сакура с Фудзиямой. И, изящные, как фарфоровые статуэтки, японки. Красота, однако… Подполковник представил свою неизбежную замену в ГСВЯ (Группу советских войск в Японии), собственную "Хонду" серебристого цвета в гараже, и у него захватило дух.

* * *

Начальника училища дежурный встречал, как ему и было положено, у ворот КПП.

Когда черная волга бодрого дедка, генерала-майора и Героя Советского Союза в одном лице, Михаила Корнеевича Пилипенко, въехала на территорию училища, – дежурный как раз проверял, как на нём сидит его "красная шапочка". Он дождался, когда правая, прочерченная молнией генеральского лампаса, нога начальника коснётся асфальта, и протяжно скомандовал.

– Смииир-р-рна! – раздалось над плацем, и звонкое эхо разом подняло в воздух стаю воробьев, сидевшую на росших вдоль плаца каштанах.

Дед, по своему обыкновению, рапорт дежурного недослушал.

– Всё нормально? Без замечаний? – бросил он, проходя мимо дежурного.

У того определённо был невезучий день. Вместо того, чтобы ответить утвердительно, он задумался. И вспомнил. И встрепенулся.

– Так точно! – ответил он вдогонку начальнику и неожиданно пожаловался. – Вот только старший курс в столовую ходит мелкими группами. И хамят. На сделанные замечания…

Начальник на секунду остановился.

– Какой курс? – спросил он. – Номер курса?

Но, наблюдая следы явных затруднений на лице дежурного, махнул ладошкой, повернулся и направился в сторону нового учебного корпуса. Туда, где находился его рабочий кабинет.

Дежурному стало неловко. Подполковник до сих пор не разобрался в принятой в училище нумерации курсов. Он не просто путался – номера курсов категорически не задерживались в его голове. Нежелание выглядеть в глазах героя войны законченным идиотом просто разрывало подполковника на части, и он нашёлся!

– Вспомнил! Товарищ генерал! – закричал он вдогонку. – Вспомнил! Это курс, который на японском языке обучается!

Дед остановился. Медленно повернулся к дежурному.

– На японском? – бесстрастно переспросил он. – Где?

– На четвёртом этаже! – невпопад выдал дежурный.

– Ага… – сказал дед понимающе. – Ага! – и отправился в свой кабинет.


Через полчаса подполковника с дежурства сняли, но домой не отпустили.

Его повезли.

В окружной госпиталь.

К психиатру.

На беседу.


Катакана и хирагана….


15.10.2003 г.

Кубик Рубика

Светлой памяти моих однокурсников Сергея Петрука и Дмитрия Катерухина Алексею Саченко, моему однокурснику – моя персональная благодарность за толчок к написанию этого рассказа..

« Венгерский инженер Эрне Рубик (изобретатель кубика Рубика) придумал новую головоломку. Изобретение представляет собой чугунную болванку, закрепленную на деревянной палочке. По свидетельству игравших, без особого труда ломает практически любую голову».

(анекдот)

В те времена кубик Рубика был жутким дефицитом.

Он несколько лет пылился среди прочих "трофеев" венгерской жизни Димки, но должного применения так и не находил.

Димка даже успел несколько раз съездить в отпуск к родителям в Венгрию. Генерал Катерухин, его отец, служил в то время в Южной Группе войск, дислоцировавшейся в Венгерской Народной Республике, которая, как известно, и была той самой Венгрией. Упомянутый кубик Димка привёз из одного из отпусков. За послеотпускными хлопотами и плотно прижавшей его учёбой, он напрочь забыл о своем приобретении. Всплыло оно через два года, на старшем, выпускном, курсе.

История умалчивает, из каких соображений Димка принёс попавшийся ему на глаза кубик в училище. Соображения – не её профиль. История оперирует не соображениями, а фактами и мифами.

Избавившееся от пыли затейливое изобретение инженера Эрно Рубика два месяца косило учебный процесс куда с большей эффективностью, чем мельтешащий на проходной училища женский пол. Лучшие умы курса пытались победить пластмассовое чудовище.

Безуспешно. Кубик не поддавался.

Красочная цветная картинка на его коробке, а также тщательно подсчитанное число разноцветных подвижных граней сомнений в теоретической возможности собрать злополучное изобретение хитроумного инженера не вызывало. Более того, пресса неоднократно писала о феноменальных рекордах его сборки.

От неизбежной гибели от рук очередной своей жертвы кубик спасало лишь то, что желающих испытать себя в единоборстве с топологичекой шарадой было больше, чем жаждущих расправы. За пару месяцев "чудовище" сменило нескольких владельцев. Каким образом с ним расстался первоначальный хозяин – не столь уж и важно. То ли подарил кому, то ли проиграл в карты: невелика безделица.


Изредка кому-нибудь удавалось собрать одну из сторон, но дальше среднего ряда цветных квадратиков не продвинулся никто. В конце концов, кубик попал в руки Сереги Петрука. Именно с этого момента пошёл отсчёт мифа. А что может быть интереснее мифа?

Петрук (он же "Боцман") – среднего роста крепыш, с улыбчивым взглядом, как бы говорящим, что окружающая действительность его, Боцмана, ну очень веселит. А не смеётся заливисто и вслух он только потому, что одет в форму с погонами. Что, собственно, обязывает.

Таким Серёга и был большую часть времени.

Он даже во сне улыбался.

Мрачным и агрессивным Боцман становился только после третьей рюмки, и потому больше двух ему не наливали. Старались не наливать…

Причину своей хмельной агрессивности Петрук не скрывал: менингит. Перенесённая в детстве болезнь (сделав нетипичное для своих жертв исключение) – до предела обострила Серёгины ум и память, но превратила его в абсолютно непригодного к распитию спиртного человека. Побочным следствием – то ли болезни, то ли генов, то ли того и другого вместе – была его невероятная физическая сила.

Впрочем, не об этом.


Боцман, попавший ему в руки кубик, собрал.

За каких-то несчастных пару минут.

Собрал и, тут же потеряв к нему всяческий интерес, отставил в сторону, "погрузившись" в ненадолго оставленный учебник.

На собранный кубик Серёгины товарищи обратили внимание только к концу самоподготовки.

Удивились.

Заинтересовались.

– Боцман, это ты?

– Чего – я? – проявил ответный интерес Боцман.

Ему предъявили собранный кубик и заступили дорогу. Боцман кротко улыбнулся и сдвинул товарищей с дороги. В сторону и сразу всех.

Товарищи, словно пустотелые кегли в боулинге, дружно повалились.

– Херня! – бросил он им смущенно и удалился в сторону перекура и приближающегося ужина.


Через пять минут собранный кубик был предъявлен остальному курсу, а ещё через десять – бесповоротно раскурочен. Цветные грани под чьими-то неосторожными руками весело хрустнули и снова смешались. Кто-то предположил, что Петрук вовсе не собрал кубик, а раскурочил его, а затем «добился» требуемого результата, тупо повторив процедуру заводской сборки. Т. е., применив грубую физическую силу – благо было у него этой силы в избытке.

После ужина народ двинулся к Серёге. За выяснением истины.

По пояс раздетый Серёга, по-прежнему кротко улыбаясь, жонглировал двухпудовой гирей и на внешние раздражители не реагировал. Попытки взять его горлом, на "слабо" и на более чем убедительное: "Зараза, ну будь же ты человеком!" – ни к чему не привели.

Наконец кто-то сообразил:

– Боцман, если соберёшь эту хрень на наших глазах, ставим пиво!

Услыхав про пиво, Петрук ловко поймал кувыркавшуюся в воздухе гирю за ручку. Аккуратно водрузил её на стопку спортивных матов, рядышком с не менее потертыми жизнью в воинском коллективе её полутора пудовыми сёстрами. Перестал улыбаться:

– Три!

– Что три? – не поняли Боцмана товарищи.

– Три пива!

– Идёт! – решил кто-то за всех, и вскоре свеженазначенный гонец привычно преодолел бетонный забор напротив курсантского общежития.

Пиво принесли через десять минут.

За это время Серёга успел собрать две вещи: внушительную толпу однокурсников вокруг себя и кубик Рубика. Последнее – три раза.

Вскрыв ногтём большого пальца первую бутылку, Петрук слился с ней в исполненном неподдельной страсти оральном акте и напрочь потерял интерес к товарищам и к злополучному кубику.

* * *

В декабре старшекурсники разъехались по оборонным предприятиям, всевозможным НИИ и испытательным полигонам. Производственная практика в военном инженерном училище – это вам не баран чихнул.

Боцман и два его товарища, Каряк и Крава, попали в Полтаву. На военный ремонтный завод.

Повсюду проходящие практику курсанты воспринимались принимающей стороной без особого энтузиазма: ведут себя как экскурсанты, везде суют нос, до отказа набивают карманы радиодеталями и самым бессовестным образом норовят сорвать производственные планы. Там, где появлялись эти бравые, не отягощённые комплексами ребята, производительность радиомонтажниц, сборщиц и неизменно строгих и надменных секретарш падала до уровня развития этих профессий в ледниковом периоде. Именно до него падали и нравы. В Иваново, по рассказам, ситуация доходила до ожесточённого взаимного мордобоя между представительницами прекрасного пола – курсантов на всех не хватало.

Любили тогда военных. Самозабвенно.

К слову сказать, из Иванова пятеро наших сокурсников вернулось женатыми.

Курсанты – в местах своего внезапного появления – нарушали устоявшийся порядок и спокойствие. А поэтому, когда они изъявляли желание уйти с практики пораньше, или попросту не очень часто на ней появляться – никто, как правило, не возражал.

Не зря многие курсанты считали практику вторым отпуском.


Практика…

На фоне внезапно наступившей свободы, долго сдерживаемые желания вступали в острое противоречие с обидным отсутствием необходимых для их реализации денежных знаков. Боцману, Каряку и Краве эту, неразрешимую на первый взгляд, дилемму удалось разрешить. В Полтаве одного из друзей посетил дух "великого комбинатора".

Духа хватило на всех троих.

Под "развод лохов" попали полтавские любители разливного пива. Операция по сравнительно честному изъятию излишествующей в их карманах наличности была незатейливой, но эффективной.

Каждый вечер, в одном из многочисленных полтавских пивбаров, в строгом соответствии с их картографической очерёдностью, появлялся Каряк. Он усаживался за один из столиков с кружечкой пива, с наслаждением опорожнял добрую её треть и извлекал на всеобщее обозрение кубик. Наслаждение и отрешённость, с которыми он начинал похрустывать кубиком, вызывало у любителей пива вялый интерес. Но не более.

Минут десять спустя в заведении, в роли случайного любителя пива, появлялся Боцман. Брал кружку пива, присаживался за соседний столик и, через пару глотков, проявлял заинтересованность:

– Что это у тебя, мужик? – спрашивал он.

– Кубик Рубика, – нехотя отвечал сосредоточенный Каряк.

– И что с ним?

– С ним – ничего. Со мной проблема. Вторую неделю вожусь – и ни хрена!

– А что надо-то?

– Что надо, то и надо! – раздраженно бурчал Каряк и в сердцах хлопал кубиком по столу. – Грани надо собрать, чтобы одного цвета были!

– Ну и хрен ли ты мучишься? – не унимался Боцман. – Дай попробую!

– На! – соглашался Каряк, всем своим видом показывая, что имел он в виду таких случайных энтузиастов. – Соберёшь – с меня червонец!

– А не соберу?

– Тогда – с тебя!

– Идёт! – принимал условия Боцман и, наморщив лоб, не торопясь, минут за пять приводил треклятую головоломку в требуемый порядок.


Каряк натурально ахал, кряхтел, лез в карман и со вздохом расставался с червонцем.

Повеселевший Боцман неуёмно радовался и требовал кубик ещё раз – повторить подвиг. Каряк хмурился и упирался:

– Не дам! Я червонцы не штампую! Ищи дурака!

– А ты кому ещё дай! Мужики, есть желающие? Нет?! Не пойму, ей богу! Над чем тут можно две недели пупок надсаживать?! Для первоклашек игрушка!

Каряк картинно свирепел:

– Ты меня дураком выставляешь?.. На!.. На!!! Бери, кто хочет! – он быстро перекручивал кубик и бросал его на стол. – Кто соберет за десять минут – даю ещё одну десятку!


Если желающие не находились, перед столиком возникал Крава. Он бросал на стол незаметно подхваченную у Боцмана десятку и молча принимался крутить кубик. Сопел. Вздыхал. Чесал затылок. Выглядело всё это настолько бестолково, что по истечении десяти минут к кубику выстраивалась целая очередь.

К чести наших героев заметим, что более одного раза в одном и том же кабаке они не появлялись и, выиграв у "страдальцев" от тридцати до пятидесяти рублей, соблазну "раздеть" всех остальных, возжаждавших "надрать задницу" далёкому Эрне Рубику, не поддавались.


Благодаря этой удачной придумке и известной доле везения, практика у наших героев прошла весело и оставила самые приятные воспоминания.

Пару раз кто-то, из наиболее проницательных завсегдатаев полтавских кабачков, интересовался, – а нет ли в кубике и в разворачивающемся действе какого-либо подвоха? На что находчивый Боцман вполне резонно замечал, что подвох был бы, если бы грани кубика были одного цвета.

Оранжевого, к примеру.

Насторожившихся любителей пива образ оранжевого кубика, как ни странно, убеждал.

Находивших оранжевый цвет привлекательным, просто так – безо всякого его осмысленного наполнения – было тогда на Украине не много. Даже завзятые любители пива понимали, что для достойного результата непременно надо поработать и головой, и руками.

А как иначе?

Ведь, если надеть оранжевые очки – мир вокруг не станет оранжевым. Оранжевым станет восприятие мира.


25.11.2005 г.

От автора:

Сразу же после училищного распределения в 1982-м году, приехав в Венгрию, на первый же свой аванс, в форинтовом эквиваленте тридцати советских рублей, я приобрел в Военторговском магазинчике кубик Рубика. Собирать его научился спустя неделю. Не без помощи поднаторевших в этом деле старожилов Будапештской бригады связи.

Приводить в восторг оставшихся "в Союзе" друзей и родственников этим, постепенно доведенным до автоматизма, умением – было очень приятно. Однако куда большую гордость вызывал другой, неизвестный большинству цивильного населения, факт: первым командиром моей первой воинской части, 127-й гвардейской бригады связи, был отец Владимира Высоцкого – Семён Владимирович Высоцкий.

Что же касается кубика, некоторое удивление у проживавших в двухкомнатной квартире восьмерых молодых лейтенантов вызывали жившие в квартире напротив два корреспондента "Молодежного радио". Они были сверстниками лейтенантов, а по выпуску – их погодками, выпускниками знаменитейшего и тогда, и сейчас МГИМО. Журналисты так и не научились собирать злополучный кубик.

К числу казусов, вызывавших у лейтенантов неизменную улыбку, относились утверждения одного из журналистов о том, что в знании человеческой психологии он никак не уступит описанной лейтенантами троице – Боцману, Каряку и Краве. Обещание журналиста со временем придумать способ зарабатывания на аналогичных играх всерьёз и много – в те времена действительно ничего, кроме ироничной улыбки, вызвать не могло.

Лейтенанты недоверчиво хмыкали, а кто-то из них, выразительно покрутив указательным пальцем у виска, даже высказался в том ключе, что сейчас для таких прожектов – совсем не те времена. И навряд ли они когда-либо наступят. А упомянутый журналист, со своими бредовыми фантазиями, – не более чем очередной Буратино с его пятью золотыми и печально известным "Полем чудес" в "Стране Дураков".

Шла осень 1982-го года …

В этом же, 1982 году, 10-го ноября, на 76-м году жизни умер Леонид Брежнев, генеральный секретарь ЦК КПСС, председатель Президиума Верховного Совета СССР, многократный герой Советского Союза, Социалистического Труда и многочисленных анекдотов. Его смерть была воспринята в обществе с равнодушием, а многими – с облегчением. Однако она ознаменовала завершение целой эпохи и стала прелюдией к грядущему кризису страны и множеству личных трагедий её граждан.


Несколько лет спустя ни Сергея Петрука, ни Димы Катерухина – главных героев курсантской истории о кубике – в живых тоже не было.

А журналист-прожектёр, как это ни удивительно, слово своё сдержал.

Звали его Влад Листьев, а придуманную и раскрученную им на ЦТ игру – "Поле чудес". Шибко, надо полагать, тогда он обиделся, раз так её и назвал.

Один из тогдашних лейтенантов – политработник Серёга Сергеев, больше других сблизившийся с Листьевым и не потерявший родившейся в Венгрии дружбы, всё же попал на передачу Влада и крутил то самое колесо. К тому времени он немного пополнел, заматерел, но был вполне узнаваем. Капитанские погоны были ему очень к лицу.

Было забавно наблюдать, как Влад и Серёга, будто бы впервые увидав друг друга, заново знакомились во время передачи и взаимно расшаркивались. Проиграл Серёга, насколько мне помнится, на третьем ходу, так и "не угадав" восточную пряность под названием "корица". И это – при уже открытых игроками доброй половине букв!

Зная присущие Серёге необычайную эрудицию и неизменную быстроту реакции, мы на него особо не пеняли. Такие уж "правила", как видно, установились к тому времени на "Поле чудес". Впрочем, они не сильно отличались от новых лицемерных правил общего жития в нашей, то печалящейся, то беспричинно чему-то радующейся, "Стране Дураков".

Что тут сказать? Вспоминать всё это было бы весело, если бы эти воспоминания не были такими грустными…

А вывод из этой истории, собственно, один: "Все мечты, если сильно этого хотеть – непременно, так или иначе, сбываются. А тот факт, что самим мечтателям эта "сбыча мечт" не всегда и не во всём нравится – дело, в общем-то, житейское…"

Ещё через пару лет, выпив чего-то забористого для храбрости, колесо нашего общего "Поля Чудес" крутнули три авантюриста. Провернулось же, ко всеобщему изумлению, не больше и не меньше, Колесо Истории. В этот раз проиграли все. Великая и могучая страна и в самом деле превратилась в "Страну Дураков".

Но это была уже совсем другая история, страна…

А ещё один герой нашего рассказа – Серёжка Сергеев потом нередко мелькал на экране ЦТ. В последний раз я видел его уже полковником, вручающим кому-то поющему какую-то музыкальную премию. Совсем незадолго до того, как уже при Путине, его отца – Министра Обороны Российской Федерации маршала Игоря Дмитриевича Сергеева – сменил на этом посту первый гражданский Военный Министр – Сергей Иванов.


На поверку мир вокруг, как это уже не раз бывало и в более древние времена, оказался очень тесен. И очень хрупок.

Мне, право, очень жаль, что многие из нас за это, в общем-то, совсем не новое знание заплатили своими жизнями …

Занимательная справка: создатель кубика Рубика и его детище

Все наверняка знают (либо, по крайней мере, слышали) о кубике Рубика. Статистика утверждает, что этой игрушкой увлекался каждый восьмой житель Земли. Между тем Эрно Рубик был далеко не единственным конструктором, который запатентовал подобную разработку. Первым по праву может считаться Вильям Густафсон (William Gustafson), получивший американский патент ещё в 1958 году. За ним следует британец Фрэнк Фокс (Frank Fox), который в 1970 году изобрел подобную модель (патент им был, правда, получен лишь в 1974-м). Третьим был американец Лари Николс (Larry Nichols), сконструировавший кубик в 1970-м (патент он, правда, получил раньше англичанина, еще в 1972 году). И наконец, четвертый претендент на лавры создателя рубика – японец Тератоши Ишиге (Terutoshi Ishige), получивший патент на кубик в 1976 году.

Что касается самого Рубика, то его заявка на венгерский патент датируется 30 января 1975 года, однако авторские права изобретателя были подтверждены только 31 декабря 1977-го. Что же позволило жителю далеко не самой экономически благополучной Венгерской Народной Республики обойти представителей крупнейших индустриальных держав? Так сложились обстоятельства. Кроме того, изобретение Рубика оказалось более технологичным, чем изделия его вероятных конкурентов.

А произошло всё так.

В те далекие 1970-е годы Эрно Рубик (Erno Rubik), в будущем первый официальный социалистический миллионер и бизнесмен, трудился на факультете интеръерного дизайна (Department of Interior Design) будапештской Академии прикладных искусств и ремесел (Academy of Applied Arts and Crafts). Он преподавал венгерским студентам промышленный дизайн и архитектуру и увлекался геометрией и трёхмерным предметным моделированием, находя его идеальным средством для развития в учащихся навыков пространственного воображения.

Как это обычно и бывает с выдающимися изобретениями, проект кубика вынашивался не один год. И вначале игрушка представляла собой набор из 27 деревянных кубиков с разноцветными гранями.

По одной из версий, при помощи данного учебного пособия Рубик пытался втолковать непонятливым воспитанникам основы математической теории групп. Однажды он решил вместо 156 граней оставить лишь 54 внешние грани, и пришел к мысли использовать шесть цветов.

В качестве первоиспытателей головоломки выступали друзья Рубика и студенты Академии. Идея запатентовать конструкцию пришла к нему в голову гораздо позже.

До всемирного триумфа самой продаваемой в истории человечества головоломки кубику Рубика было тогда ещё очень и очень далеко. Выпускавшийся с конца 1977-го в Венгрии ограниченным тиражом кубик далеко не сразу завоевал Запад. Хотя в венгерских магазинах новинку можно было найти уже в 1978-м под названием "Волшебный Кубик" (Buvuos Kocka). Но, внезапно, игрушкой заинтересовался немецкий компьютерный предприниматель венгерского происхождения Тибор Лакзи (Tibor Laczi). Увидел он кубик совершенно случайно во время деловой поездки в Венгрию – зашёл выпить кофе и заприметил вещицу в руках у официанта.

Увлекающийся математикой Лакзи пришёл в восхищение и буквально на следующий день прибыл в государственную торговую фирму Konsumex с предложением продавать кубик на Западе.

Тогда же он познакомился и с Рубиком. Лакзи вспоминает: "Когда Рубик впервые появился в комнате, я испытал желание дать ему немного денег. Он выглядел как нищий, был ужасно одет, а из угла его рта свисала дешёвая венгерская сигарета. Но я знал, что вижу гения. И сказал ему, что вместе мы сможем заработать миллионы".

В феврале 1979 года Лакзи привез кубик на Нюрнбергскую ярмарку игрушек (Nuremberg Toy Fair). Но не в качестве официального экспоната. Помня о собственном опыте знакомства с предметом, Лакзи попросту бродил по выставке с кубиком и завлекательно им покручивал.

В итоге Тибор набрёл на англичанина Тома Кремера (Tom Kremer).

Кубику и его создателю ещё раз крупно повезло. Кремер сам был успешным изобретателем игр и игрушек – он владел соответствующего профиля лондонской компанией Seven Towns Ltd. и был хорошо знаком со многими воротилами игрушечного бизнеса. Вдобавок, Кремер часто представлял интересы сторонних изобретателей, и, что самое ценное, оказался венгром по материнской линии.

В сентябре 1979-го Кремеру удается заманить в Будапешт вице-президента службы маркетинга солидной американской компании Ideal Toy Corporation. После пятидневных переговоров возник контракт на поставку в США одного миллиона кубиков. Кубик не имел на тот момент международного патента. Чтобы уладить это препятствие, в начале 1980-го "Магический куб" (Magic Cube) решено было переименовать в кубик Рубика (Rubik's Cube). Изобретателю опять повезло – его имя стало прочно ассоциироваться с обожаемым предметом.

В мае 1980-го первый кубик Рубика, имеющий официальную визу, прибыл из Венгрии на Запад. Следующие два года стали временем всемирного помешательства. Только до конца 1982-го было продано свыше 100 миллионов официальных кубиков и в полтора раза больше подделок. Никаких проблем со сбытом головоломки не было, были проблемы с производством. Венгрия физически не могла делать больше нескольких миллионов штук в год, поэтому фабрики по изготовлению кубиков начали открываться в Гонконге, на Тайване, Коста-Рике и в Бразилии.

У игрушки появлялось все больше поклонников. Появилось даже "Искусство кубика Рубика" (Rubik's Cube Art) – художники собирали не только сами кубики, но уже из кубиков собирали свои произведения. В авангарде всемирного движения шла молодежь, школьники и студенты. Сложность сборки кубика вызвала к жизни поток специальных изданий по проблеме, по ней было выпущено более 60 книг. Советский журнал "Наука и жизнь", на протяжении нескольких лет, в каждом номере уделял место кубику Рубика.

В 1980-м кубик получил венгерский национальный приз за лучшее изобретение и выиграл конкурсы на лучшую игрушку в США, Великобритании, Франции и Германии. В 1982 году он попал в престижнейший Оксфордский словарь (Oxford English Dictionary).

Значительная часть приобретших кубик людей так никогда и не смогла его собрать. Между тем падение интереса к кубику не было дружным и повсеместным.

Начиная с 1983 года, кубик стало всё труднее, а затем и вовсе невозможно найти на прилавке.

Однако, человек, стоявший у истоков экономического чуда Рубика, Том Кремер (Tom Kremer), сохранил светлую веру в непреходящий потенциал кубика. Кремер считал его, подобно "Монополии" или Scrabble, игрой на все времена. Поэтому в 1985 году его фирма Seven Towns перекупила права на кубик, и к 1991 году очень осторожно игрушка вновь начинает потихоньку появляться на рынке.

В 1996 год, подобно Терминатору, кубик вернулся.

Косвенно возрождению престижа кубика способствовало, как это ни странно, и появление Интернета – появились многочисленные сайты, посвященные этому изобретению.

Но вот доля людей способных решить головоломку сегодня катастрофически падает.

Свободный рынок опускает человечество.

Справка для чтения совсем необязательная: о том, … как из дружбы бывших курсантов рождаются рассказы …

Сергей привет!

По твоему запросу излагаю подробности упомянутой истории.

Мне она вспоминается в несколько иных деталях, но я буду ее излагать в строгом соответствии с версией, предложенной 23 февраля текущего года непосредственными участниками событий.

Первый семестр пятого курса. В руках у ребят из 175 группы неизвестно откуда появился кубик Рубика. Жадностью они не отличались, и многим из нас удалось до него дотянуться, повертеть в руках и даже собрать одну сторону, но серьезных успехов добился только Боцман. Он собрал кубик полностью и, как утверждает Володя Кравченко, сделано это было с первого раза и в считанные минуты. Тут в интересах соблюдения исторической правды и просто для того, чтобы не лишать данную повесть правдоподобия, я вынужден сделать отступление. Сергей Петрук был известен в училище, как отпетый хулиган, выпивоха и человек отчаянной храбрости, и именно эти качества определили и назначение его в Афганистан, и гибель. Но среди нас, курсантов второго потока, он был славен еще и как человек с ярко выраженным математическим складом ума. В училище он поступил после какого-то техникума и в первом семестре второго курса, когда мы корпели над домашним контрольным заданием по ЛРТУ, он щелкал эти задания, как семечки, для ближайших друзей. Ходили слухи, что за бутылку оказывал данную услугу любому желающему. Кубик ему с ходу не поддался, и я прекрасно помню, как сосредоточенно он над ним трудился, но в итоге Боцман своего достиг. Это потом наступил бум, и появились многочисленные методики по сборке кубика, но для меня Боцман так и остался единственным человеком, сделавшим это самостоятельно. Я принципиально не читал этих методик, зная, что когда-нибудь смогу доставить себе удовольствие попыткой повторить это достижение, и такой момент наступил в 30 лет, когда снижение напряженности службы и возраст детей позволили заняться чем-нибудь для души. Процесс длился не менеее двух недель и увенчался успехом.

Но к делу.

Декабрь 1981 года, Полтава, производственная практика. Ситуация, как у всех: свобода неограниченная, море желаний, минимум денежных средств. Действующие лица: Олег Закрутный, Сергей Петрук, Володя Кравченко. Форма одежды штатская. Автора идеи не помню. В пивняке одиноко сидит Закрутный и сосредоточенно вертит кубик. Мимо стола проходит «случайный» посетитель Боцман. Организуется диалог:

Боцман: Мужик, что это у тебя?

Коряк: Кубик Рубика.

Боцман: И что с ним нужно сделать?

Коряк: Собрать так, чтобы все грани были одного цвета.

Боцман: Дай попробовать.

Коряк: Спорим на червонец, что за… минут (не помню) не соберёшь.

Боцман: Спорим.

Кем был Крава, разбивающим или крышующим (ситуация могла выйти из-под контроля), не скажу.

Боцман собирает кубик и получает червонец, а дальше всё ясно: налетает толпа желающих. Надо отдать должное скромности и благоразумию наших товарищей. Выиграв ровно 30 рублей, они сразу сваливали пить пиво в фирменный пивбар «Лилея» и с местом заключения очередного пари никогда не повторялись.

Итог истории подвел Кравченко: на жизнь всегда хватало, ни в чём не нуждались и ни у кого ничего не просили.

Такая вот быль. Сдаётся мне, что материал заслуживает публикации.

Желаю творческих успехов. До связи.


Алексей Саченко

март 2005 года

Все дела

Знаете ли вы, что такое «случка»?

Случка – это, когда тебя лишают права выбора. А в придачу лишают ещё и девственности и связанных с её наличием романтических иллюзий, нисколько не озаботившись вопросом: хочешь ли ты этого, или нет.

И только у собак при этом идет речь о щенках, породе и родословной. Т. е. – о продолжении рода. Сапиенсов лишают девственности только затем, чтобы не выделялись. Не портили, так сказать, общей картины. А заодно не смущали фактом своего существования душевного комфорта всех тех, кто уже давно этой самой девственности лишился.


На курсе было два девственника. Две персоны, которые за два с лишним года учебы в многомиллионном Киеве так и не попали ни на одну из регулярно происходивших за стенами училища случек. А только ленивый не знает, что самый смак случки состоял и состоит в том, чтобы именно девственники лишали друг друга этой самой злополучной девственности.

Девиц в те благословенные времена в военные училища не принимали, а, поскольку речь идет о военном училище, то неудивительно, что девственниц на курсе не было.

Однако коллектив решил, что пора.

Девственниц нашли на стороне.


Был назначен день. Оговорено время. Определено место. Распределены обязанности. Закуплены шампанское и водка. Были детально отработаны вопросы взаимодействия с озабоченными теми же вопросами дамами из КТИЛП (Киевского технологического института легкого пове… (пардон – лёгкой промышленности)).

О насилии над девственниками речи не шло. Обе стороны исходили из того, что изнасилование – это когда в сексе одной из сторон плохо. А поскольку всё происходило по обоюдному согласию, то вспоминать о таких насквозь романтичных дамах, как "Мораль" и "Любовь", в рассматриваемой ситуации никто не пытался.


Время "Ч" наступило, как ему и положено, не столько внезапно, сколько неотвратимо.

Курсанты наскоро заскочили в расположенный недалеко от училища ботанический сад, и, посредством чудесного инструмента радиолюбителя под дивным названием "бокорезы", в темпе нарезали три огромных охапки чайных роз.

– Не бывает любви с первого взгляда, бывает любовь с первого раза, – утешали сокурсники трясущихся в трамвае главных героев.

Обоих девственников, по странной прихоти судьбы бывших ещё и тёзками, везли на Березняки. В дальнейшем, по ходу повествования, чтобы не путаться, будем одного из тёзок называть по более привычному среди его товарищей прозвищу – "Крюк". Второй девственник прозвища не имел, поэтому мы его так и обозначим – "Второй".

Березняки, между прочим, один из самых красивых районов Киева. Наверное поэтому начало приключений Крюку и Второму понравилось.


Здесь мы сделаем небольшое отступление и коротко опишем наших героев, а также их личные и не очень личные обстоятельства.

Итак знакомимся: Крюк и Второй.

Два третьекурсника двадцати лет от роду. До фанатизма увлечённые практической стороной радиолюбительского творчества курсанты радиофакультета.

Крюк и Второй были друзьями.

Крюк – худощавый невысокий парень, с тонкими, но жилистыми ногами и худющим торсом. Отсутствие видимого пресса и некоторая арбузообразность живота наводили на мысль о перенесённом в детстве рахите. Высокие залысины, костистый крючковатый нос и несколько желтоватое лицо с мелкими морщинками у живых подвижных глаз не позволяли угадать истинный возраст Крюка. С одинаковым успехом ему можно было дать и двадцать, и тридцать, и сорок лет.

Воспитывала Крюка мать-одиночка.

Отца у него не было. Впрочем, был когда-то, на границе осмысленных воспоминаний, некий малосимпатичный субъект. Появлялся он редко, густо шлейфил перегаром и распускал руки. После его очередного визита мать каждый раз тихо плакала на кухне, и ещё долго прятала от любопытных соседских взглядов многочисленные синяки.

Отца Крюк ненавидел. Ненавидел настолько, что по выпуску из училища взял фамилию матери.

Работала его мать в школе, уборщицей. Получала она мало, и умница-сын был для неё единственной надеждой и отдушиной. С поведением у умницы было не очень, но, матери казалось, что многочисленные таланты сына с лихвой перевешивают его разгильдяйство.

Справедливости ради заметим, что так оно и было в действительности.

Крюк сам, безо всякого блата, поступил в престижное военное инженерное училище. Поступил не столько из-за романтических позывов, вполне нормальных в те времена, сколько из-за того, чтобы получить высшее образование, не сидя при этом у матери на шее.

Товарищи его уважали и любили. Командиры регулярно наказывали за разгильдяйство, но без злобы, а скорее из необходимости. За первый год учёбы Крюк получил взысканий больше, чем весь его курс вместе взятый, но это ничего не меняло, и, когда он всерьез взялся за учебу, никто из его товарищей не усомнился, что так и будет до самого выпуска. И они были правы.


Переводов от матери Крюк никогда не получал. Он врал ей, что получаемых курсантами денег на всё хватает. К тому же в училище и кормят, и одевают, и даже нижнее и постельное белье стирают в банно-прачечном комбинате.

Тот факт, что курсантам первого курса платили немногим больше семи рублей в месяц, второму – одиннадцать, а остальным трём – по пятнадцать на брата, – для матери Крюка оставался за кадром. И это правильно – Крюк предпочитал не беспокоить мать понапрасну.

Издержками такой его линии поведения было то, что, не имея материальной возможности приобретать "цивильное" нижнее белье, Крюк шиковал в казённом. А казённое бельё военные интенданты закупали самое дешёвое и самых больших размеров. Чтобы на любого налезло. Естественно, что никто из курсантов казённое нижнее бельё не носил. За редким исключением. С одной стороны брезговали одевать это дело "с чужого плеча", с другой – опасались испачкаться: новенькие "семейники" военного образца до первых стирок нещадно окрашивали чресла в густой чернильный цвет, а выглядеть подобно мороженой курице из мясного отдела гастронома рисковали не многие.

В означенный день низкорослый Крюк был одет в синие линялые трусы пятьдесят шестого размера и такую же гигантскую майку. Длиннющие шерстяные гетры со слабыми резинками завершали скрытую от всеобщего обозрения интимную часть его гардероба.


Второй этапируемый на Березняки девственник был из обычной семьи. С мамой и папой.

Но причины поступления в училище у него были с Крюком схожими. Он также категорически не хотел сидеть на шее у родителей. Реализовал он своё желание, сбежав в военную бурсу из политехнического института одной из восточных республик.

Он, как и Крюк, врал родителям, что получаемых в училище денег на всё хватает. Правда, при этом он привирал, что получает повышенную стипендию. Как в покинутом институте – сорок шесть рублей.

На Втором цивильное нижнее белье наличествовало.


До Березняков трамвай доехал быстро.

Театр предстоящих "боевых действий" располагался на четвёртом этаже за тяжелой, обитой дерматином дверью.


Процедура встречи, вручения букетов, суматошного переобувания в домашние тапки, перемеживаемая целованием подставленных щёчек и ручек, для взволнованных девственников осталась за кадром. Им было настолько не по себе, что они впопыхах умудрились тут же забыть имена встречавших их дам.

Чуть позже выяснилось, что предназначенная Второму дама на "случку" не явилась.

Не судьба.

Собравшийся народ предпринял вялую попытку "случить" Второго с хозяйкой квартиры. Было озвучено, что Второй прекрасно рисует карандашные и акварельные портреты, пишет на заказ стихи, стрижёт (мужское сообщество продемонстрировало аккуратно стриженые затылки), и вообще являет собой образец спортсмена и отличника всяческих подготовок в одном флаконе.

Стрижкой хозяйка заинтересовалась. Она попросила слегка подровнять ей волосы и завить их на термобигуди.

– Так долго готовила стол, что о себе совсем позабыла, – кокетливо заметила она Второму.


Второй проникся, вытребовал необходимый инструмент, после чего подрезал и завил.

Дама в качестве клиента попала ему в руки впервые, и он, пребывая в смятенном состоянии, действовал на автопилоте. Однако навык стричь по семьдесят человек за вечер сработал – результаты его трудов обе стороны оценили положительно.

Удовлетворённый такой оценкой Второй добрался до книжного шкафа, выудил из него томик Шекли и, упав с ним в кресло под торшером, выпал из общей суеты.


Крюка и предназначенную ему девственницу посадили за стол рядышком.

Покрытая крупными прыщами девица, с центнер весом, смущалась, краснела и довольно мило строила ему глазки.

Крюк испуганно косился в её сторону и, как заведённый, пил водку. Почти не закусывая.

Девица старалась не отставать.


Минут сорок спустя Крюк смотрел на неё пьяными влюбленными глазами и в пятый раз шептал на ушко одну и ту же фразу:

– Пррр-р-ашуу пардона, а-акх-ааак Вас звут?

В ответ девица игриво хихикала.


Целовавшимся за шторами и танцевавшим «прижимные» танцы парочкам вскоре надоело взирать на это безобразие. Крюка и захмелевшую девицу дружно подняли с насиженных ими мест, многоголосно, активно и довольно откровенно инструктируя – выставили в родительскую спальню.

Несколько человек, словно бы ненароком, остались у двери.

– Ну как? – поинтересовались через пару минут из комнаты.

– Порядок! – бодро ответили они и разбрелись по облюбованным местам.


Полчаса спустя дверь в спальню отворилась.

На пороге стоял Крюк.

Огромные линялые трусы почти закрывали его подрагивающие костистые колени. Вылинявшая майка пятьдесят последнего размера была настолько велика, что из-за нижнего обреза трусов местами выглядывали её нижние края. Вырезы на груди и по бокам майки почти не скрывали тщедушный торс. Лицо у Крюка было бледное, лоб в испарине. Впалая грудь часто вздымалась, с сипом выдавливая воздух через оскаленные зубы. Зрачки выпученных глаз заморожено застыли.

Крюка била крупная дрожь.

В его правой руке была крепко зажата бритовка от безопасного бритвенного станка. Кисти рук и правая сторона лица – густо измазаны кровью. Крови было много и её крупные капли продолжали лениво стекать с пальцев горе-любовника.

Крюк, путаясь в сползших до самых щиколоток шерстяных гетрах, шагнул вперёд. Затем раздраженно взбрыкнул правой, а после и левой ногой. Волочившиеся позади него гетры вылетели вперёд. Надломившись в пятке, они упали на лежащий на полу ковёр. Их горловины всё ещё были надеты на ступни Крюка, и на какое-то время показалось, что он обут в громадные башмаки Чарли Чаплина, которые по непонятной причине сдулись как проколотый воздушный шарик.

– Короче так… – сказал Крюк отстранённо, – Я ей все дела порезал!

Находившиеся в зале курсанты и девицы в ужасе застыли.

Крюк же, мелко переступая, двинулся в сторону стоявшего у двери свободного кресла. Неловко, стараясь не запачкать его кровью, присел на самый краешек. Примостил локти на подлокотник, а окровавленные кисти рук, скрестив, свесил наружу. Пальцы правой руки разжались, и бритвочка, порхая как металлическая бабочка, упала на лакированный паркет.


«Ничего себе на случку сходили… – заторможено подумал Второй. – Теперь и из училища и из партии попрут… Съездил, называется в Киев за высшим образованием. И Крюк хорош! Вот отмочил!!! Сколько раньше не пил, а маньячить его вроде не тянуло. Теперь хорошо, если на всех разом не повесят зверское убийство, совершенное группой лиц по предварительному сговору…»

Второй обвёл взглядом всю, пребывавшую в устойчивом ступоре, компанию.

"Пожалуй, надо всё, что еще можно, начинать разгребать, – пришло ему в голову. – Пока девицы не устроили истерику с царапаньем лиц и визгами на весь дом. Пока ещё никто не зациклился на собственном и, вполне возможно, крайне невыгодном для всех присутствующих, видении ситуации".

– Всем молчать! – внезапно рявкнул он. – Без моего разрешения никому со своих мест не сходить!

Затем отбросил книгу, рывком выскочил из кресла и буквально вихрем влетел в спальню.


На широкой двуспальной кровати ничком лежала обнажённая рыхлая девица.

Вся её спина и филейная часть были густо залиты кровью. На спине, причудливо переплетясь, лежали, истерзанные бритовкой и пропитанные красным, лиф и огромные трусики из плотной ткани. Судя по всему, пьяный Крюк не мог снять их со своей заснувшей дамы и, по пьяному делу, не нашел ничего лучше, чем просто срезать первым подвернувшимся под руку острым предметом.

– Хана! – отметил про себя Второй и внутренне похолодел. – А впрочем он мог её до смерти и не зарезать… Вон она какая толстая да упитанная! Через такой "слой утеплителя" до жизненно важных органов бритвочкой так просто не доскребёшься…

– Горячей воды сюда! И чистое полотенце! – крикнул он оставшимся в зале.


Там разом зашевелились, забегали.

Вскоре бледная хозяйка квартиры, с полотенцем на плече, внесла в спальню оранжевый таз с горячей водой.

– Я туда немного марганцовки бросила, – почему-то виновато сказала она.


Второй намочил полотенце, отжал его и подошёл к неподвижной толстухе.

Ему ещё не приходилось прикасаться к обнаженной девушке. Тем более заниматься врачеванием лиц противоположенного пола. Хотя чего ещё ожидать от девственника?

Впрочем, вида крови Второй не боялся.

Он склонился над толстухой. Убрал с её спины изрезанные лиф и трусики. Мягкими промакающими движениями мокрого полотенца стёр следы крови с её лопаток. Порезов не было.

Второй сполоснул полотенце и уже не церемонясь, оттёр широкий зад толстухи.

С тем же результатом.

Затем он переместился к вмятой в подушку голове пьяной девушки. Наклонился и прислушался.

Толстуха безмятежно спала. Мало того, она даже слегка похрапывала.

Склонившаяся рядом хозяйка квартиры подняла на Второго испуганные глаза.

– Она что, живая? – спросила она. – А кровь тогда откуда?

– От верблюда! – невпопад ответил Второй и бросился в зал, расталкивая столпившихся в дверях курсантов и их подруг.


Сидящий на кресле Крюк был уже совсем плох.

С его нещадно изрезанных острой бритовкой рук на паркет натекла полуметровая в поперечнике лужа крови.

Упавшая ранее бритва почему-то плавала на ее поверхности.


На следующий день, на завтраке, Крюк щеголял в парадке и в свежих бинтах.

Каждый палец на его руках был перевязан. Бинтов, делавшие утреннюю перевязку медсёстры, не пожалели, и столь броско выглядевший пострадалец был в центре внимания.

– Как девственность, Крюк? – спрашивали его. – Без наркоза не дался?

– С зубами, попалась, родимая?..

– Крови много было?..

– В этом деле без крови не бывает, – назидательно отвечал смущенный Крюк, – такое дело… Девственность!


15.12.2003 г.

Корчма

(Потерянный – I)

Витя Кнутов закончил Томское связи.

Томичи, это в Войсках Связи было известно, знанием матчасти не отличались. Более того – связная матчасть повергала их в первобытный ужас.

Не жаловали томичи своим пытливым вниманием и личный состав. Порой создавалось впечатление, что они не испытывают ничего такого, эротически пытливого и трепетного, ни к одному одушевлённому или неодушевлённому предмету окружающей действительности.

Были они, как на подбор, какие-то инертные, заторможенные – как не от мира сего.

Редкие исключения только подчеркивали их общую взаимную похожесть.

О бестолковости томичей ходили легенды. Мало того, становившиеся основой этих легенд казусные случаи приключались с ними на каждом шагу. Иногда казалось, что выпускников томского связи сглазили. Основательно и поголовно.

Витя Кнутов был, без сомнения, из той же, притягивающей приключения обоймы.

Чудил он, по обыкновению, в состоянии подпития. Не по злобе, и даже не из желания самоутвердиться. Просто в пьяном Вите просыпался неутомимый и изобретательный Дух Противоречия. Втравив Витю в очередную историю, Дух раскаивался и ненадолго затихал…

* * *

Как-то Витю взяли третьим в близлежащую корчму.

Ходить по венгерским кабачкам в одиночку было скучно, да и как-то не принято – мало ли как могут отнестись местные к подвыпившему советскому офицеру? Случаи, когда какой-нибудь мадьяр подходил к столику, отбирал и выливал на его поверхность содержимое только что пригубленной офицером кружки пива, а потом, демонстративно медленно, выводил пальцем в образовавшейся луже цифры "56", – были не такой уж и редкостью.

И плевать ему, что обижать пьющего пиво военного – страшный грех.

Ну да Бог им, мадьярам, судья.


В корчме было хорошо.

С мягким шелестом работала вентиляция.

Негромко играла приятная музыка. Застеленные чистенькими скатёрками столики прятались в прохладном полумраке.

Бармен на пивной пене не экономил. Неторопливая чинная процедура наполнения пузатых кружек пузырящимся янтарём выглядела почти ритуалом. А всякий мало-мальски устоявшийся ритуал – пронимает и обязывает.

Лейтенанты Серёга Серых и просто Серёга, недавние выпускники-погодки Киевского училища, атмосферой корчмы прониклись сразу. Заказав себе светлого "Виллагошшор" с солёной соломкой, они выбрали один из пустовавших столиков, уселись и обстоятельно приступили к дегустации. Если бы не подчеркнутая аккуратность в одежде и нездешняя внятность физиономий лейтенантов, то сторонний наблюдатель, пожалуй, не отличил бы их от аборигенов. Жители небольшого венгерского городка поход в корчму праздником не считали и, в отличие от офицеров и прапорщиков, одевались просто.

Витя, к неудовольствию своих спутников, взял к пиву не соломки, а водочки. Уже через полтора часа он чувствовал себя орлом – вальяжно откинувшись на спинку стула и далеко отставив правую ногу, полным неприязни взглядом поминутно окидывал сидящих за соседними столиками мадьяр, щурился и, наставив на них указательный палец, презрительно цедил:

– Су-у-уки! Хххвашшисты! Вашшшего Пиночета маму!!!

Каждую уничижительную реплику Витя запивал светлым пивком. Перед ним уже стояло три опорожнённых кружки и три пустых пятидесятиграммовых рюмочки.

Чаша терпения Серёг переполнилась, когда Витя внезапно ещё дальше выставил ногу и подсёк пожилого мадьяра, направляющегося к своему столику с четырьмя кружками пива в руках.

Мадьяр, исполнив виртуозный пирует, на ногах устоял. Мало того, он даже и извинился перед Витей за допущенную неловкость.

– Так ты, сосок обрыганный, ещё и драться не хочешь? – удивился Витя.


Серёги же, энергично замахав руками, дали понять остановившемуся венгру, что инцидент исчерпан. Товарищ выпил лишнего, но больше не будет.

Так хорошо начавшийся вечер пропал. Мероприятие надо было сворачивать, пока Витя не отмочил чего похлеще.

Пьяно протестующего Витю вывели из корчмы.

С криком, – Пиво подошло к концу, причем сразу всё! – он вырвался, мгновенно расстегнул ширинку, пристроился к стоявшей у входа бетонной урне, и напрудил её до краёв.

Чадивший доброй полусотней окурков сосуд зашипел и изошёл зловонным аммиачным паром. Пар мгновенно всосался висевшим над урной вентилятором вовнутрь питейного заведения.

Находившиеся в корчме любители пива возмущённо загалдели.


– Смываемся! – сориентировался Серых и подхватил оплывающего у приконченной урны Витю под мышки.

Второй Серёга пристроился с другой стороны, и через четверть минуты вся троица была в квартале от растревоженной корчмы.


– Хрен теперь пустят! – с досадой заметил Серых, кивнув подбородком в направлении бестолково суетящихся у входа корчмы самоназначенных мстителей.

– Да, уж! – не сбавляя шага, согласился его друг, – Слышь, Серж, у меня предложение! Может, возьмём этого дауна за руки и ноги? А то он ботинки до дыр протрёт.


Пописавший Витя и в самом деле настолько «погрузился в астрал», что совсем не перебирал конечностями.

– Не твои, не жалей! – ответил Серых. – Он же их не жалеет! Впрочем, если есть такое желание, можешь переть его сам. На горбу!

Второй Серёга только вздохнул – желания не было.

Ближе к окраине городка надышавшийся свежего воздуха Витя начал подавать признаки жизни. Он завертел головой, прокашлялся и вдруг заливисто залаял на лениво тявкнувшую из-за ближайшего забора мадьярскую псину.

Пёс на секунду опешил, но затем гулким басом возмущенно заухал в ответ. Скоро к нему присоединилось все псиное население мадьярской окраины. Окраина превратилась в один сплошной лающий ад.


Витя тоже не унимался. Его визгливый дискант чётко выделялся из общего собачьего хора.

На осветившихся балконах по одному стали появляться встревоженные владельцы прилегающих к дороге особняков.

– Ходь водь? (Что случилось? Как дела? – венгерск.) – спрашивали они друг друга.

Успевшие вникнуть в ситуацию отвечали:

– Череди пичаба! Оросул! Совьет лактаньок, курва!!! (не будем переводить)

– О чём это они? – полюбопытствовал ещё не успевший нахвататься местных идиом Серёга.

– Матерятся, – пояснил сквозь стиснутые зубы Серых.

– Лофос кел? – добавил он в полный голос, и показал возмущённым жителям окраины средний палец правой руки.


Завидев на одном из балкончиков здоровенного мадьяра, лениво переломившего стволы охотничьего ружья, Сереги прибавили шаг.

– Треснуть его чем тяжёлым, что ли? – тоскливо спросил один из них, встряхивая продолжавшего лаять Витю, – Гавкает, гад, а ног не переставляет…

– Чем треснуть? У меня ничего такого нет! – отозвался другой. – Разве что моськой об асфальт?


Услыхав про асфальт, Витя замолк, сделал обиженное лицо и укоризненно покосился на обоих Серёг.

Оставшиеся до военного городка два километра лейтенанты преодолели без приключений.

При подходе к части Витины ботинки, наконец, протёрлись. Обнажившимися ногтями обеих ног Витя ощутил наждачно твёрдый быстрый асфальт, и это ему не понравилось.

Он заперебирал ногами, вырвался из рук своих товарищей, и, часто хлопая полуоторванными подошвами, понёсся вдоль бетонного забора. Проснувшийся инстинкт подсказывал, что вожделенная норка, где его, наконец, оставят в покое, уже близка.

У спортивного городка свежая дорожная насыпь поднималась почти до середины бетонного ограждения гарнизона. Запыхавшийся Витя остановился в самой верхней её точке, и, расслабившись, кулем перевалился через забор. Плиты бетонной дорожки приняли его, отозвавшись фарфоровым звуком.

Перелезшим вослед Серегам явилась идиллия: Витя лежал на спине, широко раскинув руки, и безмятежно спал.


– Вставай, обормот! – буркнул один из Серёг и пнул его в пятку.

Второй ничего не сказал, но тоже пнул.


Витя поджал ноги, перевернулся на живот, и с трудом поднялся.

Неловко загребая стёртыми носками влажные опилки, он добрёл до шеренги турников, присел, пукнул, прыгнул и с недовольным выражением лица повис на старой покрытой точками ржавчины перекладине.

– Дальше не пойду, тут спать буду! – заявил он.


– Непгавда Ваша, батенька! – ответил ему Серых картавым голосом вождя мирового пролетариата и сильно дёрнул за ногу.

Витя продолжал висеть.

Серых чертыхнулся, подёргал упрямца за брючной ремень. Безрезультатно. Тогда он подпрыгнул и повис на Вите, уцепившись руками за ворот его куртки и обхватив ногами за бока.

Витя висел.


– Показываю! Кун-фу! Школа выпускного клапана! – сказал второй Серёга и ткнул Витю в бок жёстким пальцем. Тот незамедлительно разжал руки и плюхнулся в наполненную опилками яму поверх висевшего на нём товарища.

Утром на разводе Серёги стояли свежими и бодрыми, смотрели беззаботно и весело.

Витя чадил перегаром, был небрит, пасмурен и ликом скорбен.

Игра в потеряшки

(Потерянный II)

Среди сослуживцев и прочего личного состава Витя был известен под кличкой «Потерянный».


Кто первым назвал Витю Потерянным – оставалось неизвестным. Кличка возникла как-то сама собой, без привязки к сколь либо заметному событию. Многим казалось, что Витя прибыл для прохождения службы уже с этой кличкой. Впрочем, чего только в армии не бывает…

Стригся Витя крайне редко, поэтому фуражка едва держалась на его шевелюре. По обыкновению непрошибаемый лейтенант имел невозмутимое выражение лица, а, впав в меланхолию, вообще переставал реагировать на любые внешние раздражители.


Когда в части кипела работа, и все были заняты делом «по самое не могу», – любимым номером Вити было сбежать с порученного ему участка. Словно усердно метящий свою территорию пёс, беглый Витя начинал озабоченно прохаживаться по гравийным дорожкам учебного центра. Вид у прогуливающегося Вити был донельзя целеустремленный: слегка ссутулившись, он передвигался широким размашистым шагом, по-наполеоновски заложив руку за отворот шинели. Со стороны казалось, что озабоченный лейтенант Витя спешит куда-то с крайне ответственным заданием.

Иллюзия быстро рассеивалась. Обнаружив, что гравий перестал похрустывать, а под ногами возник отмытый до невообразимой чистоты асфальт, Витя останавливался. Возмущенно бормотал себе под нос нечто невразумительное, выполнял чёткий разворот кругом и возобновлял движение. В противоположенном конце дорожки ситуация повторялась.

"Мотать круги" Витя мог часами. Впрочем, будем справедливы: направление движения он периодически менял, сворачивая на ответвляющиеся от основной дорожки тропинки.

Иногда Витин путь проходил за учебным корпусом, и тогда вид внезапно появившегося из-за угла лейтенанта вносил сумятицу в стайки отлучившихся на перекур молодых солдат. Они судорожно прятали в рукава шинелей недокуренные сигаретки, и напряжённо застывали, ожидая выволочки.

Напрасно те, кто был в курсе, шептали, что это Потерянный, и бояться нечего.

Лишь когда отрешенно-серьезный Витя проносился как Летучий Голландец мимо – напряжение спадало. Впрочем, ощущение потусторонности происходящего ещё долго не покидало молодых солдат.


Однажды молодой солдатик из Витиного взвода ошивался по каким-то своим солдатским делам вблизи караульного городка. Возникший из-за угла Витя, стал к нему приближаться стремительным похрустывающим шагом. Остекленевшие глаза лейтенанта недвусмысленно указывали, что он в очередной раз впал в прогулочный транс.

Солдатик посторонился, пропуская отца-командира, и, когда Витя поравнялся с ним, рывком приложил ладонь к срезу косо сидящей пилотки и восторженным воробьиным дискантом выдал:

– Здравия желаю, товарищ лейтенант!


Эффект от его внезапного приветствия напомнил картинку из старой детской игры, в которой после слов «… морская фигура замри!» – все играющие замирают в самых живописных позах.

Витя застыл на полушаге. С поднятой в стремительном броске правой ногой. С правой рукой за отворотом шинели. Если бы не ветерок, качавший ветки ближайших деревьев и изредка хлопавший полами Витиной шинели, то представшая картина напоминала бы цветную голограмму.

Солдат от такого зрелища опешил.


Несколько томительных секунд Витя оставался в описанном нами неудобном положении. Затем его правая нога вернулась на шаг назад и, нащупав оставленную было твердь, утвердилась на спрессованном мелком гравии. Не вынимая руки из недр шинели, Витя в два коротких рывка повернул голову направо.

Его взгляд несколько раз попытался сфокусироваться на солдате… Тщетно. Бездна не отпустила. Однако какая-то, сохранившая вялое восприятие реальности, часть Витиного сознания сработала, и он тускло поинтересовался:

– Закурить есть?

– Нет… – растерянно ответил воин и впал в окончательный ступор.


Для разъяснения сложившейся ситуации проясним три момента:

Первый: молодой солдат не курил. Не приобрёл пока такой пагубной для лёгких привычки. О чём, не далее как вчера, лейтенант Витя недрогнувшей рукой сделал соответствующую запись в "Журнале бесед".

Второй: отец-командир проигнорировал приветствие подчинённого. А отвечать на воинское приветствие – это не столько воинский этикет и требование уставов, сколько рефлекс. Причём весьма стойкий. А отсутствие рефлексов у человека в форме бывает только тогда, когда он покойник.

Третий: никогда, ни при каких обстоятельствах, уважающий себя офицер не станет "стрелять" у нищего солдата сигаретку. Тем паче у солдата-первогодка.


Не дождавшийся сигаретки Витя не обиделся. Он в два приема привёл голову в исходное положение, глаза его сфокусировались на гравийной дорожке, в окружающем ментальном пространстве что-то почти ощутимо щёлкнуло, и прогуливающийся Витя возобновил прерванное движение.


– Чего ты? – толкнул в бок продолжающего пребывать в ступоре солдата подошедший товарищ.

Очнувшись, тот пожал плечами, покачал головой, неопределённо улыбнулся и, мотнув подбородком в сторону удаляющегося лейтенанта, восторженно прошептал:

– Потерянный!..

Гамбургер

(Der Hamburger)

Гамбургер уже изобрели, но как он выглядит в то время ещё никто не знал. Знали об этом только там – «за бугром».

У нас тогда еще и "Макдоналдсов"-то нигде не было.

Из наших первыми гамбургеры распробовали "выездные".

Лейтенанты Шевчук и Тонких были выездными.

Полдня они мотались по Будапешту, прикупая в преддверии отпуска аппаратуру и презенты многочисленным родственникам. Устали и проголодались.

Очень кстати подвернулся киоск, в котором торговали горячими гамбургерами.

Такие киоски очень напоминали привычные для нас, ещё с дореволюционных времён, круглые афишные тумбы. За одним исключением, что непосредственно внутри тумбы размещалась продавщица, микроволновка, кассовый аппарат и запас соответствующих полуфабрикатов.

В венгерской столице такие киоски были единственными местами, к которым выстраивались очереди.

В очередь встал сызмальства способный к иностранным языкам Шевчук, а с коробками и пакетами, аккуратно уложенными нашими героями на случившуюся рядом садовую скамейку, остался постоять Тонких.

Очередь продвигалась медленно, и Шевчук довольно продолжительное время замыкал собой её хвост. Он поминутно перемигивался со своим, как и он, проголодавшимся товарищем, изредка показывая скупыми жестами, что и как они сделают с вожделенными гамбургерами и тем пивом, которое уже ожидало своего часа в одном из пакетов.

И то правда – купленные магнитофоны и усилители следовало обмыть незамедлительно.

Беззвучная беседа лейтенантов была прервана приближением пожилой пары.

Граждане Союза угадывались в ней издалека. Как по характерной напряженности фигур пенсионеров, явно ожидающих непременной провокации или вербовки, так и по нетипичной для Европы отутюженности одежды и подчеркнуто официального её стиля.

И действительно – приблизившаяся пара переговаривалась на русском.

Ну не столько переговаривалась, сколько переругивалась.

И, что характерно, переругивалась довольно громко.

Следует заметить, что не только у нас иностранные туристы галдят как стая вспугнутых ворон. Раздражающей простых обывателей громкоголосицей грешат и наши, гостящие за рубежом, соотечественники.

Пожилая чета приятным исключением не была.

– Старый козёл! – приглушённо, но удивительно отчетливо третировала своего спутника интеллигентного вида старушка. – Вот скажи, куда, куда мы идём? Обрадовались! Припёрлись в Европу! Заказов понабрали, как идиоты! А где это у них всё продается, и спросить не у кого! И что теперь делать? Куда теперь идти?

Дождавшийся паузы в её монологе супруг терпеливо, судя по всему уже не первый раз, попытался урезонить свою половину:

– Люся, успокойся! Сейчас спросим у кого-нибудь, и нам всё расскажут.

– Как же, расскажут! Покажут! С собой дадут! – сварливо отвечала та. – Тут тебе не наше болото! Здесь все не по-нашему говорят! Вот на каком, интересно, языке ты их спрашивать собрался?

Старик досадливо поморщился, но изначально взятого успокаивающего тона не сменил.

– На немецком спрошу!

– На немецком? – не на шутку возмутилась старушка. – На каком таком немецком? Это же Венгрия! И живут здесь мадьяры! И говорят они на венгерском, к твоему сведению!

– Какая же ты у меня тёмная, Люся! – буркнул явно начавший раздражаться старик. – Это бывшая Австро-Венгрия! И это с нами у них закрытая граница! А с Австрией – открытая! Электрички без остановки на таможенные дела туда-сюда ходят. А наши местные ровесники так те все поголовно в своё время Гитлеру служили! Вот и посуди!!!

– Всё равно! Что ты, старый пень, по-немецки с войны, кроме "хенде хох", помнишь? – не сдавалась его жена. – И у кого, интересно, спрашивать-то собрался?

Старик поджал губы, осторожно освободился от руки вцепившейся в него супруги. Упрямо шагнул вперед и, указав подбородком в сторону Шевчука, небрежно бросил:

– Да вот хотя бы у этого молодого человека!

Шевчук с готовностью повернулся к приближающемуся соотечественнику. Дальнейшего он никак не ожидал…

Дед расправил плечи, взгляд его стал суровым и требовательным, в голосе внезапно прорезался металл…

– Guten Tag, junger Mann! Sagen Sie bitte, – обратился он к Шевчуку на довольно неплохом немецком. – Wie komme ich zur Rakotsi-StraЯe? Wir brauchen Geschдfte! Wir mьssen Einkдufe machen![1]


Опешивший лейтенант, ни секунды не медля, указал рукой в требуемом направлении и машинально ответил на том же языке.

– Sie mьssen hier nach rechts, Vдterchen! Und dann die zweite StraЯe nach links einbiegen! Dort gibt es viele Geschдfte! Sowohl des Kaufes! Da kцnnen Sie alles kaufen! Die Augen werden auf die Stirn hervortreten!!![2] – отвечая, он успел мельком, для себя, отметить, что старичок, судя по всему, всю войну где-нибудь во фронтовом СМЕРШе пленных немцев с садовыми ножницами в руках (или чем их там тогда было принято пугать) допрашивал. Вон как на языке Гёте и Шиллера до сих пор чешет! – Тот ещё, надо полагать, фрукт!


Дед расплылся в горделивой улыбке.

Довольно оглянулся на опешившую бабку…

Судя по его дальнейшим действиям – он решил закрепить свой триумф.


– Danke, junger Herr! Ich bedanke mich recht herzlich![3] – продолжил он.


Затем старый СМЕРШевец отступил на шаг, приложил руку где-то между сердцем и желудком, низко поклонился и, распрямившись, продолжил уже на русском языке:

– Спасибо Вам, молодой человек, от русского человека! Большое человеческое спасибо!

Шевчук немедля отвесил такой же поклон.

– Пожалуйста, дедушка! – ответил он на том же самом чистейшем русском. – Вам через два перекрёстка – налево! Как раз будет квартал супермаркетов! Всё что надо и не надо – найдёте! Да сразу всё не хватайте – приглядитесь сначала к товару, к ценам! Удачных Вам покупок!


Дед поражённо застыл.

До не менее поражённой бабки понемногу стал доходить истинный смысл ситуации. Так получилось, что к лейтенанту Тонких дед стоял спиной… А вот его супруге вытиравший счастливые слёзы и томно сползавший по коробкам с усилителями напарник Шевчука был виден как на ладони. Она схватила супруга за рукав и потащила его, упирающегося, в сторону указанной Шевчуком Ракоци… Дед не сразу, но стал вырываться.

– Люся! – восторженным дискантом восклицал он раз за разом. – Во даёт! ВО, МЛЯ, ДАЁТ!

Его супруга, окончательно разуверившись в своём языковом инкогнито, шипела на него тихо и невнятно.


25.01.2005 г.

Закавказье, час быка

или Минотавры ВВС

Шёл 1991-й год. Грузия, смущённо шаркая ножкой, бормотала на разные голоса о собственной самостийности и лукаво строила глазки центральному союзному правительству. У власти уже был Гамсахурдиа, а антисоветские и антирусские митинги не прекращались ни на день. Но до реального отделения было ещё далеко, и особенно нетерпеливые грузинские мачо, вообразив себя крутыми диверсантами, занялись мелкими пакостями.

Одни, собравшись в стайки по пять-восемь человек, били физиономии одиноким припозднившимся офицерам и их, отлучившимся в магазин или в парикмахерскую, жёнам. Другие – резали и жгли идущие к "оккупационным" воинским частям магистральные и внутригородские кабели. При этом частенько страдали и родные грузинские сугубо гражданские связные магистрали, но народным мстителям было не до тонкостей совместной прокладки кабеля и уж совсем не до мудростей вполне доступных специалистам схем внутригородских коммуникаций. Собственная безнаказанность кружила головы, а погибшие во время "диверсионных акций" по собственной глупости соратники требовали немедленного отмщения.

В то время никто не вдавался в частности. И когда абсолютно условный Резо, слегка промахнувшись, перепиливал ножовкой не связной, а совсем на него не похожий силовой кабель, то в молниеносном, украшенном высоковольтными разрядами, вознесении, без сомнения, были виноваты коварные русские. А если не менее абстрактный Гиви, подсветив себе зажигалкой у связного кабельного колодца, взлетал на воздух – он тоже объявлялся жертвой коварного КГБ. Революционно настроенные сподвижники не подозревали, что, согласно действующим правилам, чугунную крышку колодца надо откидывать в сторону, а не оставлять её лишь слегка сдвинутой прямо на его проёме. Что перед началом работ колодец положено проветривать, и даже после проветривания под землёй нельзя пользоваться открытым огнём. Революционеров не волновало, что в колодец, как на грех, просочился метан из соседней много лет не чиненой газовой магистрали.

Коллеги-диверсанты так и бросили вполне реального Гиви на месте его героической кончины, обезглавленного чугунной крышкой, взлетевшей словно пушечное ядро над стволом-колодцем, успев лишь, в панике и спешке, произнести прощально-скорбное "шени деди могеткхан".

Есть на Кавказе такая традиция – говорить что-нибудь велеречивое и торжественное у тела погибшего товарища.


Приехавшие на место аварии связисты-линейщики долго не могли решить с чего начать: с ремонта порванных взрывом газа кабелей, или с сообщения о своей уникальной находке и принятия связанных с ней мер.

Командование Закавказского военного округа, скованное продажной нерешительностью Москвы, печально взирало на все эти безобразия. Но связь, есть связь. Отсутствие связи – это потеря управления. А потеря управления фронтом одной из своих армий или армейским корпусом – это большое безобразие. В военное время за это дело можно даже под суд не попасть: грамотный супостат ни за что не упустит возможности безнаказанного избиения ослепшего и оглохшего противника.

Между тем ремонт разорванной кабельной магистрали – это долгое и дорогое занятие. Проблему надо было решать. И светлые умы вспомнили, что именно для таких ситуаций в штатном расписании военного округа предусмотрен самолёт-ретранслятор.

Начиненный связной электроникой Ан-26-й, по замыслу связных стратегов, должен был воспарить над территорией военного округа (в военное время – фронта), и соединить расчлененные группировки достаточным количеством качественных радиорелейных каналов.

Но это теория. На практике всеми забытый полупустой Ан-26-й использовался лётным начальством как личное такси. По будням в 12.00, взяв "утомившихся на службе" ВВСовских командиров и начальников штабов на борт, 26-й брал резвый разбег по Новоалексеевской бетонке и через сорок минут приземлялся на мысе Цхакая. На самом берегу самого Чёрного моря. На послеобеденном разводе загоревшее и перекусившее шашлыками начальство, проделав обратный путь, грозно орало на вверенный ему личный состав. Смысл изрекаемого сводился к тому, что оно, это начальство, служит родине не покладая рук и без обеда… а посему и остальным надо усилить, нажать и вообще…

Как на самом деле обстояли дела на ниве начальственного рвения знали все, но, по сложившейся традиции, было положено сочувственно кивать и брать под козырек. И все дружно кивали и брали.

Два штатных прапорщика-связиста за годы службы на ретрансляторе научились бесподобно вымачивать шашлыки, виртуозно сервировать столики и стойко переносить бесчувственное вэвээсовское начальство с "поля боя" в родное "воздушное такси", а из него – по домам. Умели ли они когда-нибудь работать на штатных релейках и радиостанциях – история умалчивает. Но, если и умели, то, за долгие годы нецелевого использования ретранслятора, навык был прочно забыт.

Всё хорошее когда-нибудь кончается. Кончилась и беззаботная жизнь экипажа ретранслятора. Даже отговорка о сложнейшей неисправности аппаратуры не спасла.

Всё было просто, как дважды два. Начальник связи Воздушной Армии в бытность учебы в академии дружил с качком майором с залихватской украинской фамилией. Прошли годы. Дослужившийся до полковника бывший майор получил генеральскую должность. Называлась она просто: "Начальник войск связи ЗакВО".

Но как бы успешно мы ни делали карьеру, академическая дружба не ржавеет. На помощь другу культурист-полковник отправил своего, поднаторевшего в ремонте упомянутых релеек, подчинённого. Откомандированный к вевеэсовцам сухопутный майор был экипажу ретранслятора, мягко говоря, не в тему. Он сразу же выяснил, что техника на борту вполне исправна (для экипажа это оказалось новостью). Майор оказался не только старшим инженером, но и заместителем командира отнюдь не последней в округе связной части. В силу этого вариант "надавить авторитетом" или объявить специалиста "некомпетентным дилетантом" "не прокатил". Весёлая жизнь закончилась, у экипажа начались учебные будни.

К 11.00 утра УАЗик подвозил специалиста к прогревавшему двигатели Ану. Специалист связывался через крышевые антенны с расположенной на горушке в Коджори ретрансляционной точкой и давал команду на взлёт. Набрав высоту, самолёт брал курс к Мингечаурскому водохранилищу. Специалист переключался на подфюзеляжные антенны и связывался с Баку или Ереваном. Каналы регулировались, переводились в транзитный режим, и Штаб округа начинал отрабатывать вопрос управления войсками через самолёт-ретранслятор, а майор принимался нещадно дрючить прапорщиков, вбивая в их головы теорию и практику работы на штатной технике.

Известно, что при должной настойчивости, можно и медведя научить ездить на велосипеде. Месяц спустя прапорщики вполне сносно справлялись со своими, внезапно востребованными, прямыми обязанностями. Близился день приема зачёта…

И он наступил.


К 11.00 в лётную часть въехал УАЗик специалиста. Встречало его необычное число ВВСовских начальников. Отводя в сторону взгляды, они переминались с ноги на ногу. Было предложено пройти и распить. Специалист был не против, но после зачёта.

– Зачёта не будет… – сказало начальство.

– ???

– А принимать не у кого.

– ???

– Экипаж досрочно заменился в Забайкальский военный округ!

* * *

За распитием была озвучена достойная удивления история.

Две недели назад нагруженный произведёнными в Тбилиси комплектующими для МиГов ретранслятор вылетел в Ташкент. На завод, где эти самые МиГи собирали.

Дело было привычное.

На обратном пути экипаж, идя навстречу просьбам членов семей и руководства, затаривался дешёвыми азиатскими дарами природы. С наступлением голодных времён в самостийничающей Грузии в разряд "дефицитных даров природы" попали и полутора– трёхгодовалые бычки. Чтобы мясо не испортилось, его перевозили живым весом. Находчивые военные лётчики вливали в бычка бутылку красного грузинского вина, и тот мирно спал до самого прибытия в Новоалексеевку. Потом его забивали, а мясо делили согласно сделанным вкладам.

В этот раз произошла осечка. То ли кто-то из прапорщиков ополовинил заветную бутылку, то ли бык был привычен к виноградной лозе…

При перелёте ретранслятора через Каспий бычок проснулся. Для разминки он погонял по салону прапорщиков, а когда те заперлись у лётчиков – принялся упираться рогами в аппаратуру и борта многострадального самолёта.

Вид у него был поистине зверский, и добровольцев пойти и убить возмущённого перепадами ушного давления "минотавра" не нашлось. После недолгого совещания (благодаря резвым перемещениям бычка самолет изрядно покачивало) было принято решение – возмутителя спокойствия десантировать за борт. Сказано – сделано. Из кабины пилотов открыли аппарель и слегка свечканули. Бык и несколько ящиков помидоров покинули самолет на пятикилометровой высоте, аппарель закрыли, облегчённо вздохнули и полетели оправдываться перед участниками концессии.

Летчики и их жены – люди понимающие. Рисковавшие только вложенными деньгами, не сразу, но всё же простили тех, кто рисковал ещё и собственными жизнями.


Всё бы ничего. Но между Баку и Красноводском тогда ещё курсировали морские паромы. Это довольно вместительные суда с грузовыми и пассажирскими палубами, ресторанами, саунами и полутора тысячами пассажиров на борту. Кто-то заметил человека за бортом, машине скомандовали стоп, спустили катер и выловили привязанного к деревянной двери совершенно размокшего азербайджанца. Более-менее внятно изъясняться он смог только после второго стакана коньяка, но постоянно требующий коньячной подпитки стресс снова привёл его в невнятное (искушенный читатель сказал бы «нечленораздельное») состояние.

Всё что удалось узнать капитану парома и его помощникам – выловлен капитан, фамилия такая-то, с рыболовецкого сейнера, регистрационный номер такой-то. На сейнер что-то упало с неба, и он скоропостижно затонул с тринадцатью членами экипажа.

Капитан отбил в пароходство недоумённую телеграмму, довёз бедолагу до Красноводска, а там получил распоряжение этапировать коллегу назад, в порт приписки, в Баку. Всю обратную дорогу выловленный в Каспии капитан продолжал снимать стресс. Благо от желающих поглазеть, послушать и поставить выпивку – отбоя не было.

Комитет по торжественной встрече потерпевшего кораблекрушение впечатлял. Особой нервозностью отличался начальник азербайджанского рыболовецкого пароходства. Он сразу же схватил предельно пьяного подчинённого за грудки и, захлебываясь прорезавшимся от волнения акцентом, возопил:

– Ты?!!! Морд азвербажанский, где, где, я тебя спрашиваю, сейнер?

Его совсем не смущала аутентичность собственной национальности с национальностью пускавшего пьяные пузыри коллеги.

– Убью, азер вонючий! Новый с иголка сейнер, в полный штиль, среди сраный озеро!.. – кричал начальник, и жаркий бакинский воздух весело гонял под завязку набитое нецензурными выражениями эхо между стальными корпусами стоявших у пирса паромов.

– Отвечай, когда тебя начальник спрашивает! – наседал он.

В голове у болтавшегося как тряпичная кукла капитана что-то щёлкнуло, он открыл глаза и вполне внятно, но безо всякого выражения, произнёс:

– Мамой клянусь – бик с неба упал…

На этом его запал кончился, он уронил голову и сбился не невнятное бормотание о том, что бык сломал часть палубы и борт, утонули все, а вот он, верхом на двери, ремнём, брючным…

Замолкшего капитана погрузили в подъехавшую санитарку и увезли в местную дурку…


Не знаю. Может так и рождаются легенды о Бермудском треугольнике, кракене, летающих тарелках… Отчего им, тарелкам, не летать, если даже говядина парит аки птица?


Ирония судьбы заключалась не только и не столько в точности бомбометания – маленьким быком, посреди огромного Каспия, попасть в маленький сейнер – непостижимым роком представлялось то, что впервые в истории Азербайджана на промысел осетровых вышел полностью национальный экипаж. От капитана до последнего матроса. Сам капитан долго стажировался у более матёрых коллег, и вот теперь был облачён высоким доверием. Местная пресса взахлёб писала, что с первым выходом упомянутого сейнера на путину, Азербайджан становится по-настоящему морской республикой. Меж строк сквозил неприкрытый намёк на способность быть таковой и без помощи изрядно надоевшего «старшего русского брата».

Не судьба. Думается, даже Олег Ефремов не подозревал, что испытание "Часом быка" может быть настолько буквальным.


И сами частенько участвовавшие в закупке «говядины» ВВСовские начальники быстро смекнули, откуда взялся сумасшедший капитан, в столь смачных подробностях расписанный местной прессой. Экипаж ретранслятора в срочном порядке отправили для дальнейшего прохождения в Забайкалье. Подальше от рук закавказской фемиды…

Специалисту-майору пришлось обучать новый экипаж. Прибывшие из Забайкалья прапорщики, как и их закавказские коллеги, имели весьма смутное представление о своем истинном штатном предназначении. Правда, помимо шашлыков, они умели отменно делать отбивные из медвежатины и виртуозно парить начальство берёзовыми, дубовыми и экзотичными пихтовыми вениками.

За время обучения двух экипажей сухопутный майор налетал годовую лётную норму и, из чувства законного противоречия, написал рапорт о засчитывании ему последнего года службы из расчета "год за два" и начислении двойного оклада. Как офицеру лётного состава.

Рапорт действующим приказам не противоречил, командировка у специалиста была подписана в самых верхах, поэтому никто из должностных лиц не упустил возможности безнаказанно довести ситуацию до полного абсурда. По истечении трёх дней, отведённых уставом на рассмотрение обращения майора, оно, с пометками "юридических оснований для отказа не вижу, прошу рассмотреть вопрос в компетентной вышестоящей инстанции", попало на стол Начальника штаба округа.

Отсмеявшись, Начальник штаба спросил коренастого Начальника войск связи:

– Он у тебя с приветом или с юмором?

– С юмором, – ответил Начальник войск связи и, вздохнув, забрал украшенный резолюцией "ОТКАЗАТЬ!" и размашистой генеральской росписью рапорт.


07.06.2002 г.

Идиш

Страна катилась в тартарары – пиво, вместо пивных кружек, разливали в баночки из-под маринованных огурчиков. Пьющих пиво мужчин это не останавливало. Разве что наиболее ортодоксальные, к примеру офицеры, перестали употреблять сей продукт на открытом воздухе. Действительно, негоже офицеру пить прилюдно. Да ещё из залапанной до полной неотмываемости посудины.

Но, отказываясь от распития, мы увеличиваем число тех, кто наутро обнаруживает, что выпил лишнее. А это, как ни крути, не по-офицерски. Поэтому, перестав пить на улице, офицеры стали пить дома и на службе. Не сказать, что больше, чем до необъяснимой пропажи кружек, но уж и никак не меньше. Дело не в количестве, а в передислокации действия на новый театр.

Впрочем, в Грузии офицеры пиво не пили. Или пили его крайне редко. Уж слишком оно было здесь отвратительным. Разбавленным и безвкусным. Даже то, которое в бутылках.

В Грузии пили вино и коньяк. На худой конец – чачу.


Время, как и пиво, тоже было отвратительное.

Во всех отношениях.

Выходных у штабных связистов было немного: обстановка в Грузии больше располагала к казарменному положению, чем к отдыху. Каждый свободный день, когда не надо было торчать на службе, был на вес золота. Ставший привычным режим погружения в многочисленные проблемы и вводные свободного времени не оставлял.

Вводных, по мере их решения, меньше не становилось. Скорее наоборот. А потому каждый выходной воспринимался офицерами как праздник.

В один из таких выходных, трое холостяковавших связистов – два майора и капитан – предавались чревоугодию. На троих. Как водится, не забывая и о распитии, чтобы закуску зря не переводить.

Один из майоров был замполитом. Второй майор и капитан – инженерами.

Не удивляйтесь. В армии не только не боящиеся удара головой о броню командиры служат.

Инженеров звали Алексеем и Александром. К имени третьего персонажа – замполита – мы вернёмся несколько позже.

Ещё не время, товарищ.


В начале лета офицеры отправили семьи «на большую землю», и одной головной болью у них стало меньше. Режим наступившего холостячества более чем благоприятствовал устроенному ими распитию.

Само распитие началось ещё в Штабе, за день до описываемых в нашем рассказе событий. День рождения, случившийся у одного из наших героев, – повод для такого безобразия более чем достойный. Официальная часть мероприятия закончилась к двадцати двум ноль-ноль. Но, как это регулярно случается, нашлись желающие продолжить. Раз уж такая масть пошла. Оставшаяся в резерве десятилитровая канистра, под завязку заполненная молодым вином, "внезапному" желанию офицеров благоприятствовала. И весьма.

Продолжать поехали к одному из инженеров. К тому, который майор. Дома у майора Саши, после тотального списания двух попавших в зону разрушения спитакского землетрясения высокогорных ретрансляторов, случился внушительный запас всевозможных консервов. Тогда, под шумок, округ списал не только связное оборудование нескольких высокогорных ретрансляционных точек, но и завезенное для их зимовки продовольствие.

Помните, как это было в "Кавказской пленнице"?

"Семь порций шашлыка!" – "Восемь!" – "Пусть будет восемь!" – "Выбросила в пропасть!"

Завезенное на ретрансляторы продовольствие списали по Инспекторскому свидетельству. Списали и тут же вычеркнули из приходных книг.

Совершенно неопровержимые документы свидетельствовали: запасы консервов, круп, муки, макаронных изделий, картошки и мороженого мяса перестали существовать.

Землетрясение "сожрало".


Для спасения голодающих точек с продовольственных складов округа был экстренно получен дублирующий комплект консервированных деликатесов. Деликатесы – в армии такое не впервой – учли в приходных книгах и разобрали по домам, пустив на закуску. На фоне наступившего в Грузии продуктового дефицита, чуть ли не голода, это «лихоимство» было очень кстати.


Итак…

Наступили долгожданные выходные.

Вечером и большую часть ночи, друзья общались. Был и смех, были и немногословные тосты, при которых они не сговариваясь вставали и выпивали, не чокаясь, а, усевшись на места, ещё долго не произносили ни слова.

На второй день, ближе к обеду, выспавшиеся герои повествования оказывали знаки внимания жареной картошке и оставшемуся в канистре вину. Хозяин, исключительно для шумового фона, включил телевизор.

Канал был выбран случайно. Из-за музыкальной программы.

В тот день тбилисское телевидение, помимо опостылевшей физиономии президента Гамсахурдиа, транслировало довольно мелодичный концерт. Толково и зажигательно народец пел. Что-то насквозь национальное, и при этом очень ритмичное.

За неимением альтернативы оставили эту программу.


Пили друзья вяло, потому как уже устали – всё-таки вторые сутки «оттяга».

Один из майоров возьми и скажи: хорошо, мол, поют, жаль ничего не понятно. После этой фразы майор Саша допил оставшееся в стакане вино и наклонил голову, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Он так немного посидел, подумал, а потом взял да и перевел исполняемую песню.

В общих чертах. Конспективно. О чём, собственно.

Друзья покосились на него, но ничего не сказали: надо будет – сам объяснит, чего это он в переводные фантазии ударился. Когда песня закончилась, бархатный голос женщины-диктора за кадром сделал то же самое, что и майор Саша: коротко изложил самую суть прозвучавшей на непонятном языке песни. Только сделано это было с выражением и не без определенного пафоса. Да ещё и в рифму.

Совпало.

Дальше, больше.

Народ отставил в сторону канистру и заинтересовался:

– А на каком это, Саня, оне поють?

– А "х.е.з.", – ответил спрашивающим Саня. – Что-то напоминает, но что – никак не въеду.

– ??? – не поверил народ.

– Клянусь – не знаю!!! – заволновался тот. – Само в голове всплыло! С бодуна, наверное!

Судя по лицам друзей, они всё равно Сане не поверили – раз уж переводит, а переведённое совпадает, значит должен знать с какого!

Но в серьёзном мужском коллективе торопиться с выводами не принято. Так они и сидели, в ожидании окончания концерта. Чем чёрт не шутит: а вдруг там, по ходу процесса, возьмут и объявят – кто и на каком языке только что пел? Друзья даже о вине забыли.

Минут через двадцать трансляция закончилась. Тот же бархатный голос объявил:

– Вы смотрели концерт артистов еврейского театра из Биробиджана! Исполнялись народные еврейские песни на идиш!

Замполит и капитан Лёша окаменели. А, окаменев, недоумённо вытаращились на майора Сашу. Тот не менее недоумённо развёл руками.

Возникшую за столом паузу прервал выпуск грузинских новостей.


Несколько придя в себя, народ, с непосредственностью, свойственной для давно друг друга знающих людей, поинтересовался:

– Слышь, Саня! А ты у нас сам по национальности-то кто?

– Действительно, ты, случайно, там, в недрах импортного трико, усеченного "по самое не могу", древка фамильного флага не скрываешь? Нут-ко, предъяви народу своё боевое орудие!

– Идите в ж… – обиделся Саня. – Мне скрывать нечего. Русский я!

– Ага! Он, значит, русский! Это с фамилией-то Шевчук? – возмутился замполит. – Если ты, брат Саня, – русский, то я, куда с большими основаниями, – внебрачный внук царицы Тамар! По линии её второго, тайно загулявшего мужа Давида Багратиона! А по совместительству – праправнук потрясателя вселенной Тамерлана! Со всеми вытекающими, а также втыкающими и вытыкающими! Князь я!!! Как, кстати, перед князем сидите, хамьё?!!

Тимур, так звали замполита, как и Давид (Сослан) Багратион – был осетином. И как-то уже намекал, происходил не из последнего на Кавказе рода. Так что был в его словах определённый резон, присутствовало в них и определённое правдоподобие.

Инженеры после заявления замполита поначалу опешили, но потом Алексей, более молодой из собутыльников, а, значит, по определению более наглый, нашёлся:

– Слышь, князь? Тебе с нами, наверное, и за одним столом сидеть "западло"? Ты, брат, если что, не стесняйся. Так и скажи. Мы не обидимся.

– Правильно! – поддержал капитана второй инженер. – Веди себя так, как и подобает князю! Величественно встал и сиятельно свалил!!! Дверь не заперта! А мы, на ход ноги и за Уастэрджэ, осетинского бога путников, выпьем! – и абсолютно нейтральным тоном добавил: – Вечером, между прочим, плов будет! Я уже и рис замочил…

При упоминании о плове самообъявленный князь сразу же сдался. Он смущенно прокашлялся и примирительно поднял руки:

– Ладно-ладно! По дореволюционным меркам все мы уже дворянами считались бы. Как вступил в капитанский чин – уже дворянин! Так что нет никакого смысла соревноваться по части "дворяне и смерды". А посему, господа офицеры, давайте выпьем! И не будем ссориться по пустякам! – осетинский князь ухватил ополовиненную канистру и наполнил бокалы друзей лёгким молодым вином. Улыбнулся: – Знаешь, Саня, а ты всё же предъяви обществу своё "боевое орудие". Для устранения так сказать "невольно возникших сомнений".

– Зачем предъявлять? – резонно отказался Саня. – Всего неделю назад мы все вместе ходили в баню на Исани. Неужели за три часа, пока парились да пиво пили, не разглядели?

– Ну, это… В принципе… Оно, конечно, – капитан чувствительно ткнул упорствующего замполита в бок. – Видели. В расчехлённо-небоевом состоянии. Так что давай, расчехляй! "И онанист, недрогнувшей рукою…" – на оперный манер пропел он.

– Ага! Прям сейчас расчехлю, приведу в боевое состояние и произведу контрольный отстрел кого-нибудь из здесь сидящих!

– А тут альтернативы нет! – быстро сориентировался капитан и указал пальцем на замполита. – Ударим по каждому, у кого нет рабоче-крестьянского происхождения! Кто сказал, что классовая борьба не принимает и такие, сугубо эротические, формы? Принял дозу катализатора, и вперёд! Молодое вино – оно бодрит! Да и классовое чутьё с бодуна только обостряется! На пьяные глаза оно вообще осечки не даёт! Я, кстати, могу подержать этот осколок феодализма, чтобы не брыкался и не шарахался от орудийных залпов! Боеприпасы будем расходовать эффективно и с толком. Долой самодержавие в отдельно взятом воинском коллективе! Да здравствуют интернационализм и перекрёстное осеменение!!!

– И скучно, и грустно… и вылюбить некого уж… – сладко потянувшись, поддержал капитана майор Саша.

Заволновавшееся самодержавие, в лице замполита Тимура, поспешно вскинуло ладонь в примиряющем жесте, а затем энергично погрозило развеселившимся инженерам пальцем, призывая их к тишине.

– Всё, завязываем! Нашли занятие – сравнивать чьё орудие кошернее и боевые стрельбы в жилом доме устраивать!


Друзья ненадолго замолкли. Успокоились, отпили вина, но так просто оставить такую интересную тему не получилось.

– А всё равно, Саня, – не выдержал Алексей, – язык-то ты откуда знаешь?.. Колись, откуда?! Сдаётся мне, по банным-то воспоминаниям, видок у тебя покошернее нашего будет! Я, конечно, не специалист, но от знакомых мне мусульман ты не отличаешься! И вот что я думаю: если раньше твоё обрезанное орудие и знание чуркменского языка можно было списать на азиатское детство, то как теперь прикажешь трактовать нехилое знание идиша? Колись, короче!

– Налицо полнейший алогизм, осложнённый алкоголизмом и поллюциями! – добавил любивший цветистые выражения замполит. – Всё явное становится тайным! Всё тайное становится! А всё неявное не становится, но это – тайна!

Хозяин квартиры, совершенно запутавшийся, сбитый с толку и загнанный в угол столь изощрённой логикой, окончательно расстроился:

– Честное слово, мужики, в первый раз сегодня этот язык услыхал…

– Угу! – А до этого – ни сном, ни духом! Услыхал, и давай себе переводить! А, знаешь, брат, интересное сочетание улик получается: сидит перед нами самый, что ни на есть, кошерный мусульманин православного происхождения, и при этом понимающий идиш! Очевидное – невероятное! Колись, чудо природы! Народ ждёт!!!

– А может, Саня, это в тебе "голос крови" проснулся? – предположил замполит. – Может, ты зря думаешь, что родился обрезанным? Может, это в младенчестве беспамятном какой раввин от твоего орудия лишние заусенцы садовыми ножницами подрезал? И ты, Саня, вовсе не сын своих родителей, а втёршийся в наше высокое доверие генетический агент "Моссада"?

– Слово "бесконечность" он упорно писал через "З" и раздельно, – не преминул ввернуть окончательно обнаглевший капитан Лёша.

– Да ну вас, идиотов! – улыбнулся Саня. – Мне уже и самому интересно – как это получилось! Только, хоть режьте, – сам ничего не понимаю!

– Насчёт чего обрезать, это мы, брат, быстро! Впрочем, у тебя всё уже и без нас – того?! "Золотое сечение" – в полном и безупречном наличии? – отозвался воспрявший замполит и тут же схватился за консервный нож. – А вдруг, Саня, у тебя там чего не дорезали? Давай, по быстрому поправим? Обрежем вершки по самые корешки!

– Попрошу не покушаться на мои упорно голосующие за женскую красоту части организма! – не дался хозяин застолья. – Обрезание – не самоцель, а средство гигиены!

– А давайте за это и выпьем! – подхватил мысль замполит. – За гигиену! А также за всё, что стоит, и всех, кто выступает в этом доме!

– У кого стоит, а у кого и простаивает… – добавил дотошный капитан.

– Тогда за то, чтобы каждый наш сучок был непременно с задоринкой!!! – не смутился замполит (его, когда он говорил тост, сбить с мысли было невозможно). – И за то, что удивительное в нашей жизни всегда рядом! Азохэм вэй и Аллах Акбар?

– Воистину Акбар! Бамбарбия кергуду! – ответили инженеры и дружно потянулись своими бокалами к поднятому навстречу бокалу замполита.


Вечером друзья ели плов.

Вино к этому времени закончилось, и дневной случай с хозяином квартиры, переводившим песни с далёкого идиш, был ими почти забыт.

Потом они разъехались.

* * *

Убравшись на кухне и перемыв посуду, майор Саня улёгся в постель с книгой в руках. Читать у него не получилось и заснул он далеко заполночь с мыслью о том, откуда вдруг, пусть и с грехом пополам, он понимает многие слова на идиш, и даже целые фразы на этом диковинном для русского слуха языке.

Спал он неспокойно.

Спящему Сане снилось детство. Он снова был пятиклассником. Было воскресение, зима, и он опять пришёл в гости к своему другу Пете Безу. И, как это нередко случалось, опять разговаривал с его бабушкой.

– A-a-a, Du Knabe! Komm rein, Knabe! (А, мальчик! Проходи-проходи!..) – встретила его бабушка. – Komm rein, bitte!.. DrauЯen ist es kalt. Du bist wahrscheinlich erfroren? Mein Gott, genau, Du zitterst. Ich werde dir heissen Tee machen. Bist Du wahrscheinlich auch hungrig? Willst Du eine Quarktasche? (Входи, не стесняйся! На улице так холодно. Замёрз, наверное? Боже, и точно – ты весь дрожишь! Я сделаю тебе горячего чаю. Наверное, проголодался? Хочешь ватрушку?)

– Guten Tag, Oma! (Здравствуйте, бабушка!) – ответил ей Саня. – Ich will nicht essen! Ehrlich! (Я не хочу кушать! Честное слово!)

Но бабушка была непреклонна:

– Setze dich, Kind, und mach mir keine Widerrede! (Сядь, дитя, и не спорь со мной!) – приказала она. – IЯ es! Es schmekt! (Cкушай это! Это вкусно!)

И протянула Сане плетёную корзинку с умопомрачительно вкусно пахнущей сдобой с заварным кремом, курагой и творогом.

– Danke, Oma! Schmekt wirklich gut! (Спасибо! Действительно вкусно!) – ответствовал Саня, вгрызаясь в сдобу.

Пока Саша ел ватрушку и запивал её обжигающе горячим, настоянным на травах и смородиновом листе, чаем – бабушка жаловалась на жизнь:

– Heute habe ich nur Дrger mit meinen Faulpelzen! Niemand!!! Niemand will sich Mьhe geben, Muttersprache zu sprechen! Alle, alle Jugendlichen sind faul geworden! (Сегодня мои бездельники меня только расстраивают! Никто!!! Никто не хочет приложить усилий для того, чтобы говорить на родном языке! Вся, вся молодёжь стала ленивая).

Саня бабушке не возражал. Он знал, что если молча кивать, словно китайский болванчик, то надолго её запала не хватит, и вскоре он будет отпущен к своим друзьям. Но в этот раз бабушка была явно на пике педагогического энтузиазма:

– Kommt her, Ihr Nichtstuern! (Идите сюда, бездельники!) – внезапно позвала она внуков.

В немецких семьях детей дважды не зовут. Вскоре Санины товарищи – Пётр, Йоська и Андрей – стояли перед бабушкой ровным рядочком с опущенными головами. На их плутоватых физиономиях хорошо читалось старательно изображаемое пронзительное раскаяние.

– Also? Sind das ja Kinder? (Ну? Разве это дети?) – спросила бабушка висевшее на стене распятие. – Frьher gab es ja Kinder! (Вот в прежние времена были дети!) – подытожила она, и, судя по всему, распятие с ней согласилось.

– Warum spricht Sascha Deutsch gern, und ihr wollt es nicht?! Ihr seid Deutsche, und nicht er! Warum hat er fьnf im Deutschunterricht, und nicht ihr? (Почему Саша охотно говорит на немецком, а вы не хотите?! Это вы немцы, а не он! Почему это у него – пять за немецкий, а не у вас?) Geht schon fort! Alle raus! Geht spielen! (Идите уже прочь! Вон отсюда! Играйте!)

Когда внуки, облегченно вздохнув, поспешили из комнаты, бабушка поманила Саню пальцем.

– Und Sie, Stirlitz, bitte ich zu bleiben! (А вас, Штирлиц, я попрошу остаться!) – голосом Броневого-Мюллера произнесла она. И, схватив перепуганного Саню за рукав, добавила внезапно прорезавшимся басом: – Und Sie, Alexander Isaitch, sind Sie etwa nicht Jude? Wirklich nicht? Jetzt werden wir es ьberprьfen! (А вы, Александр Исаич, часом, не еврей? Точно? Сейчас мы это проверим!)

Она извлекла откуда-то из складок своего халата никелированный колокольчик и, нехорошо скалясь, стала его энергично встряхивать возле самого Саниного уха.

Майор Шевчук, безмятежно спавший до этого неприятного момента, беспокойно заворочался, повернулся на левый бок, уворачиваясь от назойливого колокольчика, и попытался вырваться из цепких лап сна. Сон упруго прогнулся, но не отпустил.

– Tanze, Du kleiner Jude! Tanze doch! (Танцуй, маленький еврей! Танцуй!) – продолжала приговаривать бабушка, поминутно облизываясь.

Облизав губы, она складывала их трубочкой и клаксонила, как допотопный паровозик из мультфильма Уолта Диснея.


После третьего бабушкиного гудка Саня проснулся весь в поту, с судорожно колотящимся сердцем. На тумбочке, возле его правого уха, заполошно заливался будильник. За окном, вторя будильнику, сигналил заехавший за Шевчуком водитель.

Действуя на автопилоте, Саня мгновенно оделся, махнул в окошко водителю, что скоро будет, и двинулся в сторону ванной.

Иногда сны бывают предельно реалистичными. То, что детство прошло, и он уже давно не мальчик-пятиклассник, а целый штабной майор, Саня осознал лишь тогда, когда увидал в зеркале ванной комнаты собственную небритую физиономию с торчащей изо рта ручкой зубной щётки. О наступившем милитаристическом "сегодня" и о том, кто он есть на самом деле, ему напомнили майорские погоны на не застёгнутой форменной рубашке оливкового цвета.

Саня окончательно проснулся и вдруг понял, что только что началась новая неделя. Что выходных у него этим летом, скорее всего, уже больше не будет.

Пора было ехать на службу.

Родина без майора Сани скучала.

Саня вздохнул, а затем привычно послал заскучавшую Родину. С чувством, вслух и очень далеко.

Голос его при этом был исполнен неподдельной нежности.

Любил он Родину.

А она – его.


09.02.2006 г.

Тысячелетний идиш.

Историческая справка

За сотни лет жесточайших гонений, которым подвергались евреи, мировая общественность порою оказывала языку идиш знаки самого высокого внимания, запоздало признавая феномен рождения и развития культуры восточноевропейского еврейства. Идиш – один из наиболее богатых языков нашей цивилизации. Энциклопедия «Британика» ещё перед второй мировой войной называла идиш одним из семи основных языков современного культурного мира, а в конце 40-х ООН рассматривал возможность его объявления языком международного общения…

Сегодня идиш изучают во многих университетах и школах Израиля, США, Великобритании, Южной Америки, России, Украины, Италии, Германии. Известны любители идиш в Японии, других странах. В Польше, Литве, Латвии, Румынии, Молдавии, СССР, США, Аргентине и ряде других стран преподавали на идише в еврейских учебных заведениях, начиная от средних школ, гимназий, педагогических и литературных техникумов и институтов, до курсов медсестер и политехнического института. Идиш-клубы существуют во многих городах разных стран. Традиционными стали выставки еврейской книги на идиш. Вопросу о сохранении идиша посвящаются заседания Кнессета, который признал его одним из национальных языков еврейского государства… Вместе с тем, до сих пор многие воспринимают идиш как "жаргон", "испорченный немецкий", язык необразованных "балаголес" (извозчиков) и местечковых свах… Исследователи подчеркивают, что одним из достоинств идиша, заметно обогащающим его, является наличие значительного числа заимствований из других языков: древнееврейского, немецкого, славянских, латинского. Немало заимствовано у идиш и другими языками.

Известно, что чем больше в языке синонимов, тем язык богаче. По числу заимствованных синонимов идиш занимает первое место в мире. Вместе с тем в нём немало слов, появившихся в результате активного словотворчества. Идиш исключительно богат идиомами и поговорками, что делает крайне трудным его перевод на другие языки. Зато он успешно используется для выпуска научной литературы, на идиш издавались учебники и энциклопедии, в том числе медицинская.

В идише, подобно другим языкам, существует несколько диалектов, что не помешало его развитию как литературного языка, на котором созданы богатейшая проза и поэзия. На идиш переведены Жюль Верн, Киплинг, Майн Рид и другие известные писатели, на идише издан и "Тихий Дон" Шолохова.

Многие авторы понимают под идиш не только язык, но целую культуру, образ жизни. Долгие века именно идиш защищал евреев от растворения в окружающих народах.

Многие современные языки появились в результате войн и покорения одних народов другими путем смешения их языков. Но история идиш отличается от их истории. Первыми евреями, осевшими в Европе ещё в годы существования древней Иудеи, были еврейские воины римских легионов. Однако появление первых еврейских этнически компактных поселений в районе Кёльна отмечено только в 321 г. н. э. Вместе с тем, условным началом развития национальной культуры европейских евреев и их языка идиш считается 801 год.

Более тысячи двухсот лет тому назад на небольшой территории, окружающей место слияния рек Майн и Рейн, родился язык идиш. Именно в это время началось формирование многих нынешних европейских языков. "Какой-то общий толчок в истории Европы привел к появлению французского, немецкого, идиш, других языков". Формированию идиша способствовало и отделение общин европейских евреев от духовных центров Вавилона и Иерусалима ("Декларация о независимости ашкенази", XII в.). В языки разных народов, которые жили в это время в том регионе, вошло много общих слов и корней, которые впоследствии проявились в немецком, французском, еврейском и в некоторых славянских языках. Естественно, что эти слова претерпевали изменения, приспосабливаясь к каждому из адаптировавших их языков и его грамматике. Идиш же сохранил, кроме своего древнего еврейского алфавита, и многие слова из древнееврейского языка (который лёг в основу современного иврита).

Таким же образом и образованию русского литературного языка содействовали сложные культурные влияния соседей, их литератур, их литературных языков, особенно греческого и старославянского.

До середины XIII века идиш-говорящее население было полностью окружено населением, говорящим на немецком языке. К XIX столетию территория, где проживала основная часть европейских евреев, была уже почти полностью изолирована от германцев. Продвижение еврейских ишувов на Украину, в Румынию, Чехию (XVI в.), Голландию (XVII в.), перемещение центров еврейской культуры в Краков, Люблин, Вильно (XVII, XVIII в.в.) привело к обогащению идиша новыми элементами, в том числе славянскими. Одновременно с развитием языка развивалась и литература на идише. Её первые ростки – в творчестве кочующих поэтов, небольших театральных трупп. Наиболее старые из обнаруженных сборников песен на идиш, датированы 1372 и 1382 годами. Уже в XVI веке появляются так называемые глосары – словари идиш, содержащие пояснения слов и фраз, переводы Пятикнижия, молитвенники, историческая литература, первые романы. Первая идиш-энциклопедия была издана в 1707 году. Бурное развитие идиш-культуры начинается с середины XVIII века. Становятся всемирно известными пишущие на идиш писатели, поэты, поющие на идиш музыканты. Появляется идиш-театр, на всех континентах издаются газеты на идише. Растет число идиш-издательств, растут тиражи книг, журналов и газет. Тираж ежедневной газеты "Форвертс", появившейся в конце XIX века, превышал 280 тыс. экземпляров… В канун Второй мировой войны в мире проживали 16 млн. 260 тыс. евреев, из них около 12 млн. (более 70 %) говорили на идише. Только в Европе идиш был языком повседневного общения 7.084,750 человек, в Северной, Южной и Латинской Америке – 3,241,500. Говорила на идиш и большая часть евреев Эрец Исраэля, Австралии, часть евреев Африки и Азии.

Однако, говоря о судьбе идиша, нельзя не признать, что к геноциду его культуры приложили руки и… сами евреи. После образования в 1949 году государства Израиль, его политическим руководством была предпринята попытка введения единоязычия. При этом еврейским парням и девушкам, впитавшим идиш с молоком матери, произносившим на идише первые трепетные слова любви, с приездом в Эрец Исраэль разрешалось пользоваться родным языком не больше одного года, после чего они могли потерять работу из-за недостаточного усвоения иврита… Израильские лидеры стремились через иврит объединить ашкеназов и сефардов. Цена того, что в естественный ход истории вмешались политики, как всегда, оказалась слишком высокой.


по статье В.Едидовича «Тысячелетний идиш»

Тампон

Ранняя среднеазиатская весна уже одела проспекты и дворы в не имеющую никакого отношения к исламскому экстремизму зелень. Вечера стояли тёплые, и вымиравший к 21.00 город, щедро освещенный дешёвым электричеством Нурекской ГЭС, казался волшебной акварелью, написанной на чёрном бархате.

Почему 21.00?..

В Душанбе второй месяц действовал комендантский час. В феврале 90-го введённые в столицу Таджикской ССР войска так толком и не поучаствовали в умиротворении объявившей себя революционной силой уголовщины. Город, где на день десантника треть мужского населения надевала голубые береты, справился с начавшейся резнёй без посторонней помощи. Спецназовская эффективность стихийно возникших отрядов самообороны стала большой неожиданностью не только для молодчиков из семейных кланов Явана и Куляба, но и для по показному нерасторопного, словно отрабатывавшего заокеанский заказ, горбачёвского Центра.

Комендантский час в городе был введён скорее для отчетности, чем для наведения порядка. Заметим, что и местное население, традиционно уважающее решительные телодвижения власти, старалось вести себя так, чтобы не раздражать личный состав немногочисленных патрулей.

До начала комендантского часа оставалось более пятидесяти минут.

Ехавшие в троллейбусе закадычные подруги, Зиночка и Лидочка, беззаботно болтали. Впрочем, болтая, они не забывали поглядывать на часики. Мало ли…

Когда-то они были одноклассницами, и осознание того незатейливого факта, что прошедшие со времени окончания школы годы не привнесли их отношения отчуждения, доставляло им по-детски искреннюю радость. Несмотря на частые встречи, подругам всегда было о чём поговорить. Вот и сейчас Лидочка взахлеб рассказывала Зиночке об устроенной не далее чем сегодня девочками их отдела "чёрной кассе".

Сегодняшнему поколению это словосочетание ни о чём не говорит. Но, когда рубль был полновесной и вполне твёрдой (не смотря на свою неконвертируемость) валютой, "чёрные кассы" были популярны среди женщин, работавших в многочисленных советских учреждениях. Небольшой коллектив скидывался по двадцать – двадцать пять рублей. Тянулся жребий, и самая везучая становилась обладательницей суммы, которой хватало на достаточно серьёзную покупку. На следующий месяц процедура повторялась, за исключением из процедуры жеребьёвки уже вытянувшей счастливый билет сотрудницы. И так – до полного завершения круга. Эта придумка не наносила заметного урона семейному бюджету, но позволяла не копить деньги долго и нудно, испытывая постоянный соблазн истратить накопленное на что-нибудь сиюминутное.

Лидочка была так возбуждена из-за того, что именно она вытянула первый счастливый билет в сегодняшней свежеиспеченной "чёрной кассе". Радость переполняла её, и она, не сдерживая голоса, рассказывала Зиночке о том, что теперь у неё на руках шестьсот пятьдесят рублей, и что она уже договорилась с заведующим мебельным магазином рядом с работой о покупке югославского спального гарнитура. Буквально завтра можно будет забирать.

– Счастливая ты… – вздыхала подруга. – Везёт тебе!

– А то! – горделиво соглашалась Лидочка. – А представляешь, если, как все говорят, будет инфляция, то и получки подымут. А "чёрная касса" у нас без индексации! И с большой получки я туда за пару-тройку раз всю сумму верну! Сейчас – это большие деньги, а тогда – ничего не будут стоить. И не разорюсь, и при гарнитуре буду! – радовалась она.

Зиночка, внимательно слушая подругу, ежеминутно на неё шикала. Мало ли… Та приглушала голос всего на два-три слова, но быстро забывалась и звонкое эхо вновь разносилось по полупустому троллейбусу. Наконец Лидочка обратила внимание на попытки подруги заставить её говорить тише. Обратила и возмутилась.

– Что это ты меня всё время одёргиваешь! Я эти деньги, в конце концов, не украла! Все скидывались вполне добровольно. И первый номер вытащить могла любая! Мне просто повезло!!!

– Так-то оно так, – отвечала подруга, – да я не об этом. Галдишь на весь троллейбус, а деньги немалые. Как бы кто не польстился!

– Брось! – не унималась Лидочка, – кто может позариться?

– А хотя бы и тот небритый! – вполголоса сказала Зиночка.

И Лидочка наконец обратила внимание на сверкавшие нехорошей решимостью глаза молодого таджика, сидевшего через два кресла от них. Его тяжёлый взгляд и довольно красноречивый вид человека, явно не чуждого уголовного миру, испугали её. Она замолкла, и остаток пути ехала с растерянным, даже с расстроенным видом.

Скомкано попрощавшись с подругой, жившей гораздо дальше, Лидочка вышла на остановке у продовольственного магазина. Молодой таджик вышел вслед за ней. Отчаянно надеясь, что это всего лишь совпадение, Лидочка заскочила в продмаг. Таджик вошел следом и, словно часовой, остановился у дверей единственного входа. Его взгляд неотступно следовал за перепуганной женщиной, и та, окончательно растерявшись, бродила по секции самообслуживания битых полчаса.

Так ничего и не купив, Лидочка с отчаянной решимостью пристроилась к выходившему из магазина крупному мужчине. Они вместе вышли, вместе сошли со ступенек и вместе двинулись в сторону жилого квартала сразу за магазином. Со стороны они должны были выглядеть как семейная пара, но все испортил мужчина. Он несколько раз окинул Лидочку изумлённым взглядом, а затем недоуменно пожал плечами и ускорил шаг. Ускорилась и Лидочка.

Таджик не отставал. Правда, он и ближе десяти-пятнадцати метров не приближался.

Обратиться к незнакомому мужчине с просьбой её проводить, испуганная женщина почему-то не догадалась, поэтому, когда тот внезапно свернул направо, Лидочка, не мешкая, припустила бегом через стройку. Преследователь поначалу растерялся, остановился, стал озираться. Это позволило Лидочке увеличить дистанцию ещё на двадцать метров. До Лидочкиного дома оставалось около двухсот метров. На пути темнели недостроенные корпуса детской спортивной школы. Самый короткий путь был именно через стройку. Она бежала, постоянно оглядываясь. Было безумно жаль денег, и уже потом себя, глупую самоуверенную дурёху.

В конце концов, таджик решился. С места, плавно, даже как-то изящно, он перешёл на стремительный лёгкий бег. На краю стройплощадки он молниеносно наклонился, и Лидочка с ужасом увидала в его руках, словно по волшебству возникшую, толстую палку. Эдакую импровизированную метровую дубину.

Тонкие каблуки Лидочкиных туфелек увязали в строительном гравии, и вскоре она почувствовала, что выбивается из сил. Драгоценная сумочка больно колотила по бедру. Она на ходу расстегнула её, достала перетянутый резинкой конверт с деньгами и быстрым движением сунула его в вырез кофты. Под лиф, прямо к судорожно колотящемуся сердцу. Через несколько шагов идея с перепрятыванием денег перестала казаться ей настолько блестящей. Лидочка вытащила конверт и, оттянув пояс юбки, затолкала его, как могла далеко, в трусики.

Шагов через пять она оглянулась в очередной раз. Тёмная фигура преследователя была уже совсем рядом. Ошалевшая от ужаса, Лидочка не могла оторвать от неё испуганных глаз и, зазевавшись, налетела на кучу строительного мусора. Торчавшая из него стальная проволока больно хлестнула по ногам. Лидочка взвизгнула, инерция буквально выбросила её в воздух, и, не успев ничего понять, она влетела выставленными вперёд руками, коленями, а затем и лицом в беспорядочно рассыпанную смесь песка и острого гравия. Боль была адская, но инстинкт выживания заставил её подняться. Большего Лидочка уже не успела. Сухая, отполированная весенними дождями и древоточцем палка, опустилась ей на голову.

Боли смирившаяся с неизбежным женщина не почувствовала. Палка как-то странно спружинила. Лидочке показалось, что она отскочила от её головы, словно резиновая, и лишь растекающееся вокруг рассеченной кожи тепло подсказало ей, что случилось нечто страшное. Она довольно натурально упала, изобразив потерю сознания, и лежала тихо, как мышка, стараясь дышать как можно незаметнее. Ей казалось, что у неё даже сердце стало биться гораздо тише, словно повинуясь её отчаянному желанию стать как можно незаметнее.

Таджик, склонившись над своею жертвой, дышал глубоко и отрывисто.

"Тоже, наверное, волнуется… – отметила Лидочка отрешённо. С удивительным безразличием она наблюдала за своим преследователем через ресницы полуприкрытых глаз. – Только бы не добивал, только бы не добивал", – стучало в её голове.

Таджик наклонился ещё ниже, подобрал её сумочку, открыл и высыпал содержимое прямо Лидочке на живот. Брезгливо поворошил пальцем образовавшуюся горку предметов неизменного дамского арсенала. Зеркальце, расчёски, платочки, помада и прочая мелочь его не заинтересовали. Он снова наклонился, повернул Лидочкину голову набок, и попытался снять золотую серёжку. Хитрый замочек не поддался, и Лидочка мысленно приготовилась к тому, что серёжки будут вырваны вместе с мочками ушей. Но тут внимание грабителя привлекло широкое обручальное кольцо. Оно тоже не поддалось его усилиям. Неудивительно. Лидочка и сама уже двенадцать лет не могла его снять. С тех самых пор, как располнела после родов.

К удивлению Лидочки эти неудачи грабителя не разозлили. Он даже стал напевать что-то весёлое из национального, а потом и насвистывать, не забывая тщательно обыскивать её сумочку. Не найдя денег, он на некоторое время замолк. Но потом вновь засвистел что-то очень знакомое, и полез Лидочке в лиф. Очевидно, её манипуляции с деньгами не укрылись от его взгляда, и он явно повеселел, вспомнив о них.

Как рассказывала потом сама Лидочка: "Я даже не дышала, пока он шарил своими руками у меня под лифчиком".

Не найдя денег в лифе таджик тут же полез Лидочке под юбку. Противно щелкнула вырванная с мясом пуговка, и пояс юбки разошёлся. Смуглая рука быстро и уверенно нырнула в Лидочкины трусики, и тут же вернулась с белым узким конвертом.

Молодой грабитель не торопясь спрятал конверт во внутренний карман модной кожаной куртки. Вжикнула молния, таджик развернулся и, не переставая насвистывать, двинулся в сторону автобусной остановки. И тут Лидочка, наконец, узнала мелодию. Этот наглый чурка насвистывал вполне русскую и, в своё время, очень популярную песенку из репертуара Эдуарда Хиля! "Как хорошо быть генералом, как хорошо быть генералом!" – весело выводил он. Последнее обстоятельство почему-то ужасно разозлило ограбленную Лидочку. Ей даже захотелось вскочить, набрать полные ладони гравия и кидать, кидать его в ненавистную удаляющуюся спину. До изнеможения.

Однако верх взял здравый смысл. Лидочка ещё минут пятнадцать, не шевелясь, лежала в позе цыплёнка табака. Ей почему-то казалось, что грабитель отошёл совсем недалеко и теперь внимательно за ней наблюдает. И, если она хоть немного шевельнётся, непременно вернётся, чтобы добить.

Четверть часа спустя, немного успокоившись, она встала, кое-как собрала разбросанные вещи в сумочку и поплелась домой. На улице никого не было, и испачканная, с окровавленной головой, с содранными коленями и ладонями, Лидочка дошла до своего подъезда незамеченной.

Открывший дверь муж был жутко перепуган её видом.

Его суету с перекисью, йодом и пластырем Лидочка воспринимала как-то отрешённо. Выражение лица у неё было абсолютно спокойным, и раскисать она стала только тогда, когда оказавший первую помощь муж принялся её расспрашивать.

Из сбивчивого рассказа супруги он уяснил немногое: ехала, звиздела… такое дело.

– Сколько он у тебя взял? – спокойно уточнил он.

– Шестьсот пятьдесят рублей, – ответила Лидочка.

– Откуда у тебя такие деньги? – удивился муж.

– С девочками, "чёрная касса", счастливый билет, – пролепетала она.

До уже успокоившегося мужа постепенно стало доходить, что из-за длинного языка супруги семья влетела на три его полноценных получки. Жена, хотя вся в йоде и пластыре, была вполне жива. Сидела напротив и несла какую-то околесицу. Добытчик и рационалист в муже внезапно восстали против столь вопиющей демонстрации женской глупости. Он встал и, возбуждённо расхаживая, принялся орать на эту, чуть не погибшую из-за собственной куриной тупости дуру. Кричал он долго и вдохновенно. При этом припомнил не только сегодняшний свежий случай, но и многое другое из их семейной жизни.

В общем, он был прав. Лидочка осознавала это и поэтому сидела молча, только изредка косясь в висевшее на стене зеркало. Собственный растерзанный вид удручал её, а ругань мужа и вовсе расстроили. Она потихоньку заплакала. Выражение лица при этом у неё было настолько несчастным, что муж невольно умолк, а потом и вовсе стал её успокаивать.

Лидочка вырвалась и убежала в туалет. Слезливое настроение, как ей показалось, выдавливало влагу не только из глаз, и угроза конфуза требовала незамедлительных действий.

Вернулась она быстро. Глаза уже подсыхали, а на губах играла торжествующая улыбка.

– Вот они! Деньги! Все! Ни рубля не пропало! – заявила она мужу, протягивая ему мятый конверт.

– Что же он тогда у тебя забрал? – изумился тот.

– Тампон! (Лидочка, конечно же, имела в виду прокладку, но в те времена сей продукт ещё не был так широко разрекламирован, поэтому путались не только мужчины).


В ближайший месяц Лидочка, не смотря на два наложенных в районной поликлинике на её голову шва, была очень счастлива. Муж каждый день лично провожал её до работы и встречал после. Такого и до свадьбы не было.

– Представляешь, – объяснял он друзьям, – приходит этот фрукт в свой притон. И говорит корешам: "Так, братаны, бабки я достал, кто идет за горючкой?" – И достаёт после этих слов из кармана использованную прокладку моей жёнушки!

– Конфуз… – соглашались друзья. – Конфуз и позор. Такое эта публика смывает только кровью. Кровь за кровь, как говорится…


23.07.2002 г.

Бдительность и Халява

Бабе Поле за восемьдесят.

Когда-то она была молоденькой шустрой девушкой, волею судеб попавшей на фронты Великой Отечественной. Сейчас – это маленькая сварливая старушенция, подвизающаяся на Кафедре военных систем радиорелейной, тропосферной и космической связи в качестве бессменного дежурного на телефонах.

Всю войну Поля "провоевала" при Политическом отделе. Злые языки говорили что в те далёкие времена её очень любил некий Начальник Политотдела. Статус "походно-полевой жены" (ППЖ) для молоденькой фронтовички так и не трансформировался в статус жены обычной, но в партучёт при политотделе одной из ленинградских военных академий сановитый полюбовник Полю пристроил.

Полюбовники менялись, но с тех пор в витязи своего сердца Поля всегда выбирала только политработников. Прикипела она к ним. Нравились Поле эти "инженеры человечьих душ". Порой ей казалось, что они могли всё. И даже всех.

Справедливости ради заметим, что эти её впечатления были не далеки от истины.


На каком-то этапе жизни у Поли образовался сын.

Потом сын вырос и стал алкоголиком, а Поля состарилась, и стала просто бабой Полей.

Когда начальники перестали Полю любить, им тут же захотелось от неё трудовых свершений. Но работать много и на износ она не умела. Не научилась и не привыкла. Перед Полей замаячила перспектива лишиться работы, на которой не надо работать. С незамужними женщинами, в период угасания их внешней привлекательности, такая катастрофа случается сплошь и рядом. Причём, гораздо чаще, чем с их окольцованными подругами. Тех, если что, хоть мужья защищают. По большому, "кризис жанра" – это ситуация, когда кормившая тебя халява накрывается медным тазом, а новой не предвидится.

Бывает…

Естественно, что этих неприятных перспектив Поля не хотела, и поэтому стала добирать в глазах политического начальства (а другого у неё отродясь не было) тихим стуком на своих сослуживцев. Благо замполиты это дело всячески поощряли.

Очень скоро об этом Полином "хобби" узнали все и каждый. Теперь, если кто и ронял при ней неосторожное слово, то лишь затем, чтобы довести до ушей "политребят" очередную нелепую до полнейшей абсурдности дезу, а потом тихо порадоваться их мышиному мельтешению по её поводу.

Время шло, и Поля вышла на пенсию. Политотделы упразднили, а, поскольку, по советскому, а потом и российскому законодательству, ветерана войны можно уволить из государственного учреждения только по его собственному желанию, либо вперёд ногами, то скучавшую без общения Полину Андреевну пристроили на одну из кафедр.


По сложившейся в академии традиции кафедральных дежурных назначали из числа адъюнктов и офицеров лаборатории обеспечения учебного процесса. Но «космонавтам» повезло: со дня выхода на пенсию, за пультом, напротив входа на их кафедру, на посту у городского телефона, всегда и неизменно восседала баба Поля.

По выработавшейся привычке, дважды в день, она заносила начальнику кафедры исписанный аккуратным бисерным почерком листок. Небольшой такой, в четвертушку стандартного. Первый раз – утром, со списком опоздавших на службу офицеров. Второй – вечером, со списком говоривших по городскому телефону по неслужебным вопросам и кратким конспектом содержания их разговоров.

Начальник неизменно благодарил бабу Полю за бдительность, а затем, дождавшись, когда она покинет кабинет, не читая, рвал полученную им кляузу и отправлял её в мусорную корзину. Он понимал, что кадры старой закалки уже не переделаешь…

С возрастом "бдительность" и "халява" стали самыми сильными страстями Полины Андреевны. Нисколько не смущаясь нелогичностью своего поведения, она могла вечером влезть с поздравлениями к адъюнктам, отмечавшим чей-нибудь день рождения или очередной диссертационный этап, выклянчить у них рюмку коньяка и апельсин, а наутро положить на стол начальника кафедры рапортичку об учиненном на кафедре распитии со списком его участников. В рапортичке пунктуальной Полины Андреевны присутствовало и количество горячительного, употреблённого перечисленными ею участниками "безобразия", и точный перечень его названий, а также характер присутствовавшей на столе закуски. И так, вплоть до стенограммы произнесённых тостов.

При всей своей брезгливости к наушничеству, рапортички о распитиях неравнодушный к зелёному змию начальник всё же читал. Перед тем, как отправить их во всю ту же мусорную корзину, он улыбался и вздыхал. Молодёжь, в его понимании, не менялась. Оснований для такого вывода у начальника было более чем: у него была хорошая память, и он помнил свои адъюнктские годы. Наверное, он ностальгировал и поэтому, когда адъюнкты приглашали его на свои посиделки, он, если не был всерьёз занят, никогда от такого приглашения не отказывался.

Мы это к тому, что начальнику было особенно весело, когда накануне вечером он присутствовал на таком мероприятии, а наутро получал подробный письменный отчёт об этом событии со своей фамилией в числе прочих "нарушителей".

Бдительность

В кабинете начальника стоял единственный на всю кафедру телефон закрытой дальней связи. Пользовался этим телефоном не только начальник, но и все преподаватели. Естественно, испросив соответствующее разрешение у начальника.

Никто не любит быть обязанным, поэтому офицеры кафедры старались пореже обременять начальника такими просьбами. Впрочем, когда возникала необходимость переговорить с сыном, продолжающим династию в одном из дальних гарнизонов, или со старым сослуживцем, – деваться было некуда. Но, по возможности, все предпочитали звонить в отсутствие начальника. Благо кабинет его никогда не закрывался, остальное было делом техники и личной расторопности.


Петру Ивановичу, плотному коренастому полковнику, единственному из преподавателей, имевшему на насквозь технической кафедре учёную степень «кандидата военных наук», надо было позвонить. Позарез как надо было.

Отпрыск, учившийся в одном из ВВУЗов недавно отделившейся Украины, требовал регулярного отеческого контроля. Реализации функций контроля весьма способствовали два обстоятельства: то, что функционировавшая на общем государственном пространстве СССР система военной связи ещё не была разрушена, и наличие там, на Украине, выбившегося в начальники учебного отдела однокашника.

Итак, Пётр Иванович, не решаясь войти, крутился возле кабинета.

Через едва приоткрытые двери кабинета и предваряющего его тамбура ему никак не удавалось определить – на месте ли начальник. В дверной просвет был виден лишь краешек рабочего стола, а вот есть ли за этим столом сам столовладелец, – было непонятно.

Стучать в дверь пустого кабинета было бы глупо, а открыть дверь и войти, не постучав, – опасно. Вот и нарезал Петр Иванович бесшумные суетливые круги, отклячив упитанный зад, вытягивая шею и тараща глаза.

Полина Андреевна телодвижения Петра Ивановича взяла на заметку моментально. С минуту она заинтересованно выжидала: чем же дело кончится… Но потом не выдержала.

– Петр Иванович! – вкрадчивым голосом тюремной надзирательницы окликнула она полковника. – А Анатолия Юрьевича нет!

– А он мне и не нужен! – буркнул в ответ недовольный её назойливостью Петр Иванович.

Оскорбленная в лучших чувствах, Полина Андреевна упрямо поджала губы и сверкнула глазами. После непродолжительной паузы она всё же нашлась:

– А я, между прочим, и не к вам обращалась!

Шокированный полковник оторопело огляделся. Других Петров Ивановичей в пределах прямой видимости не наблюдалось…

В коридоре вообще не было никого, кроме него и Полины Андреевны.

"Вот же старая карга!" – подумал Пётр Иванович, но связываться не стал.

Он открыл дверь кабинета, зашёл и заказал разговор с Украиной.

Когда его соединили со старым сослуживцем, Петр Иванович всё ещё кипел от негодования. Наверное поэтому, ничего путного из состоявшегося общения, кроме рассказа о том, как его достала выжившая из ума старуха, у него не получилось…

Халява

В конце 94-го, вместо продовольственных денег, окончательно обнищавшим офицерам стали выдавать продовольственный паёк. Перечень входящих в него продуктов был строго нормирован, и поначалу ценовая чехарда за забором академии на него не влияла. Естественно, что желающих отказаться от полновесного пайка в пользу его напрочь обесценившегося денежного эквивалента не находилось.

Во всей этой истории было только одно "но".

В пайке, помимо целого списка вполне востребованных продуктов, наличествовали три непопулярных крупы: пшено, перловка и горох. Пару месяцев эти кулинарные изгои копились в адъюнктской, в углу широкого подоконника, скрытые от начальственного ока плотной шторой. Потом пузатые полиэтиленовые кулёчки попались на глаза Полине Андреевне. И Полина Андреевна заинтересовалась…

Выяснив, что содержимое кулёчков никому не нужно, она впала в ажиотацию. Плотоядно косясь в сторону подоконника, она плаксиво объяснила, что её сын-инвалид нигде не работает, а на жалкую пенсию сводить концы с концами никак не получается. Адъюнкты, естественно, отдали Полине Андреевне злополучные крупы, и незамедлительно были наказаны подробнейшим рассказом о том, как она теперь будет хорошо питаться, поправится и, наконец-то, снова станет нравиться мужчинам.

Поймав недоумение на лицах молодых офицеров, Полина Андреевна, безмятежно, с детской непосредственностью пояснила:

– Это у меня лицо старое… А тело ещё молодое. И на ласку отзывчивое!


– Упаси Господь столько выпить! – заметил майор Колька Кокорин, дождавшись, когда за Полиной Андреевной закроется дверь.

– Да, уж! Пожалуй, мы столько не пьём! – поддержали остальные.

Промолчал только один из адъюнктов. И не потому, что не был солидарен с однокашниками. У его молчания была совсем другая причина: он был в курсе соотношения денежного содержания адъюнктов и оплаты труда работающих ветеранов войны. В своё время у него были в подчинении ветераны, и он знал, что им начисляют двойной (по закону) оклад. Со всеми набавками, вкупе с ветеранской же пенсией и огромной выслугой – это всё равно не такая уж и большая сумма. Но, даже в грубом приближении, она заметно превышает денежное содержание любого из них. И делит Полина Андреевна эти деньги на двоих со своим сыном-алкоголиком, а не на троих-четверых, как это обстояло в семьях адъюнктов, чьи жены, из-за отсутствия постоянной прописки, в переживавшем депрессию Питере на работу не принимались.

Адъюнкт промолчал, но ему стало неловко за неуклюжую жадность бабы Поли.


Впрочем, в случившемся был и свой плюс: после разговора с Полиной Андреевной вопрос «Куда девать пшено и перловку?» перед получавшими паёк офицерами больше не стоял. Пять долгих месяцев баба Поля, к вящему удовлетворению адъюнктов, приходовала продовольственные неликвиды их пайков. Со временем она завела для них свои мешочки и перестала многословно благодарить своих благодетелей «за их необыкновенную доброту». Процедура отоваривания крупами приобрела рутинный характер.

– Где мой паёк? – спрашивала Полина Андреевна молодых офицеров, не обнаружив на подоконнике полиэтиленовых мешочков с пшеном и горохом.

– На складе опять день выдачи сместили… – виновато разводили руками адъюнкты и пожимали плечами.

– Ну-ну… – недоверчиво хмурилась наша героиня и испытующе смотрела им в глаза: врут, или и в самом деле складские напортачили?

– Заходите завтра! – говорили ей начинавшие раздражаться офицеры, и она уходила, что-то недовольно бормоча себе под нос.

Надо полагать, гневалась.


На шестой месяц выдачу пайков прекратили.

В тыловых верхах сообразили, что кормить офицерские семьи для обнищавших Вооружённых Сил стало задачей самоубийственной.

Явившаяся за крупами Полина Андреевна обнаружила их необъяснимое и обидное отсутствие.

– Халява кончилась! – объяснили ей этот прискорбный факт адъюнкты.

* * *

Через три дня их, всех четверых, вызвали «на ковер» к заместителю начальника академии по науке. Плотный лысоватый генерал-лейтенант был в ярости.

– Вы, что?! Совсем из ума повыживали? Из адъюнктуры досрочно, без защиты диссертаций, хотите вылететь?

Адъюнкты недоуменно вытаращились, всем своим видом показывая, что без дополнительных разъяснений они ни сном, ни духом не ведают о чём тут речь, и ответ держать не в состоянии.

– Почему ветерана войны обижаем? Кто из вас, охламонов от науки, у бедной старушки ветеранский паёк попёр? Как вообще такое в голову могло придти? У кого рука поднялась? Закусывать уже нечем? Я вам закушу!!! Вами закушу! Мало не покажется! Давно кузькину мать не видели? – свирепствовал зам.


В конце концов, адъюнкты сообразили, что Полина Андреевна, обиженная на отсутствие круп из их же собственного пайка, написала на них «телегу». Они наперебой попытались объясниться. Но не тут-то было. Негодующий генерал всё больше и больше заводился от собственного крика. Он вспотел и побагровел. Попытки перебить себя воспринял как ещё одно свидетельство беспрецедентной наглости и махровой беспринципности стоявших перед ним офицеров. Перед тем, как зам окончательно иссяк, кузькина мать в его словесных кружевах уступила место своей близкой родственнице – «писькиной мамаше».

Но всё однажды заканчивается. Даже артподготовка.

Когда адъюнктам, наконец, удалось вставить несколько слов, генерал сразу же понял всю ситуацию. Надо отдать ему должное, соображал заместитель по науке на удивление быстро. Сначала он поражённо застыл, а затем возбуждённо забегал по кабинету.

– Ах, она старая… Мммм-да!!! А я тут… Как последний дурак! И ведь не уволишь… Не ровён час и на меня завтра что-нибудь напишет!.. Причём, ещё неизвестно куда… С её-то фантазией…

– С неё станется… – тактично согласились адъюнкты.

Мороженое

После случая с крупами баба Поля, неожиданно для всех и, прежде всего для самой себя, получила прозвище "Маленький Железный «Феликс». Неоднозначное прозвище. Хотя вряд ли история его получения была стечением случайных обстоятельств. Она скорее была логической закономерностью.

В чем, спросите вы, его неоднозначность, и будете правы. Сомневаться в сказанном незнакомым собеседником – ваше право. Но что вы скажете на то, что к создателю ВЧК Феликсу Дзержинскому прозвище бабы Поли никакого отношения не имело? Ну, или почти не имело.

Произошло это так:


От распекавшего их генерала адъюнкты возвращались через «Гангрену». Так в народе называлось расположенное на пересечении Тихорецкого проспекта и Сосновки питейное заведение. До смены владельца и послеремонтного преображения в «Гренаду», не имевшее вывески заведение было прибежищем личностей самого сомнительного пошиба.


Баба Поля – это ещё тот номер был. Неизбежное зло. Мелкое, но неизбежное. Так к ней и относились. Как-то раз один из адъюнктов припёр летом вместо пива четыре брикета мороженного (проставлялся по случаю удачной левой подработки). Она зашла, смотрит, а мы мороженое едим. Сначала удивилась: «А что, мороженное снова стали делать?»

Мы оторопели.

А она и объясняет, что последний раз мороженое ела аж в 1939 году. Перед войной. И так жаль, что после войны его перестали выпускать…

Оторопевший Колька Кокорин тут же отдал ей свою порцию и вдогонку вполголоса пожелал, чтобы она лопнула или простудилась. Вполголоса она, когда к ней обращались, не слышала. Слышала только тогда, когда подслушивала.

Пришлось нам с Колькой нашими порциями делиться. Как не поделиться, когда выручил? А то бы затрахала и спокойно поесть не дала.

А так – уволокла и спрятала в сумку.

К вечеру оно у неё там растаяло и всё загадило, и она по этой причине перестала с Колькой здороваться и звать к городскому телефону, когда ему звонили. Два года до самого выпуска из адъюнктуры и защиты диссертации бойкотировала.


18.12.2004

Закрепить!

(Светка-I)

– Закрепить! Чего здесь непонятного? Закрепить!!! – выпучив глаза, орала Светка, – Дал Господь родственничков… Ну, ничего не понимают!.. – Всех делов, взять эту чёртову железяку в руки и закрепить! – возмущалась она.

Родственники старательно таращились в ответ. Процесс явно заходил в тупик.

– Ну ладно, два этих олуха! Нюх потеряли, одичали совсем на своей Украине… Но ты-то, Профессор… Уже элементарного не соображаешь? До ручки дошел в своей армии?! – в сердцах выдала она.

Исчерпавшие все мыслимые аргументы родственники безмолствовали.

* * *

Светке повезло.

Нет, завести домашнего олигарха у неё не получилось, но после того как она развелась с мужем-тренером, её прямо из обувной секции Львовского универмага забрал настоящий столичный министр.

В то, что у Вольдемара (как сразу же стала называть его счастливая Светка), как у министра и кавалера, и у той столицы, где он "министерил", имеются определённые изъяны, она не стала посвящать ни родителей, ни подруг на работе. Сдав дела начальницы секции своей преемнице, внезапно осчастливленной столь неожиданным повышением, Светка наскоро собралась и уехала.

Любовь – великое чувство.

Потом выяснилось, что Вольдемар был не совсем чтобы холостой кавалер и не совсем чтобы тот министр, о котором вы подумали. Министерил он в области цветной металлургии в прокалённой солнцем и густо посыпанной пылью Туркмении. В её столице – городе Ашхабаде.

Поначалу молодой паре пришлось очень туго. Но потом Вовка, преодолев партийно-идеологические препоны, всё-таки развёлся, оформил их со Светкой отношения законным браком, и совместный быт молодожёнов начал понемногу налаживаться.

Светка, как всякая настоящая хохлушка, прилично готовила и содержала новенькую двушку молодоженов в образцовом порядке. К ним всегда было приятно зайти в гости. Да и хозяйкой Светка была хлебосольной, чем выгодно отличалась от жён большинства местных чиновников. Все чиновники любят выпить и закусить, и гостеприимство Светки в сочетании с её кулинарными навыками немало способствовало укреплению обширных дружеских связей Володи и его авторитета.

Впрочем, не всё коту масленица. Бурный Светкин темперамент не смог размягчить даже жаркий ашхабадский климат, и новая супруга, безо всякого сомнения, внесла живую струю в по-восточному размеренную жизнь Володиного окружения.


Но всё хорошее кончается внезапно.

Русских, чьи должности содержали насквозь волнительные для азиатской ментальности слова "начальник", "министр" и "заместитель" – попросили "на выход". Лакомые для каждого истинного азиата рабочие места были поделены между представителями коренной национальности. Руководство новоявленной страны вовсе не обольщалось по поводу профессиональных качеств подавляющего большинства граждан этой самой "коренной национальности". Наверное поэтому, не дожидаясь неизбежного социального взрыва, всем свежесмещённым лицам неместных кровей "порекомендовали" покинуть пределы вступившей на путь суверенитета Туркмении. Настоятельно порекомендовали. Дабы "не смущать" новое начальство и коренное население и не "создавать фактом своего присутствия" "конфликтных прецедентов".

Опять же местная ментальность…

Восток – дело тонкое, и, смею заверить, вопросы принудительного донорства, сиречь кровной мести, для многих современных азиатов совсем не относятся к реликтам и пережиткам "проклятого" феодализма.

Они ещё и в сам феодализм не успели толком наиграться.

Вот и мерят окружающих своею меркою.

* * *

Попросили «на выход» и Володю.

Осели новоиспеченные беженцы в ближнем Подмосковье.

Ставка была сделана на старых друзей Володи и его связи в министерских коридорах столицы.

Друзья и связи не подвели.

Вскоре Вольдемар организовал свою собственную фирму.

Бизнес быстро пошёл в гору, и они со Светкой купили квартиру в новом доме.

Володя арендовал офис, нанял персонального водителя и обзавелся новенькой "Волгой", для которой потребовался гараж. Если у Вас есть новенькая "Волга" – без гаража никак!!!


Но и гаражный вопрос разрешился самым наилучшим образом.

По случаю было куплено большое, основательное, чуть ли не монументальное сооружение со стенами из внушительных бетонных блоков – как раз напротив окон новенькой двушки наших героев.

Свежеприобретённый гараж был совершенно необорудован. Для решения этой задачи, совмещая соображения экономии и заботу о близких, Светка вызвала двух родственников, пропадавших без работы на самостийной Украине.

Пару недель спустя, когда в двух громадных помещениях гаража было закончено бетонирование полов, оштукатурены и побелены стены, для проведения электрических работ прибыл только что уволившийся в запас родственник из Питера.

Питерского родственника Светка по-свойски называла "Профессором". И не за имевшую место быть учёную степень, а за то, что когда немалые капиталовложения переставали давать результат, тот, сверхъестественным для Светкиного понимания образом, умудрялся разрешать, казалось бы, неразрешимые проблемы: от починки утюга и импортного телевизора до установки спутниковой антенны.


Через час после прибытия наскоро перекусившего родственника повели знакомиться с объектом. По дороге Светка о предстоящих электрических работах не говорила, а многословно костерила бестолковость украинских родичей, напрочь отказавшихся ставить на гаражные ворота навороченный импортный замок.

– Там инструкция на немецком, – жаловалась она, – а они в нём ни бельмеса. Ты уж помоги… А электричеством потом займешься! Что для тебя лишних полдня?

– Разберёмся, – пообещал родственник.

К вечеру хитроумный замок был установлен.


Вернувшаяся из похода по скобяным магазинам Светка проверила плавность хода его запирающего механизма и осталась очень довольна.

За ужином выяснилось, что на Митинском рынке, по случаю, она прикупила ещё один замок. И тоже швейцарский. Для калитки на тех же гаражных воротах. С инструкцией, как и следовало ожидать, на том же немецком.

Поставив картонную коробку с замком пред питерским родственником, Светка несколько смущённо попросила:

– Профессор… Что тебе ещё один лишний день, а? Да и оплачу я твои труды, как и за проводку с автоматикой! Ты ж у нас всё равно пока без паспорта и без работы? Сам Бог велел халтурить, где придётся! Опять же, у меня – на всём готовом…

Профессор пожал плечами и переложил замок со стола на подоконник.


В течение трёх последующих дней описанная сцена повторилась, с небольшими вариациями, ещё несколько раз.


Только не смейтесь!

К концу четвертого дня на воротах гаража было поставлено ШЕСТЬ замков! Два на воротах, один – на калитке, и три – шпилечных (обеспечивающих защёлкивание створок ворот со стальной рамой и между собой).

Засыпающему Профессору, на грани сна и яви, стали мерещиться замки, замки, и ещё раз замки… Они хищно щёлкали, невесомо вращались в воздухе перед самым носом, назойливо демонстрируя свои явные и скрытые преимущества. Профессор вздрагивал и, ощутив в руках вибрацию оставленной в гараже дрели, просыпался…

А вот к электрическим делам он так и не приступил. За замочными хлопотами было не до них…


Так уж повелось в доме наших героев, что все сюрпризы озвучивались за ужином. В этот раз (это стало закономерностью) Светка опять принесла замок. Седьмой. Пару к тому, что уже стоял на калитке.

Заметив изменившееся выражение лица питерского родственника, она забеспокоилась.

– Профессор, миленький! Это последний! Поставишь его – и всё!!! Больше не будет!!!

Украинские родственники нервно хихикнули, но, заметив предостерегающий Светкин взгляд, уткнулись в тарелки. Возмущённый Профессор попытался найти союзника в лице ужинавшего вместе со всеми водителя.

– Светка, побойся Бога! – взмолился он. – Ты подумала, как ваш водила зимой эти замки открывать будет?!! Георгий, ты-то что молчишь?


Водила перестал жевать и насторожился.

Судя по всему, ему не понравилась перспектива возиться на морозе с добрым килограммом разнокалиберных ключей, но гораздо больше не хотелось ссориться с работодательницей. Светка его затруднения истолковала в свою пользу.

– Обыкновенно! Придёт и откроет! – заявила она и поощряюще улыбнулась чуть не подавившемуся котлетой Георгию.

– Нет, ты точно не от мира сего! – отчаялся Профессор. – А что будет, если в одном из этих церберов смазка замёрзнет? Это тебе не Львов! В автомобилях и то замки сплошь и рядом замерзают! А стальные ворота так выстудятся, что никакой паяльной лампой не прогреешь!!!


Не имевший права голоса в этом вопросе Георгий своего единоборства с непрожёванным куском котлеты не прекратил. Он только энергично закивал, невнятным мычанием подтверждая правоту Профессора.

– Какой лампой? – осторожно поинтересовалась Светка у Профессора. – Паяльной?!.. Ты что, прямо по краске огнём греть удумал? Ворота испортить захотел? Мы так не договаривались!!!

Светкино лицо стало наливаться краской.

– Не сердись! – попытался успокоить её Профессор. – Я твои ворота портить не буду!

– Не врёшь? Точно не будешь? – недоверчиво покосилась на него Светка.

– Не вру! – заулыбался тот. – Я в Питер уеду! Их тебе Георгий испортит, когда вашу "Волгу" из ледового плена выручать будет!!! Подтверди, Георгий!!!

Наконец-то подавившийся котлетой Георгий закашлялся, замахал руками и, схватив поданую Светкой салфетку, принялся вытирать проступившие слёзы.


– Как же, испортит… Так я ему и разрешу! – парировала Светка и сочувственно постучала кашлявшего Георгия ладошкой по спине.

– Не разрешит она! – вышел из себя Профессор. – А Вовка в самый лютый мороз по Московской области пешком, как вошь на гребешке, скакать будет!!! Мозги включи, западенщица!!! Русский климат на твою незалежную ментальность с прибором ложил! Я понятно излагаю?!


Когда кто-нибудь начинал разговаривать со Светкой в таком тоне, она совершенно терялась. С детских лет она, и именно она, разговаривала так со своим окружением, и всегда брала верх. Где криком, а где изощрённой иступлённой настойчивостью. Ни родители, ни родственники, ни знакомые, зная эту её черту, никогда со Светкой не связывались.

Профессор был исключением.

Служба в армии приучила его не спускать своему окружению в мелочах, дабы ни у кого не возникало соблазна наломать дров по-крупному.

Завязавшийся после его последней реплики поединок взглядов закончился ничьей.

Оскорблённая в лучших чувствах Светка надула губы и ненадолго умолкла. Вздохнув, но не смирившись, она поставила в уме галочку на завтрашний день напротив замкового вопроса и переключила разговор на любимую тему.

На экстрасенсов.

За последний год, благодаря ей, подмосковная диаспора сих лукавых детей смутных времён изрядно упрочила своё материальное положение. Светка и её подруги были любимыми клиентами местных шарлатанов.


Часам к двенадцати следующего дня поставленная накануне галочка замигала в голове нашей героини тревожным красным светом. Она выключила газ под кастрюлей с недоваренным борщом и помчалась в гараж. Очень уж ей захотелось проверить – ставит ли упрямый Профессор седьмой замок или, по своему обыкновению, упорствует.

Профессор был занят именно замком.

Широко расставив ноги и упершись плечом в откидной приклад здоровенной дрели, он сверлил отверстие в стальных воротах.

При виде этой картины у Светки тревожно заныло под ложечкой. Подойдя ближе, она с ужасом удостоверилась, что зрение её не обманывает. Злополучный Профессор уже пробуравил в великолепной стали ворот одно отверстие и был занят тем, что пускал плоды её трудов коту под хвост. Он, прямо у неё на глазах, сверлил второе!

Накативший гнев был так силён, что внятно говорить Светка смогла далеко не сразу. Она вырвала из рук Профессора дрель и в сердцах отшвырнула её на гору ветоши, валявшейся в углу гаража. Питающий шнур дрели особой длиной не отличался, и его вилка после Светкиного броска вылетела из розетки. Упавшая дрель нехорошо лязгнула, но до механической поломки дело явно не дошло. Бог уберёг.


После этого около полутора минут Светка изъяснялась одними междометиями, подчеркивая силу и накал душивших её эмоций регулярным притопыванием.

Убедившись в неконструктивности её монолога, Профессор, подгадав под вызванную забором воздуха паузу, не замедлил ввернуть язвительный совет:

– Светк, если по существу вопроса сказать нечего, валила бы ты отсюда по-хорошему!

– По-хорошему?! – взвизгнула Светка. – А дырки в воротах ковырять – по-хорошему?!!

– Не понял… – лаконично заметил Профессор.

Возмущённая Светка окончательно перешла на ультразвук.

– Ты!.. Ты в воротах дырку провертел!

– Повторяешься, Светуля! – продолжал недоумевать родственник.

– Зачем?.. Зачем ты это сделал?

– Как зачем? А замок я тогда как поставлю? На клей что ли?

– На какой, к четям собачьим, клей? Его надо было просто ЗА-КРЕ-ПИТЬ!!! – по слогам, как для идиота, почти рыдая выдала она.

И тут же, часто всхлипывая и утирая повлажневшие глаза, зачастила как "Харлей" без глушителя:

– Всё! Кончилась твоя работа, Профессор! Собирай манатки и вали в Питер!.. А вы, два охламона, куда смотрели? Берите кувалду и выламывайте ворота! Новые заказывать будем!


И без того недоумевавшие украинские родственники оторопели окончательно.

Профессор, не ожидавший такого поворота, попытался спасти ситуацию:

– Светка! Да ты что, с ума сошла?! В чём проблема?

– Мои проблемы кончились! Это у тебя проблемы! Тебе билет домой брать надо!

– Нет, Светка, постой! – не унимался тот. – Как я, по-твоему, этот замок должен был ставить? Приварить его к воротам, чтобы потом, если сломается, без "болгарки" было не отодрать?

– Ты должен был его ЗА-КРЕ-ПИТЬ! – взвизгнула Светка.

– Как? Как закрепить?!.. – разъярился Профессор. – Сверлить нельзя?

– Нельзя!!!

– Варить тоже нельзя?

Светка энергично замотала головой.

– Так как же я его, чёрт побери, поставлю? Методом взрывной диффузии?

– Ты тут не умничай! Надо было взять эту чертову железяку в руки и ЗА-КРЕ-ПИТЬ!!! Другие же замки ты закрепил? И нормально закрепил!!!


До присутствовавших на этом шоу мужчин стало доходить, что у Светки за термином «закрепить» кроется некий способ установки замка, абсолютно исключающий любые механические воздействия на предмет её гордости. На гаражные ворота со створками шестимиллиметровой пуленепробиваемой толщины, сделанные народными умельцами из какой-то конверсионной стали по почти космической технологии.

– Ах, вот значит как? – снова подал голос коварный Профессор. – Не-е-ет, Светуля, ты всё-таки покажи нам, бестолковым, КАК надо было его закрепить?

– Вот так! – Светка схватила злополучный замок и с силой приложила к обратной стороне двери.

Тот на гладкой вертикальной плоскости держаться отказался.

Судя по вытаращенным глазам, этот вопиющий факт поразил Светку не в меньшей степени, чем только что проделанное Профессором в воротах отверстие.

– И варить-сверлить никак нельзя? – продолжал иронизировать питерский родственник, с улыбкой наблюдая за её потугами.

– Нельзя! – подтвердила рассерженная Светка, топнула ногой, и тяжёлый замок, вырвавшись из её рук, упал на бетонный пол.

– И замочную скважину не делать?

– Делать!

– То есть скважину все-таки просверлить можно?

– Нет! Скважину надо ПРО-ДЕ-ЛАТЬ, а замок ЗА-КРЕ-ПИТЬ!!!

– А как, по-твоему, я остальные замки ставил? – взвыл начавший сатанеть Профессор. – Я сверлил НАСКВОЗЬ! В получившиеся дырки вставлял болты! Проваривал их с обеих сторон! И с улицы и изнутри! Затем зачищал и шпаклевал это дело с наружной стороны и красил суриком. И только потом на получившиеся шпильки ставил замок!!!

– Сверлить нельзя! – ничего не поняла из прозвучавших объяснений Светка. – Ворота испортишь!

– Так если не сверлить, а только приварить болты с внутренней стороны, то после хорошего удара кувалдой, да по морозцу, замок оторвётся и улетит в гараж!!! И "Волгу" вашу стибрят!

– Варить нельзя! – упрямо заметила Светка и, на всякий случай, уточнила. – Как улетит? Почему стибрят? Если хорошо закрепить, не улетит!!!

– А как? КАК тогда его ЗАКРЕПИТЬ?!!! – сорвался на крик, почти спятивший Профессор.

– А вот так! Так! Так! – и Светка в ярости принялась пинать упавший замок, но, ушибив ногу, зашипела от боли, наклонилась, схватила его и, выбежав из гаража на служившую мостиком через ручей бетонную плиту, с силой швырнула в воду.

– Ну, ВСЁ!!! Ша! Щас я тебя! – гаркнул Профессор и картинно рванулся вдогонку.


Украинские родственники немедля повисли на нём. Он же, якобы озверев, изображал, что вырывается, рычал, сыпал междометиями и лягал воздух.

Перепугавшаяся Светка шарахнулась и очутилась в ручье.

Воды было примерно по колено, дно – гладким и твёрдым, и потому она без особых затруднений выскочила на берег. Часто перебирая ногами, по пояс мокрая хозяйка гаража преодолела крутой склон и, так и не оглянувшись, скрылась за углом стоявшего на пригорке дома.

– Что делать будем? – риторически поинтересовался один из украинских родственников.

– То же, что и делали! Замок – достать! Тщательно вытереть и высушить строительным феном! Пока досверлю и начну варить шпильки, чтобы был сухой и заново смазанный! Задача ясна?! Вот и славно! – распорядился отдышавшийся Профессор.

Он подобрал дрель, воткнул её шнур в розетку и невозмутимо продолжил сверлить в воротах второе отверстие.

– А если обидится, что ворота не выломали? – поинтересовался более юный украинский родственник, в нерешительности остановившись на берегу ручья.

– Отставить разговорчики!!! Давай, сержант, ныряй! – хмуро оборвал его Профессор. – Вечером, если что, Володя ей наваляет! Я ему всё объясню!

– Как же! Ей наваляешь! – опасливо ответил молодой уже из ручья и, достав облепленный илом замок, добавил: – На её фоне даже самые отмороженные дембеля – словно дети малые!

Не так давно демобилизовавшись из украинской армии, он ещё не отошёл от военных реалий и мерил происходящее армейскою меркой. Инерция…

* * *

Вечером Светка, избегая встречаться взглядом с орудовавшим кисточкой Профессором, как ни в чём ни бывало осмотрела установленный замок и осталась очень довольна.

– Вот! Совсем другое дело!!! – и, опасливо отойдя от Профессора, добавила. – Так и надо было – ЗА-КРЕ-ПИТЬ!


11.02.2005 г.

Золотые ножки

(Светка – II)

Дверной звонок, из новомодных, довольно похоже имитируя звонящий к обедне церковный колокол, взял несколько басовых аккордов. За дверью немедленно засуетились, радостно запричитали, завозились с многочисленными замками.

– Профессор! Золотой мой! – радовалась Светка, ещё не открыв дверь. – Как бога ждём! У меня столько проблем, столько проблем!

– Спокойнее, Светуля! Замки не сломай! – подтверждая собственное прибытие, отозвался из-за двери Профессор.

– Я кухню купила! – спешила посвятить Профессора в курс дела его работодательница, продолжая возиться с замками. – Теперь с электроникой! Без тебя – никак!

– Здравствуй, Светка! – переступив порог троекратно расцеловался со своей родственницей Профессор. – О кухне мы не договаривались. Тут ты погорячилась. Какая это уже у тебя по-счету кухня-то? Пятая?

– Седьмая! – возмутилась Светка.

– Вот! Седьмая! – согласился с ней Профессор и, сбросив с плеча полупустую спортивную сумку, напомнил. – Между прочим три из них тебе вешал и собирал я! А это не перебор? За два-то года? Семь кухонь?

– Я и эту поменяю! – упрямо поджала губы Светка. – Профессор! Миленький! Ну что тебе стоит? Я больше никому не доверяю! Ты же знаешь, откуда у них всех руки растут! Ну? В последний раз? А?

– Светка! В нашем договоре значится – ремонт твоего старого "Шарпа", покупка большого телевизора для зала и установка телевизионной антенны. Так?

– Так! – легко согласилась Светка. – Но что тебе стоит? День работы! Ты же по кухням у нас уже специалистом стал! – и, не сдержавшись, сбилась на возмущённое: – Мы же по телефону договаривались! А по телефону – разве обо всём упомнишь? Вот, кстати, в гараже замки замерзают! А это твоя недоработка! Надо что-то делать!

– Почему моя? – опешил Профессор. – Я что ли эти твои замки морозил? Я, Светуля, вообще в Питере живу! И, если на то пошло, то это ты потребовала туда семь замков навешать! Мабуть, в тэбэ бзик на цифру семь!

– Сказывся! – не уступила Светка. – А кто мне эти замки ставил? Ты?.. С тебя и спрос! И вообще – разувайся, обедать будем!


Расправившись с тарелкой умопомрачительно вкусного борща и приняв под него пару рюмочек («за приезд» и «за будущие трудовые свершения»), Профессор размяк. Когда же перед ним, словно по волшебству, возникла огромная тарелка с хорошо прожаренными отбивными, салатом и картошкой фри – он сдался:

– Ладно, Светка. Повесим тебе и эту кухню!

– И в гараже… – напомнила, было, та.

– Ты же знаешь, как я люблю вешать? – зловещим голосом перебил её Профессор. – Ещё одна кухня, и меня будет просто не остановить!

Опешившая Светка пару секунд колебалась, но потом всё же проявила осторожность, отложив вопрос с замками до ужина. Известно, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок – в ряду других самцов, слабых по части чревоугодия, её родственник исключением быть не мог.

Закапризничавший по причине преклонных лет "Шарп" Профессор привёл в чувство задолго до ужина. С блаженным выражением лица он восседал перед разобранным, но уже работающим телевизором и сосредоточенно ковырялся в носу. Рядом с "Шарпом" стояла ополовиненная бутылочка "Клинского". Профессор решал сложнейшую дилемму: допить пиво прямо сейчас или прежде собрать прекративший забастовку телевизор.

Решение было трудным. Это можно было заключить по тому, на какую глубину погружался безымянный палец в многострадальный профессорский нос.


Светка, всегда и всё державшая под контролем, в спальню, где работал Профессор, примчалась на звук заоравшего благим матом «Шарпа». При виде полностью разобранного, но при этом работающего телевизора – она оторопела. Минуты три Светка наблюдала за устроившим всё это безобразие, а теперь явно сачкующим Профессором.

Бездельников она не любила.


За время, прошедшее с прошлого приезда Профессора, проблем у неё накопилось более чем. Профессор же явно динамил как всё её проблемы, так и собственно саму работодательницу. В какой-то момент раздражённой Светке показалось, что этот исследующий собственный нос бездельник уже доскрёбся до своих окаменевших на военной службе извилин. Ей даже послышался соответствующий моменту и воображаемой картинке скрип коротко стриженного профессорского ногтя по то ли каменной, то ли кожаной поверхности.

Углубившийся в правую ноздрю Профессор никакого внимания на свою родственницу не обращал. Это было обидно.

"У него там, в башке, от частого ковыряния в носу, наверное, все мозги в мозолях!" – подумала Светка и нахмурилась. – "А если не в мозолях, то, как взбитый крем. Вон как наяривает! А скрипит у него там – крахмал! У военных он от старости. Вместо песка, как у обычных людей. Тоже мне, пижон с паяльником! Сейчас я его!"

– Дурака валяешь, Профессор?! Между прочим, ковыряться в носу – некультурно! – вмешалась она в процесс.

– А ты не подглядывай! – не оглядываясь, парировал Профессор. – Я, когда с техникой общаюсь, себя не контролирую. Могу в носу ковыряться, могу – в каком другом месте, а могу и зашибить. Ненароком. Причём совершенно невинного человека, – он, не глядя, подхватил "Клинское", отхлебнул прямо из горлышка и ткнул зажатой в руке бутылкой в сторону телевизора: – Ты лучше порадуйся, как твой "старичок" теперь показывает. "Знову як нова копийка!" Картинка на экране – как в окошке! Не картинка, а песня!

– Песня!.. – не разделила его оптимизма Светка. – Ты, композитор, лучше скажи – зачем мне телевизор раскурочил? И, поймав изумлённый взгляд собеседника, пояснила, презрительно сощурив глаза: – Я просила его отремонтировать, а не на запчасти разбирать! Знаю я вашу ремонтную братию! Небось, присматриваешь, как что-нибудь половчее выпаять?

– Бестолочь ты, Светка! Нужны мне твои детали! У меня своих – завались! – обиделся Профессор и, не удержавшись, съязвил. – Не подскажешь, кстати, как бы я твой "Шарп" отремонтировал, если бы его при этом не "раскурочил"? Неисправность, Светуля, что у телевизора, что у человека, всегда внутри. Только иного человека, сколько не курочь, а всё без толку. С телевизором проще: его всегда можно отремонтировать.

О чем там язвит бездельник-Профессор, Светка так и не поняла, но, почувствовав в его голосе уверенность, сменила направленность разговора на ту, в которой чувствовала себя куда увереннее. Она решила дожать умничающего Профессора на ниве культуры поведения. Упустить столь шикарный повод пройтись на тему привычек своего собеседника она не могла.

– Ты мужлан и солдафон, Профессор! – обиженно заметила она. – И шутки у тебя казарменные, и поведение такое же. Тебе бы цены не было, если бы ты в носу не ковырялся! Это же некрасиво! Вот я, например – никогда не ковыряюсь!

– Врёшь! Ты, милая, хочешь, но не можешь! И только потому не ковыряешься, что у тебя проблемы с моторикой! Ты просто пальцем в ноздрю не попадаешь! – парировал Профессор.

– Я не попадаю? – обиделась Светка. – На! Смотри!

Она с размаху загнала в правую ноздрю указательный палец и, охнув, отдёрнула руку. Огромный и острый, как бритва, накладной ноготь распорол непривычную к такому обращению Светкину слизистую. Из ноздри хлынула кровь.

– Идиот ты, профессор! – сказала Светка в нос и отправилась в ванную – прикладывать к обильно кровоточащей ранке холодную мокрую тряпочку.


Ужин в этот раз был подан с полуторачасовым опозданием. И не Светкина травма была тому виной. Истинной причиной задержки трапезы Хозяйка квартиры была более чем довольна: непрерывно бурчащий Профессор всё же повесил на стену все шкафы её новенького кухонного гарнитура. Крепление пеналов оказалось типовым и совпало с аналогичным креплением уже подаренного соседям его «устаревшего» собрата.

Заканчивая регулирование последней дверцы, Профессор вдруг вспомнил отложившиеся в памяти Светкины слова:

– Светуль? А что это ты там говорила, что новая кухня с электроникой? Где электроника? Почему не вижу?

– Очки одень! Вон она! – возмутилась Светка и указала на кварцевые часы, врезанные в стеклянную дверцу самого широкого из пеналов.

– Сдурела? – опешил Профессор. – Тут всей "электроники" – батареечный привод и таймер для приготовления пищи. Чего в этом сложного? Вставь батарейку и пользуйся!

– Ничего сложного?! – сверкнула глазами Светка. – Да я битых сорок минут продавца об этих часах пытала!

– И что?

– А ничего! Сказал, что у него квалификации не хватает, чтобы объяснить мне как этими прибамбасами пользоваться и зачем они здесь нужны! Что мне это должен объяснять совершенно особый специалист. А кто у нас особый специалист по электронике? Ты?.. Вот ты её и запускай, и объясняй потом тоже ты!


Возразить что-либо против такого аргумента Профессор не мог. Он вздохнул, мысленно посочувствовал незнакомому ему продавцу и уточнил главное:

– Часа два времени – так, чтобы только слушала – ну и парочка бутылочек пива и пальчиковая батарейка у тебя найдутся?


Как пользоваться кухонной «электроникой» Светка поняла за неполных десять минут.

– Вот! – радовалась она наступившему моменту истины. – Этот идиот из мебельного туда батарейку не вставил! А я из-за этого всё время думала: почему часы не идут? Даже не слышала, о чём там этот дурак болтает!

* * *

После ужина окончательно разомлевший Профессор уселся с неизменным «Клинским» подле телефона, открыл потрёпанную записную книжку, полистал её странички и, найдя нужную, бодро настучал на кнопочном номеронабирателе московский номер:

– Привет, Игорёк! Саня это. Узнал? Я сейчас тут, рядышком. В Подмосковье. Дело у меня к тебе. Ты подработать хочешь?

– Здравствуй, Саня! – ответил бывший сослуживец Профессора. – Когда это я от подработки отказывался? Опять на Светку работать?

– На неё.

– Что надо делать? И, кстати, чем в этот раз кормить будет? – поинтересовался слабый по части чревоугодия Игорь. – В прошлый раз такие шашлыки были!!! До сих пор, как вспомню – слюной исхожу!

– Пока дело не сделано, про слюноотделении забудь! Нам с тобой надо телевизор купить. А затем его сюда, за город, на электричке забросить. Всё вручную. Телевизор, предупреждаю, здоровенный и тяжёлый. Из новых, со всяческими наворотами: с плоским экраном и с PIP-ом (функцией «картинка в картинке» – прим. автора).

– Круто… – отозвался Игорь. – Он же уйму денег стоит?

– Сколько бы ни стоил – нам Светка за все труды по двадцать долларов отстегивает.

– Половина моей получки! – восхитился военпредствовавший на московском "Рубине" Игорь. – Да я за такие деньги его пешком приволоку! По шпалам!

– По шпалам не надо, – осадил его Профессор. – Надо в целости и сохранности. Тогда и баксы будут, и ужин – по полной гастрономической программе. И виски на обмывание покупки. Или ты теперь коньяк предпочитаешь?

– Скажешь тоже… Коньяк! Теперь, Саня, я пью палёную водку, – загрустил Игорь. – Усугубляю с риском для жизни. Как до сих пор жив, сам удивляюсь. Каждый раз чувствую себя, как белогвардейский офицер в период Гражданской войны, когда было модным играть в "рулетку" посредством револьвера системы "Наган". Кстати, по массовости фатальных последствий, палёная водка покруче нагана будет. Так что, что нальют, то и выпью.

– Фаталист! – хмыкнул Саня.

– А то! От судьбы не уйдешь… – совсем опечалился его друг. – Вон, прямо напротив моей работы, террористы дом взорвали. А наши мужики, за день до этого, приглашали меня с ними через его двор в Банк спермы идти. Донорствовать… Чего смеёшься, гражданская морда? Небось, уже и забыл, как по полгода денег не платят? А у нас народ уже и кровь всю что была, сдал, и автостоянки охраняет, и вагоны разгружает. Смеётся он…

– Не обижайся, Игорёк! Это я сдуру смеюсь. Просто пришло в голову, что дома эти террористы по ночам взрывают, а сперму, насколько я понимаю, вы в служебное время сдаёте? На крайняк – вечером? Какой тут риск? Что-то ты, Игорь, пространственные и временные координаты путаешь. Стареешь?

– Сам ты старый дурак! – обиделся Игорь. – Координаты я ему путаю. А на страну, в которой живешь, ты поправку сделал? У нас народ среди белого дня своё семя только в Банк спермы сдает. И то – только те, кто догадался. Остальные нормальные люди его по ночам проливают. Представляешь, что было бы, если бы я в ту ночь во взорванном доме у любовницы ночевал? Меня бы даже не опознали, – вполне явственно шмыгнул носом Игорь.

– У тебя там что, любовница была? – сбавил тон Саня.

– Не было, – признался Игорь. – У меня уже два года любовницы не было. Кому сейчас безденежный мужик нужен? Военные теперь не в цене…

– Это верно. А ты там, часом, не усугубил?

– Не усугубил… С чего ты взял?

– Сентиментальный какой-то стал. На себя не похож.

– Станешь тут. Хреново и жутко мне от нынешних времён. Каждый месяц к родителям на кладбище хожу. А оно растет. Как на дрожжах. И хоронят, в основном, молодых. На одну стариковскую могилу – по двадцать и более молодёжных… Словно война в стране идёт…

* * *

С самого утра Светка построила собравшегося ехать за телевизором Профессора в две шеренги, вручила ему пакет с долларами и ещё раз проинструктировала:

– Ты ж там смотри! Денег не жалей! Не твои! Самый большой бери! Да самое главное не забудь – чтобы у этого телевизора ножки были "золотыми"!

– Светк, дались тебе эти ножки? В прошлый раз из-за этого твоего бзика мы музыкальный центр взяли, который под Москвой без наружной антенны ни одной станции на УКВ не ловит! "Дерьмо на золотых ножках!"

– Кстати, это ты его в магазине проверял и сказал, что всё нормально!

– Я сказал: "В целом нормально!" А кто настоял, чтобы брать? "Нормально" было в городе, где все вещательные станции под боком! А отсюда до Москвы – час с лишним на электричке тёхать! Разницу чувствуешь?

– И какая разница? – иронично сощурилась Светка.

– А в том и разница, что технику надо брать не за золотые ножки, а за надежность марки и характеристики! Ведёшь себя как сорока! Вот какой тебе прок в этих ножках?

– А красиво!

– Будет тебе красота, если здесь за городом ещё и телевизор сигнал ловить не будет!

– Почему не будет? – насторожилась Светка. – "Шарп" вон ловит, и этот будет! Бери самый дорогой и не заморачивайся! Деньги зря драть не будут! А возьмёшь без золотых ножек – назад за свой счёт сдавать повезёшь!

* * *

В магазине торговой сети «Мир», где у Профессора уже второй год была скидка, на красиво оформленных витринах стояло около полусотни разномодельных телевизионных приёмников. На глянцевом льду их экранов, с синхронностью и грацией фигуристов, беззвучно сменялись на удивление красочные картинки. Было одиннадцать утра, время насквозь некоммерческое, и, наверное поэтому, канал ОРТ транслировал передачу об удивительном мире мексиканских кактусов.

Картинка на всех экранах была идеальной, но требованиям Светкиного заказа удовлетворял только внушительный Samsung-SC-780 с семидесятитрёхсантиметровым экраном. Он был настолько огромен, что друзья невольно посмотрели друг на друга. Ста двадцати килограммовый Игорь смотрелся внушительно, но, несмотря на это, с образом бравого биндюжника не коррелировался. Малорослый профессор выглядел рядом с ним как портовый буксир подле шикарного круизного лайнера. Соотношение размеров груза и их совокупного физического потенциала оптимизма не внушало.

– Это мы промашку дали… – почесал в затылке Игорь.

– Кому бы и что мы не дали, а тащить нам! – оборвал его Профессор. – Пошли торговлю пытать!


Минут двадцать друзья листали толстенное описание выбранной ими модели и задавали продавцу каверзные вопросы. Они нажимали всевозможные кнопки на пульте и на самом телевизоре и обменивались впечатлениями. Телевизор и вправду был чудом передовой южнокорейской электроники. Главный недостаток «Самсунга» обнаружился только в самом конце процесса: у него напрочь отсутствовали «золотые ножки».

На нескромный вопрос о крупных моделях с "золотым" напылением на ножках дежуривший в секции продавец-консультант только выпучил глаза:

– Такой неожиданный вопрос… Извините, но у нас такое только женщины спрашивают.

– Для женщины и покупаем, – пояснил ему Профессор.

– Тогда понятно… Нет, крупных моделей с окантовкой корпуса под золото не припоминаю. Думаю, что таких вообще не существует. Простите за цитату, но "для папуасов, туркменов и любительниц сериалов, производители выпускают модели попроще".

– Дались ей эти ножки! – вспылил Игорь. – Берём, какой есть! При таких характеристиках любые ножки просто "тьфу"! Даже женские!

Явно соглашаясь с последней репликой Игоря, продавец улыбнулся и, вскинув кулак в известном жесте интербригадевцев, добавил:

– Берите, мужики! Аппарат хороший! C такими наворотами на нашем рынке у него конкурентов нет. Я же вижу, что разбираетесь. Опять же – Самсунг… А даму свою – уболтаете! За такую модель краснеть не придётся!

– Если возьмём без золотых ножек, Светка кастрирует, – холодно заметил Профессор. – Или на кактус посадит, – взглянул он на красовавшийся на экранах усеянный иголками фалосообразный Austrocactus coxii. – Или ни хрена не заплатит, что будет похуже кактуса и кастрации. Для неё, если без золота – это оскорбление. А за оскорбления она не платит.

– Ну, мля!!! – вышел из себя Игорь. – Будут ей ножки! Будут!!! Расплачиваемся и поехали ко мне. На "Алтуфьевскую". Я ей эти ножки сделаю! Сам! Вот этими руками! Хрен отличит от фабричных! Ещё и спасибо скажет!

Через полтора часа транспортных приключений друзья с трудом вытащили огромную коробку с телевизором из грузового лифта и оказались перед дверью квартиры Игоря.

– Теперь засекай время! – улыбнулся тот, вставляя ключ в скважину дверного замка.


До того, как телевизор обрел столь значимые для Светки «золотые ножки» прошло не более пятнадцати минут. Вынув неподъемного монстра из коробки, Игорь штангелем измерил ширину канавки в двух стилизованных под ножки пластиковых выступах внизу его корпуса. Из верхнего ящика стола достал скатанную в увесистый рулончик латунную ленту, отхватил от неё ножницами пятнадцатисантиметровый кусок. Затем острым шилом наметил на нём линии кроя и отрезал по ним две узенькие полоски.

– Как? – спросил он сквозь прикушенную от усердия губу.

– Не золото! – скептически скривился Профессор.

– Потому что не блестит? Сейчас будет блестеть как у кота яйца! Твоя Светка на ультразвук перейдёт. От восторга.

Игорь прищурился и выудил из террикона на столе дрель, затем войлочную насадку и внушительный брусок пасты Гои. Вскоре он с гордостью демонстрировал явно повеселевшему Профессору результат своих усилий:

– Ну?! Теперь как? Золото?

– Золото-то золото, тодлько разъясни мне, бестолковому, два момента: первый – как ты это дело будешь крепить, чтобы не поцарапать полировки; второй – что будем делать, когда через недельку-другую вся эта прелесть окислится? Светка нас из-под земли достанет и на ломти настрогает! При таком раскладе – даже она подделку распознает!

– Не распознает!.. Если к этому делу с умом…


Игорь оторвал от какой-то ветхой тряпочки длинную узкую полоску, обмотал ею губки плоскогубцев, и не без сноровки вогнал «золотые» полоски в предназначенные для них канавки. Затем этими же плоскогубцами аккуратно загнул и обжал их кончики.

– Ну как? Никаких царапин?

– Вроде нет…

– Что и требовалось доказать! А теперь разбавим ацетоном "цапон" и мазнём по этому безобразию тоненьким слоем лака… И за десять лет не окислится!!!

Игорь выудил из того же завала на столе небольшую баночку, посмотрел через свет на присохшее к дну содержимое и, не откупоривая, швырнул в мусорную корзину:

– Нет у нас лака! Засох, сволочь!

– Что делать будем? – встревожился Профессор.

– Кроме просроченной беременности, других безвыходных положений не бывает! У меня сестра пару недель назад лак для волос забыла. Бесцветный!

– Так он же нестойкий?

– А мы его в шесть слоёв! Вот только корпус от брызг прикроем.

Посредством пары листов газеты и изоленты Игорь закрыл ножки телевизора, обклеив их по периметру сияющей латунной полоски, взболтал принесенный из спальни баллончик, и вскоре преображение телевизора было закончено.


По прошествии ещё двух с половиной часов друзья доставили телевизор за город, на квартиру своей работодательницы. По мере того, как они его доставали из упаковки, Светка медленно над ней наклонялась. Всё ниже и ниже. Остановилась она лишь тогда, когда её глаза оказались на уровне верхнего края упаковочной коробки. Прикусив губу, она замерла в этом положении и затаила дыхание.

Когда из коробки появилось днище телевизионного приёмника, сверкающее двумя "золотыми" полосками "ножек" – раздался облегчённый Светкин выдох. Сразу же после выдоха она расцвела улыбкой, заохала, засуетилась. В её восторженном взгляде читалась неописуемая радость в смеси с нешуточным облегчением.

Пока телевизор устанавливали на тумбу, специально купленную для этого случая, пока подключали его в сеть и к антенне, это облегчение, нет-нет, да и проглядывало в уголках Светкиных глаз: ей почему-то казалось, что Профессор, в силу своей упёртости и просто из вредности, запросто мог приволочь другой телевизор. Совершенно некрасивый. Без золотых ножек.

Через час, когда Светкин родственник настроил каналы и режимы и показал ей, как пользоваться её новоприобретением – вся компания уселась за стол. "Обмывать ножки", как выразился ехидный Профессор.

После ритуального тоста "за здоровье нового "члена семьи" и короткого, но эмоционального обсуждения – все признали, что новый телевизор изумительно хорош.

– Вот! – победно сказала Светка Профессору. – А ты говорил, что с "золотыми ножками" только дешёвку выпускают!!!

– Раз на раз не приходится! – улыбнулся Профессор и, подмигнув Игорю, добавил и вовсе непонятное: – Русский мужик ещё со времен Левши любую импортную блоху умел подковать! Давайте за то, чтобы Левшовскому роду не было на Руси переводу!

"Опять умничает!" – подумала Светка, но за предложенное выпила без возражений.

Этим вечером она была в благодушном настроении. При всей свойственной ей придирчивости, она не могла не признать, что Профессор и его сослуживец сработали в этот раз на редкость хорошо. Можно сказать – безупречно.

* * *

Спустя полтора месяца в питерской общаге Профессора раздался телефонный звонок:

– Здравствуй, Профессор! Помощь твоя нужна. Вопрос у меня – где ты мой последний "Самсунг" покупал?

– В "Мире"… В гарантийном талоне и на чеке адрес написан… Неужели сгорел?

– Нет. Работает. Тут другое. Несколько моих подруг хотят взять такой же.

– Так в чём проблема? Пусть идут и покупают!

– Где?! В магазинах говорят, что с "золотыми ножками" НИКОГДА таких телевизоров не было! Врут, сволочи! У меня же с золотыми!!!

– Ну… наверное, теперь эту модель упростили. Это у производителей бывает. Пусть берут без золотых ножек!

– Без золотых?!! Ты что, очумел?! Мои подруги – женщины приличные, при солидных мужбях! Им такая дешёвка не нужна!

– Ничего себе, дешёвка! Восемьсот тридцать долларов!

– Эх, Профессор… – укоризненно заметила Светка. – Не всё в этом мире измеряется деньгами! Есть вещи куда более ценные!

Оторопевший Профессор с ответом не нашелся.


15.05.2006 г.

Уринотерапия

(Светка – III)

Вектор материального благополучия Светкиной семьи сменил свою направленность.

Муж Володя – разорился.

Не без активного в этом участия Светки.


За полтора десятка благополучных лет Светка привыкла тратить заработанные им деньги не задумываясь. Бестолково и помногу. Задним числом, подсчитывая суммы, потраченные на находчивых экстрасенсов, магов, гадалок и прочих постперестроечных шарлатанов, она привычно добиралась до двадцати пяти – тридцати тысяч зелёных «УЕ». На большее её выдержки не хватало. Счётное количество, в полном соответствии с законами диалектики, переходило в слёзное качество. Звалось это качество – обидой и было огромным, холодным и крайне неприятным.

Как айсберг.

Слёзы и причитания составляли лишь его видимую, наименьшую часть, а то, что оставалось внутри, давно накопив критическую массу, было готово в любой момент взорваться истерикой по самому пустяшному поводу. Светка была обижена. На кого обижалась – она и сама не знала. Да на кого угодно, только не на себя, любимую!

Разорила наших героев вовсе не привычка Володиной супруги жить "на широкую ногу". Дорогостоящие, но совершенно никчемные покупки, увлечения и прихоти – лишь окончательно доконали их и без того уже треснувший семейный бюджет. Они стали последней, приведшей к окончательному краху, каплей.


Впрочем, вернемся к экстрасенсам.

За неполных два года экстрасенсорного бума Светка приобщилась не менее чем к полутора десяткам школ "народных целителей", "потомственных колдунов" и "сантехников" по части чистки ауры. Естественно, не как полноправный член этих славных сообществ, а как их клиент. Заметим, состоятельный клиент, а потому – трепетно любимый не к ночи помянутым братством "магов и чародеев".


Как-то один из знакомых ей экстрасенсов-юмористов прочёл пару книг на уринотерапийную тему и, проникнувшись, включил в свою практику и этот, сравнительно честный способ изъятия денежных знаков у населения. И в самом деле, чем не забава, убедить клиента пить его же собственную мочу, расплачиваясь за это красивыми бумажками с американскими президентами?

Новый способ быстро окупился.

Причем многократно.

Затрат – ноль, даже лекарство за счет клиента. А, если быть совсем точным – из клиента.

Разбогатев, экстрасенс приобрел в одной из клиник списанную центрифугу и тем самым поставил свой бизнес на недосягаемую для конкурентов высоту.

Агрегат, использовавшийся ранее для получения плазмы крови, стал, по утверждению "потомственного целителя", "осаждать соли тяжёлых металлов", доводя тем самым целебные качества урины до апофеоза. На всякий случай, незаметно для клиентов, экстрасенс подмешивал в их очищенную урину поливитамины. Надо полагать, для усиления её целебных свойств.

Клиенты к "просветлённому адепту мочевого пузыря" пошли валом.

Не стала исключением и Светка.

За неполных два месяца она, охая и кривясь, выпила полтора ведра собственной "очищенной" и витаминизированной "юмористом" урины. Тот таким энтузиазмом и самоотверженностью клиентки был очень доволен. Ещё бы – по двадцать пять долларов за "очищение" и витаминизацию каждой двухлитровой баночки "лекарства"!

Впрочем, борясь за своё здоровье, Светка ни себя, ни денег не жалела.

Героическая женщина.

* * *

На излёте «исцеляющего» цикла в гости к Светкиному мужу приехал друг детства – Данилов. Когда-то Володя и Данилов были однокашниками. Сначала – по номенклатурному детсадику в далёкой Туркмении, затем – по закрытой школе для детей важных государственных и партийных чиновников. Т. е. всё той же номенклатуры.

По окончании школы Данилов пошёл учиться на медика, Володя – занялся металлургией. Былой дружбы они не потеряли и остались друзьями даже тогда, когда – в итоге дружно проклинаемой ими перестройки – оказались по разные стороны новоявленных государственных границ.

Лишившийся высокого поста Володя увёз Светку в ближнее Подмосковье. От греха подальше. А вот Данилов, после нешуточных мытарств и нервотрёпки, свой пост заместителя министра здравоохранения освободившейся от этого здравоохранения Туркмении всё же сохранил. Поясним: руководство Туркмении отменило множество ненужных простым туркменам вещей – от среднего образования, до здравоохранения. Новые власти совершенно не волновали образованность и здоровье собственного народа. Но упразднение какой-либо сферы деятельности не обязательно влечёт за собой упразднение управленческого аппарата. И министерство с таким названием осталось. Легко изгнав с руководящих постов "немусульман и инородцев", руководство бывшей советской республики так же легко смирилось с последовавшим за этим снижением её производственных показателей. Судя по всему, оно этого снижения даже не заметило. Но вот с внезапным ростом показателей собственной смертности оно не смогло смириться. И остались новоявленные "профессора Преображенские" при работе и прежних должностях, невзирая на явную "неправильность" записи в пятой графе. Остался при своей должности и Володин друг.


Нет худа без добра. При новой власти материальное положение Данилова заметно улучшилось. Он даже стал выезжать на отдых в недоступную прежде Европу, на её самые дорогие и престижные курорты. По пути он, всегда и неизменно, заезжал к своему другу. К Володе. На пару-тройку дней. Душу отвести.

В первый же день встречи друзья стремительно напивались.

Традиция. А против традиции – не попрёшь.

В этот раз они опять напились.


Незадолго до этого Светка, убедившись, что закуски на столе более чем достаточно, удалилась на просмотр сериала.

К часу ночи уставший от впечатлений Володя, упираясь на каждом шаге ладонью в стену, отправился в спальню. К жене. Вскоре оттуда раздался мощный храп, возвестивший, что он успешно приступил к исполнению супружеского долга. Долг – это святое.


Данилов завидовать другу не стал.

Вспомнив отвратительную туркменскую водку с отпечатанным на матовом бутылочном стекле портретом Сапармурада Ниязова и, казалось бы, обязывающим названием "Туркменбаши", он мысленно сплюнул и совершенно непатриотично налил себе стопочку "Русского стандарта". Затем взял в одну руку вилку, а в другую пульт – он наколол малосольный огурчик и с вялым интересом пощёлкал по каналам спутникового телевидения.

Остановился Данилов на новостном CNN.

После новостей об очередном американском торнадо, неожиданно увидав на экране туркменского президента, он вздрогнул, нахмурился и, шумно вдохнув воздух расширившимися ноздрями, сделал то, что делает любой русский человек при виде власть предержащих чиновников – коротко, но с чувством, выругался сквозь крепко сжатые зубы.

Красующийся на экране Ниязов, забравшись на украшенную золотым солнцем трибуну, старательно таращил глаза, беззвучно вещая что-то важное и гениальное, под монотонную скороговорку англоязычного диктора. Закончив очередную тираду, "вождь и солнце туркменов" улыбнулся и помахал Данилову пухлой ладошкой. Данилов нехорошо оскалился в ответ и, не медля, чокнулся рюмкой со светящимся экраном. В том его месте, где под пышной свежеокрашенной в "радикально чёрный цвет" шевелюрой "отца нации" обретался его блестевший в свете софитов лоб. У Данилова была хорошая зрительная память, и он помнил, что более десятка лет этот "член политбюро" красовался на чёрно-белых политпросветовских открытках и портретах безупречно седым.


– Чтоб ты провалился, образина! – вместо тоста пожелал президенту Данилов. – И в отпуске достал!

Бросив взгляд на свой, отраженный полированной панелью холодильника, силуэт, Данилов скривился, обозвал его "придворным туркменским эскулапом" и, опрокинув в себя водку, закусил малосольным огурчиком. Прожевав и проглотив огурчик, он с пьяным удовлетворением нажал на пульте красную кнопочку "OFF". Продолживший было своё выступление, президент мигнул и пропал.

– Вот! – мстительно заметил Данилов. – Туда тебе и дорога! Развыступался тут! А вот хрен тебе! Отпуск у меня! Не достанешь! Разве что тебе, дорогой вождь, твой туркменский аллах какой своей пакостью не пособит.

Он отнёс опустевшую тарелку в мойку, вздохнул и отправился спать.

* * *

Проснулся Данилов в четыре часа ночи.

Во рту было сухо, и эту сушь немилосердно пекло.

Подстёгиваемый жаждой, он встал и, исключительно для разминки, с чувством помянул туркменского аллаха и его японскую мать. По пути на кухню Данилов, кряхтя и щурясь, пристроил натужную струю в унитаз. "Главное, спьяну-то – не забыть смыть, – подумал он, провожая взглядом неожиданно громкое звучание. – А то перед Светкой неудобно будет: хохлушка, чистюля, встречает хорошо… А я тут сюрприз несмытый оставлю".

Как раз на этой мысли бивший из Данилова источник – иссяк.

Он надавил на хромированную кнопку, поддернул штаны и под шум рукотворного водопада двинулся в сторону кухни. У него почему-то возникло ощущение, что после посещения туалета – сухость во рту усилилась.

Открыв дверцу холодильника, осветившего его фигуру холодным светом, Данилов вяло усмехнулся: "Как медвежатник возле банковского сейфа. Или, как конокрад. Пока хозяин спит – умыкну из стойла его любимую лошадь!" – подумал он. Затем взял в руки стоявшую на средней полке пузатую бутылочку "White Horse" ("Белой Лошади"). Удовлетворяя пробудившееся любопытство, щурясь и шевеля губами, прочитал на тыльной этикетке сведения о производителе. Затем, развернув бутылку другой, лицевой стороной и поинтересовался ёмкостью посудины и градусностью её содержимого.

– Трезвость – норма жизни! – сипло и неубедительно подытожил Данилов и вдруг увидел в глуби холодильника то, что до поры было скрыто находившейся в его руках бутылкой.

– А!!! Вот и пивко!.. То, что нужно! – перешёл он на восторженный шепот. – Тю-тю-тю… Иди сюда! Иди к папочке!

Настроение стремительно улучшилось.


Отставив виски в сторону, Данилов обеими руками потянулся в светящееся прохладное нутро холодильного агрегата. Достав из него немного запотевшую двухлитровую банку, он удовлетворённо вздохнул. Заполненная под завязку банка, подсвеченная матовой лампочкой, словно огромная янтарная бусина светилась насыщенным медовым цветом.

Красота!!!


Опасаясь ненароком разбить тару, Данилов открыл плотно сидевшую на горловине банки пластиковую крышку не раньше, чем утвердил вожделенное «лекарство» на столе. «Сушняк сушняком, а голову терять нельзя!» – благоразумно заметил он себе.

Оставленная без присмотра дверца холодильника, немного подумав, закрылась. В наступившей кухонной темноте Данилову так и не удалось сообразить – где именно у хозяев лежат чистые стаканы, и он решил эту дилемму по-простому: надолго припав пересохшими губами непосредственно к банке.

Сухость во рту отступила сразу же, а мучавшая Данилова жажда – после того, как он расправился с доброй половиной так удачно подвернувшейся под руку ёмкости.

– Чуток выдохлось! – машинально отметил Данилов вкусовые качества спасительной жидкости.


С сожалением взглянув на оставшуюся половину «лекарства», он решил не наглеть.

Вздохнул. Тщательно закрыл баночку и осторожно вернул её на место. Немного подумав, так же аккуратно заставил её вынутой ранее "Белой Лошадью".


В зал, на разложенный для него диван, Данилов возвращался удовлетворенный и повеселевший. Проваливаясь в сон, он вдруг улыбнулся и лукаво подумал, что только что полученное им удовольствие – явно перевешивает удовольствие его друга Володи от исполнения им своего супружеского долга.


Перед самым рассветом, где-то около шести с минутами, Данилов пробудился от уже знакомого ощущения сухости во рту. Полусонный, он на автопилоте проделал уже разведанный маршрут и повторил все сопутствовавшие ему действия. Янтарная баночка показала ему своё близкое дно, а сухость, как того и следовало ожидать – отступила.

* * *

Утро в доме Светки началось в восемь утра.

С её истошного вопля.

– Какая сволочь?!!! – орала Светка, вкладывая в этот явно риторический вопрос всю душу нежданно оскорблённой радушной хозяйки.


После суматошных разбирательств и выяснения истины, Данилов попытался освободиться от выпитой ночью жидкости. Он поспешно удалился в туалетную комнату, в смятении не закрыв за собой заменявшую дверь пластиковую гармошку.

На два, вставленные глубоко в горло пальца, организм Данилова прореагировал спокойно. Проще говоря – никак не прореагировал.

Голова после вчерашнего не болела, никакой гадости во рту не ощущалось. Насилуемая физиология отзывалась давно забытой готовностью к фривольным приключениям.

Попытка Данилова набрать побольше слюны и хотя бы сплюнуть – не удалась.

Организм отказался. За явной ненадобностью.


Сочувственно наблюдавший за его потугами Володя не выдержал. Он подошел к своему другу и, немного поколебавшись, положил руку туда, где его позвоночник опасно перегнулся в своей верхней точке. Прямо между судорожно вздрагивающими лопатками.

– Не мучься! – посоветовал он Данилову. – Роднее будем!


21.01.2006 г.

Хлорпикрин

Ивану Павловичу Колупаеву, другу моему и однокашнику, с теплом

Ванька – прирождённый каптёрщик.

Куркуль.

Куркуль – в самом хозяйственном смысле этого слова. Прижимистый и рачительный. Потому что, как он сам говорит, родом из Харькова. Там, в Харькове, других не бывает.

Говорят, там вода этому способствует.


В училище Ваньке не повезло.

Ему каптерки свободной не досталось.

Так и мыкался, бедолага.

Волей-неволей, но каптёрщиком он был только на полевых выездах. Получив во временное пользование вожделенные ключи, жил Ванька, в полном, ночующем смысле этого слова, на складе шанцевого инструмента и всевозможной пиротехнической лабуды. У Ваньки хранились и лопаты, и ломы, и сигнальные ракеты, и воющие, как мамонтиха в период течки, ракеты СХТ ("сигнал химической тревоги"). В его каптёрке много чего было. Кроме того, именно у Ваньки хранились начинённые хлорпикрином взрывпакеты. А хлорпикрин – это гадость! Чуток похуже "Черёмухи". Когда он начинает испаряться – мама караул. Сопли в семь витков вокруг всего портрета и до колен.

Когда государственные силовые структуры ближнего зарубежья перестают закупать у российского химпрома "Черёмуху-12", в их государствах случаются разноцветные цветочные революции. А если они не окуривают своих военных хлорпикрином, то однажды кто-то умный и беспощадный, воспользовавшись отсутствием у личного состава соответствующих навыков и рефлексов, потравит его к чертям собачьим. Бесповоротно и навсегда. Потому, что очень уж это легко. И соблазнительно.


В Первую мировую войну хлорпикрин относили к боевым отравляющим газам. Вообще-то это – жидкость с резким запахом или пропитанные этой жидкостью легко испаряющиеся кристаллы солей кремния или щелочных металлов. Газом такие кристаллы становятся тогда, когда откупоривают герметичную склянку, в которой их хранят. Полусантиметрового слоя кристаллов, рассыпанного на чайном блюдечке, вполне хватает, чтобы на целую неделю загадить трёхкомнатную квартиру. Загажен будет и примыкающий к ней подъезд, все его марши, которые расположены выше этой квартиры. Есть такое явление – печная тяга. Именно она – истинная причина большинства квартирных сквозняков, а вовсе не мифический уличный ветер, как это думает большинство обывателей.

Впрочем, не о ней. Не о тяге.

Даже если тщательно проветрить все комнаты загаженной хлорпикрином квартиры, всё равно чувствительные люди не смогут в неё войти в течение пары суток.

* * *

В 1914-том хлорпикрин косил русских солдат почище, чем уже попавшая под запрет Женевской конвенции шрапнель. Немцы и турки за запрещенную им шрапнель обиделись и «отомстили». По их настоятельным просьбам Российской Армии запретили использовать трёхгранный штык.

Но речь не о штыке, а о газах. Мстительные немцы придумали газы.

После Первой мировой войны запретили и газы.

И поделом.

Газов пугались до самых селезёнок. Настолько, что умирали от них всерьёз и бесповоротно. Даже от слуха, что их применили. Перепуганное сердечко не выдерживало.

На самом деле, вне зависимости от последствий испуга и самовнушения, надёжно убивал или калечил солдат лишь чистый хлор и, появившиеся заметно позднее, иприт и фосген. Хлором тогда потравили огромное количество народа… В ходе Первой мировой войны более миллиона солдат получили пожизненную инвалидность в результате воздействия токсичных химикатов. Химическим оружием со всех воюющих сторон были убиты 90 000 солдат. Основная доля этих потерь – на счету примитивного хлора.

Хлорпикрин был страшен не сам по себе, а по созвучию.

Со временем разобрались – фигня. При малых дозах – это что-то типа слабительного, только с прицелом на верхние, сопетельно-чихательные органы.

Как только наука в этом разобралась, народ сразу же перестал от хлорпикрина умирать, и этому газу нашли другое применение. Его объявили средством "окуривания".


Окуривание применяют для создания «реализма» и выработки у личного состава необходимых рефлексов. «Реализм» – это когда одетые в военную форму и увешанные оружием личности бегают с криком «ура», изображая, к вящему удовольствию генералитета, лубочную по смыслу и исполнению «войнушку». Называется сие насквозь неромантичное занятие «Полевыми тактическими учениями». Нередко, чтобы служба мёдом не казалась, бегающим личностям дают команду «Газы!» и всё описанное окончательно приобретает сюрреалистический вид, способный вызывать оторопь у любого стороннего человека, непривычного к подобным зрелищам.

В ходе описанного выше "развлечения" преподаватели-химики периодически взрывают хлорпикриновые шашки. Наиболее зловредные из них делают это вблизи от обучаемых, стараясь подкрасться к месту событий с наветренной стороны. Надо полагать, чтобы самому этой "прелестью" не надышаться.

Практически невидимое облачко хлорпикрина, образовавшееся в результате подрыва шашки, можно преодолеть только в противогазе. Причём, исправном. Юмор в том, что через первые полгода обучения клапана у большинства курсантов были безжалостно выдраны. Чтобы быть точными, отметим: клапаны выдирали не из курсантов, а из их личных противогазов. И делали это сами владельцы этих противогазов.

По части выдирания редкое исключение составляли умельцы, которые умудрялись вставить в клапаны расщеплённую спичку, которая до предела их оттопыривала и позволяла осуществлять дыхательный процесс без судорожного напряжения диафрагмы и без натужного выпучивания глаз. Спичку можно было потом убрать, вернув противогазу его утраченную на время функциональность. Описанная непочтительность военных людей к противогазным клапанам вполне понятна: вы сами когда-нибудь пробовали, что это за зверь – двенадцатикилометровый марш-бросок с полной выкладкой? Учтите, что треть, а то и половину этой дистанции требуется преодолеть в противогазе.

Кроме того, чтобы жизнь мёдом не казалась, тебе на хребтину нагружают до тридцати килограммов всевозможного вооружения и снаряжения, среди которого, помимо автомата и боеприпасов, значится вещмешок с сухим пайком на трое суток, средства защиты и пара скаток (шинель и плащ-накидка). И это не считая шанцевого инструмента.

Бежать во время марш-броска надо не останавливаясь, очень далеко и на время.

Автор этих строк, после одной из таких пробежек в резиновом наморднике, раз и навсегда заработал стойкую аллергию к молдавским яблокам и к молдавскому же винограду. Почему именно к ним? – Да бог весть! Это для него до сих пор остается загадкой. Но подобные этому "сюрпризы" протестующего организма приобрёл в курсантские годы не он один. За всё в жизни есть своя цена. Прискорбно, но вино, сделанное из молдавского же винограда, приятным исключением в этом списке не стало. Чем его там бодяжат своенравные молдаване – неизвестно, но автору достаточно одного фужера, чтобы на собственную физиономию было невозможно взглянуть в зеркало без содрогания.

Однако вернёмся к нашему герою и хлорпикрину.


В своей каптёрке Ванька спал на четырех ящиках с этой дрянью. Да-да, на самых, что ни на есть хлорпикриновых шашках! И по утрам, когда весь курс бегал по сосновому лесу, изображая физзарядку и «радуясь» сырой утренней прохладе, Ванька продолжал спать.

На людях он появлялся только перед самым завтраком, пропустив утренний осмотр и построение. Естественно, что у завтракавшего Ваньки была донельзя довольная жизнью и учениями физиономия.

Когда кому-то очень хорошо, а всем остальным – нет, обязательно найдутся шутники. Естественно, что "шутить" будут над тем, кто имел неосторожность выделиться из всей остальной массы. Чужие льготы и привилегии в этом смысле – ещё тот раздражитель. Хуже бревна в собственном глазу. Ни бодрствовать, ни спать спокойно не дают. А Ванька как раз спал, когда другие уже не спали. И шутники, улучив момент, вскрыли Ванькин ящик и проковыряли несколько хлорпикриновых шашек гвоздиком. Потом они его аккуратно закрыли, поправили лежавшую на нём Ванькину постель и стали ждать результата.

А он спит, барсук такой. Они ещё.

А он спит.

На третий день – на склад без противогаза никто зайти не мог.

Кроме Ваньки.

Наплакались… Некоторые. Потом. Лопаты у него получая.

Не берёт Ваньку эта хрень и по сей день.

* * *

Полковник Генштаба Ван Палыч Колупаев сейчас на пенсии. Он – гендиректор одного из многочисленных подмосковных ООО «Тпру-Ну-Связь-Монтаж». Вполне устроенный и в части работы, и просто по жизни человек. Есть такие люди, которые умеют жить вкусно. Смотришь на них и радуешься. За хороших и лёгких людей – легко радоваться.

У Ваньки есть всё, что должно быть у приличного мужчины с хорошей профессией в его возрасте: благополучная семья, квартира в приличной многоэтажке, аккуратная ухоженная дачка с банькой, автомобиль.

Живёт человек!

Но хорошего без неприятного не бывает. Так жизнь устроена.


Недавно вблизи Ванькиного жилища молодёжь повадилась шприцеваться и амурничать. И не где-нибудь, а на чердаке его дома. Прямо над его квартирой.

Не дают покоя – хрустят керамзитом и дни, и ночи напролёт. Ходят. Тусуются. И прочее со вдохами и криками оргазма. Одних использованных шприцов больше ведра набросали. А ещё – закоптили зажигалками лифт и площадку перед мусоропроводом забросали окурками и использованными презервативами, и завоняли её малой нуждой. А Ван Палычу, в ответ на его замечания, хамят совершенно непочтительно, и швабру в анус вставить пообещали.

Это ж надо – пообещать такое настоящему полковнику?!

Не понравились, одним словом, Ван Палычу эти их стрёмные устремления.

Устал он с ними пререкаться, и бурная жизнь, протекавшая над головой, его утомила. С лица он спал, не спавши.

Жена посоветовала не связываться с этой отмороженной молодёжью. Чудят, мол, "чудики" – да и бог с ними.

Ванька с ней не согласился и, для порядка, возразил, что постоянное списание грехов приводит к тому, что из "чудиков" вырастают чудовища. Жена, тут же заподозрив неладное, сверкнула глазами и продемонстрировала супругу упёртые в бока кулаки и крепко сжатые губы. Пришлось Ваньке к ней прислушаться и крепиться, не отвечая на участившиеся выпады хулиганов.

А хулиганы не унимались.

Выделив Ваньку, как самого строптивого из жильцов, они стали встречать его после работы. Кричали вдогонку обидное и разрисовали краской из баллончика дверь в его квартиру. Это уже было ни в какие ворота. Даже жене не понравилось.

– Поморил бы их кто, что ли? Как тараканов! – в сердцах заметила она.

– Поморить? – обрадовался, было, Ванька.

– Не вздумай! Пусть живут! – остудила его пыл супруга. – А то отомстят, не ровён час. Ты же знаешь, они теперь везде. Вездесущи, как тараканы! Таких не выведешь, и не выморишь.

– Тараканы – вездесрущи! – возразил ей Ванька и задумался.

– Ты чего там задумал? – встревожилась жена. – Терпи! Сами перемрут от передозировки!

– Где ты видела, чтобы тараканы сами перемёрли? – не согласился с ней Ванька. – Клопов и тараканов, между прочим, давят! И давят насмерть, а не до тех пор, пока они надумают сдаться на милость Женевской конвенции!!! Сами по себе они сроду не пропадали!!!

– Давильщик нашёлся! – бурчала супруга. – Удав из "Маугли"! Ну? Чего удумал? Признавайся!

– Да ничего!.. Ни-че-го!!! – успокоил её он. – Одна лишь мысль в голове, что против тапка у тараканов иммунитета не бывает!.. А потому… "Мы пойдём другим путём!" – ни с того ни с сего процитировал он вождя мирового пролетариата.

– Когда это ты другими путями ходил? – усомнилась супруга. – Ты для этого слишком упёртый и прямолинейный!

– Я не прямолинейный! – не согласился Ванька. – Я перпендикулярный! Дай время – придумаю, как их достать! Не всё сразу! Служивый муж не терпит суеты!!! Старый Конь – куда как мощнее Молоденького Тушканчика… Хотя, на первый взгляд, никуда, вроде бы, и не спешит.


Терпение у Ваньки окончательно лопнуло, когда самый накачанный из отморозков остановил его в его же собственном подъезде и, ткнув пальцем в грудь, посоветовал:

– Ты, мужик, глазами тут не зыркай. Фаллический символ, понимаешь ли. Иди-ка лучше на грудь прими. Или, если организм не принимает, то жену свою трахни, или там соседку какую убогую. А нам мозги не е… Не то ушибём! Так ушибём, что будет у тебя не поилка для цветов, а самый натуральный символический фаллос!

В это время остальные отморозки стояли за спиной уверенного в своей безнаказанности качка. Один из них картинно поигрывал бейсбольной битой (мода сейчас такая, что ли?), другой – собачьей цепью с каким-то зверского вида крючком на её конце, ещё двое, словно ненароком, с глумливыми улыбками, рассматривали внушительного вида шипастые кастеты на собственных руках.

Связываться с ними в столь проигрышной ситуации Ванька не стал.

Он обошёл загородившего проход к лифту качка и двинулся к себе по лестнице. Пешком.

– Символический фаллос? На грудь принять, говоришь? Трахнуть? Ну-ну! – бормотал уязвленный Ванька себе под нос, преодолевая загаженные молодёжью марши. – Я Вас, бл…й ушибленных, ещё не принимал. Ни до, ни после, ни вместо… Но так приму, так трахну, что ваши собачьи языки из свиных рыл до самых колен вывалятся! Я вам, сволочам, устрою гибель Помпеи и Садо-Мазо-Кама-Сутру! В одном флаконе!!!

– Догнали бы вы его, да проучили! – заметила одна из стоявших с отморозками девиц. – Вон – бормочет что-то. Бл… буду – ругается!

Придя домой, Ванька понял, что осерчал окончательно.

А, осерчав, придумал.

– Массовое искусство требует массовых жертв!!! – сказал он себе и достал из стола старую записную книжку.


Жизнь, как известно, ходит по кругу. Некоторые, несознательные, называют его порочным… Но есть, есть в этом круговом движении своя прелесть! По прошествии многих лет Ванька вспомнил о хлорпикрине. Он позвонил своим армейским корешам и выпросил у них двухлитровую баночку его кристаллов… Солидная доза – на хороший микрорайон хватило бы.

Так вот… Стал Ванька понемногу сыпать это дело на чердаке. Естественно, улучив момент, когда там отморозков не наблюдалось.

– Я вам, паразитам, устрою ширево и поблядушки! Будет вам "шерше ля в хлам"! Я из вас понаделаю Героев Социалистического Соцелования! Посмертно! – шептал Ванька себе под нос в предвкушении развлечения. – Не хотите, суки, жить в мире, по-божески? Будете жить по Дарвину и Шамилю Басаеву!!! Я вас научу икру метать!


И в самом деле, в нашей стране всегда всё просто – или ты ешь икру, или её мечешь.

Эффективность Ванькиного возмездия превзошла самые смелые его ожидания. Воистину, когда обутая в сапог нога не промахивается, коты верещат вдохновеннее оперных теноров!

Поначалу побежали крысы.

Оне завсегда в таких вопросах первые.

Потом побежала молодёжь. Катались по лестнице и в подъезде как коты наскипидаренные.

Рассыпать хлорпикрин пришлось пять или шесть раз. Пока до юных любителей Ванькиного ануса не дошло, что это именно этот чердак – место такое. "Заколдованное".

Туго сейчас у ширяющейся молодёжи с логикой и ассоциативным мышлением.


19.02.2006 г.

Справки: Хлорпикрин, газы и Женевская конвенция

Хлорпикрин (трихлорнитрометан или нитрохлороформ)

ХЛОРПИКРИН [хлор + греч. pikros – горький] Cl3CNO2 – органическое соединение алифатического ряда, относящееся к галогенированным нитроактанам. Это подвижная бесцветная, маслянистая, сильно преломляющая свет жидкость; хлорпикрин относится к отравляющим веществам (ОВ) удушающего действия. Он обладает чрезвычайно острым и резким специфическим запахом и сильно раздражает слизистые оболочки. Применяется как инсектицид для борьбы с вредителями сельского хозяйства и для дезинфекции зернохранилищ. Галогенированные нитроалканы, в группу которых он входит, представляют собой как жидкие, так и кристаллические соединения. Они неустойчивы к нагреванию.

Хлорпикрин хорошо растворяется в четыреххлористом кремнии и олове. Получаемые при этом кристаллы не препятствуют его обратному испарению, растягивая процесс поражающего действия во времени.

Хлорпикрин относится к боевым отравляющим веществам.

Это жидкость с т. кип. 112,3 °C (при 760 мм рт. ст.); т. пл. – 62,2 (64) °С, плотность d20=1.6539. Военные обозначения: немецкое – Klop (смесь с хлором), Grunreuz–1 (смесь с дифосгеном); английское – PG-Mixture (смесь с фосгеном); американское – PS, NС—Mixture (смесь с SnCl4), Vomiting Gas; французское – Aquinite (смесь с SnCl4).

Во время Первой мировой войны хлорпикрин применялся в качестве отравляющего вещества со слезоточивым и удушающим действием.

Широкий температурный интервал, в котором хлорпикрин существует в жидком состоянии, и его высокая летучесть даже при низких температурах позволяет применять его в любое время года. В зимние месяцы достигается концентрация, меньшая абсолютно токсичной, но достаточная для подавления противника.

Стойкость на открытой местности, лишенной растительности, составляет при обычной температуре около 6 ч. В этот период выход на зараженную местность или её преодоление без противогаза невозможны. Хлорпикрин легко дегазируется спиртовым раствором сульфида натрия, или растворами гидразина.


Токсические свойства.

Хлорпикрин раздражает кожу и слизистые оболочки. Он вызывает слезотечение, смыкание век, бронхит и отек легких. Это довольно сильное удушающее ОВ. Жидкий хлорпикрин причиняет тяжелые поражения кожи. У большинства людей концентрация 0,002 мг/л за 3–30 секунд вызывает слезотечение и смыкание век, концентрация 0,05 мг/л – непереносима. Более высокие концентрации ведут к болям в области желудка, рвоте и потере сознания. Концентрация около 0,2 мг/л за несколько секунд, или минут, приводит к полной утрате боеспособности.

В качестве смертельной концентрации указывают 2 мг/л при экспозиции 10 мин. При такой концентрации смерть наступает в течение нескольких минут.

Из-за невысокой для современных ОВ токсичности и сильного раздражающего действия хлорпикрин не рассматривается как ОВ, пригодное для внезапного нападения. В сочетании с другими ОВ хлорпикрин теперь никогда не используется, поскольку его раздражающее действие практически сразу обнаруживает применение ОВ. Благодаря умеренному раздражающему действию (при малых концентрациях) и простоте обращения – хлорпикрин пригоден в качестве учебного ОВ и как таковое применяется в армиях многих стран, например – более 90 лет в России.

В качестве ОВ хлорпикрин впервые был применен Русской армией во время Первой мировой войны. Прежде всего, из-за того, что русская химическая "промышленность" была не в состоянии произвести ничего более сложного.


Получение хлорпикрина.

Хлорпикрин получается действием хлорной извести или хлора на пикриновую кислоту и её соли.

Впервые получен Стенхаузом еще в 1848 г., при взаимодействии 2,4,6-тринитрофенола (пикриновой кислоты) с хлорной известью. Позднее этот старинный рецепт был использован в промышленных процессах, при помощи которых в Первую мировую войну хлорпикрин получали для военных целей.

Хлорпикрин можно также получить хлорированием нитрометана, нитрованием хлорированных углеводородов, либо трихлорацетальдегида; нитрованием алканов с последующим их хлорированием. В реакции можно использовать не только хлорную известь, но и непосредственно хлор, который пропускают в щелочной раствор пикриновой кислоты или других нитрофенолов:

C6H2OH(NO2)3+11Cl2+5H2O => 3CCl3NO2+13HCl+3CO2

Хлорпикрин осаждается на дне. Ещё его можно получить действием царской водки на ацетон:

CH3COCH3+2NO2Cl+5Cl2 => CCl3NO2+CO+6HCL

Газы и Первая мировая война.

Во время Первой мировой войны появилась новая, небывалая ранее угроза: использование отравляющих газов – иприта и хлора, как оружия массового поражения. Вслед за появление газов на вооружение войск поступил противогаз. Обросшие в окопах солдаты всех воюющих сторон вдруг начали бриться. Что же их заставило в боевой обстановке стать лощёными франтами? Оказалось, это было вызвано необходимостью одеть противогазы. Присутствие растительности на щеках и бороде делала это средство защиты абсолютно неэффективным.

Использование ядовитых газов в Первой мировой войне предложил и осуществил на практике крупнейший немецкий химик – Хабер (по другим транскрипциям – Габер). Несмотря на высокие заслуги этого ученого, всё научное сообщество в послевоенной Европе от него отвернулось. Фритц Хабер сумел убедить немецкое военное руководство в необходимости использовать науку на пользу войне. Хабер продвигал идею развития химического оружия, в особенности отравляющих газов. Плоды его усердия стали самым известным примером вклада немецкой науки в Первую мировую войну. Хабер предоставил свой институт в распоряжение правительства и превратил его в Центр исследования и разработки химического оружия (R&D center for chemical warfare). Несколько молодых перспективных немецких ученых (впоследствии нобелевских лауреатов), таких как химик Отто Ган и физик Джеймс Франк, работали в это время именно на Хабера. В годы войны персонал института вырос до 1500 человек, включая 150 научных работников, его бюджет увеличился вдвое. В нём разрабатывались новые отравляющие газы, противогазы и другие средства защиты, газовые снаряды и другие средства поражения, а также эффективные стратегии использования химического оружия. Разработанные в институте отравляющие газы не стали основным оружием Первой мировой войны, но они терроризировали солдат обеих сторон и создали угрожающий прецедент использования науки в военных целях. После войны союзники причислили Хабера к военным преступникам.


Женевская конвенция.

За последние пять тысяч лет на земле произошло больше 14 000 войн, в которых погибли 5 млрд. человек. Одной из самых кровопролитных битв в мировой истории стало сражение при Сольферино: 24 июня 1859 года в нем сошлись 120-тысячная австрийская армия во главе с австрийским императором Францем Иосифом и 118-тысячная армия французов и итальянцев Наполеона III и Виктора Эммануила. Молодой швейцарец Анри Дюнан, ставший свидетелем этой битвы, был охвачен ужасом при виде огромного количества раненых, умирающих медленной смертью и терпящих невыразимые муки. Он добился встречи с императором Наполеоном III и уговорил его издать указ, предписывающий немедленно освободить всех докторов и санитаров австрийской армии, захваченных в плен во время оказания ими помощи раненым солдатам.

Спустя три года Дюнан издал книгу "Воспоминание о Сольферино". В ней он призвал все воюющие страны мира принять на себя обязательства по защите раненых на поле боя, а также тех, кто старается прийти им на помощь. Дюнан также выдвинул идею создать нейтральное общество для помощи раненым. Первое заседание комитета (который стал предтечей Международного Красного Креста) состоялось 17 февраля 1863 года. Тогда в его состав входили всего пять человек: Дюнан, Муанье, генерал Дюфур и врачи Аппиа и Монуар. В том же году пятеро основателей комитета предложили государствам всего мира прислать своих представителей в Женеву для обсуждения вопроса об улучшении участи раненых. Первыми на это предложение откликнулись 12 стран. Через две недели после начала конференции – 22 августа 1864 года – проект согласительного документа был принят участниками форума. Это и была первая Женевская конвенция. В ней содержалось всего 10 статей, но именно они заложили фундамент современного международного гуманитарного права.

Итак, 140 лет назад – 12 европейских государств приняли первую Женевскую конвенцию – документ, посредством которого его создатели стремились придать максимальную гуманность такой в принципе негуманной вещи, как война. Сегодня женевские соглашения ратифицированы практически всеми странами мира, жаль только, что их соблюдение оставляет желать лучшего.

Принятие конвенции не остановило войны, и не предотвратило появление новых орудий убийства, благодаря которым эти войны стали более кровопролитными. С течением времени первая конвенция устарела и была дополнена положениями второй, принятой в 1868 году и распространявшейся на участников не только сухопутных, но и морских войн. В третий раз её положения подверглись пересмотру в 1929 году – на этот раз с учетом опыта Первой мировой войны 1914–1918 годов, военные действия которой велись в невиданных до того масштабах. Впервые в истории противники в массовом порядке применяли друг против друга пулеметы, танки, авиацию и ядовитые газы.

22 апреля 1915 года – немецкие войска провели у Ипра первую крупную газовую атаку с использованием хлора. Использование газового оружия было в 1929 году запрещено Женевской конвенцией, и во времена Второй мировой войны оно не использовалось.

Последние дополнения в Женевскую конвенцию внесены в 1977 году. В настоящее время все четыре редакции Женевской конвенции широко используются во время судебных разбирательств.

Совместные усилия по всеобщему запрещению химического оружия привели к созданию ещё одного юридического инструмента – Конвенции о запрещении химического оружия (КХО). КХО стала международным законом 29 апреля 1997 г. Среди всех, когда-либо принятых международных соглашений она является одним из самых комплексных и всеобъемлющих договоров по разоружению и контролю над вооружениями. Исключительные возможности, предоставляемые КХО, привели к беспрецедентно быстрому росту числа её. В сфере юрисдикции договора КХО находится 98 % мировой химической промышленности и более 95 % населения планеты.

Несмотря на принятие КХО, угроза химического терроризма растёт.

Альтернативное искусство

Гы!

Начальником кафедры полковник стал полгода назад.

Доктор военных наук во главе ведущей в академии технической кафедры – это уже само по себе нонсенс. А месяц назад, проснувшись ранним утром, полковник и вовсе обнаружил себя академиком Международной академии информатизации и связи. По совокупности трудов и заслуг.

С падением железного занавеса для носящих погоны учёных открылись и не такие перспективы. Это академиком РАН стать сложнее, чем верхом на утюге совершить кругосветное плавание.

Быть академиком было приятно, но пару раз, попав в гости к обычным, традиционным, академикам и прочим освещённым светом отечественной науки "членам с корреспондентами", новоиспечённый академик заподозрил неладное. Российские, ещё СССР-овской закваски, академики вели себя с ним как-то снисходительно. Не как равные с равным.

Без ожидаемого уважения.

Они неизменно брали его под локоток и вели к обрамленным в вычурные золочёные рамки картинам.

– Этого Глазунова я приобрёл ещё тогда, когда Илья Сергеевич был никому не известным молодым шалопаем, – говорил ему отчего-то важничающий старый пень и ревниво следил за реакцией полковника.

Не найдя в его глазах желаемого отклика, академик сочувственно кивал каким-то своим мыслям и напрочь терял интерес к своему военному коллеге.

В самих картинах и в их наличии, несомненно, был какой-то подвох.

Дома у полковника никогда никаких картин не было.


Смутное ощущение разрешимости «картинной» проблемы возникло у свежеиспечённого академика ранним утром. Память у него всегда была хорошей – не подвела она и в этот раз. Он вспомнил, что на его кафедре имеются адъюнкты. И один из них закончил в своё время художественное училище. Так было написано в личном деле.

Вызвать адъюнкта в кабинет было делом пары минут.

– Товарищ полковник!.. – начал было доклад прибывший адъюнкт.

– Присаживайся, Сан Саныч! – прервал его начальник. – Вопрос у меня к тебе. Говорят, ты в живописи разбираешься? И даже что-то там по этому профилю заканчивал?

Толком испугаться адъюнкт не успел, но неладное заподозрил сразу:

– Было когда-то… – уклончиво ответил он. – На заре туманной юности.

Полковнику неопределенность ответа не понравилась. Он нахмурился и, начиная раздражаться, принялся выстукивать автоматическим карандашом по покрывавшему стол стеклу:

– Мне картина нужна. Домой. Примерно метр на метр сорок. А то у всех академиков есть, а у меня – нет. Не порядок. Понимаешь?

– Маслом? Картина? – уточнил разом вспотевший адъюнкт и, в ритме постукивающего карандаша, живо представил, как ему, за свой счёт, придётся приобретать масляные краски, холст и подрамник.

Вспомнив, что к висящей на стене картине желательна красивая и, естественно, дорогая рама, майор впал в окончательную прострацию: офицерам в академии не платили уже четвертый месяц, и то, что они до сих пор не перемёрли от голода, а продолжали преподавать, учиться, писать учебники, диссертации и конспекты – было своего рода чудом.

– Конечно маслом! Что-нибудь с природой, – отрезал начальник, и, очевидно поняв суть колебаний своего подчинённого, добавил: – Не напрягайся! Твоя мазня меня не интересует! Сиди ровно и не ёрзай! Мне консультация нужна.

Быстро пришедший в себя майор снова проявил осторожность:

– Товарищ полковник, то, как я разбираюсь в этих вопросах – это, примерно, техникумовский уровень. Я, конечно, постараюсь. Но…

– Не юродствуй! – оборвал его полковник. – У тебя знакомые художники, которые со временем в люди выбьются, на примете есть? Да, или нет? Желательно, чтобы при каких-нибудь там регалиях для начинающих. Как там у них в этом мире положено.

При последних словах начальника майор встрепенулся и посветлел лицом. Явно обдумывая каждое слово, доложил:

– Есть! Есть один такой! Недавно на посиделках познакомился! У него три выставки в Америке было. Ни одной картины назад не привёз – все там расхватали.

– Настолько хорошо рисует? – изумился полковник. – У него, вообще, что-нибудь на продажу есть? Для простых смертных? Что-нибудь не слишком дорогое? В пределах ста – ста двадцати долларов?

– Ну, как он рисует – не знаю. Но студия где-то в центре имеется. А студий без картин не бывает. Непременно что-нибудь найдётся. У меня, по-моему, в столе его визитка есть. Так что можно позвонить и спросить.


Ближе к обеду майор созвонился с художником.

– Саня! – обрадовался ему художник. – Ты по делу, или пьянка какая где намечается?

– По делу, Дарин! – ответствовал ему Саня. – Мне твой совет нужен. Судя по всему, я тебе, или кому из твоих коллег, клиента нашел.

– Зачем коллегам клиент? Клиент – это личное, я бы даже сказал – интимное, – заметил художник и тут же уточнил: – Богатого? Клиента?

– Это вряд ли. Мой начальник картину хочет.

– И сколько он готов заплатить? – поскучнел Дарин.

– Не очень много, – вздохнул Саня. – Долларов сто, не больше.

– Сто?!! – восхитился художник. – Да за сто – пусть любую картину забирает! Или даже две! На выбор! У меня этого добра… Ну, Саня!!! Выпивка – с меня! Когда сможете приехать? Лучше бы завтра. А то у меня бардак. Не солидно. Чуток приберусь, и – милости прошу!

В бурной реакции художника была какая-то неправильность, но анализировать зародившиеся подозрения Саня не стал. Он и в самом деле был рад тому, что проблема с картиной так быстро и оперативно разрешилась, причём без особых с его стороны затрат и усилий.


На следующий день, сразу же после обеда, наскоро перекусивший Саня трясся в тёмно-зелёной «четверке» начальника кафедры по разбитому асфальту Большого Сампсониевского. Начальник, старательно объезжая многочисленные дорожные выбоины, судорожно дёргал рулевое колесо и непрерывно ругался сквозь крепко сцепленные зубы. Отвратительная дорога настроила его на скептический лад, поэтому, выехав на относительно ровный участок, но так при этом никого не задавив колёсами, он принялся давить морально. За неимением других альтернатив, на роль жертвы наезда был выбран сидящий рядом адъюнкт:

– Этот твой знакомый – он точно будет на месте?

– Обещал быть… А так – кто его знает? Богема.

– Богема! – передразнил начальник. – Да хоть сам апостол Павел! Назначил время потопа – будь добр, не кивай потом на засуху и на раззвездяев-сантехников! Богема…

Адъюнкт, в силу явной риторичности последней реплики начальника, промолчал. Начальник же вдруг вспомнил о показанной ему накануне визитке художника:

– Кстати, а что это у него такое странное сочетание имени и фамилии? Фамилия – как у апостола имя, а имя – вообще Дарин? Он сам не из этих? Не из "апостолов"? Нарвёмся на какого-нибудь "Малевича" – что делать будем? Ты хотя бы одну его картину вживую видел? Или там набросок какой? Вдруг, он какую махровую диссидентщину малюет? Что он вообще за фрукт?

– Насколько знаю – он внебрачный сын румынского офицера, – прояснил картину Саня. – С тех самых времён приблудился, когда румыны ещё учились в наших академиях.

– Такой старый? – изумился начальник.

– Моложе меня! – возмутился адъюнкт.

– Как быстро летит время… – загрустил полковник. – Я уже и думать забыл, что у румын бывает армия. Конечно, то, что он офицерский сын, как-то успокаивает. Но румын… Это же цыгане? Как этот цыган рисует ты хоть краем глаза видел?

– Видел! – сдал свой последний козырь адъюнкт. – И вы, товарищ полковник, видели! Много раз! Этикетки на пиве завода "Степана Разина" помните? Это он рисовал!

– Так что же ты мне сразу не сказал?! – стукнул ладонями по рулевому колесу полковник. – Конечно, помню! Хороший художник! Правильный! Кстати, подъезжаем. Какой там у него номер дома?


Художник встретил офицеров у порога студии. Для вящего эффекта от встречи он вырядился в бирюзовую бархатную размахайку и такой же бархатный бордового цвета берет. Из-под размахайки виднелись испачканные краской джинсы. Левая рука художника была занята массивной эллиптической палитрой с бурыми следами давно высохших красок. В правой руке, на относе, на манер испанского стилета, он держал крупную кисть с пятном жёлтой засохшей краски на слипшейся щетине. Обут художник был в старые домашние шлёпки.

Картину довершали пышная вьющаяся шевелюра и свалявшаяся испанская бородка в стиле а-ля Крамской. Глаза художника сияли нездешней отрешенностью. Короче, выглядел он очень колоритно.

Занятые руки мешали обмену рукопожатиями, и поэтому художник, долго не думая, бросил палитру и мешавшую ему кисть прямо на пол в прихожей, а затем отпихнул их ногою к ближайшей свободной стене.

– Прошу! – пригласил он и распахнул дверь в студию.

Судя по всему, на полковника внешний вид художника произвел самое благоприятное впечатление. Во всяком случае, в студию он вошел приободрённый, с ожиданием чуда в широко распахнутых глазах.

Но жизнь – штука подлая. И чудеса в ней случаются крайне редко, и то – только за большие деньги. За сто долларов чуда не произошло.


Видели ли вы чудесный фильм Евгения Татарского по мотивам рассказов Р.Л.Стивенсона – «Приключения принца Флоризеля» с несравненным Олегом Далем в главной роли? Помните ли в этом фильме тот эпизод, когда группа граждан-уголовников участвует в опознании рецидивиста «Клетчатого»? В этом эпизоде Даль-Флоризель, он же принц богемский, срывает покрывало с картины художника-авангардиста, и изумленные зрители видят пред собою несусветную мешанину из квадратов, треугольников, вытаращенных глаз, цветных пятен, линий, теней и т. д. Ирония создателей эпизода как раз в том и состоит, что далёкие от живописи рецидивисты моментально узнают в более чем абстрактном портрете своего давнего приятеля – Клетчатого. Мало того, опознав искомого фигуранта, они настолько энергично шарахаются от картины, что недоумевающим зрителям остается лишь гадать: то ли так страшен Банионис-Клетчатый, то ли это естественная реакция уголовного мира на абстрактную живопись?

Воздействие написанных Дарином картин на полковника было куда более ошеломительным, чем воздействие плаката с образом сеятеля на небезызвестного распорядителя лотереи из бессмертного романа Ильфа и Петрова. Помните, там, при виде монстра, разбрасывающего облигации государственного займа, на берегу наступает мёртвая тишина, которую потом нарушает собачий вой? Причём здесь Ильф и Петров, спросите вы? Да ни при чём, но, глядя на внебрачного сына румынского милитаризма, майору почему-то вспомнился совсем другой внебрачный ребёнок: сын турецко-подданного – Остап Берта-Мария-Соломон Бендер. Выйдя из состояния недолгого замешательства, майор вдруг вспомнил и о том, что пребывает в мастерской знакомого художника в качестве эксперта в области живописи. Вспомнил, и потому, после некоторых размышлений и колебаний, пальму первенства в области изящных искусств отдал "Сеятелю" Оси Бендера. Это произведение он счёл более близким к классическому реализму.

Майор вообще уважал реализм. Альтернативное искусство его не торкало.

А на картинах художника…

Чего только на них не было.

Реализм с представленными на полотнах персонажами и сюжетами – и рядом не лежал.

Исполненные в ядовитых тонах квадратные головы плакали обильно сочащимся из треугольных глаз зелёным гноем. Некоторые из них пускали из ноздрей сиреневый дым. Огуречной пупыристости туловища представленных на картинах персонажей бодро скакали на колченогих трёхпалых ножках, а такие же худосочные трёхпалые ручки были пришпандорены у героев картин куда попало в совершенно произвольных количествах. Те из них, которые были "мальчиками", цветом и размером первичных половых признаков могли посрамить изготовленные на американском "Локхиде" американские же крылатые ракеты. Окружающий пейзаж и вовсе описанию не поддавался. Минуты через три ошеломлённого созерцания этого великолепия академик пришёл в себя.

Для разминки он довольно чувствительно заехал адъюнкту кулаком в бок.

Кулак у военного академика был полковничьего размера.

Адъюнкт ёкнул селезёнкой и посмотрел на своего начальника вопросительно.

В глазах академика плескалась паника.

– Блядь! – одними губами сказал академик, и к панике в его глазах добавилась тоска.

– Ну, как? – спросил полковника Дарин.

Судя по всему, он понял, что пауза затягивается. А это всегда чревато.

– А у вас что-нибудь ещё есть?.. В реалистической манере?.. – поинтересовался полковник. – Лесок там, какой? Прудик?..

Судя по всему, он уже ненавидел себя за эти вопросы.

– В реалистичной?.. – надолго задумался художник. – Нет. В реалистичной, пожалуй, что и нет… Понимаете? – вдруг совсем уж жалобно добавил он. – Я так вижу!

– Блядь! – шепотом прокомментировал такое видение полковник, но вслух довольно спокойно уточнил: – И что? Никак нельзя ничего реалистичного?

– Никак нельзя… – эхом отозвался уже всё понявший художник.

Объявить о том, что он ничего брать не будет, полковнику что-то мешало. Наверное, это было сострадание.

– А у вас это, – и он обвел рукою вокруг, – часто покупают?

– В Америке… Три выставки… Все картины… – заученно залепетал уже ни на что не надеющийся художник.

Полковника его ответ не удовлетворил. Абсолютно.

– Нет! А здесь, в России, часто покупают?

– Ну, да… американцы, японцы, недавно два полотна голландец взял…

– Да нет же! – потерял терпение полковник. – Наши! Наши часто ваши картины покупают?

– Наши?.. – опять надолго задумался художник. – Наши не покупали. Ни разу…

Услышав его ответ, полковник торжествующе выдохнул. Судя по всему, именно этих слов он и ожидал, но как теперь сформулировать отказ – по-прежнему затруднялся.

На помощь академику пришел адъюнкт:

– Дарин! Всё просто замечательно, но мы немного подумаем. Нам ещё к парочке твоих коллег надо заехать. Обещали. Опять же рынок… Хочется посмотреть, сравнить…Сам понимаешь.

– Конечно, понимаю! – с облегчением подхватил Дарин. – Может быть, кофе?

– Нет!!! – моментально отреагировал полковник.

Перспектива остаться в студии ещё на несколько минут испугала его до последней крайности. Когда офицеры вышли от художника, полковник заметно повеселел.

– Где ты с этим чудиком познакомился-то? – спросил он адъюнкта, вставляя ключ в замок зажигания.

– На крестинах… Год назад, в тридцать три, меня крестили. Так вот, его гражданская жена – моя крёстная.

– Крёстная – это хорошо! – одобрил полковник. – Это кума получается… А что значит – "гражданская жена"? Любовница, что ли?

– Когда вместе живут – это уже гражданская жена, – нахохлился адъюнкт.

– Ну, ладно. Жена, так жена. Она у него хоть ничего? В этом смысле? – вяло поинтересовался полковник и, ухватившись за фаллосообразный наконечник рычага переключения скоростей, переключился на четвёртую передачу.

– В каком смысле "ничего"? – насторожился майор.

– Ну… – полковник поводил раскрытой ладонью перед своим лицом. – В смысле – очень красивая эта твоя кума? Или, так себе?

– Кума, как кума. Человек, конечно, хороший. Веселая и лёгкая тётка. А в остальном, – адъюнкт ненадолго задумался. – Белокожий вариант Вуппи Голдберг!

После этой фразы полковник замолчал, и некоторое время ехал сосредоточенно и без комментариев.

– Тогда понятно! – вдруг заметил он каким-то своим мыслям.

До академии адъюнкт и академик доехали не в пример быстрее.

– Кто мне теперь за сожжённый бензин заплатит? – спросил полковник, въезжая на территорию академической стоянки. – Сальвадор Дали?

Адъюнкт полковнику не ответил. Он не имел привычки отвечать на риторические вопросы.


25.03.2006 г.

Застрахуй

Всё что вы ни скажете, будет использовано против вас…

Из голливудских фильмов

– Привет, Алина! Ты дома? Я забегу «на минуточку»? Есть интересные новости!

– Конечно, забегай! Интересным новостям всегда рада! Жду!!!

С небольшими вариациями этот телефонный разговор повторялся несколько раз в неделю на протяжении уже более двух месяцев. Новая подруга навещала Алину с периодичностью хорошо отлаженного часового механизма.

То, что в народе эту подругу уже давно зовут "Застрахуй", Алина была не в курсе.

Впрочем, об этом всё же можно было догадаться. Например, по тому, что обещанные "новости" Застрахуй никогда не рассказывала. Наверное, за неимением таковых. Зато она исправно наворачивала жареную картошку и борщец со сметаной. Борщец со сметаной Застрахуй любила особенно. Больше, чем борщ и картошечку, Застрахуй обожала лишь одно-единственное дело – "разводить лохов".

Их она просто обожала!!!

Мир вокруг Застрахуя был прост донельзя и делился на "говнюков" и "лохов". "Говнюки" – это те, кто отказывался страховаться в "АБВГД" и неохотно лез за кошельком, оплачивая сделанные Застрахуем покупки. "Говнюки" были непонятны и непредсказуемы. "Говнюков" Застрахуй не любила. И в самом деле – за что их любить?

Впрочем, и "лохи" у Застрахуя в любимчиках не значились.

Обожание, это ещё не любовь – верно?

Она вообще любила немногое: прежде всего саму себя, и ещё, чтобы всё было тип-топ. Всё, что не вписывалось в эту схему, Застрахуй была готова порвать как Тузик грелку.

И рвала – будьте уверены!!!

А Вы, уважаемый читатель? Слышали ли Вы про то, что "разведение лохов" – дело не столько благородное, сколько выгодное?! Куда выгоднее организации притонов и, по возможным последствиям, безопаснее торговли наркотой и оружием.

* * *

Писателя Застрахуй заприметила на его авторском вечере в книжном магазине.

Импозантный такой и хорошо одетый мужчинка при галстуке.

Она сразу же достала неработающую видеокамеру и с деловым видом приникла к её видоискателю. Не сразу заметивший её усердие писатель перестал метаться по залу с собственным фотоаппаратом и, подыгрывая неожиданной "кинооператорше" стал вещать, не вертясь и старательно артикулируя.

"Повёлся, лошара!" – отметила этот момент Застрахуй.

"Лох!" – окончательно определила она, когда тот, после окончания официальной части вечера, пригласил всех желающих к столу.

"Роскошный лох!" – поправила она себя десять минут спустя, оценив на глазок сумму, на которую был накрыт стол.

"А лохов-то, лохов-то тут сколько! – радостно восхитилась фальшивая кинооператорша, когда большая часть гостей, подписав у хозяина вечера приобретённые книги, наскоро простилась и удалилась за закрывшуюся за ними дверь. – Деликатничают, лошары!" – отметила она.

Сама Застрахуй уходить не стала. И книгу приобретать не стала тоже.

"Ещё чего?!.. – Сам подарит!!!" – решила она и, заняв место за столом, вблизи мясной нарезки и коньяка, принялась азартно просчитывать варианты.

"Будем брать! – решила она, отметив, что писатель, обнаружив ураганную убыль спиртного, тут же отрядил гонца за коньяком, выделив тому полторы тысячи "деревянных". – Всенепременнейше брать! Такие лошары на свободе долго не ходят!"

Застрахуй была права. Сама будучи дамой не промах, она знала, что другие "застрахуи" – не дремлют!

"Перехватят! Как пить дать, перехватят!!! – всполошилась она, пересчитав находящихся в зале поклонниц писателя. – Эх! Активнее надо быть, активнее!"

Сказано – сделано!


Для начала Застрахуй, сделав многозначительное и грозное выражение лица, опросила всех сидящих за столом женщин: состояли ли те с писателем в интимных отношениях. Т. е. спали ли они с ним в одной постели.

Смутившиеся "лошары" от интима с писателем дружно отказались.

"Ну и дуры!" – радостно подытожила Застрахуй и, на всякий случай, предложила соседке слева застраховать бизнес или жизнь. На выбор. Та вяло отказалась.

"Не прокатило…" – с сожалением отметила это дело Застрахуй и потеряла к ней всяческий интерес.


Когда поклонники и коллеги по перу наконец-то оставили писателя в покое, и тот взял в руки рюмку и бутерброд, она взяла его под руку.

– Здравствуйте, – сказала писателю Застрахуй. – Я режиссёр массовых мероприятий. Мне очень понравился ваш сегодняшний вечер! – и, помахав перед его лицом нерабочей видеокамерой, предложила. – А можно я подарю вам диск с его записью?

– Можно! – улыбнулся писатель и, откусив краешек бутерброда, потянулся губами к рюмке.

– А можно я организую несколько ваших авторских вечеров? – спросила Застрахуй, вынимая из его рук рюмку и ставя её на стол. – И, знаете что, давайте-ка отойдём в сторону и обсудим это дело! – предложила она, увлекая его за собой от застолья, как водится, уже забывшего о виновнике торжества. – Это будут лучшие площадки города! Я организую вам наполняемость залов, лучшую рекламу и прессу! Всё будет просто тип-топ! Вы не пожалеете!!!

– Надеюсь! – снова улыбнулся её собеседник и, вздохнув, с сожалением оставил подле рюмки уже надкушенный бутерброд.

Питавшийся не чаще одного раза в сутки, писатель был голоден.


Отведя этого «лоха» в закуток между книжными полками, Застрахуй ещё долго гипнотизировала его перспективами их совместного сотрудничества.

"Повёлся!" – радостно отметила она, когда писатель, вручив ей вместо цепко удерживаемого локтя визитку, направился к столу. Визитку охотница на писателей тут же спрятала в специальный кармашек чёрной вместительной сумки. К компромату она относилась трепетно.

"Нет, ну и "лошара!!! – ухмыльнулась Застрахуй, наблюдая, как вернувшийся за стол писатель растеряно пытается обнаружить свои, столь опрометчиво оставленные на столе, рюмку и бутерброд. – В большой семье хлебалом не щёлкают!" – отметила она философски и, отодвинув стоявшую на ближней полке увесистую книгу, достала из-за неё сделанный перед началом застолья "неприкосновенный запас" – доверху наполненный коньяком пластиковый стаканчик и бутерброд с красной рыбой. Она знала, что победа будет за ней, потому как даже среди самых неповоротливых "застрахуев" у "лошар" нет никаких шансов.

Что ни говори, а застрахуи – это сила!!!


Ближе к окончанию вечера, перед тем как уйти из книжного магазина, Застрахуй тщательно расспросила его хозяек и других, отзывавшихся на слово «писатель», лохов. Интересовал её один-единственный вопрос: когда и где планируются другие авторские вечера?

Зачем это ей было нужно? Ни за что не догадаетесь! – чтобы компромата на писателя собралось достаточно, надо было не менее пяти раз появиться рядом с ним на людях, недвусмысленно демонстрируя свои близкие с этим лошарой отношения!!!

Закрывая за собой дверь магазина, Застрахуй окинула взглядом стоявшие на полках книги. И восхитилась. Книг было много. В то, что кто-то регулярно их покупает и, тем более, читает, она не верила, но знала, что издание книжной продукции стоит немалых денег.

"Это ж сколько деньжищ эти "лошары" на ветер зря пускают!!!" – сокрушенно покачала она головой, но тут же дисциплинированно напустила на лицо выражение холодной отстранённости. Охотница на писателей знала, что торопиться в серьёзных делах нельзя. Необходимо учитывать каждую мелочь: писатели – существа честолюбивые, а потому на их следующий сходняк опять придётся тащить видеокамеру. То, что сработало один раз, не должно дать осечки и во второй. Большой рыбе – большая блесна.

Кроме того, даже с нерабочей видеокамерой её пускали всегда, везде и без вопросов.

У сдохшего год назад видеоагрегата был только один изъян – весил тот немало, да и место в сумке занимал изрядно.

* * *

На следующий авторский вечер Застрахуй явилась за час до его начала. Что уж там она понарассказывала хозяйкам магазина и тем гостям, кто по неосторожности пришёл раньше срока, история умалчивает. Но, в этот раз, ни ведущая вечер хозяйка, ни большинство гостей уже не удивились, когда она, умело ловя моменты, когда писатель не смотрел в её сторону, взглядами, жестами, всем своим поведением продемонстрировала, что именно она и есть та самая «курочка», которую «топчет» этот одетый в удавку пёстрого галстука «петушок». Её петушок!!!

* * *

Очередной звонок.

– Привет, Алина! Ты дома? Я забегу "на минуточку"? Надо посоветоваться!

– "Посоветоваться"?!.. – это было что-то новенькое. До этого изрядно поднадоевшая "подруга" обещала только "новости". Если честно, Алина уже проклинала тот день, когда на вечере у писателя дала этой назойливой дамочке свою визитку и обменялась с ней номерами сотовых телефонов. Новоявленной "подруге" давно надо было дать от ворот поворот, но любопытство перевесило, и Алина, вздохнув, пригласила:

– Забегай! Посоветоваться, так посоветоваться!!!

Как и всякая женщина, она была любопытна.


– Чем угощать будешь? – радостно потёрла руки Застрахуй, умащиваясь на жалобно скрипящей табуретке.

– Сначала советоваться! Ты говорила, что нужен совет! – напомнила Алина.

Застрахуй поморщилась.

На пустой желудок воевать и выяснять отношения с хозяйкой квартиры было опасно. Мало того, что может не накормить, так ещё, от азарта и волнения, желудочный сок разыграется так, что до ближайшей "Шаурмы" или "Чебуречной" придётся бежать на рысях.

А голод – не тётка.


– У меня гастрит! – нахохлившись предупредила свою подругу Застрахуй и сделала ещё одну попытку: – Может, всё же сначала поедим?

– Сначала дело! – отрезала Алина.

– Дело, так дело… – вздохнула Застрахуй. – Тут вот какие обстоятельства… Была я сегодня у колдуньи… – и, не удержавшись, пожаловалась: – Тридцать тысяч оставила!!!..

– У колдуньи?!.. Тридцать тысяч?!.. – вытаращила глаза Алина.

– Ворожба, приворот и соперницу извести – на круг сразу три дела – дешевле не стоят! – обиделась Застрахуй.

– Приворот… Извести… – окончательно растерялась Алина. – А изводить зачем?

– Ну не жить же её оставлять?! – изумилась такой наивности Застрахуй. – А ну как она и сама к ведьме пойдёт? – и, с удовлетворением отметив, что её собеседница деморализована и раздавлена, вкрадчиво продолжила: – Твоему сыну сколько лет?

– Че… Четырнадцать… – побледнела Алина.

– Совпадает… – задумчиво пробормотала Застрахуй и, резким движением выпростав вперёд руку, крепко ухватила хозяйку дома за прядку аккуратно расчёсанных волос. – А голову ты чем, сучка такая, красишь?

– Н-н-ничем! – ответила хозяйка и, больно сжав пухлое запястье Застрахуя своей, с виду не очень сильной, изящной ручкой, освободила волосы. – У меня всё натуральное!!!

– Это хорошо, что натуральное! – с облегчением выдохнула совершенно не обидевшаяся Застрахуй. – Мне лишний грех на душу не нужен. Но смотри!!! Если что – у меня твоя фотография есть!!!

Она энергично потёрла ущемлённое запястье и хитро сощурилась:

– А ты с ним спала?

– С кем? – не поняла Алина.

– С писателем! – изумилась её недогадливости Затрахуй и, нахмурившись, рубанула, как отрезала. – Я тебя, подруга, уже давно предупредила – он мой! А ты, сучка подзаборная, до сих пор вокруг отираешься!!! Мельтешишь! Смотри, чтобы я тебя рядом с ним больше не видела!!! Если что – я ни перед чем не остановлюсь! Как говорится – "ничего личного"!.. И, кстати, что у нас там на обед?

– А на обед у нас – хрен через всё наглое хлебало!.. Пошла вон! – устало подытожила хозяйка квартиры. – А, если не понятно, то я сейчас любовнику позвоню.

– Какому любовнику? – насторожилась Застрахуй.

– Полковнику. ФСБшному. Из охраны Президента.

Застрахуй недоверчиво фыркнула, но углубляться и обострять не стала.

Мало ли… Такого ферзя в рукаве, как любовник из охраны Президента, у неё не было.

Спускаясь по выщербленным гранитным ступенькам, Застрахуй с неудовольствием отметила, что опрометчиво разлившийся желудочный сок уже начинает бунтовать. Выйдя из подъезда, она отпустила стальную дверь, тут же захлопнувшуюся с масляным чмоком, и нашла глазами окна только что покинутой ею квартиры. Не удержавшись, погрозила в их направлении кулаком и обозвала бывшую подругу "говнючкой".

Жареной картошки и борщеца со сметаной было жаль.

Да и до ближайшей "Чебуречной" ещё шлёпать и шлёпать.

Повеселела Застрахуй лишь после того, как представила, как очень скоро неизвестная ей "блондинка и её четырнадцатилетний сын" покроются язвами, ослепнут и испустят дух. "В страшных мучениях".

Именно так, как она заказала влетевшей в копеечку колдунье.

* * *

Неделю спустя, собравшись с мыслями и внимательно изучив визитку писателя, Застрахуй отправилась к нему на работу. Сделать это было несложно: в визитке, как это и положено, было указано местонахождение этой самой работы. Войдя в бизнес-центр и подойдя к девушке на «ресепшн», она протянула ей драгоценный картонный прямоугольник и попросила «вызвать к ней этого человека».

Девушка удивлённо вскинула брови, но, подняв трубку внутреннего телефона, вызвала.

– Визитку верни! – недовольно буркнула той чуть не лишившаяся компромата Застрахуй.


Вызванный на неожиданное рандеву писатель удивился, но всё же спустился вниз, в вестибюль. Обнаружив там эту, уже начавшую его раздражать, настырную даму, он несколько растерялся, но, быстро собравшись, холодно поздоровался и поинтересовался, чем собственно обязан. От своей давней приятельницы и хозяек магазина он знал, что его назойливая поклонница более чем настойчиво распускает слухи о своих с ним близких отношениях. Мало того, умудрилась пригрозить расправой нескольким постоянным посетительницам его авторских вечеров. Надо полагать, они ей чем-то не понравились. Кроме того, настырная дама «достала» приятельницу писателя, книжный магазин и его хозяек, а также приходивших на вечера мужчин предложениями застраховаться в «АБВГД», аппелируя к тому, что раз они друзья писателя, то им надо поддержать и этот его «семейный бизнес». Последнее предложение разрушало её же собственную версию о работе режиссёром, но, похоже, фальшивой затейнице массовых мероприятий было всё равно.

И вот это "чудо природы" перед ним.

Поневоле растеряешься.

– Ты мне друг? – ошарашила его дама.

– Ну… – неопределённо отреагировал писатель.

– Так друг или нет? – поджала губы его собеседница и нахмурилась.

У писателя было плохо с фантазией. Он не предполагал, что его согласие можно использовать против него и, наверное, сдуру, кивнул.

– Тогда садись! – приказала Застрахуй.

Писатель отодвинул стоявший у круглого столика голубой икеевский стульчик и присел на его краешек.

– Вот! Смотри! – и его собеседница хлопнула о стол прозрачной пластиковой папкой. – Смотри!!!

– Что это? – не понял писатель.

– Как что? Счета!!!

– Какие счета?

– За кредит!

– Но я не брал никаких кредитов… То есть – вообще никогда не брал!!!

– Я брала! – отрезала Застрахуй. – И рассчитывала на тебя! Вот, смотри, – и она сноровисто извлекла из папки распечатанные на принтере листочки. – Это начальная сумма кредита. Двести тысяч. Здесь отмечено погашение задолженности и проценты, – ткнула она в одну из многочисленных граф. – Сорок пять тысяч я уже заплатила. Остальное – никак. Теперь твоя очередь!!!

– Почему "моя"? – опешил писатель. – Я ни о чём таком с тобой не договаривался!

– Как "не договаривался"? – опешила в свою очередь Застрахуй. Такой "подляны" от этого "лоха" она явно не ожидала. – Ты же сам сказал, что мы – друзья!!!

– Но не до такой же степени! – пожал плечами писатель. – К примеру, все знают, что я не отказался бы от спонсорской помощи на переиздание сборника рассказов… Ты готова заплатить за него шестьдесят тысяч?

– У меня денег нет! – насупилась его собеседница.

– Ещё один кредит возьми!

– С какого перепугу?

– Ну, а я "с какого перепугу" должен оплачивать твои долги?

– С такого, что мы – друзья! Если не заплатишь, все узнают, что я от тебя беременная!!!

– А это ещё с какого перепуга? Я что, с тобой спал?

– Лучше заплати. – посоветовала Застрахуй, искренне удивившись такой дремучей непонятливости. – У меня и доказательство есть! – и она показала писателю его собственную визитку. – Думаешь, если начнёшь отказываться, у тебя будет меньше проблем?

Ошарашенный писатель представил, как на одном из его авторских вечеров эта широкозадая мадам постклимактического возраста начнёт дудеть о своей беременной покинутости, размахивая листочками кредитного договора и его визиткой, и ему стало нехорошо. Сплетню тут же подхватят – народ такое любит – и, несмотря на неизбежное разоблачение шантажистки, клеймо связавшегося с дурой идиота за ним останется надолго. На какое-то мгновение у него возникла мысль дать этому Остапу Бендеру в юбке денег, с условием, что тот раз и навсегда пропадёт с горизонта. Мысль была глупой – писатель знал, что шантажисты, стоит им хоть в чём-то уступить, уже не отстанут.

"Убить её, что ли?" – устало подумал он и иронично хмыкнул, представив себя возле открытой шахты офисного лифта, суетящегося в бесплодных попытках запихнуть туда увесистое тело шантажистки.

Сюрр. Полнейший сюрр.

Бросив ещё один взгляд на подтверждающие реальность этого сюрра кредитные бумаги, писатель обнаружил и вовсе удивительное. Он увидел дату оформления кредита.

На бумагах значился январь текущего года, а с фальшивой кинооператоршей он познакомился только в апреле.

– Любезная… – сказал писатель, чувствуя, что сатанеет, и с ненавистью уставился собеседнице в переносицу. – Как вы вообще могли рассчитывать на меня? Если! В момент оформления кредита! Мы! Были! Не знакомы!!!

В прошлом писатель служил в вооружённых силах. В своё время от такого его взгляда бледнели самые отпетые нарушители воинской дисциплины, а умению молниеносно ориентироваться в самой сложной обстановке и при этом сохранять самообладание завидовали многие и многие его коллеги.

В этот раз ни взгляд, ни самообладание ему не помогли.

– Я рассчитывала на тебя, – упрямо повторила шантажистка.

– Как? – взорвался писатель. – Как можно рассчитывать на человека, которого ты до этого ни разу в жизни не видел? Мало того, даже не знал о его существовании!!!

– Я рассчитывала на тебя, – явно не поняла сказанное собеседница.

"Иди в жопу, дура!" – мысленно послал шантажистку писатель. Ему очень хотелось озвучить это свое пожелание и вслух, но он сделал глубокий вдох и сдержался. Любой всплеск эмоций – это проявление слабости, а на войне слабых бьют. В том, что против него развязана самая настоящая война, он уже не сомневался. "В каком ухе звенит?" – подумал он, и обострившееся восприятие тут же подсказало: послышавшийся в ушах свист стабилизаторов вскоре сменится разрывами тяжёлых авиабомб. Захотелось крикнуть: "Воздух!" – и рыбкой нырнуть под ближайший икеевский столик. Писатель с сомнением взглянул на хлипкую одноногую конструкцию столика, затем на шантажистку. Последняя живо напомнила ему грозный вражеский бомбардировщик, под завязку набитый тяжёлыми бетонобойными бомбами. Или это не одинокий шальной бомбовоз, а целый тщательно спланированный авианалёт?

Для окончательной абсурдности происходящему не хватало сущей безделицы. Некоего завершающего штриха.

– А второго счёта, на ещё одни двести тысяч, у тебя с собой нет? – поинтересовался писатель.

– Есть! – обрадовалась шантажистка. – Вот! – и она, торопясь и путаясь в отделениях, выудила из недр своей сумки вторую, точно такую же пластиковую папку.

Второй комплект кредитных документов выглядел копией первого. В нём даже сумма значилась та же самая. Отличалась лишь дата оформления – в соответствующей графе значился май текущего года.

– Этот – тоже мне возвращать? – на всякий случай уточнил писатель и вытер ладонью разом вспотевший подбородок.

"Не нервничай! – мысленно приказал он себе. – Ни в коем случае не нервничай!"

– Ты, главное, первый кредит погаси! – посоветовала ему Застрахуй. – А там что-нибудь придумаем, – и успокоила. – У меня друзей много!

Но писатель отчего-то не успокоился.

– Вечер перестаёт быть томным, – заметил он. – Прощайте, мадам Грицацуева! – и встал, явно намереваясь удалиться туда, откуда получасом ранее пришёл – за стеклянную дверь, возле которой маячил грозного вида охранник.

– Стой!!!.. – рявкнула Застрахуй. – Будь, в конце концов, мужчиной! Хотя бы сто тысяч заплати!!! – и вкрадчиво добавила: – Ну чего тебе стоит? Прямо сейчас снимешь с карточки сто тысяч, и спи спокойно!

Оторопевший писатель и в самом деле остановился. Прикинул. Сто тысяч рублей составляли две с половиной его получки и, в качестве цены за душевное спокойствие, были суммой вопиюще чрезмерной. Да и не было у него на карточке такой суммы. Впрочем, душевного спокойствия теперь не было тоже.

– Охренела? – на всякий случай уточнил он.

– Ну хоть тридцать тысяч верни! Для начала! – взмолилась шантажистка. – Уж их-то я, всяко, на тебя истратила!!!

– На меня?! – окончательно ошалел писатель. – Когда это? И по какому поводу?

Мгновенное напряжение памяти и экспресс-поиск в ней полученных от шантажистки подарков отозвался короткими гудками. Эта дама подарками не разбрасывалась. В реестре непонятных, но имевших место быть фактов тоже ничего такого не значилось. Тем паче на такую сумму.

– На тебя, родимый! – не оставила путей к отступлению Застрахуй. – Ты же ничего про себя не рассказывал, вот мне и пришлось идти к колдунье!!!

– К колдунье? – изумился писатель и тут же ощерился. – А я тебя об этом просил? Опять же, почему такая сумма? – и, хмыкнув, мысленно отметил: "Нет! Эту дуру точно надо мочить!!! Замочить, и прикопать!"

– Как "почему"? – изумилась не подозревавшая о ходе его мыслей шантажистка. – А за гадание? И за то, чтобы блондинку и её сына извести, из-за которых ты ерепенишься! Пойми, ради тебя стараюсь!!! Потом "спасибо" скажешь! Эта сука тебя приворожила, так что за избавление от неё – всяко тебе платить!

– Какая ещё блондинка? Какого сына?

– Ублюдка её. Четырнадцатилетнего! – огрызнулась Застрахуй.

Писатель снова напряг память.

Нет. Среди его знакомых – блондинок, обременённых четырнадцатилетними сыновьями, не значилось. Он вообще не испытывал пиетета к блондинкам. Ему нравились умные женщины. Вне привязки к их окрасу. Перед ним же сидела явная идиотка. Самоуверенная и наглая. Происходящее не лезло ни в какие ворота. Дальнейшее выяснение отношений смысла не имело.

"Иди в жопу!" – во второй раз, и снова мысленно, пожелал своей собеседнице писатель и удалился. Не оглядываясь и не комментируя.

Застрахуй даже расстроилась.

Что-то в происходящем было не так, – не вписывалось оно в стандартные реакции такого рода "клиентов". "Ну, ничего-ничего! – успокоила себя шантажистка. – Будет и на нашей улице праздник!"

Когда он настанет и что для этого надо делать она не представляла. Осенило нашу героиню уже на выходе. На ступеньках бизнес-центра. Её словно молнией пронзило. Она даже остановилась: задуманное сорвалось из-за неправильного подхода!

"Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок! Натощак мужики упрямы и несговорчивы", – вспомнила она цитату из недавно проштудированного пособия "Замуж за миллионера". Дейла Карнеги, купленного по совету продавщицы вместе с этим пособием, она так и не осилила. Тот оказался слишком заумным, к тому же требовал от желающих чего-либо добиться каждодневных усилий. – "Для придурков написано! – вынесла Застрахуй свой вердикт в отношении Дейла. – То ли дело Оксана Робски и Ксюша Собчак!!! Не послушала умных женщин, и вот он результат!" – "Тереть базар" с непоевшим писателем было тактической ошибкой, т. е. шагом опрометчивым и непродуманным.

"Ничего! – повторила она ещё раз, упрямо поджав губы. – Мы пойдём другим путём! Никуда он не денется!"

– Тут поблизости чебуречная есть? – спросила она куривших на крыльце мужчин.

– Там! – показал пальцем один из них в сторону метро.


Вернувшись в свой офис, писатель сделал себе кофе покрепче и, поставив исходящую сладким ароматом чашку перед собой, ещё долго не мог приступить к работе.

Он думал.

Так ничего и не придумав, открыл файл незаконченного письма в профильное министерство, дописал оборванное на полуслове предложение, отхлебнул из чашки превратившийся в холодное пойло кофе, и, неизвестно по какому поводу, заявил:

– Удавлю, суку!

Сидевшие за соседними столами коллеги удивлённо переглянулись, но ничего не сказали. Технари знают, что останавливать того, кто вышел на тропу войны, не столько опрометчиво, сколько чревато. Да и задавать вопросы такому человеку – себе дороже.

* * *

Враг никогда не дремлет.

Если у вас не имеется хотя бы завалящего плана боевых действий, а у вашего противника он есть – вы проиграете. Добрая половина великих стратегов стала таковыми лишь в результате банального отсутствия сколь-либо внятных идей на тему ведения войны у их коллег из вражьего стана.

Писателю не повезло. Ни вечером, ни ночью милитаристские идеи его не посетили.


Наутро на работе, прямо у входной двери, его встретила офисная секретарша. У секретарши был явно испуганный вид.

– Там!.. – и она показала пальчиком в сторону переговорной. – Там вас ждут!


Переговоры с потенциальными клиентами были назначены на 11.00, но участие писателя в них было под вопросом. Технологии, по которым он специализировался как инженер и эксперт, были пока маловостребованы, хотя в предварительных консультациях перед переговорами он участвовал, и, насколько ему помнилось, кто-то из чинов городской администрации взял у него визитку. Но полагать, что кто-то из них пришёл загодя, мало того – ждёт именно его… Нет, не блещут русские чиновники ни пунктуальностью в делах, ни инициативой, ни, тем более, рвением и усердием. Значит, не они…

– Кто ждёт? – уточнил так ничего и не понявший писатель.

– Дама! – трагическим шёпотом сообщила секретарша и, округлив глаза, пожаловалась: – Сначала спросила, крашу ли я волосы и есть ли у меня сын. А потом стала интересоваться – сплю ли я с боссом, и, в конце концов, заявила, что будет ждать вас…

– А-ааа… Это сумасшедшая поклонница, – тут же сообразил о ком идёт речь писатель. – Не берите в голову! Сейчас я её выпровожу!!!


Открывая дверь переговорной, он уже был готов к поединку. Его губы были крепко сжаты, ноздри хищно трепетали, глаза горели решимостью.

– Здесь шестой этаж, – заметил писатель оторопевшей шантажистке вместо приветствия, – а окно открывается на удивление легко и без скрипа. Буквально одним движением. Вы, мадам, в десанте не служили? Парашют при вас?

– Н-н-нет… – растерялась Застрахуй, забыв заранее заготовленную язвительную тираду.

Терять инициативу было нельзя, и она напрягла память. Память утерянную реплику не вернула, зато охотно подтвердила отсутствие парашюта.

– Мне твоя помощь нужна… – всхлипнула расстроенная пропажей домашней заготовки шантажистка и, достав из сумки видеокамеру, пожаловалась. – Вот. Сломалась…

– Я похож на ремонтную мастерскую? – съязвил писатель. – Опять же сегодня четверг. А по четвергам я не подаю. Давайте, мадам, ваш пропуск, шлёпнем на него печать и идите себе с миром, – и, отворив окно, уточнил. – Впрочем, сюда можно без печати и без пропуска.

– У меня камера сломалась… – повторно всхлипнула не нашедшаяся с ответом шантажистка.

– Эта? – риторически поинтересовался писатель и закрыл створку вызвавшего прогнозируемую реакцию стеклопакета.

– Эта…

– Давно?

– Полтора года назад…

– Полтора? – опешил писатель, сразу припомнив, что за полгода знакомства так и не получил обещанную видеозапись своего вечера. – Зачем тогда её везде таскать?

– Я думала, вдруг заработает…

– Понятно… – сказал ничего не понявший писатель.

– Мне нужен адрес ремонтной мастерской, – осторожно уточнила Застрахуй. – Это – последняя просьба. Помоги, а?

"Дура-дурой… – вздохнул писатель. – Может, зря я с ней так?.."

– Хорошо! – решился он и зачем-то предложил. – Кофе будешь?

– Буду!!! – обрадовалась шантажистка.

"Это я погорячился", – тут же раскаялся писатель.

Если ваш враг рад вашим действиям, это значит, что вы допустили промах, из которого он выжмет всё, что сможет. Вплоть до своей победы и вашего поражения.


Когда через полторы минуты писатель вернулся с чашкой свежезаваренного кофе, его утренняя гостья уже вполне пришла в себя. Она улыбалась, но в прищуренных глазах плавилась непреклонная решимость.

Заметив и оценив её взгляд, писатель нервно взглянул на часы. До начала переговоров оставалось около часа. "Успею!" – успокоил он себя и удалился на свое рабочее место пытать Интернет.

Через пятнадцать минут, вынимая из принтера распечатку с адресами нескольких ремонтных мастерских, он ощутил внезапный приступ тревоги.

В этот раз интуиция его не подвела.

Открывшего дверь переговорной писателя едва не хватил удар.

На зеркальной глади огромного стола, на сложенной вдвое газете, лежали два огромных чебурека. Запах от них был настолько густым, что в воздухе можно было вешать мясницкий топор. Тот, которым с одного удара перерубают говяжью ногу.

– Садись и ешь! – приказала писателю Застрахуй.

"Сейчас поест, а там и поговорим! – истолковала она в свою пользу его замешательство. – Небось, ещё и не завтракал!.. – с сочувствием отметила она бледность лица своего собеседника и проступившую на его лбу обильную испарину. – Вон, как его на аппетит пробрало!" – и решительно двинула пропитавшуюся маслом бесплатную метрошную газету в сторону впавшего в ступор инженера.

– Кушай! Не стесняйся! Это я тебе принесла!!!

Продолжавший стоять столбом писатель приступать к трапезе не торопился. Придя в себя, он снова взглянул на часы и снова ужаснулся. До прихода переговорщиков оставалось сорок минут. Если прямо сейчас открыть окно на проветривание и выбросить в него любительницу чебуреков и её разящее дешёвой закусочной угощение, есть шанс, что густое амбре разогретого лука и прогорклого масла успеет улетучиться.

Впрочем, не факт…

"Чистоплотная таджикская семья из восемнадцати человек снимет недорогую однокомнатную квартиру в вашем районе…" – ни к месту вспомнил писатель бородатый ксенофобский анекдот. Затем в его памяти всплыла пословица про "Посади свинью за стол…" и ему до зуда захотелось реализовать только что посетившую его фантазию на тему десантирования шантажистки за борт.

– Немедленно убрала эту погань!.. Немедленно!!! – сквозь сжатые зубы потребовал он и снова открыл окно.

Застрахуй протестующее пискнула, но, испуганно покосившись на выходящий в глухой двор оконный проём, перечить не стала.

Когда чебуреки скрылись в целлофановом пакете, а тот – в недрах вместительной сумки, писатель облегчённо вздохнул и с видимым удовольствием положил листик распечатки в оставшееся на столе масляное пятно.

– Забирай свои адреса, и чтобы я тебя больше не видел!

– Зачем они мне? – искренне удивилась Застрахуй и, положив сломанную камеру на пропитавшийся маслом листок, передвинула его к писателю. – Сам бери и сам неси в ремонт! Ты же хочешь, чтобы я тебя снимала? Значит, тебе и нести!!!

– Не хочу! Я вообще против, чтобы меня "снимали"! – ошарашил её писатель и, передвинув камеру к её владелице, поторопил: – Освободите плацкарту, мадам! Здесь сейчас будут переговоры с городской администрацией!

– Сначала заплати! – упрямо поджала губы почувствовавшая уязвимое место шантажистка. – С тебя шестьдесят тысяч! – и пояснила. – Тридцать за колдунью и ещё тридцать – за тест на беременность! У меня уже полгода месячных нет, пришлось проходить обследование, проверяться. А знаешь, сколько это дело сейчас стоит?

– Знаю. Тест на беременность продаётся в любом универсаме. На кассе. Вместе с презервативами. "Две полоски" называется. И стоит это удовольствие двадцать четыре рубля, – устало вздохнул писатель и язвительно поинтересовался: – Неужели господа гинекологи были настолько поражены, что не растолковали, что при климаксе месячных не бывает? – не дождавшись ответа, набрал в лёгкие воздуха и гаркнул: – Пошла вон! Дура!!!

Громко гаркнул, аж эхо щёлкнуло.

Шантажистка взвизгнула, судорожно сунула камеру в сумку и ломанулась в дверь.

Состроив суровое и непреклонное лицо, писатель проводил её в лифт, а затем и до стойки ресепшн.

– Зачем вы к нам торговых агентов пропускаете? – строго спросил он знакомого администратора. – Эта дамочка показала вам визитку страхового агента? Фальшивая визитка! На самом деле она продает чебуреки с собачатиной! Можете проверить – у неё их полная сумка!!!

– Больше не пустим! – улыбнулся администратор и, кивнув охраннику, сделал отметку в своём журнале.

Остановившаяся было Застрахуй с опаской покосилась на двинувшегося в её сторону дюжего охранника и ретировалась, не комментируя ситуацию.

"Злой какой! – подумала она о писателе, спускаясь по ступенькам, и решила. – А всё потому, что не поел! Ну, ничего! Будет и на нашей улице праздник! Зря, что ли я за справку о беременности столько деньжищ отвалила?"

* * *

Вернувшегося в офис писателя встретила секретарша. В её глазах читались неподдельное уважение и нешуточный восторг.

– Как вы её! – отметила она и полюбопытствовала. – А что она хотела?

– Чебуреки продавала, – ответил писатель. – По тридцать тысяч за штуку.


Вернувшись на рабочее место, он задумался. И придумал. В этот раз сообразительность и фантазия его не подвели.

Первым делом он составил список своих друзей и знакомых, с которыми так или иначе могла пересекаться эта странная "поклонница". Список получился внушительным, но вразумительности и внутренней логики в нём не наблюдалось. Писатель обречённо вздохнул и вышел на кухню. Сделав там себе кофе покрепче, методично обзвонил всех значившихся в списке. Друзья и знакомые поделились более чем любопытной информацией. Почти у каждого из них энергичная дама пыталась занять крупную сумму, упирая на то, что она "очень близкая подруга" писателя, а то и вовсе пытаясь сделать это от его имени. К настоящей же подруге писателя, помогавшей ему в проведении авторских вечеров, шантажистка ходила обедать. В те дни, когда Алины не оказывалось дома, она "мстила" ей, совершая опустошительные набеги на книжный магазин, в ужасающих количествах уничтожая покупаемые его хозяйками "к чаю" пирожные и печенье. Весь этот гастрономический беспредел подавался под соусом "угощая меня, вы делаете приятное писателю".

Кроме того, выяснилось, что часть мужской аудитории перестала посещать авторские вечера именно из-за назойливых финансовых домогательств этой настырной особы. Большинство же женщин было тривиально запугано. Шантажистка угрожала им физической расправой. Дело дошло до того, что наиболее упрямой и "непонятливой" из поклонниц была продемонстрирована плоская стеклянная фляжка из-под коньяка. Во фляжке, по утверждению доморощенной террористки, находилась концентрированная азотная кислота. Так ли это было на самом деле, было непонятно, но похожая на ослиную мочу жидкость, фляжку с которой Застрахуй то и дело энергично встряхивала, перепугала упрямицу до полусмерти.

В ходе разбирательства вскрылось и вовсе интересное: почти в каждый свой визит в книжный магазин Застрахуй совершала мелкие кражи. Нет, не книг. Книги она не читала уже тридцать пять лет, завязав с этим бестолковым и неприбыльным занятием сразу же после окончания школы. А вот брошюрками с комиксами и примитивными сканвордами она не брезговала.

Вполне естественно, что женская часть аудитории, разъярённая наездами шантажистки, следила за ней более чем внимательно. Поэтому случаи, когда печатная продукция "ненароком" отправлялась в сумку шантажистки мимо кассы, были зафиксированы с дотошностью, способной вызвать зависть у профессионального дознавателя.


Мелких мошенников трудно прищучить. Оставляемые ими улики недолговечны и, чаще всего, классифицируются юридической наукой как «несущественные». Благодаря этому сия разновидность профессиональных проходимцев, несмотря на их всеобщее осуждение, де-факто остается неподсудной. В итоге эти мерзавцы наглеют и ведут себя подобно навозным мухам: они непрошибаемы, упрямы и неутомимы в своей назойливости.

Закончив опрос, пожевав губами и похмыкав, писатель взял листок с черновиком какой-то устаревшей схемы и, после некоторого размышления, записал на его обратной стороне выявленные им "грехи" любительницы дармовщины. Получилось семь подпадающих под статьи Уголовного кодекса пунктов:

– рукоприкладство или действия на грани рукоприкладства;

– угрозы расправы с причинением увечий;

– угрозы физического уничтожения;

– распускание порочащих слухов;

– совершение действий от имени лица, не уполномочившего её на них – сиречь подлог, мошенничество и интриганство;

– вымогательство;

– шантаж;

– мелкие кражи.

За пределами списка уголовно наказуемых деяний осталось пять пунктов: попытки наведение порчи и физического истребления "соперниц" с помощью шарлатанов, выдающих себя за магов, чародеев и прочих экстрасенсов; чревоугодие; жадность; беспросветная глупость и ослиное упрямство; непрошибаемая наглость.

Немного подумав, инженер вычеркнул последний пункт, как проистекающий из глупости шантажистки – а глупость уже была зафиксирована им пунктом ранее.

Процесс сбора информации, её систематизация и осмысление успокоили взвинченные нервы и настроили писателя на ироничное восприятие недавних событий. Получившееся описание противницы на "злого демона" и "исчадие ада" не тянуло. Нелепая и глупая фигура – не более.

"А ну её в жопу!" – привычно решил писатель и открыл почтовую программу. В списке входящей корреспонденции, помимо ответа из министерства и остатков неотфильтрованного почтовым сервером спама, обнаружилось письмо от главного редактора одного из московских журналов.

Неделю назад редактор обещал писателю прислать на его вечер свою живущую в Питере заместительницу – взять развёрнутое интервью, отобрать фотографии для его иллюстрирования и, на перспективу, несколько рассказов для публикации.

Заместительница на вечере не объявилась.

"Что-то не срослось, – вспомнил об этой истории писатель и предположил: – Сейчас извиняться будет".

Извинений в письме не оказалось, зато оно изобиловало наполненными экспрессией эпитетами и язвительными комментариями. Экспрессия и язвительность редактора были выстроены вокруг инцидента, случившегося на авторском вечере. Точнее, перед его началом.

Накануне озадаченная редактором заместительница два вечера просидела в Интернете – изучала творчество писателя и готовила вопросы для интервью. Серьёзный журнал предполагает именно такой, серьёзный, подход. В книжном магазине заместительница появилась задолго до начала вечера, зная, что ни во время мероприятия, ни после него времени на спокойный и вдумчивый разговор у неё не будет. Предупреждённый редактором писатель уже ждал её, гоняя чаи на кухоньке магазина.

Остановившуюся в нерешительности на входе магазина заместительницу первой обнаружила шарахавшаяся по книжному залу Застрахуй. Обнаружила и насторожилась: "молодая, красивая, да к тому же блондинка". Как тут было не насторожиться?

– На вечер пришла? – спросила она, подойдя вплотную и загородив фюзеляжем дорогу.

– На вечер, – улыбнулась гостья.

– Знаешь его? – уточнила Застрахуй, кивнув в сторону висевшего на стене объявления с фотографией писателя.

– Знаю, – улыбнулась блондинка. – Я, собственно, не на вечер, а к нему пришла.

– К нему? – ощерилась Застрахуй. – А кто тебя сюда звал? – и, больно ухватив гостью за ухо, направила её к выходу. – Пошла вон отсюда! Проститутка!!!


После прочтения письма и уточнения подробностей произошедшего, разъярённый писатель открыл лежавшую на столе визитницу и, найдя нужную визитку, набрал значившийся на ней телефонный номер.

– Здравствуй, Саша! – сказал писатель. – Дело у меня к тебе. На двести тысяч. Хотя тебе за его разруливание будет только коньяк. Но – хороший коньяк!

– Если это в моих силах, то прибавь к коньяку новую книгу с автографом, и можешь считать, что дело в шляпе, – ответил его собеседник.

Через полчаса, закончив разговор, писатель ещё раз взглянул на выполненную в бирюзовых тонах кремовую визитку с двуглавым орлом российского герба в левом её углу и, почесав в затылке, хмыкнул. "Уполномоченный ФСБ по Центральному району" – значилось на визитке.

– Пипец котёнку! – подвёл он итог состоявшейся беседы.

И был прав.


Через два дня шантажистке позвонили, и приятный женский голос пригласил её на беседу, заставив записать название учреждения, его адрес, а также время и номер кабинета. От таких приглашений отказываться не принято, и утром следующего дня в назначенное ей время перепуганная шантажистка робко постучала в украшенную бронзовой табличкой дверь.

– Присаживайтесь! – поздоровавшись, сказал ей хозяин кабинета и, предупредив об ответственности за дачу ложных показаний, достал из ящика стола стандартный бланк допроса.

Потом, задав несколько стандартных вопросов, он записал в него данные посетительницы. Затем невыносимо долго сверял их с соответствующими графами истребованного у визитёрши паспорта и вызванной на экран ноутбука справкой из внутренней базы данных.

Последовавший за этим вопрос поверг шантажистку в шок.

– Как давно вы работаете на грузинскую разведку? – спросил её особист.


Неделю спустя писатель и особист сидели в том же самом кабинете, беседовали и пили коньяк. Близким друзьям всегда есть о чём поговорить.


Из надписи на титульном листе подаренной особисту книги:

Дорогой Саша! С удовольствием дарю тебе эту книгу. Надеюсь, что она понравится тебе не меньше, чем первая. Спасибо за твоё чувство юмора, за дружбу и готовность придти на помощь в любой жизненной ситуации. Который раз убеждаюсь, что самое ценное, что есть у нас в жизни – это друзья.

С теплом и признательностью, автор.


Два месяца спустя. Из переписки писателя с Алиной на сайте ODNOKLASSNIKI.RU:

Привет! Ты как-то расспрашивал про нашу общую знакомую – лови в ту же копилку!

На днях она приплелась на Выборгскую сторону в клуб, а мы там уже были со Светланой из Харькова. Так вот, она тут же раскусила, что Светлана – дама богатая, а её сын – банкир, и давай у неё телефоны брать да в подруги набиваться. Я и предупредить не успела.

Короче, Светлана недавно сломала ногу, а эта тут как тут: «А ты застраховала своё здоровье? Застраховала? И где? В „ИКЛМН“?»

Тут же достаёт бланк своего «АБВГД» и предлагает Светлане оформить задним числом дорогую страховку и получить ещё одну страховую сумму. Естественно, за откат в виде её половины. Светлана послушала, поулыбалась и выдала, что её сын – генеральный директор этой самой «АБВГД» (я и сама не знала). Просто купил её лет пять назад. По случаю. У той всё и отвалилось. До сих пор в шоке. Звонила мне вчера. По старой памяти. Рассказывала об этом. Боится, что теперь её уволят. Просила повлиять на Светлану, чтобы та молчала.

Что посоветуешь? Позвонить Светлане или пусть будет что будет?


18.08.2009 г.

Примечания

1

Добрый день, молодой человек! Как нам пройти на улицу Ракоци? Нам нужны магазины! Нам надо сделать много покупок!

2

Вам направо, дедушка! А через два квартала – налево! Там и магазины! И покупки! Всё, что пожелаете, приобрести сможете! Не разочаруетесь!

3

Спасибо, молодой человек! Очень благодарен!


home | my bookshelf | | Страна Дураков |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу