Book: Фактор Николь



Фактор Николь

Елена Стяжкина

Фактор Николь

ФАКТОР НИКОЛЬ

Повесть

Часть 1

Почему я в это лезу?

Потому что Николь как-то сказала: «Ты всегда пишешь обо мне. У тебя просто нет такой жизни, чтобы о ней писать»?

– Не ври! – кричит моя дочь Кузя (по паспорту Марина). – Она не так сказала! Она не хотела тебя обидеть.

– Я не обиделась! – кричу в ответ я. – Не обиделась.

Наоборот. Совсем наоборот. Я завидую. Я лезу в это, потому что завидую. И потому что должна. Не Родине, а Николь. И не око за око, а по-хорошему. За многое-многое. Например, за то, что в жизни, которая кончилась не сейчас и забылась так, что детали слиплись, хронология перепуталась, а главных действующих лиц я не узнаю ни на улице, ни по фотографиям, у меня был муж. Он пил, бил и гулял. Пил водку, бил меня, гулял налево. А я страдала, заламывала руки и спрашивала ее: «За что? Почему? Как же так?» «Если ты его любишь, – сказала она томно («Не томно, а наигранно и фальшиво», – комментирует Кузя. Моя Кузя, она – за справедливость. Нравится это моим подругам или нет, но она – всегда за справедливость…). – Если ты его любишь, – сказала она как-то, выпуская дым, – ты должна забыть о себе, взять его за руку, лечить от алкоголизма, контролировать каждый его шаг, помогать ему встать на ноги. Если ты его любишь, ты должна его сделать. Тебя не должно быть в этой истории. Только он. Если ты его любишь…»

Не так сильно… Не так отчаянно… Не так беззаветно…

Она была права.

Я не хотела его «делать», а значит, не любила… Но я и Кузю не хочу «делать». И даже напротив, я хочу, чтобы она была свободна. И от меня как фактора гири и паники. И вообще… Свободна и счастлива. Означает ли это, что я – снова не люблю?

Почему я в это лезу? Лезу в чужие-чужие дела?

Конечно… для того чтобы не разбираться со своими. Спрятать голову в песок, засунуть нос в хлам посторонней жизни, подставить плечо инвалидке детства… Но сбежать не получится.

Всякий раз, когда она нарисовывается в моей жизни и я честно ныряю в предложенный трип, уверенная, что – ха-ха! – вот я и спряталась, в мою собственную дверь обязательно стучит почтальон, на окно садится птица, в душу врывается ветер… И я начинаю дышать, как Белый Бим Черное Ухо, не сумевший догнать «скорую», на которой увозили его хозяина.

Что ей нужно сейчас? Свидетель защиты или свидетель обвинения? Летописец? Судья? Стукач? Зеркало, которое стройнит, разглаживает морщины и убирает погрешности речи?

Вчера мне написал ее муж.

Хотя какой он ее муж, если в первую очередь он мой брат. Молочный брат.

Кузя, представляешь, мы с ним родились в то время, когда борьба за грудное молоко была единственным способом выживания белковых тел. Впрочем, ты и о белковых телах ничего не знаешь. А жаль, ведь учение Маркса – всесильно. Потому что оно верно. И потому что мы все нуждаемся в силе.

Наверное, согласно учению Маркса, детей в то время запретили кормить «из-под коровы». А в советских магазинах не было колбасы. И молочных смесей. Но если колбасы не было изредка, то смесей – принципиально и никогда.

Детей надо было кормить грудью. При отсутствии молока – все равно грудью. Только эту грудь нужно было найти. Желательно где-нибудь поблизости, недорогую и в хорошем санитарном состоянии. Грудь Алешиной мамы мне подошла. И там, прямо у груди, мы с ним и познакомились.

Он сразу показался мне симпатичным и правильным. Во-первых, уступал мне очередь, даже если был сильно голоден. Во-вторых, чвикал, чтобы меня рассмешить. Как чвикал? Обычно: «Чвик-чвик-чвик». Так ни у кого больше не получалось. Я и сама сколько раз пробовала…

Вот… И в-третьих, никогда не засыпал, не проагукав мне что-нибудь на прощанье.

Я еще при первом знакомстве подумала, что имя Алеша ему не подходит. Понятное дело, «Алеша – в Болгарии русский солдат», и родители не устояли. Меня тоже назвали в честь шоколадки «Оленка». Только мои сбились в переводах с украинского на русский и решили, что Оленка – это вариант Оли. По-правильному я должна была стать Леной. Но Ольга – тоже ничего. С учетом того, что моей маме и бабушке, кроме «Оленки», нравилась еще «Красная Москва», я считаю, что мне просто повезло.

А ему – нет. Он был лордистее и мудрее, чем просто Алеша. Кровь испанских раввинов, гонимых с побережья Средиземного моря до самого Бердичева, вероятно, давала о себе знать.

Теперь он Алекс.

И он написал мне письмо. Намылил мессидж.

«Я ищу для нее клинику. У вас там еще есть карательная психиатрия? Мне срочно нужно сдать знакомую тебе тушку в дурдом. Целую. Алекс».

* * *

– Дорогие мама и папа. Я полюбил. Мне нужно жениться. Срочно. Ну хотя бы гражданским браком, а? – сказал мальчик.

– Бутерброд или мюсли? – спросила мама мальчика.

Вообще-то она была Наташа – красавица, умница, музыкальный работник и отличный бухгалтер с двумя высшими образованиями. У Наташи был сын Георгий с домашним прозвищем Го. И муж Никита, он же папа мальчика. Человек без прозвища, но с большим именем и отчеством. Он был Никита Сергеевич Потапов. И в одной отдельно взятой клинике Потапов был больше Никита Сергеевич, чем подзабытый Хрущев и актуальный Михалков.

Потапов рожал детей. Сначала делал, а потом рожал…

Он вообще мог быть главным героем всего. И часто был им на симпозиумах, в родзалах, в лаборатории, кабинете УЗИ, по телевизору. Он всегда был героем.

Но не в то утро и не в тот завтрак.

– Я – кашу, – сказал Никита. – Манную…

– Дорогие папа и мама. У нас в доме нет каш, потому что мы их не любим, – сказал Георгий. – А если вы хотите послать меня за крупой, чтобы выдохнуть, я могу просто выйти.

– Фильм «Офицеры», сцена воспитания внука. Вместо крупы – «Военный вестник», который не продается в киосках, – сказала Наташа и посмотрела на папу мальчика.

– Да, – сказал Потапов. – Женись. Если она беременна, женись без разговоров. Кто ты вообще такой, чтобы даже задавать этот вопрос?! – неожиданно закричал он. – Человек уже живет! Человеку нужны родители, витамины и уверенность, что его ждут! Как ты посмел сомневаться?!! Во мне?! И в своей матери?!

– Он сомневается в своих бабушках. И правильно делает, – вздохнула Наташа. И стала ждать, когда сбежит молоко. Сначала вспенится, тихонько подползет к краю кастрюли, подтянется, легко перемахнет через бортик… и как побежит…

О чем надо думать, когда семнадцатилетний ребенок собирается жениться?

О молоке, например, надо? О том, что хочется вспениться и убежать? О том, что подлые тридцать семь – это совсем не те тридцать семь, что были у ее мамы, бабушки Го. У бабушки Го в этом возрасте уже была «химка», перекись водорода – на всю голову, и пятьдесят шестой размер финского костюма – на тело. На свадебной фотографии мама Наташи выглядит как Дом Советов в Питере.

А Наташа и тогда и сейчас – как девочка. У Наташи – джинсы, длинные пепельные волосы, часть из которых – приплет. У Наташи – одна попытка ботокса в лицо и три раза в неделю тренажерный зал.

Так о чем надо думать?

О деталях… За столом придется ставить еще один стул. Стул, а не табурет, потому что все любят сидеть на кухне подолгу, уютно откинувшись на спинку. Потому что табурет – это свернуться в три погибели и замереть в заискивающей позе.

И чужая жена в доме – это не катастрофа, особенно если это жена сына, а не, например, мужа. И их можно вовсе не селить прямо здесь. И не женить… Гражданский брак, он же сам сказал.

О чем еще надо думать?

Наташа, например, думала о том, как Георгий основательно осваивал горшок и называл это «гнать из себя какашку». Как он целый год, из утра в утро, плакал перед походом в детсад. Его раскосые глаза… («Китаец? Японец? Монгол?» – спрашивал Никита. «Маньчжоу-го, – говорила Наташа. – Зовите его просто Го».) Его раскосые глаза становились круглыми. «Осторожно! – кричал Никита. – Слева по борту слезы! Огонь по батареям – пли!» Слезы пугались и проворно цеплялись за ресницы, застывая в них до самого вечера… до самой зимы… навсегда…

Георгий выучил итальянский, но так и не полюбил Милан. Знал немецкий, но не хотел жить в Бремене. Прилип к Сан-Паулу, но плохо писал по-португальски. Наташа надеялась на старую добрую Англию. В Шеффилде Потапову обещали всё. Вот всё и всё. Но Потапов и Го взяли там только английский, оставив взамен уникальную методику оплодотворения и обещание вернуться.

Все гениальное Никита Сергеевич делал только на родине. Она взамен очень долго поила его просроченным березовым соком, поэтому приходилось ездить.

Туда, за кордон, Потапов всегда тащил с собой Наташу и Георгия, оттуда – оборудование, медикаменты, книги, перевязочный материал, молодых врачей (оттуда! Сюда! На стажировку!). В общем, Никита Сергеевич в любой момент был готов к канонизации. Один представитель католический церкви ему прямо об этом намекал. Только нужно было остаться в Милане. А Потапов рвался домой…

– Мам, – сказал Георгий. – Мам…

Молоко сбежало. Запахло жареным. Наташа хорошо знала это тоскливое, почти чистосердечное «мам».

– Что ты наделал? – спросила она.

– Я полюбил, мам. Сильно, – сказал Георгий.

Кто сейчас говорит «полюбил»? Кто начитался книг, вместо того чтобы заводить друзей? Кто так трагически относится к факту простого соединения тел?

Даже Потапов всегда позволял себе «тэйкать это изи».

– Может, пойдем пострижемся? – спросила Наташа.

– И сделаем накладные ногти, – улыбнулся Го. – Ты бежишь от меня? Прячешься?

– Я на работу, продолжим вечером, – сказал Потапов.

– Вечером у тебя будет инфаркт, – пообещал мальчик. – Ее зовут Николь. Она не беременна. Зато замужем. И имеет дочь. Ей сорок лет…

– Кому? – спокойно спросил Потапов. – Дочери? А сколько тогда мне?

– Так бутерброд или мюсли? – улыбнулась мама мальчика, а внутри себя (есть же у себя – нутрь?) закричала: «А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!» – и забилась головой о кафель в клубничку. Внутри себя мама мальчика позволяла себе разные пошлости и мещанство: кафель в клубничку, наслюнявленные стрелки над верхним веком, колготки с люрексом, стихи Эдуарда Асадова… В общем, позволяла.

* * *

Последний раз мы виделись с ней в Италии. После этой точки я могу лопнуть от собственной значимости. Мне гордо. Потому что – в Италии. Еще немного денег, и в смысле Италии я уже буду похожей на Гоголя. Или Хемингуэя.

Впрочем, проблему «десять лет в Риме» или «несколько лет в Венеции» я вполне могу решить и без денег. Я умею убирать, стирать, готовить. Я приучена уважать чужую старость и верить в то, что кто-то тоже будет уважать мою. В общем, я готова к прорыву в Европу нашим обычным путем. Через попу.

Через массовое мытье поп и прочий уход за телами и предметами обихода всех потомков Гая Юлия Цезаря.

У меня в Европе даже есть две знакомые. Анна Павлова из Житомира и Марина Коваленко из Белой Церкви.

Анна – администратор Рима. Ну ладно, без пропущенных слов: Анна – администратор в ресторане «Роза гарден» в Риме. Марина живет в Падуе. У нее нет постоянной работы, зато есть неиссякаемый оптимизм и друг Пьетро. Он уже познакомил Марину со своей младшей сестрой. Сестре семьдесят семь. В Италии надо жить долго.

А я была там всего неделю. Специально для того, чтобы увидеть Николь. Ее и Алекса. Они соскучились по мне и по Европе. «Ну ты же можешь приехать? Всего на недельку? – капризно спросила она. – Ты же обещала стать богатой и приехать! Давай мы сделаем это?»

Николь позвонила за три месяца. Она всегда была очень организованной романтической идиоткой. А потому к звонку прислала письмо. «Я похудела! Я так похудела, что уже точно знала: что-то будет. И весь вопрос заключался в том, кто именно станет этим «что-то». Олька, ты не поверишь. Но я нашла то, что искала всю свою жизнь».

Я, конечно, не поверила.

А теперь злюсь… Злюсь ужасно. Мотаю головой. Хочу выбросить. Ее, ее дурацкую перспективу доиграться и угодить в дурдом, Алекса, который сказал мне при встрече: «Ласточка… Ласточка ты моя… А я вот… седой и толстый». Тогда мне захотелось плакать. А теперь – тоже плакать и выбросить их всех из головы.

Но вместе с ними может вылететь «операция собаки», проект «помощь другу» и куча работы, чтобы были деньги.

Это, кстати, деньги выбрали Ладисполи и отель «Вилла Маргарита» для пенсионеров и членов их семей. Зато в Ладисполи было море и электричка до Рима.

– Я приехала к тебе, как Джулия Ламберт[1] к своей маме на море… Зализать раны, – сказала Николь прямо на вокзале и нежно обняла меня за талию. – Я люблю, Олька… Я люблю…

Еще прямо на вокзале она сказала, что есть люди, созданные для работы, а есть – для жизни. Что жить – это такой же талант, как рисовать. И что, в общем, за это даже можно брать деньги. Она сказала, что дышать – это уже «фан», хотя слово «fun»[2] не вполне отражает. Она сказала – «наслаждение». Когда сладко плюс приставка «на».

Мы сразу пошли на пляж. На муниципальный. То есть бесплатный. У меня было два полотенца, а зонтик обещала взять Аня из Житомира, с которой я познакомилась накануне. А Марина из Белой Церкви не обещала ничего. Но была готова составить нам компанию, чтобы поговорить о Пьетро.

– Надо уметь быть счастливой. И уметь быть несчастной. И для каждого из этих состояний выбирать правильных людей, – сказала Николь и брезгливо оглядела окурки, вмонтированные в черный песок, голых итальянских детей и бабушек с газетами «Коррьере делла сера». На Аню с Мариной она не посмотрела вовсе.

Мы не виделись четырнадцать лет. С тех пор как Николь и Алекс уехали сначала в Германию, а потом в Сиэтл. И если честно, я совсем не была похожа на маму Джулии Ламберт. Ну, во всяком случае на ту, какой ее видел Сомерсет Моэм. У меня, например, не было шляпки. И хлопчатобумажных чулок. Впрочем, Николь могла просто забыть, как я выгляжу.

– Я талантливая, – сказала она. – Пошли отсюда. Во мне много творчества. Там, за забором, приличное платное место. И я чувствую, как оно просыпается. Не место. А творчество. Я устала жить на тридцать процентов своих возможностей. Мне надоело Зазеркалье.

Я нашла человека, который меня из него выведет. Я счастлива, Олька… Даже если он меня бросит и ничего не будет, я так счастлива. Хорошо тут у тебя… На море.

– Это не мое. Это Тирренское, – сказала я.

– Пусть. Но я бы на твоем месте – взяла. Оно очень тебе идет. – Она засмеялась.

Мне никто раньше не предлагал море, и я не знала, что с ним делать. Подарок не должен быть насилием. Я разозлилась и заорала ей в ухо:

– Ты – старая, ни хрена не похудевшая кошелка! И хамка!

– Что? Но во мне уже просыпается девочка…

– Только что в тебе просыпалось творчество. И семьдесят процентов возможностей…

– Расскажи мне про собак, – попросила она. – Только купи шезлонг, потому что я не люблю сидеть на песке. Шезлонг и зонтик. И мы будем сидеть, как в Майами, и слушать про твоих собак.

– Не сердись, – сказала я.

– Хорошо, – ласково согласилась она. – Только за это ты сама отвезешь меня назад. К Алексу. Мы живем в отеле в районе Трастевере. А то я могу потеряться в этих дурацких поездах, вокзалах, метро и подземных переходах.

Я купила зонтик и два шезлонга. В билет за шестнадцать евро вошли еще пользование душем, туалетом, возможность поиграть в волейбол и разучить танец под музыку «I saw you dancing».

Мы не виделись четырнадцать лет. Сидели рядом. Глядели на мое море, разбегом волны похожее на океан. Я рассказывала ей, как мы с соседкой Валей привили всех знакомых бездомных собак и взяли их на учет. Ошейники, конечно, – такой себе учет… Но все же собака с ошейником вызывает большее уважение, чем собака без… К осени мы с Валей собирались их стерилизовать.

Николь смотрела на воду. Вода возмущалась и вставала на дыбы. Самые возмущенные дыбы превращались в дымку. Море хотело потрогать Николь. И заходило с воздуха.

Мы сидели внутри двухместного морского тумана.

Она изредка хлопала тугими и длинными ресницами. Такими тугими, что их можно было использовать для изготовления вилок.

– Не надо стерилизации. Их же все равно заберут на живодерню… Все, что нам нужно, – это любовь. Оль… – Она посмотрела на меня янтарно (честное слово, ее наглый правый глаз был почти желтым, а левый – светло-коричневым) и тоскливо добавила: – Мы хотим любви, а вы предлагаете нам стерилизацию и живодерню…

– Кто? – спросила я.

– Вы. Все. Взрослые…

* * *

Никита Сергеевич не был гением. Просто так складывалось, что его репутация всегда была намного больше, чем он сам. И страх не быть, а казаться тоже всегда был намного больше… Кстати, это откуда – «не быть, а казаться»?.. Никита Сергеевич не помнил.

У него вообще была хорошая память. Послушная. Она сама чистилась от лишнего и оставляла только аккуратные столбики «запланировано», «сделано», «не сделано/почему».

За всю жизнь он привык быть Потаповым. И совсем не привык быть папой мальчика. Это была недоработка.

Работа, не исправленная действием.

Никита Сергеевич быстрее всех лез в драку, потому что чем дольше ждешь, тем больше страшно. И разводил костер, и играл в альпиниста, и прыгал с парашютом – тоже первым. Успеть, пока никто не догадался.



Все думали, что Никита Сергеевич – сильный. На самом деле он был быстро реагирующий. Инстинктивный. Отец, профессор Потапов Сергей Никитич, считал его бездумным. Был прав.

– Вот если бы у меня была собака, – сказал Никита Сергеевич, обращаясь к своей машине «хонде», – мы бы сейчас поехали в лес или в парк. Или даже на море. И бегали бы там за палкой. Да?

Помимо быстрой реакции, у Никиты Сергеевича был одушевленный мир. Весь. Он умел уговаривать капризных скальпелей, читать стихи капельницам, дружить с «хондами». Больше всего он любил спорить с чашкой и ложкой.

Чашка и ложка, например, знали, что Потапов ничего не выбирал. Согласно семейной традиции стал врачом, согласно кодексу мужской чести женился, согласно обстоятельствам создал методику и клинику.

Сначала клинику.

Потому что по-настоящему он не был врачом. Ему бы подошло почетное советское звание «заслуженный организатор науки».

Когда в девяностые все рушилось, он просто быстрее всех развел костер, полез в драку и спрыгнул с парашютом. Он вертелся так быстро, что никто не заметил, какой он не врач. Кроме Потапова-старшего…


Никита Сергеевич остановил машину в переулке, посигналил так громко, что «хонда» поморщилась. Ирина Константиновна, начмед клиники, вышла из подъезда… Из тьмы в свет. Лампочку на первом этаже упорно выкручивали хозяйственные… кто? Соседи? Бомжи? А им зачем? Кто-то выкручивал лампочку. Поэтому раз в два дня Никита Сергеевич привозил Ирину Константиновну домой, проверял санитарное состояние подъезда, неохотно ужинал и час или два гладил Ирину Константиновну по спине. По голой, глянцевой, ухоженной и одинокой спине.

– Привет, – сказала Ирина Константиновна, негромко прикрывая за собой дверь. – Поехали? У нас сегодня немцы и матушка рожает. Мне звонил дежурный врач.

– А если один человек полюбил другого человека, то что ему нужно делать? – спросил Никита Сергеевич.

– Бежать, – твердо сказала Ирина Константиновна.

– А тому, кого полюбили?

– Тоже бежать. Только в другую сторону.

– Ира, ты считаешь, что мир по-прежнему стоит на трех китах?

– Нет. Он стоит на мне. И на тебе. На санитарке Люсе, которая вчера избила тряпкой хозяина холдинга «Арс».

– Он что, плохо тужился?

– Он пыжился. И мешал родовспоможению своей жены… Кричал: «Катя, Катя, у тебя между ног головка! Тебе сейчас сфотографировать или потом?»

– Пьяный был?

– Нет, у него первые роды… Всё в новинку… А при чем тут киты?

– Просто мне казалось, что земля круглая. И если один человек бежит в одну сторону, а другой – в другую, то рано или поздно они… это… окажутся снова вместе.

– Это только в том случае, если хотя бы один из них не прекратит бежать, – сказала Ирина Константиновна. И без паузы, тем же тоном, с теми же серыми, как будто никакими, обманчиво пустыми глазами «добила»: – Я должна спросить, что у тебя случилось? Никита Сергеевич покачал головой.

* * *

С тех пор как я пришла к выводу, что мужчины – тоже люди, но только очень маленькие, я перестала на них смотреть. Смотреть со значением. Примерять их голову к своей подушке.

Некоторые считают, что это с моей стороны просто верность мужу.

Может быть, только тогда двоим. Хотя официально мы в разводе. И с Гришей, и с Мишей. (Это всего половина моих разводов.)

Поэтому по понедельникам, средам и пятницам я верна Грише. Он у нас ужинает, выносит мусор и спит на диване в «зале». А по вторникам и четвергам я верна Мише – мы ходим гулять, ссоримся, потому что он ревнует меня к Грише (совершенно напрасно!), мы вместе воспитываем Кузю. Несмотря на то что он не является ее биологическим отцом, мы все (то есть я и Кузя) осознаем, что Миша – самый лучший воспитатель. Он – последовательный, интеллектуальный, читающий. Он – настоящий инженер-конструктор. Такой настоящий, что даже работает по специальности в частной строительной фирме.

Он очень хороший человек, моя Кузя для него – всё. Но он не любит собак. Одну из них он съел. На стажировке в Южной Корее. Я могла бы об этом не знать. Я, например, долго не знала о том, что Гриша увлекался моделями. Когда он мне об этом сказал, я сначала подумала, что он собирает вертолеты или автомобили. Клеит им колесики и пропеллеры, аккуратно расставляет по полкам в гараже.

Нет, я не придурок жизни, хотя многие думают обо мне именно так. Но это – неправда. Просто я выступаю за счастливое неведение. Я могла бы создать партию счастливого неведения, и миллионы женщин с удовольствием поддержали бы мой избирательный лозунг «Знание – слабость».

От знания про собак и моделей у меня такая слабость в ногах, что я и убить могу ненароком.

А по субботам и воскресеньям у нас Рома.

Я не люблю Рому. Так звали и моего первого мужа, который пил, бил и гулял, а потом стал улыбаться мне с лайт-боксов. «Будущее за нами!» – говорит мне Рома с плаката. А я волнуюсь, что вот это «нами» – опасный симптом недолеченного алкоголизма. Кто эти «мы» – Рома, его черти, белочка и маленький крокодильчик?

Нет, это все-таки счастье, что по субботам и воскресеньям у нас другой Рома. Он не такой. Он студент. Изучает международную экономику, наверное затем, чтобы превратить ее в отечественную. В этом смысле он – Штирлиц, хотя похож на Роджера Федерера. У него крупный обиженный рот, хороший замах, высокая скорость подачи и аппетит. Еще он смешной. И не пьет…

Но я его не люблю, потому что он хочет взять Кузю замуж, а прямо об этом не говорит.

У меня складывается такое ощущение, что в выходные он старается меня к себе подготовить. Он показывает мне все свои недостатки: постоянно моет посуду, чистит чашки содой, удаляет паутину из высоких углов, вставляет замки и подтягивает петли… слава богу, что не на моих колготках…

И при чем тут «стерилизация и живодерня»?

Кто стерильный? Я? Я, которая не хочет представлять себе голую мужскую попу, предполагая, что попе будет холодно? Я, которая не интересуется бицепсами и трицепсами, потому что человек имеет право не быть идеальным?

Почему Николь считает меня взрослой?

Если бы старой… У старых есть мудрость и чудо. Пусть даже в таблетках или памперсах. У старых есть вдох и может не быть выдоха. Старость – это почти свобода. Это милая одинаковая бородатость мужчин и женщин. Это много-много рассветов, в которые не спится. И много-много закатов, в которые не спится тоже. Старость – это очки, книги и возможность быть умнее, чем самый умный автор. Старость – это вселенная.

А взрослость – безнадега.

Поэтому с шести до семи (утра, конечно) в тренажерном зале я качаю свои мышцы без всякой задней мысли кого-то ими напугать… С семи до восьми я пытаю компьютер на предмет «что там вообще в мире делается», чтобы быть готовой «набросать речь». Я пишу речи. Это не работа, это доход. Причем дойти можно и от смеха, и от страха… Те, которым нужны речи, записаны с четырнадцати до шестнадцати. Плюс два часа на опоздания. С восьми до девяти утра я готовлю из того, что купила вчера с девятнадцати до девятнадцати тридцати. Потом я кормлю собак и еду туда, где дохода нет. Туда, где большие залы, темные коридоры, резкий бумажно-сигаретный запах под табличками «Курить запрещено…» Я бы хотела служить в театре, но служу в педагогическим институте. В день даю по три-четыре спектакля. Контингент зрителей, конечно, абонементный. Но у меня – аншлаги.

В двадцать часов я вычитываю гранки своих статей в ежедневной газете. В редакцию совсем не идут корректоры. А куда идут корректоры? Они вообще бывают? Или корректоры – это последний советский миф?..

Перед сном я люблю Кузю. Кормлю собак, Гришу или Мишу.

Ночью я немного пишу. Речи, статьи, лекции и еще о той жизни, которой у меня нет.

И Алексу я пишу ночью, потому что у него там день и он может ответить быстро.

«Не трогай ее. Дурдом не выход. Целую. Оля».

Но Алекс… («Ласточка ты моя…» – он так сказал мне при встрече. Я помню.) Но Алекс думает, что у меня ночь, и отвечает медленно, стараясь подстроиться под мое утро. Он отвечает мне в то время, когда я стою в пробке и радуюсь тому, что жизнь может быть медленной. Я улыбаюсь – я люблю пробки. А он отвечает мне своей ночью. Не спит…

«Психически больные люди должны быть изолированы от общества и от себя самих до полного выздоровления. Решение обжалованию не подлежит. Алекс».

Он больше не называет ее тушкой.

И я знаю, как бывает, когда решения не подлежат обжалованию.

Такие решения я ненавижу больше всего.

Во что будем играть? В «Побег из Шоу-Шенка» или в «Неспящие в Сиэтле»?

* * *

В первой половине дня мама мальчика – музыкальный работник. Педагог в Центре раннего эстетического развития. Здесь ее зовут по имени-отчеству – Наталья Станиславовна. «Вовна-вовна-вовна», – бежит за ней по коридору. «Вовна» – это по-украински «шерсть».

Шерсть в конце имени. Что-то в этом есть? Должно быть?

Шерсть в конце имени – это варежки, шанежки и борщ. Полный набор смысла жизни. Борщ и Дебюсси – несовместимы. Об этом знает даже Наташино «до» в слегка расстроенном фортепиано. Знает и пахнет бульоном. А «ре» – пирогом с капустой.

В первой половине дня Наталья Станиславовна чувствует себя лучше, чем в конце месяца. Потому что в конце месяца она – бухгалтер трех ЧП. Уважаемый человек, добытчик. Но – «Наташ». Без окончательной «а».

Маме мальчика неуютно и с «вовной» и без «а». Ей хорошо только с Потаповым. Но к буквам это не имеет отношения.

– Наталья Станиславовна, – говорит девочка Дина, рассматривая ноты. – А если будет конец света, то мы с вами – зачем? Пианино же сразу пойдут на дрова.

Дине десять лет. И у нее действительно раннее эстетическое развитие. Она увлекается апокалипсисом и моделированием одежды для кукол. Дина совсем не любит музыку. И мама мальчика ее понимает.

– А сейчас мы, Дина, зачем?

– Чтобы не сидеть одним дома. Чтобы быть под присмотром. Правильно?

– Нет. Да… Не знаю… – Наталья Станиславовна решительно открывает инструмент.

– Опять «Во поле береза стояла»? – удрученно вздыхает Дина. – И зачем мы только учим эту песню растительных браконьеров? – Она осторожно трогает клавиши и шепчет: – Вот и хорошо, что некому заломати… Вот и будет себе расти дерево…

– Тут аллегорический смысл. Это – про девушку…

– Девушку и маньяка? – оживляется Дина и вполне сносно, даже с каким-то чувством играет мелодию. Но все равно ерзает и косится в сторону ноутбука (или правильно – лэптопа?). Дина без ноутбука, двух мобильных телефонов, водителя, «лексуса» и охранника – вообще никак. Никак и никуда. По этому поводу она вздыхает и говорит, что ей тяжела, конечно, шапка Банабака. Но noblesse oblige.[3]

Дина – это безотходный элитарный потаповский цикл. Динину маму, дочь ответственного советского работника, долго вынашивал в своей клинике Потапов-старший. Потапов-младший зачинал уже саму Дину – тоже дочь и тоже ответственного… телекоммуникационного магната. На выходе Дины из роддома все ветви большого дерева сплелись воедино, в хорошем смысле была помянута семейственность, и Дине «на вырост» была назначена Наташа. Сначала пианино, потом бухгалтерия. Очень удобно.

Наташа вообще была очень удобной. Она быстро складывала чемоданы, закрывала глаза, ела, одевалась, меняла мнение, находила причины для радости. Правда, в семье Потаповых они считались пошлыми… эти Наташины причины.

Несмотря на уже охрипшее «А-а-а-а-а-а…», с которым она ехала на работу и глядела на Динины уловки «не играть», Наташа все-таки нашла для себя радость.

Во-первых, сватовство. Хорошая проблема. И нужно подумать, что надеть, чтобы просить руки взрослой женщины, возможно даже у ее мужа.

Во-вторых, невестка в доме… Почему нет? Наташа будет хмурить на нее брови, учить ее готовить так, как любит Го. И вообще – учить. А невестка будет подавать ей тапочки и вытирать обувь на всю семью.

В-третьих, Потапову будет неловко оставить Наташу ради «тэйк ит изи». Ради соратницы и походно-полевой жены. Потому что одно дело – щелкнуть по носу молодой девчонке, топнуть ногой и сказать: «Я тут кормилец. Ждите в пятницу. Мойте уши». И совсем другое – объяснить пожилой невестке, почему он, взрослый человек, подает такой дурной пример сыну.

В-четвертых, невестка – не попугайчик, с ней можно поговорить. Наташе бы очень хотелось поговорить с кем-то старше себя, но чтобы он не кричал, как Потапов-старший:

«Не сметь рыдать! Это тебе не смерть в гробу. Это тебе жизнь, и ее надо терпеть и уважать». Почему терпеть, а не радоваться? Этот вопрос ведь вполне можно обсудить с невесткой.

А в-пятых, Гоша ее бросит. Нет, не так. Если Гоша сын Никиты, то он ее все равно бросит. А если ее, Наташин, то умрет, когда она бросит его. Фильм «Папаши», диалог Пьера Ришара и Жерара Депардье.

– А что, береза – лесбиянка? – спрашивает Дина, рассматривая экран ноутбука (или лэптопа?).

– Почему?

– Ну, если аллегория… Одна тетя – береза, другая тетя – садистка, режет из нее три пруточка и балалайку. Балалайка – это в смысле банан? – спрашивает Дина. – И потом та, что садистка, бросает ту, что береза, ради того, чтобы разбудить мужика. Мужик – «спящая красавица»? – Она хищно чмокает губами. – Трансвестит?! Забойный хит, эта ваша «Береза»…

– Дина! – сердится Наташа. – Это музыка.

– А это – слова! Хотите, я вам ссылку на один сайт отправлю? Сами почитаете, – обижается Дина и серьезно добавляет: – До конца света, наверное, успеете…

– У меня конец света, Дина, если честно… наступает каждый вечер, – вдруг жалуется Наталья Станиславовна.

– Вот именно, – совершенно неуместно хихикает Дина. – У нас тоже. Брат на стороне родился. Я вот думаю, почему не в больнице? А мама говорит, что это не брат, а байстрюк.

– А у меня Го жениться надумал. А невесте до пенсии – пятнадцать лет, – начинает смеяться Наташа.

Смеется и не может остановиться. И не потому, что истерика, а потому что – радость.

Радость. И байстрюк, если разобраться, тоже радость.

Дина прыскает в кулачок и важно заявляет:

– Пока я вырасту для вашего Георгия, она уже успеет умереть. Давайте напишем ей за это благодарственное письмо.

– Письмо? А адрес?

– А вы что, не копаетесь в карманах и компе собственного ребенка? – удивляется Дина. – А хотите – я?.. Я умею. И мы оставим в строжайшей тайне тот факт, что уроков музыки не будет две недели? Соглашайтесь!

– Шантаж? – соглашается Наташа.

– Дружба… – заискивающе заглядывает в глаза Дина.

* * *

Оказывается, это очень трудно – написать историю, начав ее словами «жили-были». А как легко? «Бежали-разбежались»? «Столкнулись-испугались»? «Ждали – не дождались»?

Я смотрю в окно. У меня такая тема, что лучше смотреть в окно, чем на студентов.

«Педагогические взгляды эпохи античности». Подвопрос: «Платон о коллективном воспитании».

Студент Мухин хмурится. Во-первых, он – химик. Во-вторых, взятый из детдома. Не химик взятый, а человек. Мальчик. Он против коллективного воспитания. Но и против домашнего. Его мама по документам – никто. Ему – никто. Просто нянька из интерната. Полякова Елена Евгеньевна. Забирала Мухина на ночь, приводила утром. Дома два раза кормила ужином и один – завтраком. Потому что два завтраком – не успевала. Покупала одежду. В тумбочке рядом с кроватью, в ящичке с ключом, складывала деньги ему на жизнь. С тех пор как начала складывать, почти перестала спать. Боялась, что на деньги позарятся, ее убьют, а Мухина вернут на ночевку в интернат. А он и так замкнутый. И очень молчаливый. Но умный.

Какой умный? У меня он троечник. И то – из жалости к Елене Евгеньевне.

Мы теперь готовим два вида специалистов – из денег и из жалости. В пропорции один к одному.

Елена Евгеньевна приходит раз в неделю. Проверяет оценки и посещаемость. Заглядывает в глаза преподавателям и сообщает, что Мухин не ест картошки. И макаронов не ест. Кашами – брезгует. Как паспорт получил, так и началось… А раньше ел как миленький.

Она говорит: «Это психологический феномен. Вы на кафедре должны изучить и разобраться».

Это очень важный феномен. Если мы не разберемся, то Мухин будет голодать. Наш заведующий, профессор Кривенко, считает, что Мухин просто хочет мяса. А доцент Андреева думает, что каша и макароны – это углеводы, а значит, прыщи. Мухин не ест, потому что борется с прыщами.

А я думаю, что не с прыщами, а с интернатом. Мухин ударил паспортом по меню интернатовской столовой. И стал нормальным домашним ребенком.

Химиком.

Елена Евгеньевна выбрала факультет, чтобы быть поближе к ядам. Крысы, тараканы, пауки, мыши и вши. На их травле можно сделать целое состояние. Мухин выучится и не останется без куска хлеба. И деньги из ящичка можно будет потратить на кровлю. А то дети Елены Евгеньевны сильно ругаются, что в доме течет крыша. Как звонят ее поздравить с днем рождения, так и ругаются. Сильно.

Мухину семнадцать лет.

До Италии и перспективы дурдома Николь позвонила мне и сказала:

– Ему семнадцать лет. Я с утра уже знала, что что-то будет. Встала на весы: минус три килограмма. Пошла и купила новый купальник. Пока цельный. А вечером мы поехали в гости к Насте и Игорю. А он – у них. Красивый…



– Купальник? Ты с рук там, что ли, вещи покупаешь? – спросила я.

– Сама ты купальник. Он. Слышишь, как звучит – Онннн.

– А…

– Глаза как у Брюса Ли, губы как у Цоя, взгляд как у Махатмы Ганди.

– Ты видела Махатму Ганди?

– Дура! Они все умерли! Но когда я увидела его, то поняла, что не жалко. Ничего и никого не жалко. И он был третий… Третий за всю жизнь, кто спросил, почему меня зовут Николь! Он сказал: «Вы же русские евреи, откуда такое французское имя?» Представляешь?

– Не в бровь, а в глаз…

– Да, можно было поделикатнее, – согласилась она.

– И ты сказала, что должна была родиться мальчиком, названным в честь папы Коли?

– Нет. Я на него посмотрела… Я на него посмотрела, понимаешь. Я думала, что так не бывает, что все это придумки. А потом я стала дышать, потому что дышит он. И смеяться, потому что он – смеется. И на моей коже были все его родинки. А по утрам, когда он брился, я чувствовала, как пена лежит на моем подбородке. И я стала пахнуть так, как пахнет он.

– Вы переспали? – спросила я. Еще я хотела спросить: «Неужели он уже бреется?», но она закричала в трубку:

– С ума сошла! Как тебе не стыдно! Он – несовершеннолетний. Мне придется ждать. И я готова ждать. Поэтому мы раз-го-ва-ри-ва-ли! Мы разговаривали всю ночь. Вокруг бегали дети. И я все думала, что сейчас он стратит и побежит с ними.

– Ему все-таки семнадцать, а не пять…

– Да, он взрослый. Сильный. У вас там слушают эту слепую певицу?..

– Стиви Уандера?

– Он – мужчина!

– Так вы все-таки переспали?

– Со Стиви? Ты совсем уже? Чем ты там занимаешься? Где я и где Уандер? – рассердилась она.

– Сплю…

– В три часа ночи? Ну ты даешь! А я не сплю уже третьи сутки. Я слушаю его. Он сказал: «Вот облака, вот дерево, вот сабвей… Здесь мы. Во всем этом мы. Ты и я».

– А что с певицей? – спросила я, чтобы удержать нить разговора.

– «Ты знаешь, мама, он какой? Он не такой, как все, он не такой… Другой… А я навек наговорилась с тишиной», – дурным голосом (а ночью все голоса кажутся мне дурными) запела она.

– А что с сабвеем? Вы попали под машину?

– Чтобы быть частью мира, не обязательно поливать его своей кровью.

– Я постараюсь запомнить.

– Я напишу тебе еще очень много мудрых мыслей. Это будет пособие для начинающих. Николизмы. Классное название?

– Да.

– Я люблю его, Олька, – тихо сказала она. – И я понимаю, как по´шло это звучит в словах. Я понимаю, как дико это выглядит. Я знаю, что этого не может быть. Но я украла у него худи…

– Худи?

– Мягкая кофта с капюшоном. И когда его нет рядом, я вдыхаю мир через худи.

– Похоже на кокаиновые дорожки…

– Хуже, намного хуже… – сказала она и стала улыбаться. Так нахально, широко и честно, что ее улыбка пролетела над океаном, дернула шторы на моем окне и прилепилась прямо к лицу. Моему лицу.

– Пока, – сказала Николь. – Подробности письмом. Увидимся в Риме.

Мы увиделись.

И это было действительно хуже, намного хуже, чем всё и кокаиновые дорожки вместе взятые.


Студент Мухин уныло смотрел в окно. Он был похудевший и чистокожий троечник. Скучный и все-таки затравленный ребенок. Ему с Платоном не по пути. Да и сам Платон… Разве он думал, что когда-нибудь его упрекнут в развитии теории коллективного воспитания?

Кузя! Платон не виноват.

Кстати, что лучше – дурдом в окрестностях Сиэтла за большие деньги и с общественным интересом или длительная командировка на родину без денег и по семейным обстоятельствам?

У нас жить весело, но некогда.

После лекции я послала эсэмэску: «Отпусти ее, Алекс. Отпусти ее сюда. Целую. Оля».

«Будь последовательным, – не написала я. – Будь последовательным. Ты и твой дурацкий Соломон сами говорили мне: «Если тебе кто-то очень нужен, то отпусти его. И если он не вернется, значит…»

Будь последовательным и честным, дорогой брат…

* * *

В родах матушка Ксения грешила. В нарастающей схватке сквернословила как грузчик, между схватками – стыдилась и каялась.

«Во многой мудрости много печали. Я ж с детства в матюгах. Мой грех… Или не мой…» – говорила она и закрывала глаза. Потом начинала часто и глубоко (правильно, yмница!) дышать и на выдохе матерно крыть свою жизнь и ближайшие перспективы.

Никита Сергеевич любил ее слушать. Грех матушки Ксении был системным и повторяющимся. Поминание всуе половых органов означало полное раскрытие шейки матки.

Всхлип «Ах, сучий потрох!» давал отмашку для выхода головки младенца.

«Простите, – говорила матушка Ксения. – Простите… Крик и боль – последний предел социальности. В крике человека нет. У нас там кто? Мальчик? А я знала, что мальчик». Она улыбалась.

Мальчиков у матушки Ксении было пять.

В этот раз ждали девочку.

По профессии матушка Ксения была культурологом.

«Надо признать, что теория цивилизационных взрывов пригодилась мне в жизни меньше, чем едрена вошь», – говорила матушка Ксения, записывая данные для обменной карты.

Ждали девочку.

Никита Сергеевич очень хотел. И отец Андрей – тоже. Он считал, что с девочки меньше спрос. А значит, можно баловать.

Отец Андрей собирался баловать девочку. А готовясь к этому, он баловал свою паству. И Никиту Сергеевича – тоже.

– Еще минут сорок, час, – сказала Ирина Константиновна. – Давайте посмотрим других больных?

– Да, – согласился Никита Сергеевич. – Посмотрим. Только больных у нас нет.

Это была его принципиальная позиция. Она же – методика. Беременность – не болезнь. Но и бесплодие – не болезнь тоже. И дело не в трубах, яичниках, гормонах и хронических воспалениях. Надо, чтобы отливало от головы.

Ребенок не приходит на истеричный зов графиков базальных температур. Ребенок – дар. Случай. Неожиданность.

Ребенок – не рыба, не дичь и не лотерейный билет.

Его нельзя приманить на «у всех есть, а у меня нет», «семья без ребенка – это не семья». Он – не улучшатель и осмыслитель пустой жизни. Он – жизнь. Явленное чудо.

Надо, чтобы отливало от головы. И есть только два способа отлива: верить и любить.

Кроме отца Андрея, клиника Потапова дружила с раввином Ицхаком, муллой Рефатом и совсем чуть-чуть, исключительно из непроясненности вопросов веры, с цыганским бароном.

«Верить» в потаповской методике означало «работать». То есть сознательно фиксировать свои чревоугодия, нелюбовь к ближнему, воровство (особенно на государственных предприятиях). Верить – означало не врать себе и не жрать, если волос женщины еще виден при свете вечерней зари. Верить – означало научиться восходить к Богу через мужа, потому что восходить просто так, через синагогу, некоторые женщины не могли, что казалось Потапову некоторым недосмотром.

Поскольку верить по методике Потапова могли не все, то атеисткам и их мужьям он предлагал любить. Усыновлять, удочерять (можно по нескольку раз) и любить. Неонатальное отделение клиники Потапова отвечало за районный дом малютки. С ведущего неонатолога Нины Ивановны Потапов драл три шкуры.

– Сами родили, сами отвечайте! – кричал он на пятиминутках, если кто-то из врачей пытался избежать почетной обязанности дежурить, консультировать, кормить и подмывать.

– За что отвечайте? Зашить нам этих шалав надо было, назад им детей повталкивать? – тоже кричала Нина Ивановна, чтобы сохранить начальственное лицо.

– Сами родили! Сами отвечайте!

– У нас врачи! Квалифицированные! Из Шотландии! – не унималась Нина Ивановна. – Как же их заставлять жопы-то мыть?

– Они что, сами с грязными ходят? – взрывался Никита Сергеевич. – Себе ж моют, надеюсь? Вот пусть и детям моют! Иначе волчий билет в зубы и на шотландские танцы.

«Шотландские танцы» считались самым страшным и позорным наказанием. Никто из сотрудников даже не решался узнать, существуют ли они на самом деле.

Из-за дома малютки, шотландцев, французов и прочих американцев на Потапова завели два уголовных дела.

Торговля людьми.

Позвонили вечером на мобильный. Из прокуратуры.

Инфаркт был микроскопический. Сильно помутнело в глазах. Губы стали синими, почти черными. Пришлось переночевать у Ирины и дополнительно волноваться, что она подумает, будто он к ней – навсегда, чтобы немного пожить и умереть. Умереть не удалось. В этом смысле Потапова пронесло.

Утром он был в прокуратуре и давал показания. Грешил как матушка Ксения. После слов «Сучий потрох!» следователь сам перегрыз себе пуповину и сказал: «Вы же взрослый человек. На территории вашей клиники просто хотят взять землю под стройку. Дом хотят построить… Многоквартирный. Триста процентов прибыли… Извините… Вот…»

Днем Потапов грешил в городской администрации, обещая кастрировать всех сотрудников, чтобы их женам нечего было нести в библейском смысле этого слова.

«Детская поликлиника! Там будет детская поликлиника! И баста…»

Вроде отбился.

Два французских интерна, Изабель и Грегуар, удочерили близнецов. Уехали к себе в Прованс. Родили еще одних. То есть двоих… В общем, родили мальчиков. Звонили раз в неделю.

Американский профессор (Люди! Профессор в тридцать лет, а!) увез у Потапова прекрасного детского кардиолога. Прекрасную детскую кардиологшу. И ее личного ребенка.

Было еще несколько случаев аналогичной торговли людьми. Потапов был по уши в этом замешан…

– Вихри враждебные веют над нами! – завопила матушка Ксения.

– Сорок минут, говоришь? А по-моему, уже, – сказал Никита Сергеевич, возвращаясь в родзал.

– Чего-то сегодня без… лексики, – удивилась Ирина Константиновна.

– Так девочка ж у нас, да, Ксения? – улыбнулся Потапов и, чтобы не вмешиваться в процесс – с одной стороны, не тужиться, с другой, не толкать локтями коллег, – зажмурил глаза.

– Вышел заяц на крыльцо почесать себе яйцо, – заливалась матушка Ксения. – Сунул руку, нет яйца, так… И… Вихри враждебные веют над нами…

– Молодец, – похвалил Потапов. – «Вихри враждебные» – вполне церковная песня. Ее и держись.

Через пять минут Девочку Андреевну уже взвешивали, мерили и укладывали маме на грудь. Ксения скромно (хотя хотела бы гордо, но гордо – грех, так зачем?) улыбалась.

Через полчаса отец Андрей жал Потапову руку и говорил: «Спасибо тебе, друг, спасибо…» А Потапов говорил: «Я ни при чем…» А отец Андрей, бывший рокер, отвечал: «Я те дам – ни при чем!» – и фамильярно хватал Потапова на руки и таскал по кабинету.

– Поставь меня на место и скажи лучше, батюшка, что делать? У меня сын жениться собрался. На одной сорокалетней иностранной сраке…

– Вот! – закричал отец Андрей. – Вот! Дождался… Это тебе привет от релятивизма, толерантности и поликультурности! – Он учился на культуролога вместе с матушкой Ксенией. Только она получила диплом по специальности, а он ушел в семинарию. – Это кушайте теперь вашу кашу веротерпимости и дружбы с раввином Ицхаком.

Раввин Ицхак был физиком-теоретиком. Физики лучше играли в футбол и ценили бардовскую песнь выше рока.

– Вот… – внезапно успокоившись, вздохнул отец Андрей.

– И что делать? Благословлять? – нахмурился Никита Сергеевич.

– У нас на басах был Вовик. Интеллигент-нейший парень. Учился в политехе. Сейчас таксист. Так вот он в десятом классе собрался жениться на Зиночке из овощного. Из «Ягодки». Помнишь ее?

– Нам продукты всегда привозили домой, – сказал Потапов.

– Ага. Ты ж потомственный взяточник. Хороший врач голодным не бывает… А Зиночка была белокурый алкоголик. С лица синяя, с груди – крупная… Размер, наверное, четвертый или пятый. Сын у нее был взрослый. Уже сидел. А Вовик все равно – «люблю, женюсь».

– И?

– Она умерла прямо перед свадьбой. Печень отказала, – радостно сообщил отец Андрей.

– Все-таки ты, Андрюха, сильно кровожадный для своего статуса. Ну… для профессии…

– Это есть… Признаю. Только я тебе о судьбе, а не о печени… Понял, Никитос? Браки совершаются на небесах. Или – не совершаются…

– А любовь? Она где? – на всякий случай спросил Никита Сергеевич.

– А любовь – она везде. Если ее не путать с блудом…

– Мой Георгий не путает, – заверил отца Андрея Потапов.

– Георгий не путает, – согласился тот. Девочку Андреевну назвали Татьяной.

* * *

Мы с доцентом Андреевой курили в лаборатории педагогического эксперимента. Доцент Андреева Лариса Юрьевна – курила. А я стояла рядом и бросала.

Когда бросала есть, я ходила в супермаркеты – смотреть на мясо и сосиски. Не сказать, что я люблю сосиски, но именно с ними почему-то больше всего хотелось зайти и поздороваться. И если в колбасном я всегда разговаривала с продуктами, то в хлебном – просто вдыхала запахи. Кондитерских отделов я обычно сторонилась. Там у меня кончалась воля.

Еще, когда бросала есть, я покупала себе много кулинарных книг и рассматривала еду. Гладила глянцевые страницы и радовалась, что кому-то можно.

В лаборатории педагогического эксперимента я радовалась за доцента Андрееву Ларису Юрьевну.

– Мою дочь в третий раз бросил муж, – сказала она.

– Ужас. – Я содрогнулась. В третий раз. Система. Хуже некуда.

– Да, – согласилась Лариса Юрьевна. – Я сказала ей: «Давай купим обувь!»

Брошенная, доцент Андреева, вероятно, чувствовала себя босой.

– Она сказала: «Давай!» И знаешь, что я заметила, Оля?

– Что?

– У нас с девочками очень много летней обуви. И почти нет демисезонной. Большой дефицит сапог. Вероятно, чаще всего нас бросали в теплые погоды.

– Или возвращались – в холодные, – сказала я.

– Я тоже думаю, что он вернется. Сволочь такая!

– Зато теперь, когда он вернется, у вас будут сапоги.

Лариса Юрьевна хотела заплакать, и я готова была ей помочь. Но только в рамках педагогического эксперимента, за железными дверями небольшой аудитории, в которой можно было курить, хранить самое дорогое – сейф – и любоваться компьютерами. Студентов мы сюда не водили. Зачем? Наш эксперимент широко шагнул за пределы аудиторий. Он идет маршем. Мы едва поспеваем за ним.

Мы выпускаем учителей. А они продают диски, служат администраторами в ресторанах, выходят замуж, устраиваются в рекламные агентства, организовывают строительные фирмы, ставят цеха по производству пластиковых окон и кроликов (отдельно окон, отдельно кроликов). Наши выпускники содержат парикмахерские для собак и людей, производят мороженое, депутатов городских собраний, кино, моду и биодобавки. Наши выпускники – везде. Эксперимент удался настолько, что наш заведующий, профессор Кривенко, пробил Совет по защите диссертаций. Пока – кандидатских. Потому что готовить таких специалистов, каких готовим мы, – это таки Наука. Только пока она без названия… И условно-досрочно считается педагогикой.


Через неделю после свадьбы он сказал:

– Здесь жить нельзя! Здесь никогда нельзя было, есть и будет жить.

– Ты как-то неграмотно построил фразу… Я думала, что он просто получил стипендию, сходил в магазин, обнаружил там отсутствие бутербродного масла, супового набора, колбасы, бычков в томатном соусе и даже картошки и… расстроился до полного космополитизма. В начале девяностых именно магазины были питательной средой для размножения этих бактерий. Или космополитизм – это все-таки вирусное? Или даже генетическое?

Мне хотелось бы думать, что нет. Пусть будут виноватыми прилавки, похожие…

Я не знаю, Кузя, на что похожи эти прилавки. Я не смогу тебе это объяснить. Они были пустыми, но хранящими запах и жирную пленку. Если бы совсем голод, их можно было бы вываривать. И получился бы бульон.

Это длилось недолго. Года два. Может быть, три…

К нам в гости тогда ходила кошка. Стучала в дверь лапой (все равно у нас не было звонка). Культурно проходила на кухню и садилась возле холодильника. Дурочка. Стратегические запасы – спички, крупа, соль и консервы (две банки) – хранились у нас в шкафчике возле мойки.

В тот день у нас были котлеты. Четыре штуки. Я едва сдерживалась, ожидая, пока он придет домой. Так это я – у меня тренированная воля и любовно сделанное чувство собственного достоинства. Я умею сдерживаться месяцами. (Потом я тебе скажу: «Я сдерживалась всю жизнь!» Но пока – врать не буду.)

Вместо обычного «здрасьте» кошка грозно рыкнула, прыгнула из коридора прямо в сковородку, стащила котлету и сбежала, даже не закрыв за собой дверь.

Больше она к нам не приходила. Или ей было стыдно, или она умерла. Но если умерла, то от счастья.

Котлеты, Кузя, – это большое счастье.

– В этой стране жить нельзя. В ближайшей перспективе мы отсюда уедем. Навсегда, – сказал он.

– Нет, – сказала я. Почему я сказала «нет»?

Ведь вся история цивилизаций – это история перемещений. И личная цивилизация – это тоже перемещение. Даже если это только бегство. Бегство от… из… в…

Но я все время на месте. Значит, цивилизация проходит мимо меня. Я не переселяюсь, не меняю фамилию, не перемещаюсь. Во мне – ни капли крови для прогресса.

Зато и для бегства – тоже ни капли. Ну, разве что для челночного или по кругу.

Я не лошадка, Кузя. Я – оборонец.

Я не могу уехать навсегда, хотя обязательно куплю дом где-нибудь в Порто-Фино, Мариезе или, на худой конец, в Ладисполи. Я уже отложила на это двадцать долларов.

Я сказала: «Нет»…

…потому что я не могу жить в чужом языке (и теперь этот чужой настигает меня по месту прописки);

…потому что я боялась и боюсь поездов, самолетов, трамваев и консьержек в приличных домах (скоро я буду жить в таком же, в приличном);

…потому что моя профессия нигде, кроме здесь, не нужна (и здесь не нужна тоже);

…потому что он мог сказать мне об этом раньше. Где-нибудь у нашего общего соска, первой парты, куда нас сгрузили как плоховидящих и малодерущихся детей из интеллигентных семей. Он мог сказать мне об этом тысячу раз на берегу, а не тогда, когда наша лодка больно билась о быт. Но тысячу раз он говорил мне совершенно о другом. И от этого другого я совсем не могла дышать. И даже глохла. И этим умный человек воспользовался бы миллион раз. Вставил бы между другим свою безумную идею, я бы кивнула, потому что это не было бы самым главным. В тот момент. И всегда. И умный человек напомнил бы мне после: «Ты же тогда согласилась!» И у меня не было бы выхода. Это же мои любимые ситуации, когда нет выхода. Именно отталкиваясь от них, я умею жить.

Он мог бы… Потому что он – умный. Самый умный из всех живущих на свете. Только, конечно, дурак.

– Ты еще выбираешь? Между нами и этим… вот этим всем… вот этой страной?! – Он так удивился, что даже начал кричать.

– Нет, – я покачала головой. – Нет.

– Ну, значит, через три года я закончу… и мы уедем, да?

Он мог спросить у меня об этом как раз через три года. И кто знает, что бы мы друг другу сказали. Может, он и не спросил бы вообще. Меня, например, полугодиями не спрашивали на алгебре и геометрии. И всем было только лучше: и мне, и учительнице, и нашему общему классному журналу.

– Нет, – сказала я.

– Тогда будем разводиться. Я не хочу здесь жить.

Его призывал жаркий ветер Средиземноморья.

Голос крови, Кузя. Мы же будем противиться ему, да? Но никому об этом не скажем.

Наш брак продлился тридцать восемь дней.

И еще четыре года (без первого после расставания) мы дружили семьями.

Рома был моим запасным. У правильной женщины всегда должны быть мужчины, за которых хоть завтра можно выйти замуж. И правильная женщина должна заботиться, чтобы скамейка запасных была не только длинной, но и удобной.

Быть правильной женщиной – это такая пошлость.

Но без этой пошлости Леша не смог бы уехать. У него огромное чувство долга. Длиной с экватор, не меньше. Оно замотало бы Лешу в кокон. И он не смог бы ни дышать, ни жить… ни быть…

А ему очень важно было стать тем, кем он всегда должен был стать. Алексом.

И ему очень важно было любить. Честно, без оглядки, так, чтобы заворачивалась фуфайка. Так, чтобы даже в малом алкогольном бреду, во сне или в болезни к нему в галлюцинации приходила одна и та же женщина.

И ничего не смерть…

Чтобы Николь приходила.

* * *

– Туфли снимать? – спросила Дина, присаживаясь на маленький (когда-то Гошин, теперь – жалко выбросить, потому что Гошин) стульчик возле двери.

– Как хочешь.

– У вас кто моет? Если домработница, то я зайду в обуви. Если вы сами, то сниму, – вздохнула Дина.

– Сами… Мы. То есть я…

– Долой домашнее рабство. Могу заставить охранника, он помоет.

– Чего мы торгуемся? – спросила Наташа.

– Мы не торгуемся, мы стесняемся. Мы. То есть я…

– Не стесняйся! Проходи сразу к Георгию. Первая комната налево. На втором этаже, – быстро сказала мама мальчика. – Проходи и вскрывай там все. Безжалостно. Явки, адреса, пароли. Надо что-то делать. Покончить с этим!

– Не волнуйтесь, Наталья Станиславовна. Мы с вашим делом быстренько покончим, а потом поедем покончим с моим. С байстрюком, да? – ласково сказала Дина.

– Убить? Ты хочешь убить ребенка, Дина? – ужаснулась мама мальчика.

– Я – точно нет! А вы?

Мама мальчика покачала головой. Она не хотела убить. Ни боже мой. Она уже и знать ничего не хотела, но было поздно. Дина включила компьютер, повозила по столу мышью. Мышь Наталья Станиславовна узнала сразу. Го специально их знакомил: «Вот это моя мама Наташа, а вот это – мышиный король. Для своих – просто мышь». – «Очень приятно!» – сказала мама мальчика, хотя на самом деле ей было неприятно. Во-первых, она не любила «Щелкунчика» ни в сюжете, ни в постановке, ни, о ужас специалистов, в музыке. Во-вторых, конечно, больше всего в сюжете. Она чувствовала, что это может быть очень больно – влюбиться в деревянную чурку, предполагая, что внутри у нее – принц. В-третьих, Потапов сказал, что влюбиться наоборот – еще хуже. А Наташа считала, что если человек принц, то это сразу видно. Сра-зу.

Потапов был принцем. Но еще до свадьбы он предупредил: «Ты еще увидишь, как из меня полезет чурка».

Увидела. Ничего страшного. Ничего необратимого. Это – не чурка. Это просто каждый принц рано или поздно становится королем.

«Есть еще вариант, – сказал на это Потапов. – Рано или поздно каждый король может отречься от престола».

«Но не ты, – сказала мама мальчика. – Ты испугаешься отказаться. Тебе проще водрузить на голову чужие короны, чем снять свою, да?»

«Исходя из этой логики, Александр Македонский был трусом», – почему-то расстроился Потапов.

«Как и все завоеватели», – согласилась мама мальчика. И Потапов почему-то расстроился еще больше.

«По-твоему, сидеть на жопе долго и ровно – это и есть высшее мужество?» – обиженно спросил он.

«По-моему, да…» – сказала Наташа…

– Вискиквас. Его ник – Вискиквас. А юзерпик – ежик… Узнаёте? – спросила Дина. – Это его ЖЖ. Живой журнал. А с почтой я разберусь дома. Читать будем?

– А как ты нашла? – спросила Наташа.

– Так его никто не прятал. Он у него и в «Избранном» висит, и в последних заходах, и в посещенных страницах… Заходи, кто хочешь, бери, что хочешь, – пробурчала Дина.

– Будем. Будем читать. Только я должна его предупредить, – сказала Наташа и стала красная, как пионерский галстук. А местами даже как комсомольский значок. Цвет пролетарской крови. Только в пионерском варианте она была яркая – артериальная. А в комсомольском – темная, венозная.

Отсюда вывод – фильм «Чужие письма».

Нельзя читать. Нельзя подсматривать. Нельзя прикасаться. Нельзя даже брать в руки. Мама Потапова, Анна Семеновна, правда, считала иначе.

«Шерстить, шерстить и еще раз беспощадно шерстить!» – провозглашала она и показательно брала старшепотаповские брюки, поворачивала их вниз головой (ремнем?) и трясла, трясла, ожидая, когда из шва в кармане вылетит птичка. Она и младшепотаповские пыталась трясти. И даже шорты Го. Но Наташа сказала: «Нет!» А Анна Семеновна сказала: «Дура! Семья – это учет и контроль. А ты даже не знаешь, сколько денег у твоего мужа в кошельке! А в голове у него что?.. А?.. А если он по рукам пойдет? Да еще с деньгами?!!»

А Потапов-старший, пропустив рюмку-другую, говорил об Анне, что даже если бы она его не любила, гнала и презирала, сам факт ее существования на земле уже сделал бы его счастливым. Он и на трезвую голову это говорил: «Она с молодых лет храпит во сне. А я слушаю. Какие мне звезды на небе, если Анечка храпит прямо мне в ухо? Вы не поверите, ну прямо как ангел…»

Храпящий ангел на самом деле был надсмотрщиком. Но Потапов-старший об этом не знал.

Семья – это незнание. Это новости каждый день. Это открытие раз в месяц. Это Нобелевская премия раз в год за то, что открытие сделал кто-то другой, а ты смог, сумел его пропустить.

Семья – это когда нельзя читать чужие письма.

– Го! Я нашла твой журнал, – прошептала Наталья Станиславовна в трубку мобильного. Го называл мобильный «хенди». – Я нашла твой журнал! Он живой!

– Я на уроке. Позвоню позже, – тоже прошептал Го.

– Не может говорить? – деловито спросила Дина. – Давайте эсэмэску?

Хенди в руках мамы мальчика вздрогнул и заржал. Иго-го.

– Хороший звук, – одобрила Дина. – Это он, наверное, сам вам написал. Молодец. Умный.

– Самый умный, – вздохнула мама мальчика.

Послание было такое: «Vsyo ok. Can read. Tolko ne ubei ego © Cyoma».

– Какой Сёма? Он же Георгий? – разволновалась Дина.

– Не Сёма, а цёма. В смысле – «целую»…

You are viewing whiskykvas journal

2029-09-17, 6:34 am

Если бы у меня был шанс провести время с женщиной вне времени и пространства, но здесь и сейчас, то я провел бы его с Гретой Гарбо.

Она такая холодная.

У нас очень жаркая осень.

(3 comments| Comment on this)

2029-09-14, 23:43 pm

Я очень верный человек. Очень верный. И что есть измена?

(15 comments| Comment on this)

2029-09-03, 12:45 pm

Мгновение – единственно равноценное описание нашей жизни.

Все остальное называется – память. © Sen-sey.

Записки кинестетика.

Я приеду. В ноябре мне будет восемнадцать.

(2 comments| Comment on this)

2029-09-01, 02:05 ам

Я – школьник. Моего любимого учителя зовут Игорь Петрович. Ему сто лет. А по паспорту семьдесят. Я – школьник. Все отменяется?

(Comments| Comment on this)

2029-08-17, 08:14 am

No fucking hidden message!

Синька – дура. Водка – рулит. Я повелся, мать мою, как суп из кастрюли. Какого хрена я тут? На что я надеялся? Пусть мне кто-нибудь скажет, что это – страшный сон. Ненавижу.

(Comments| Comment on this)

2029-08-15, 14:45 pm

Теперь у меня есть знакомый аквариум. И одна знакомая рыба. Я положил в аквариум два бриллианта. Я выколупал их из кольца (мама, прости, но я никогда не хотел его носить). Рыба боится. Но им там всем вместе – хорошо. Дома я куплю себе аквариум. У меня есть еще два камня. Но пока не буду заводить себе рыбу. Может быть, ты захочешь привезти свою…

(Comments| Comment on this)


– Еще и рыбу, – горестно вздохнула Дина. – Мало вам невестки, еще и рыбу…

– А «синька» – это кто?

– А это он просто напился. Плохо себя вел, а теперь оправдывается, что это не он плохо себя вел, а синька – дура. Мы так говорим…

– Так он синьку, что ли, пил?!!

– А она существует? – заинтересованно спросила Дина и, проигнорированная мамой мальчика, вздохнула. – В комментариях есть ваша тетя. Точно говорю. Он же с ней ссорился. «Ненавижу… Проклинаю». А потом сказал, что приедет. Значит, помирились. Или здесь, или в письмах, или лично.

– Дина, – сказала мама мальчика, – давай не будем больше…

Наташе было стыдно. И очень жалко. Особенно Дину было жалко. О «синьке-дуре» она знает, а о синьке – нет. Что за жизнь?

– А что уже «не будем»? Вот она – в шляпке. – Дина кликнула мышиным королем. – Не отцепится, раз в шляпке.

– Откуда ты знаешь?

– А меня долго ждали, долго делали, долго со мной возились, музыку животом слушали, читать научили в два года, писать… А потом папа нашел другую, которая все сделала быстро. И я очень повзрослела. Мне теперь не на кого надеяться. И не с кем дружить… Может, будем дружить втроем? Я, вы и эта тетка в шляпке? А потом, когда байстрюк вырастет, я буду дружить с ним и от вас отцеплюсь. А?

* * *

В августе, перед Италией, Николь много писала мне. Почему-то десятым кеглем. По-русски. У нее на работе была русская «клава». И дома была. Русско-английская, такая же, как у меня…

Я читала и думала: «Не лень, не лень…» И вспоминала девочку из третьей школы, той, что за трамвайными путями бывшего еврейского поселка. У девочки была фамилия Нелень. Ударение на первый слог. Она любила математику. И два раза пыталась любить Алекса. Мы с ней дружили, поэтому один раз я даже застала у нее в коридоре Лешкины кроссовки.

Николь не лень было писать мне письма по десять—двенадцать страниц каждое.

В Ладисполи она сказала мне: «Как будет, так и будет. В случае чего, я напишу об этом книгу. Алекс уже одобрил сюжет и конструктивные детали. Письма к тебе лягут в основу. Алекс и это одобрил».

Да, Кузя, он широкой души человек. Прямо сильно широкой.


«…У вас в моду уже вошли сумки на браслете? Маленькие сумки такие? Браслет на руку, от него толстая цепочка, а на цепочке – сумка. Если войдут, обязательно купи себе. Это очень сексуально.

У меня есть две такие, но я больше люблю перламутровую, поэтому не перламутровую могу привезти тебе, чтобы отдать. Все равно же надо дарить какие-то подарки. А так получится, что это не мода к тебе докатится, а я.

Вот с такой сумкой я поехала в коттедж на выходные. Новый купальник, перламутровая сумка, стрижка почти налысо. Мой парикмахер, афроамериканец, сказал, что в этой стрижке я необыкновенная. Он считает, что я стремлюсь к adventures.[4] И ему это во мне нравится. Здесь не принято так рассыпаться в комплиментах. Не волнуйся, я не краше тебя. Просто почти налысо – это почти налысо. Среди волос у меня оказалось значительно больше синей кожи, чем мне бы хотелось. Мне пришлось взять у Кристины кепку. А к кепке – ее штаны и пиджачок, который я не могла носить, когда весила свои законные восемьдесят пять.

Алекс повез детей – Кристину и Ленку. Их третью подружку, Тату (ее здесь так и называют, считается, что это стильно), родители сослали с бабушкой на Кубу. Дети грустили. А я грустить не хотела. Я поехала в машине с Настей, Игорем и мальчиком. С тем самым.

В машине я дала себе слово, что оставлю его детям. Пусть у детей тоже будет первая любовь. Моя Кристина совсем недавно ходила с разбитым сердцем, ей было бы полезно переключиться. Плюс здоровая конкуренция с Леной. У той вообще всегда разбитое сердце, хотя ей только тринадцать. Лена – это дочь Насти и Игоря. Тату – дочь еще одних наших друзей, к которым приехал мальчик. Но они не смогли уделить ему все свое время и отправили к Насте и Игорю, потому что мы – банда!

Мы все здесь банда. А что делать?

В машине я выпила три «Смирноффа». Ты пьешь «Смирноффа»? Это вку-у-у-усно! И хорошо идет с травой. Или вы там не курите?

У нас не курят только дети и Алекс, но он всегда был нудный.

А во мне три «Смирноффа», а мальчик сидит рядом, и мы ржем. Спроси: «Чего вы ржали?» Я тебе не отвечу. А он, между прочим, не пил.

Моя перламутровая сумка упала на пол. Мы оба бросились ее поднимать. У Насти с Игорем большая машина jeep, но если двое ныряют на пол, то им становится тесно.

Кстати, никогда не могла понять, как американцы в таких нечеловеческих условиях лишаются девственности. Когда мы стукнулись лбами, я спросила мальчика именно об этом.

Олька, он тоже не понимает! Наш человек.

Я спросила у него, а как он лишился девственности, а он сказал: «Очень скучно. На кровати». И мы снова начали ржать…

Очень скучно… На кровати… Бедный ребенок…

Потом он нашел мою сумку – она укатилась под переднее сиденье – и взял ее в свои руки. Знаешь, как берут в руки судьбу?

Кстати, как ты думаешь, а что, рыба мойра названа по имени тех самых мойр, которые резали античным людям нить жизни?

Я сказала: «Отдай!» – и потянула сумку на себя. Он сказал: «Не отдам…» – и сильно сжал ее руками. Еще минута, и моя сумка была бы вся в синяках. Но я бросилась ее спасать.

Конечно, я зацепила его телесно. Локтем – его колено, пальцами правой руки – его левую ладонь, щекой – его плечо. Если честно, когда машина прыгнула на «лежачем полицейском», то я сама стала как этот «полицейский» и прилегла на него.

Он отпустил сумку, взял меня за плечи, осторожно тряхнул, посадил на место и взял меня за руку. Он еще выбирал перед этим, за что меня взять! Рассматривал меня частями и выбирал, мерзавец.

Представляешь, если бы он взял меня за грудь!!!

…И ничего бы не было. Потому что меня всегда брали за грудь, за ляжку, за жопу, если хочешь. И никогда, Олька, ты не поверишь, никогда – за руку.

Настя смотрела на нас в зеркало заднего вида. Он нахально улыбнулся и поцеловал мне большой палец. Самый непригодный для поцелуя, между прочим. А Настя не отводила взгляд. И мы могли попасть в аварию. А мальчик (с этого момента я даже не знаю, есть ли смысл называть его мальчиком) смотрел на нее так, как будто вызывал на ревность. Или правильно по-русски – взывал к ревности?

Я обиделась, вырвалась и выпила еще одного «Смирноффа». Он очень улучшил мне настроение.

В конце концов, решила я, выигрыш будет за мной. Я – мастер этого путешествия!!! Я знала, что получу от него все, что только можно. И останусь взрослой, стриженной, разочарованной и пустой как барабан.

Но он еще наплачется. Наплачется. Точно тебе говорю.

Точно тебе говорю, чтобы не орать в трубку: «Я влюбилась! Я влюбилась! Вяжите меня, если сможете».

Мы приехали в коттедж вечером. И он сразу показал мне облака.

Сколько мне осталось жить? Как ты думаешь, сколько я еще буду жить? Двадцать лет? Тридцать? Или до самой немощи – сорок?

Теперь всегда на облаках – где бы я ни была – у меня будет жить мальчик. И если его не будет рядом, облака поцелуют мой большой палец.

Ну не дура ли я?

Только не надо ничего про кризис среднего возраста, про водку, наркотики и рок-н-ролл. Попробуй поверить. Попробуй попробовать.

Он сказал: «Го, меня зовут Го. Маньчжоу Го».

Продолжение следует, Оль. Ой, как следует следует!..»


Это письмо было первым. И я не ответила на него. Хотя пионерская совесть подсказывала жуткую страшную отповедь с примерами из жизни, а особенно из литературы. Я хотела начать свой ответ так: «Окстись!» Но «окстись» не годилось для человека, который был воинствующим атеистом. Не годилось и другое начало: «Какой пример ты подаешь нашей Кристине, чужой Лене и сосланной на Кубу Тату?!»

Не годилось, потому что она, моя дорогая подруга, в тот момент подавала им еще не пример, а намек на мальчика и молодое дело могло взять верх… И их похожесть – Николь и ее дочери, Кристины, могла загнать в угол этого сердцееда Го. Кроме того, я ставила и на Настю, неизвестную мне подругу семьи, со взглядом заднего вида.

И вообще, моя пионерская совесть всегда замолкала. Всегда, когда видела россыпи драгоценных камушков, отражающих солнце. И ей, совести, было совершенно не важно – бриллианты или стекляшки. Все дело было в свете.

Свет делал меня молчаливой.

* * *

Вечером роженицу Зинченко должны были перевести из послеоперационной реанимации в отделение. Она была в сознании и счастье. Мальчик, три килограмма, пятьдесят сантиметров, приходил к ней знакомиться. Зинченко сказала, что мальчик, он же Федя, ей подмигнул. Потапов должен был, обязан был подумать о галлюцинациях, о нарастающем отеке мозга. Но не подумал.

К вечеру Зинченко внезапно стала тяжелой. Вызвали кардиохирурга, и он покачал головой: «Нет…»

Потапов должен был, обязан был согласиться. Но он не мог. Сказал: «Будем делать всё! Будем вытаскивать!» К восьми часам Зинченко подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. И Потапов сказал ему: «Очень тебя прошу, дружище… Очень…» А аппарат угрюмо ответил: «Постараюсь…» И хмыкнул. Он не верил. Вошел в Зинченко и понял все сразу – уходит.

Но Потапов просил. И в глазах у него было отчаяние. А у Зинченко – счастье. И если бы они умерли тут же, в один момент, Потапов и его Зинченко, то еще неизвестно, кому бы было лучше.

Аппарат был новый, циничный. Но Потапова почему-то любил. Только случай Зинченко был безнадежный.

«Я скоро. Подержи ее», – попросил Никита Сергеевич.

Каждый день, вечером он заходил к отцу.

Потапов-старший был почетным президентом клиники. В его кабинете, на третьем этаже, рядом с кафедрой акушерства и гинекологии и административно-хозяйственной частью, росли три фикуса. Один – в кадке прямо у двери. Другой в углу, у дивана, третий – возле окна, за спиной у Сергея Никитича. Еще были фиалки. Фиалки выращивала Анна Семеновна и передавала через секретаршу только в цветущем виде. Она хотела, чтобы у мужа всегда были живые цветы. Тайной мечтой ее было извести фикусы. Она хотела, чтобы в один прекрасный день все они засохли и были выставлены в коридор…

«Фикус – цветок нашего мещанства!» – говорила Анна Семеновна. «И детства», – соглашался Потапов-старший.

В этот кабинет никто не ходил. Кроме делегаций из министерства и просителей из прошлой жизни.

– Ты не врач, – сказал Сергей Никитич, когда Потапов вошел в кабинет. – Ты не врач. Ты – шарлатан! Она не должна была рожать! Ей нельзя было рожать! Мы консилиум зачем собирали?! Чтобы запретить!!! А ты?! Она пятнадцать лет не беременела!!! Ты думаешь – это просто так?!! Кто позволил ей искусственное оплодотворение?!

– Она сама…

– Сама? – Сергей Никитич приподнял левую бровь. Анна Семеновна пыталась стричь ее ровненько, но один вихор, похожий на вопросительный знак, давно научился убегать от ножниц. Левая бровь у Сергея Никитича всегда была со значением. С выговором и занесением в личное дело. – У нас в клинике сами себе назначают, сами себе производят операции, сами себе рожают? Поздравляю!

– Не с чем. Она сама забеременела. Родила кесаревым. Сейчас тяжелая. Она умирает, папа, – сказал Потапов. – Может быть, пусть Федя побудет с ней в реанимации? Может, материнский долг ее вернет?

– Идиот… Еще и мерзавец. Только фашисты ставили впереди своих колонн женщин и детей, – брезгливо сказал Сергей Никитич. – Ты еще мне тут заплачь…

Фиалки вспыхнули розовым и закрыли глаза, отвернулись.

У Потаповых были принципиально разные позиции относительно курицы и яйца. Старший считал, что жизнь – больше чем дети больше чем роды, больше чем всё, потому что в жизни есть случай. А младший думал, что случай – это дар. И его нужно принимать по правилам. А значит, радостно. И дар, считал младший, может оказаться сильнее всего. И побороть дар невозможно. А пытаться – глупо.

Потапов-старший устал кричать, что главное – это быть живым. Потапов-младший не устал. Он не кричал. Он просто думал, глядя на фикусы, на зеленое сукно стола, на фотографии с Третьего съезда акушеров-гинекологов, что висели по стенам… Он думал, что главное – это постараться быть счастливым. И это гораздо труднее, чем быть живым. Тем более что для врача такое старание вообще никуда не пропишешь. Ни в статью, ни в учебник.

Только сюда. В этот кабинет. Кабинет, в который никто не ходил, кроме Потапова-младшего и тех, кто был им, младшим, недоволен. Сюда звонили из прокуратуры по делу о торговле людьми. Мама сказала, что отец не дрогнул. Вообще не дрогнул. Сказал: «Я сам вас всех посажу». И все. И положил трубку. И даже не стал перезванивать Никите, потому что не посчитал это важным.

А если на Потапова жаловались няньки, перезванивал всегда. Орал равнодушным железным голосом. У Потапова так не получалось, чтобы крик был ровным и механическим. Георгий говорил, что дед может читать рэп, если, конечно, потренируется.

– Из плохого больше ничего, – спокойно сказал Никита Сергеевич. – Я пойду. Побуду с ней в реанимации. А потом отвезу тебя домой…

– Мы на работе. Будь любезен на «вы»…

– Хорошо.

– Плохо. Она умерла, Никита. Пока ты шел ко мне, она умерла.

– Да.

– Не «да»! Я смотрел ее карту. Она должна была умереть. У нее две операции на сердце. И до каждой, и во время каждой, и после каждой она должна была умереть. Давно!

– А умерла сейчас. И от отека мозга…

– Как хочешь, – пожал плечами Потапов-старший. – Как хочешь…

Дверь качнулась и заворчала. Она сердилась, когда Никита не принимал помощь.

А он никогда не принимал. Потому что помощь – это для слабых. А он был очень слабым. Таким слабым, что сочувствие, как капля никотина, убивало в нем лошадь.

– Георгий полюбил женщину. Она замужем и значительно старше. Он хочет на ней жениться, – сказал Потапов-младший, придерживая обиженную тяжелую дверь. Ему вообще сейчас все было тяжело. И дверь, и Георгий, и муж Зинченко, который знал, на что шел…

– С таким отцом он мог бы полюбить и мужчину! – бросил Потапов-старший раздраженно. И строго добавил: – Надо радоваться.

И не вздумай только ее оплодотворять насильно! Слышишь? Обследуем ее, посмотрим анализы… Тогда будем решать… Может, и сама родит…

* * *

– Будущее опять за вами? – спрашиваю я.

– Где? – Роман резко останавливается и начинает оглядываться назад. Он подозревает, что сзади на штанах у него пятно или нитка. Или хвост. А под хвостом – блоха. Роман (бил, пил, гулял, ну и что?) похож на собаку. Без породы и чувства собственного достоинства. Поэтому он не уймется, пока не найдет нитку, не даст сдачи и не добьется желаемого результата. Он теперь такой целеустремленный, что иногда я думаю: было бы лучше, если б он пил.

– Нигде. Сядь, – предлагаю я. – На тебя все смотрят.

– На меня всегда смотрят. Я – публичная персона. – Он все-таки садится и заказывает квашеной капустки, компот из сухофруктов и манную кашу. Ресторан называется «Марио». Он – итальянско-рыбный. А Роман – вредный. Но здесь его все знают. Он хорошо платит, а потому официантам нетрудно принести ему из соседней столовой компот.

Рядом с «Марио» много точек общепита. Роману носят отовсюду – то бешбармак, то махан, то котлеты по-киевски, то копченую курицу. В «Марио» Роману все время хочется какой-нибудь гадости. А мне он здесь подарил моцареллу. Салат «капрезе». Ничего особенного, конечно. Но я увидела их – моцареллу в «капрезе» – и полюбила навсегда. Хватило одного мгновения. К майонезу я, например, привыкала лет десять. Но не люблю и сейчас.

– Мне нужен текст об энергосбережении.

– Всё? – спрашиваю я равнодушно. Подумаешь, энергосбережение. В прошлый раз ему нужен был текст о вреде сайентологии. В момент заказа Роман думал, что сайентология – это такая диета.

– Нет. Еще мне нужно об углублении местного самоуправления, утилизации бытовых отходов и возможностях современного ракетостроения. Я скучаю за тобой.

– По тебе. Нужно говорить «по тебе», – улыбаюсь я.

Четыре года мы дружили семьями, а когда Леша с Николь уехали, то сразу развелись и стали дружить просто так. Сначала от запоя до запоя. Потом от Гриши до Миши. Теперь мы дружим от текста до текста.

Роман – политик. Последние несколько лет он в дрейфе. Дрейф – это когда политик уверенно висит в лайт-боксах, но еще не твердо стоит на платформе. Если честно, то пока он бегает за поездами. Но придет время, и он станет машинистом. И поедет в Туркестан. Потому что Ташкент – город хлебный. А Рома – за диктатуру азиатского типа.

У Ромы галстук. Галстук – это прямое свидетельство доброй воли к повешению. Это очень самоотверженная часть костюма. Она ставит точку прямо под кадыком.

Вместо галстука можно было бы носить саблю. Но с саблей невозможно сесть в автомобиль.

– Зачем тебе так много текстов?

– Есть заказчики, – скромно говорит он, нюхая капусту. Судя по запаху, ее есть нельзя. Но Рома – будет. Потому что официант – это его потенциальный избиратель. А избиратель должен видеть, что у Романа слова не расходятся с делом. У него расходятся только полы пиджака. – Мы создаем гражданский актив. Вот аванс. Ничего, что в долларах? Я сказал своим, что в следующий раз – только евро, но ты же знаешь – инерция и лень. Инерция и лень…

– На когда? – спрашиваю я.

– Навсегда, – улыбается Рома.

Мы – не посторонние друг другу люди. А раз в жизни, в течение одной минуты (иногда двух) даже посторонние люди могут любить друг друга. Взаимно и бесконечно. Минуты достаточно, чтобы вдохнуть и выдохнуть семейную (или романтическую, или даже эротическую) историю с человеком, сидящим напротив в очереди к стоматологу.

Но мы – не посторонние…

Поэтому наше чувство длится минуты четыре. Зато при каждой встрече.

Это все из-за того, что нам не надо предъявлять друг другу бэкграунд.

Кстати о капусте. Наш заведующий говорит, что древние римляне очень любили капусту. А самое полезное в капусте содержится в кочерыжке. Но римляне об этом не знали и потому отдавали кочерыжку рабам.

Четыре минуты при каждой встрече мы с Ромой – кочерыжки. Поэтому он может признаться, что пьет транквилизаторы, красит виски (надеюсь, не гуашью) и что я – умная. И что он мне немного не доплачивает, снимая свой процент.

А я могу признаться, что ни черта не смыслю в сайентологии, энергосбережении, но чудо поисковых систем делает меня умной и местами – гениальной.

И еще я могу признаться, что по моему велению, по моему хотению, наверное, приедет Николь.

– Я знал, что ей там будет скучно и тошно, – радуется Роман. – Николь создана для треша!

– «Треш» – это «мусор», – сомневаюсь я.

– Да? Перепутал. Для смеша! А приличный смеш можно организовать только здесь. У нас. Давно пора было бросить этого козла!

Я не была уверена, что мы с Романом одинаково переводим слово «smash». И точно! Я потом дома посмотрела в словаре. Он, наверное, имел в виду американский вариант – «большой успех, триумф». А я учила это слово как «внезапное падение, гибель, катастрофа».

Не мог же Роман радоваться тому, что Николь вернется, чтобы навернуться тут со всех ног, обанкротиться и разбиться вдребезги…

А за козла он уже ответил. Я встала за Алекса горой и отказалась от «возможностей современного ракетостроения».

А Роман сказал, что Лешка – все равно козел, козлище и козобород, каких свет не видывал.

А я сказала, что еще одно слово – и в минусах окажется утилизация бытовых отходов.

И он сдался.

– Когда она приедет? – спросил Роман.

– Думаю, что в ноябре, – сказала я.

– Отлично! Мы покажем ей Кузькину мать!

Конечно…

Конечно, мы покажем ей меня.

И это будет месть.

Конечно, я вытащу птичку из золотой клетки и окуну ее мордой в дерьмо.

Конечно, дорогой Алекс, но никто не виноват, что она, твоя драгоценная Николь, принимает это наше дерьмо (где никогда нельзя было, есть и будет жить) за любовь.

И если ты напишешь мне что-нибудь еще вроде «Ты хочешь с ней поквитаться?», то я… То я…

А что я сделаю, Кузя?

Я же ничего не могу. Я просто снова забуду, как он сказал мне: «Ласточка моя…» Но больше – ничего такого…

Потому что он – бедный-бедный… Потому что дурдом – там кажется ему лучше, чем счастье – здесь.

Какой-то ген, Кузя, мутировал у него безвозвратно.

Но мы не будем проверять, какой… На пятьдесят процентов нас это не касается.

А это очень много – пятьдесят процентов. Любой врач, любой физик тебе это подтвердит.

«Либо взорвется, либо нет» – это уже намного лучше, чем «скорее всего взорвется», а?

Часть 2

Николь пишет Го

Сижу на деке. Не на дека-дураболине, а на крыше. Дека – настил над первым этажом. У американцев так принято. Думаю о тебе. Если бы мы с тобой поцеловались, я бы точно знала, есть ли у тебя усы. Правило номер пять: чтобы узнать о чем-то наверняка, обязательно нужно об это уколоться (действительно во всех случаях, кроме наркотиков).

Итак, усы… И еще четыре правила, которые я пока не придумала. Потому что я – Шанель. Она тоже начала с пятого номера.

У настоящей женщины должны быть большие шаги.

– Бабушка, зачем тебе такие большие ноги?

– Чтобы перешагивать через тебя, детка! Сижу на деке. Думаю о тебе. Осознаю. Я – умная, уставшая и красивая. Во мне всего больше, чем в тебе. Плюс жопа. Ты сказал, что у меня красивая жопа. А Настя сказала, что только дети все большое считают красивым. Я засмеялась первая.

Тут все меня называют bum,[5] так что ты попал в точку, а Настя, как обычно, села в лужу. Она моложе меня на десять лет, ничего? И худее на двадцать килограммов. Но она такая нудная, такая ответственная, что общаться с ней может только телевизор. Канал Би-би-си.

А я – клоун. Вместо фитнеса я хожу курить без лифта. Семь этажей туда, семь сюда. Другой на моем месте уже бы загнулся, похудел или бросил. А ни черта! Семь – туда, семь – сюда. А на ляжках – все равно целлюлит. Но у тех, кто не курит, тоже целлюлит!

Тебе со мной повезло, хотя Настя обязательно скажет или напишет, что я – стерва, предательница и провокатор.

Не верь! Маленькая девочка, которая все еще живет внутри моего старого клоуна, ждет, когда ей разрешат выйти. Она так давно ждет, что может оказаться седой. Но мы ее покрасим зеленкой – в цвет надежды.

У тебя родинка на сгибе локтя. У меня – на запястье. У тебя черные глаза. Моя бабушка называла такие «карыми». Через «ы». Я билась за «и» во втором слоге до первой крови, пока бабушка не хватала меня за ухо и не выводила во двор – ждать маму. А маму мою можно было ждать долго. Всю зиму, всю весну, все лето… Иногда она не приезжала даже осенью. У мамы были большие жизненные планы. Мама пела.

Ты заметил, как хорошо я разбираюсь в музыке? Это гены.

Мама пела в ресторанах, исполняя на бис партию «Травиаты». Ей попадалась гурманская публика, потому что жрать в советских ресторанах было нечего. А по четвергам там был рыбный день, и мама пела джаз. Элла Фитцджеральд – это наше мясо.

Мама – против тебя. Против нас и против меня. Я сижу на деке. Она выходит и садится в отдалении. Десять лет она живет с нами в Сиэтле, она здесь большая знаменитость. Она поет во всех церковных хорах, и лучше всего она поет в церкви Слова Божьего. Недавно вышел диск, голос моей мамы звучит громко и чисто. Она так заливается на этом диске, что мне хочется притопывать и прихлопывать и ждать ее во дворе. Долго-долго. И чтобы она не приезжала, а за калиткой была дорога. Но калитки и заборы здесь не приняты.

У тебя черные глаза. У меня желтые. В нашей новой будущей стране будет черно-желтый флаг. Не волнуйся, не скоро. Тебе же еще надо вылезти из подгузников и переждать мое очередное увлечение.

Конечно, у меня есть увлечение. Назло Насте я увлеклась ее мужем. Смотрю на него пристально, медленно моргаю, таинственно улыбаюсь, как будто у меня секрет.

Но у меня же и правда секрет.

Ты…

А у тебя – уроки, домашние задания и замечания в дневнике. А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а. «Ваш сын плюнул соседу по парте в рот. Прошу принять меры». – «Меры приняты. Сосед закрыл рот».

Мама говорит, что Алекс меня бросит. Интересно, как далеко он может меня бросить, если я…

Что я? Не скажу… Мы еще будем играть в преферанс, и я покажу тебе свои карты. Но раньше – ни-ни.

На место мамы приходит Алекс. Сейчас он будет меня бросать. Ага. Смотри.

– Что ты тут сидишь?

– Жду…

– Кого?

– Ноября.

– Я вспотел. Брось мои вещи в машинку. Они провоняют весь подвал.

Правда жизни: я вся в любви и творчестве, а он вспотел. У правильных людей правильно работают все железы и протоки. Правильные люди занимаются спортом, умеренно выпивают, не смешивают, не накуриваются, командуют, сидят на диете, следят за своими счетами, уважают старость, помогают молодым и стесняются громко чихать, кашлять и пукать.

Пот – это единственное неприличное проявление телесности, которое они себе позволяют. И то после посещения психоаналитика.

Твоя первая женщина была правильной? Или тебе повезло?

Если бы тебя звали Оля, то у нас могла бы получиться пионерская повесть Анатолия Алексина, которую ты – фанатик Гарри Поттера – не читал. «Оля пишет Коле», «Коля пишет Оле». Ха…

Пойду – накурюсь и на дискотеку. Там – напьюсь. Я буду сотрясать энергию Вселенной, и пусть тебя колбасит. Я правильно употребила это слово?

Правило номер девятнадцать: когда мне хорошо, весело должно быть всем.

Го пишет Николь

У меня есть содрогание. И оно мне дано не для секса! А для просмотра советских фильмов тридцатых годов. В нашем классе я один знаю о том, что они вообще существуют. Мой дед – фанат Путина и Любови Орловой.

Дед подпевает: «Широка страна моя родная…»

А я – содрогаюсь.

Что будет делать почтальонша из «Волги-Волги», когда фашистские снаряды посыпятся прямо на ее плавсредство? Как будет танцевать «я из пушки в небо уйду» Марион Диксон, если в небе – одни «мессершмитты»? Переживут ли блокаду «Веселые ребята»?

В старых фильмах тридцатых годов люди любили друг друга, пели, танцевали, смеялись, соцсоревновались… А впереди была война, заранее объявлявшая всю их предыдущую жизнь бессмысленной.

Я – умный. В двадцать три года Сен-Жюсту уже отрубили голову. Так что еще пять лет на революцию и «долой монархию» у меня есть.

А фильмы семидесятых я смотрел с радостью. Потому что был маленький и дурак. Не знал…

Теперь знаю…

Хочешь плакать, ответь на вопрос: «Что с ними было вчера и стало сегодня?» С теми, которые любили друг друга, волновались, ссорились, пили водку, ходили друг к другу в гости, презирали предателей, умели дружить.

Интересно, они вообще выжили?

…Сотрудники статистического учреждения в начале девяностых лет пять не получали зарплату. Новосельцев подвизался на маркетинговых исследованиях (но слова «маркетинг» тогда еще никто не знал): он анализировал пустой рынок легкой промышленности и советовал бизнесменам, что лучше развивать. Но легкая промышленность начала девяностых была турецкой и китайской, заказов было мало. А в доме трое детей. И жена – начальница. Людмила Прокофьевна, товарищ Калугина, которая звонила министру и требовала зарплаты для коллектива. А потом вступила в коммунистическую партию и стала верить Зюганову. В 1996 году она агитировала против Ельцина, а когда Зюганов проиграл, слегла и согласилась на предложение Верочки поработать у нее. Для начала – секретаршей. Потому что Верочка открыла магазин. Сначала это была комиссионка, где Верочка продавала свои сапоги, о которых Калугина как-то сказала, что они «вызывающие». Потом Верочка стала брать на комиссию вещи подруг и китайские куртки – их начала возить Шурочка из профкома. Шурочка из профкома однажды взяла все собранные на юбилей Бубликова деньги, но не купила подарок, а махнула в Китай. Открыла «золотую жилу».

Сам Бубликов тоже ушел из статистического учреждения. В шоу-бизнес. Он начал организовывать конкурсы красоты и модельные агентства. В среде шоу-бизнеса считался странным, потому что на моделей любил смотреть снизу. Его кресло в жюри специально ставили внизу. Под самым подиумом. Только с этого ракурса он умел оценивать женскую красоту.

У Самохвалова – все хорошо. Он сразу ушел к демократам, подружился с Чубайсом, подарил ему швейцарскую ручку и заделался младореформатором. Он очень хорошо нажился на ваучерах и приватизации, поэтому продал свою двухкомнатную квартиру и купил участок на Рублевке. Но от квартиры оставил себе только мобиле (такая вертящаяся хрень в виде люстры, помнишь?). Сейчас многие гости не понимают, зачем Самохвалову мобиле, и думают, что оно напоминает ему о тех временах, когда люди собирали металлолом и делали на нем состояния. Кстати, жену свою Самохвалов бросил. Потому что Бубликов подкинул пару моделей новейшей сборки, одна из них даже умудрилась забеременеть. И Самохвалов, как честный человек, был просто вынужден. Тем более что модель оказалась из «питерских», понаехавших в Москву в конце девяностых.

А вот эта, которая «в жутких розочках», как дурочка влюбленная в Самохвалова, она сначала тоже была в ужасном положении. Муж привык лечиться за государственный счет, сроднился с язвой и санаториями. Бедной женщине пришлось торговать трусами на рынке и заниматься математикой с племянницей местного мэра. Плюс свои сыновья – мальчишки, примкнувшие к «люберецким» (она же была из Подмосковья, помнишь?).

Так вот мальчишки-то и спасли ситуацию. Правда, в одного из них стреляли, и теперь он сильно хромает, а другой стрелял сам, но суд не смог этого доказать, потому что никто из судейских лично на стрельбах не присутствовал. В результате мальчик остался на свободе и в полном авторитете. Дела у детей «жутких розочек» пошли хорошо. Они вовремя легализовались, но часть активов перевели в оффшоры. Родителям они купили квартиру на Арбате, клинику в Бельгии, чтобы папа мог лечить язву. Два раза пытались заказать Самохвалова, но с тех пор, как он женился на «питерской», перестали думать об этих глупостях.

В конце концов дети «жутких розочек» согласились на развитие интернет-бизнеса, который им все время предлагали дети Новосельцевых. И не прогадали. Так что Калугина смогла уйти от Верочки и вернуться к своей любимой статистике. А Новосельцев – нет, не захотел. Старшие сыновья открыли ему маркетинговое бюро.

В общем, они победили. Наши всегда побеждают в войнах.

Только больше они не любили друг друга, не презирали предателей и не умели дружить. Бизнес, один сплошной бизнес.

И ничего личного.

Да?

Николь пишет Го

У нас в гостевом туалете зеленый кафель под мрамор. Я предложила сделать в стенах ниши, как во дворцах. И держать в нишах туалетную бумагу. Алекс сказал, что туалетная бумага должна висеть и легко отматываться.

Я вот думаю: что это? Алексу нравится дизайн общественных туалетов или он брезгует брать в руки мотки туалетной бумаги?

Я сделала ниши, потому что была без работы. Мой бизнес по пошиву штор рухнул. Мои шторы были дорогими, потому что я расписывала их вручную. Две штуки у меня взяли в клип Джастина Тимберлейка (но он еще не вышел на экраны), еще две я отослала Джоди Фостер в подарок. В месяц мне удавалось продать два-три комплекта. Но Алекс сказал, что это не бизнес, поэтому я восстановила свои знания по финансовой аналитике и пошла работать в(а-)банк. В банке долго не догадывались о том, что я мало чего смыслю, а когда стали догадываться, я уже была суперстар. Я бы хотела написать на своей визитке «суперстар», потому что это было бы правдой. За что бы я ни бралась, всегда побеждаю. Здесь я хотела написать «милый», но не могу тебе врать.

Милый у меня сейчас Игорь. Мы с ним увлеклись bungee jumping. Как это у вас называется – «банжи»? Банжо? Банджо? Возьми банджо´, сыграй мне на прощанье…

У вас это должно называться «тарзанка», но тарзанка не дает полного представления о том кайфе, который испытываем мы с Игорем.

Тарзанка не растягивается, она – тупая, грубая, сильная, длинная веревка, сделанная из молодой пеньки, дочери пня. И задача этой веревки просто держать вес. Тарзанка – как плохой любовник – все приходится делать самой: разгоняться, отталкиваться, лететь… Ты паришь (you hover), а она висит себе на дереве, унылая и безучастная. Конечно, с таким партнером долго не полетаешь. Бултых – и в воду. Мокро, противно, но что делать?

Мы с Игорем решили прыгнуть с моста над каналом, который соединяет Puget Sound[6] с озерами. Сначала пошли посмотреть. Испугались и напились. У нас все было с собой, мы же знали, что испугаемся. За Игоря в этом вопросе вообще можно ручаться головой. Он был пугливый до Насти, после Насти и вместо Насти тоже. Кстати, он меня любит, и это всем заметно. Но первую попытку он пропустил. Дружба с Алексом показалась ему дороже, чем роман со мной. Хорошо, что я не мстительная, врушка и дезертир. Если поле боя не нравится мне по эстетическим соображениям, я гордо сворачиваю знамена.

Мы напились на мосту и решили тренироваться на стационарной вышке. А пьяных туда не пускают. Мы обиделись и спели им:

В бананово-лимонном Сингапуре, в бури,

Когда поет и плачет океан

И гонит в ослепительной лазури

Птиц дальний караван…

Про птиц получилось так жалостливо, что я даже заплакала. А Игорь сказал:

– Мне кажется, что ты никогда не умрешь. Я обрадовалась и ответила, что тоже так считаю. Но слезы не унимались, всё катились, катились. И смотритель вышки уже хотел вызвать полицию и отправить Игоря в участок, но я ему улыбнулась, смотрителю. И он сказал, что я – weird. Это что-то среднее между «девушкой со странностями», «ведьмой» и «извращенкой».

Кстати, об извращениях. Bungee jumping – это только первый этап. Когда мы освоим его так, что заскучаем, то перейдем к высшей фазе – банжи-сексу. Мы будем прыгать голыми, и наши внешние органы будут болтаться и падать нам на лицо. Мои – точно будут, потому что у меня красивые и большие внешние грудные органы.

А какие у Игоря, я не знаю. Честно.

Он сказал:

– Ты не поняла. Я думаю, что ты специально ведешь себя как ребенок, заметь, даже не девочка, а именно ребенок, только для того чтобы не умереть. Это panic flight.[7]

– Нет, просто бегство из тюрьмы. Просто escape.[8]

Вот тут мы и поцеловались. Как алеуты, нашедшие золотой слиток. Настя бы одобрила – и слиток, и поцелуй. Она, кстати, тоже сделала себе ниши. Но в гостиной. И хранит в них картины и красотушки. Из здорового прагматизма и тяги к свободе, проявленных моей туалетной бумагой, выросло целое направление местного дизайна.

А Игорь выступил против банжи-секса. Он сказал, что когда человек обсирается (или лучше сказать – укакивается?), ему вообще не до секса. Из этого я делаю вывод, что значительная часть людей всю свою жизнь проводит в дерьме.

Я не зачту Игорю вторую попытку. Но наверное, дам еще третью.

Я забыла… Я забыла написать тебе еще о чем-то очень для тебя важном. Что бы это могло быть? Настя передавала тебе привет. Мы тоже сослали Кристину. Но только на weekend и на Кубу, и теперь беспокоимся о здоровье Фиделя. А вдруг беспокоиться уже не о чем, и Куба вошла в Венесуэлу?

Что еще? Алекс меня не бросил. Наоборот. Он собирается меня лечить. В очень хорошей клинике закрытого типа. Ничего страшного и печального, я уже договорилась с Игорем. Он будет носить мне молочные коктейли с водкой. Бр-р-р, не люблю молоко, но придется терпеть. Если меня не вылечат, то обязательно выпустят. А если вылечат, то вряд ли я сама захочу уйти из прекрасного места закрытого типа с видом на хребет по имени Олимпик…

Вспомнила!!!

Го! Наши не всегда побеждают в войнах. Среди них есть убежденные пацифисты, дезертиры и трусы (miserable cowards[9]). Зато у этих пацифистов, дезертиров и трусов есть много личного. Очень-очень-очень-очень много…

Го пишет Николь

У Мани – нос. На носу – всегда прыщ. Это самый уютный нос в истории человечества. Его можно полностью охватить сознанием и ртом. А можно засунуть в дырку за ключицей, чтобы он там сопел. По нему хорошо бегать указательным пальцем. Старт – между бровей, финиш – над губой.

У носа с прыщом есть еще глаза, волосы и попа. Но это не так важно. Нос меня кадрил, и я на него запал.

Когда она увозила свой нос с дискотеки, я рыдал. У нас это слово принято писать с мягким знаком: «рыдаль». Мягкий знак – самый простой способ превратить глаголы в существительные. И таким образом отменить проблему действия вообще.

Если ты не успеваешь за моей мыслью, я потом тебе объясню.

Я – рыдаль, но сел в авто (папиково) и поехал за ними. За Маней, ее носом и ее подругой. Жаль, что в три часа ночи нет пробок. Без пробок очень трудно купить цветы и не потерять цель. Еще вину без пробок трудно, дыркам там… Но людям – труднее всего. Я позвонил другу, друг позвонил в магазин по пути следования, магазин всем своим составом (в количестве двух человек) выскочил на проспект. Один член состава сунул мне букет, другой записал номер моей машины. Я уже начал бояться, что они не возьмут с меня денег.

Не волнуйся, обошлось. У них даже не было сдачи.

Во дворе ее дома я быстро подошел к такси и открыл дверцу (галантно?). Она сказала:

– Закройте, дует. Я сейчас расплачу´сь, и вы поедете.

– Я уже приехал.

– Куда? – спросила она, ковыряясь в сумке. (Может, мне надо было расплатиться с ее таксистом? Не галантно?)

– Вот… – Я засунул в машину цветы.

– В три часа ночи самое время, – сказала она.

– А когда время?

Я же честно не знаю, существует ли время цветов. Время листьев. Корней. Час деревьев. Минута травы. Хотя почему только минута?

Я все знаю о времени травы и ничего – о времени цветов.

– Если вы маньяк, то вам не повезло, – сказала она, хлопая дверцей. Ее нос был весь на свету. Прямо под фонарем. В тени сидела (стояла, лежала, не важно) подруга.

– Почему?

– Потому что я сама – маньяк!

– Да? – Я удивился до полного счастья. Ты, кстати, знаешь, что счастье – это возможность удивиться?

– Да, – устало сказала она. – Ручка, ботинки, плащ – что лишнее?

– Ручка.

– Настоящий маньяк должен был ответить «плащ». Лишнее – плащ!

– Надо снять плащ? – спросил я. Была осень, но без морозов. Я мог бы раздеться. Я голый – красивый.

– Абсолютно нормальный человек. Молодец, – похвалила она. – А плащ лишний, потому что он не оставляет следов. Понял?

Я понял. Это было год назад. Сегодня мы с Маней решаем проблему, как засунуть гуся в кувшин. Пока – в чисто теоретическом плане. Все еще жалко гуся.

Мы с Маней дружим. Ходим в кино, потому что у нее роман (с большой и с маленькой буквы одновременно). Пьем водку, потому что Маня старше меня на три года. И ссоримся, потому что дружим. Если бы у нас была любовь, то мы бы давно расстались.

Но мы не расстаемся, мы держим тусовку. Сейчас правильно сказать – тус. Раньше тусовка была девочкой, теперь стала мальчиком. Операция по смене пола. Все хотят быть мужчинами. Английского аналога нет. Ту с.

У Кати – «лексус», у Вовы – «тойота-авенсис», у Миши – «хонда-легенда», у Даши – «нисан-микро» («нисан» – микро, а Даша – макро; ее папа прикололся и купил ей машину для похудения).

У меня тоже есть авто. Но Маня велит называть его просто «авто».

У меня тоже есть папа.

Мы – тусовка содержанок. Мы – папиковы дети. Это концептуально. Нам концептуально ставят балл А (или двенадцать, или сто, смотря как заморачивается лицей), потому что нашим папикам к лицу наша золотая медаль. Нам наливают и забивают (не везде, не всегда; трава – последний бастион чести). Нас в упор не видят на дорогах, если мы ездим без прав. Нам привозят на дом шмотье – «мерьте, гости дорогие!».

А мы упорно ищем говно. Вова увлекся физикой. Теоретической. Пропал пацан. Он уже весь в ядрах, а поступать только через год. Катя-лексус живет в участке. Она любит милицию, ее там воспитывают, кормят бутербродами и держат в обезьяннике (по личной просьбе, пока не протрезвеет). Даша ищет говно везде, где ступает ее нога. Она собирает попытки изнасилования, грабежи, драки, удавшиеся избиения, кражи в магазинах, помощь в приютах для собак, налеты на мусорки и рубилово в средневековых одеждах. Даша – толстая, к ней прилипает особенно много. У нее тысячи рассказов про говно. Наверное, она будет писательницей.

О Мише-хонде я не скажу, потому что пообещал ему. Он хочет стать нашим чемпионом.

Ты тоже ищешь говна, потому что думаешь, что оно и есть – настоящее, неподдельное и вонючее?

Моя мама (надо бы уже называть ее «мать», но все никак) говорит, что рыбак рыбака видит издалека. Ты нашла меня по запаху?

Можно я скажу Мише, что он – серебряный призер? А от меня прет через океаны? Или не прет?

А еще моя мама хочет всем понравиться. Она чинит зубы не в «Эстетике», где все сворачиваются в фигу и запрыгивают в рот на носочках, а в обычной поликлинике. Она ездит общественным транспортом и сама готовит. А я люблю суши, «Макдоналдс» и чебуреки на остановке. Я люблю вытирать руки об штаны, но чтобы штаны были C’N’C.

Я хочу понравиться себе. В нашей битве «нравится – не нравится» у моей мамы больше шансов. Я ставлю на нее.

Пусть ты приедешь?

Николь пишет Го

Нэнси сказала: «Я научилась быть сильной, но так и не стала счастливой…»

Я спросила: «А зачем ты училась на сильную, если хотела быть счастливой?»

Она сказала, что я – самовлюбленная дура. (И не само-! Просто влюбленная. Но Нэнси еще об этом не знает.)

Зачем учиться на инженера, если хочешь быть врачом? Зачем жениться, если хочешь просто трахаться?

Очень высокий конкурс в медицинский? Без штампа в паспорте не дают?

Бред-бред-бред! Теперь об этом бреде никто не помнит. И нечего дышать и плакать на обстоятельства, потому что все обстоятельства – в зеркале.

Мой случай – исключение, потому что я – уникум и слишком талантлива, чтобы быть просто кем-то. Я могу быть всем, и я есть всё. Я бы никогда и не училась на сильную. Зачем?

Если тебя уже родили с преимуществом женского положения, глупо себя кастрировать, чтобы стать вровень с этим вот… человеком рода М.

Нэнси не согласна. Во-первых, она не понимает, что именно отрезают у женщины при кастрации. Во-вторых, она не видит преимуществ. В-третьих, на курсах силы она действительно получила золотую медаль. У нее та-а-а-акие трицепсы! Шучу…

При кастрации у женщин отрезают фантомную опухоль «бабы – дуры» и все ее метастазы типа «самая умная женщина все равно глупее самого среднего мужчины», «говорите медленнее, я – блондинка», «ум – это так эротично, милый».

Господи, и как можно без всей этой роскоши жить? Как?!! Наша дурость – это и блиндаж, и небоскреб, и дворец. Это как член. Ее можно всунуть во что угодно, когда угодно, сколько угодно и ни фига ни за что не отвечать!

Я презираю феминисток, но дружу с Нэнси. В девичестве она – Анна, советская мулатка. Папа – принц из Занзибара, мама живет с ней здесь и хочет ранчо. А Нэнси она не потому, что Анна, а потому что «дым сигарет с ментолом, а я нашел другую, хоть не люблю, но целую, а когда я ее обнимаю, все равно я тебя вспоминаю».

«Нэнси» – это группа. Вокально-инструментальный ансамбль. Практически Джастин Тимберлейк, только пьяный, быдловатый и в ресторане на трассе Москва—Симферополь. В общем, мне тоже нравится эта песня. Я ее пою красиво. Нэнси плачет и просит меня немедленно заткнуться.

У нее приют бродячих кроликов. Хотя в нем встречаются и сурки, а также опоссумы и лисицы. Одна лисица. Я думаю, что она забежала случайно, чтобы сожрать кроликов. Но Нэнси накормила ее фастфудом и отбила охотничий инстинкт. «Макдоналдс» любить не надо. Если ты, конечно, хищник.

А бродячие кролики – это животные, оставшиеся без завещания. Злые домовладельцы выгоняют их из квартир после смерти хозяев. Получается напасть. Кролик сидит в кустах и может выскочить на бульвар или хайвей. Ему очень страшно, у него дрожат хвостик и губа (заячья?).

Поймать бродячего кролика – тоже задача, потому что его легче пристрелить, чем догнать. Но Нэнси удается. Она знает волшебное слово.

Это удивительно – знать волшебные слова и не быть счастливой!

Я – счастливая, Го! Я очень счастливая.

Моего кролика звали Шуша. Мы думали, что взяли его старым. А он прожил у нас десять лет. Алекс говорил, что Шуша – Вечный Кролик (как Вечный Жид). Только он, конечно, умер. Сначала заболел, и Алекс стал возить его в клинику. Алекс его мучил, но думал, что спасает, делает все, что может. У Алекса есть стремление к очищенной совести. Совесть без нитратов, витаминов, минералов, ядов и канцерогенных веществ.

Шуша принимал уколы и таблетки, в его глазах стояли слезы. Он просился на волю. Надо было быть Алексом, чтобы этого не слышать. Шуша кричал: «Отвяжись, убей меня, отпусти!», но Алекс был неумолим.

Пытка жизнью. Сильный, но несчастливый. Здоровый, но не радостный. Успешный но скучающий. Между тем они почему-то не кричат: «Отпусти!» Терпят. Только из-за этих молчаливо-терпеливых я пошла у Алекса на поводу.

Но Шуша не унимался. Он просил не держать его. Я хотела отрубить ему голову, но в наших магазинах не продаются гильотины. Шушу усыпили.

Как объяснить? Я уснула вместе с ним? Нет, я слишком живая, чтобы так поступить с собой. Я испугалась, что когда-нибудь Алекс станет так спасать меня? Да, но так просто я не дамся. Я выкушу себя из любой «зашивки». Я запаниковала? Я плакала? Я впала в депрессию? Нет.

Я хотела, чтобы он мне снился. Кролик Шуша. Чтобы каждую ночь, которая ничем не хуже, чем день, он был в моей жизни. Я могла бы его кормить, рассказывать анекдоты и рисовать его на тканях. Например, на простынях. Потому что шторы меня уже не интересуют.

В общем, я, как всегда, хотела немного. Но он не приходил. Ни ко мне в сон, ни в приют бродячих кроликов. Его не было. Нигде-нигде его не было.

Зато появился ты.

Мы с тобой одинаково тревожим космос. Мы – везучие и счастливые люди. Ты хочешь много говна и получаешь меня, похудевшую, конечно, но не истаявшую, как некоторые фотомодели.

Я хочу кролика Шушу, а получаю тебя – в чистом виде, без проверки на кроличьи способности.

У нас все впереди. И твоя куча может вырасти килограммов до ста (мой личный рекорд – сто один, не стану писать тебе, сколько это в фунтах), а мой кролик – быть записанным на простынях в масле или в акварели.

Николь пишет Го

Я забыла тебе сказать, что я всегда была счастливой. Этому нельзя научиться, наверное. Я, например, ни разу не видела онаниста, поэтому мои представления о мужчинах, несмотря ни на что, самые лучшие и самые прекрасные. А все девочки, которым случалось это видеть, мужчин жалеют. И это понятно. И в дождь, и в зной – стоит, продувается на ветрах, ради чего?

Еще меня сразу приняли в музыкальную и художественную школу. В школьном спектакле «Медея» (наш литератор был повернут на античности) я играла коринфскую принцессу. Ты не представляешь себе, как мне все завидовали. Особенно в сцене сгорания. Я очень красиво горю. Но хороша и в мороженом виде. Снегурочку я вообще играла раз сто. И не потому, что мне сто лет, а потому что у нас были подшефные – детские сады и производственное предприятие «Олимп», производившее трусы и колготки.

Мне не было больно в родах. Только интересно. Я бы хотела рожать с зеркалом, чтобы видеть процесс. Не каждый же день такое кино.

У меня всегда все получается. Здесь, в Сиэтле, я появилась слишком поздно, но меня все равно лихорадит. Если не золотом, то чем?

Я живу в ощущении и предчувствии счастья. Я такая дууууууура, что могу присоединить к себе шаттл и отпугнуть от планеты Земля всех инопланетян.

Я – слабая. Надо мной надо трудиться, тогда счастья станет еще больше.

Все вышеизложенное – бессвязно. Перед прочтением – сжечь.

Го пишет Николь

«Надо развивать память. Надо тренировать память. В памяти – ваше оружие по завоеванию мира», – это психолог. У нас работает специальный психолог, который объясняет нашим родителям, почему мы такие придурки. Он считает, что мы – индиго.

Индиго – это не манго. И не маракуйя. Это марка Творца-производителя, пославшего нас в мир с осознаваемой миссией (фраза из конспекта; закручена тем же психологом).

Короче, фишка в том, что я должен знать, зачем родился, и тупо куда-то идти с флагами.

При чем тут память?

Откуда я знаю, при чем тут память? Я думаю, что так психолог приманивает нас читать книжки и учить стихи. А мы читаем чужие ЖЖ и учим чужие языки.

Мне хватало памяти компьютера, родителей и энциклопедий со словарями. Дни рождения я записывал в телефон. Что еще?

Ничего.

Ничего.

Ничего.

Мы пишем тестовые контрольные работы по специальной методике. Правила такие: берешь в руки ручку (лучше – в правую), кладешь листок с заданиями прямо перед собой, рукой с ручкой делаешь три круга над листочком по часовой стрелке, потом – против. Если кругов для полной отключки сознания не хватает, можно два-три раза повторить. Следующий шаг – надо крепко зажмуриться, при этом ручка с рукой должна находиться в воздухе, прямо над листком. Не открывая глаз (это трудно, но можно потренироваться дома) надо резко опустить ручку на листок и возле места слепого попадания поставить птичку (некоторые ставят плюсик; птичка или плюсик – в методике не принципиально).

Это – всё.

Больше ничего делать не надо. Тест пройден.

Видишь? Я делаю круги. Я пытаюсь зажмуриться. Жмурюсь!!!

Всё. Мне теперь обязательно нужна память. Сейчас она похожа на пролитый бензин. Слишком не растекается, но все время переливается радугами. В каждом цвете – ты.

Ты, похожая на полосатый надувной матрас. Ты, разбегающаяся волнами разных звуков. Ты, плоско смеющаяся из желтого и фиолетового. Ты, обижающаяся за слово «плоско».

Я боюсь, что память зависнет только одной картинкой. Боюсь, потому что не выбрал, какую именно я хочу видеть всегда.

Причем я-то готов видеть любую. Но вдруг ты плохо на ней получишься? И расстроишься?

Мне обязательно нужна память. Потому что, если потом совсем ничего не будет – ни тебя, ни меня, ни папы с мамой, хотя папа с мамой тут лишние… Если ничего не будет, она-то останется? Психолог определенно обещал, что остается только память. А значит, я буду есть ее по кусочкам, чтобы хватило. На сколько хватило? Я не знаю, поэтому кусочки будут очень маленькими. Их никто, кроме меня, не увидит.

Я буду тренироваться. Учить наизусть твои тексты и…

Не могу больше жмуриться. Но не хочу открывать глаза.

Маня говорит, что гусь, которого мы никак не посадим в кувшин, может быть нарисованным. И тогда в кувшин может поместиться целое стадо гусей.

Нарисуй меня на своих шторах, простынях и туалетной бумаге. Я – симпатичный. Тебе со мной будет весело.

Нарисуй меня, даже если в твоем кувшине уже нет места от других гусей. Я – маленький, я помещусь.

Часть 3

– Я самая красивая в этом аэропорту. И, как обычно, на меня пялятся все мужики. И маленькие и большие. Ура…

Это – явление Николь. Можно так: это явление – Николь.

Сказать ей, что мужики как дети? Или она сама должна об этом знать?

Мужики, например, завистливы как дети. Завидущи. Хвастливы и трусливы. Но послушны и открыты.

Если дети видят перо индейца, то хотят себе точно такое же. Вместе с пером они обычно отбирают землю, дом и возможность жить. Не дети отбирают, а мужики. Дети все-таки умеют ограничиваться. Подзатыльником, например. Страшной угрозой про папу, у которого «до неба». Их можно силой увести за руку. Поставить в угол. Мужики, напротив, в битве за перо готовы вернуться домой на щитах. И это – не по-детски. Потому что – ни себе, ни людям.

Она была в шляпке. Жаль, Кузя, что ты не поехала со мной.

Шляпка – зелено-желтая, небольшая. Николь сказала, что ее «головной убор решен в стилистике минимализма». На полях немного фруктов (груша, дыня и авокадо). Почти в натуральную величину. И два маленьких перышка с левой стороны. Очень ярких. Думаю, искусственных.

Николь была в шляпке, в джинсах, пуховике (тонком, хорошо стеганом, розовом). Она сказала, что рада меня видеть. Мы поцеловались, выпили кофе из автомата. Николь – кофе, а я – чай. Ужасная гадость…

– Я пока поживу у тебя, – вздохнула Николь.

– Он не пришел? – догадалась я.

– Не поймал сигнал. А должен был… – Она грустно сняла шляпку и выбросила ее в урну. В авокадо, вероятно, был вживлен (всажен?) передатчик. И он забарахлил. Не оправдал надежд.

Она была такая дура с этими своими коровьими глазами, слезами, зелеными стрелками по нижнему веку. Она была такая несчастная, поникшая… Она была такая чудовищная, такая аляповатая, такая омерзительно плюющая на меня и на всех, кто таскал туда-сюда чемоданы, опаздывал на регистрацию и размахивал букетами.

Я завидовала ей. Очень. И мы поехали домой, чтобы обсудить план.

План был такой. Пункт первый: испортить мне жизнь (в точной формулировке – «помочь тебе определиться, чего ты действительно хочешь. Я, собственно, и ради тебя тоже…»). Пункт второй: инкогнито познакомиться с его родителями; найти работу; снять жилье. Пункт третий: победить.

– «Победить» – это уехать? – спросила я.

– А я думала, что ты не позволишь мне снимать жилье, – вздохнула она. – Жадина ты, Олька, говядина.

Я обиделась и поехала на защиту. Диссертации, а не отечества.

Все защиты у нас по пятницам. И самолеты из Мюнхена – тоже по пятницам. Николь увязалась за мной. Я стояла на троллейбусной остановке (назло! Специально! Я сказала, что у нас после защиты – бухают, а пьяная я за руль не сажусь! И если ей так сильно надо, то милости просим – аттракцион небывалого зажиманса).

Она прыгнула в троллейбус и стала громко шептать мне на ухо:

– Что-то меня еще никто не лапает! Сколько можно ждать?!

– Ждать можно всю жизнь, – сказала контролерша.

И я с ней была совершенно согласна. Если ездить исключительно в пустых троллейбусах, то ждать можно действительно всю жизнь.

– Так, может, вы меня и облапаете? – нежно спросила Николь. Здесь, на родине, – Николь Николаевна. Тетка в пуховике.

– Я? – обиделась контролерша. Тоже какая-нибудь Михайловна. И в пуховике ничуть не хуже, чем у Николь.

– Если хотите, то можете вместе…

– Ты что – дура? – Лицо контролерши просветлело. На щеках заиграли ямочки, во рту блеснула коронка. Наверное, золотая. Сделанная на заказ из обручального кольца.

– Ну да, – улыбнулась Николь мягко. – Это все знают…

«Шух», – сказал троллейбус.

И уехал. Они уехали, а я просочилась в дверную щель. И сбежала. То есть осталась. В общем, победила. Я так всегда побеждаю. Потом, конечно, раскаиваюсь, прошу прощения, иногда даже бываю прощенной.

«Чего ты действительно хочешь, Оля?»

«Оладиков…»

У меня очень просто с желаниями. И крайне затруднительно с мечтами.

И я не пошла на защиту, потому что она рассчитана на здорового человека, который легко переносит (и любит!) Петросяна (надо ли подавать Петросяна со звездочкой-пояснением? Или через сто лет он все равно будет существовать?). Защита рассчитана на здорового человека, который хочет бросать бумажки в урну, есть бутерброды с колбасой, ждать банкета и рассуждать об ужасах «этого поколения».

А я – больна. Я больна Николью (опасная разновидность шизофрении, выражается в осознании вариативности жизни. И не надо спрашивать, где я набралась таких слов. Ясно же было сказано: шла на защиту!).

Я, ура, больна. Но это не всем видно. Если Николь не вернется под утро, то уже в десять часов вечера я на всякий случай буду звонить в морг. Меня там знают. К счастью, пока не в лицо и под псевдонимом. Еще я буду звонить в справочную аэропорта. В службу безопасности. Роме, Грише и Мише. Я буду звонить Кузе и Кузиным друзьям. И все мы вместе выйдем ночью с фонарями, чтобы найти человека. Того самого, которого Диоген не смог найти днем с огнем.

Дурак был Диоген.

А пока я буду тереть яблочки и колотить тесто на оладьи. В смысле, итить, колотить, подпрыгивать.

Через оладьи я восхожу к матюкам. А хотелось бы восходить через что-то другое, более чувственное, что ли…

* * *

Как объяснить детям, что суббота – не рабочий день? И воскресенье, кстати, тоже… выходной.

Кричать в утробу? Стучать по пузу морзянкой? Показывать пупку документальный фильм об устройстве человеческого календаря?

«Дорогой плод! Мы, работники клиники, были бы очень признательны, если бы ты учел наши пожелания и отложил схватки до понедельника. Поверь, дорогой плод, в выходные дни у нас практически ничего не происходит. С утра все стараются поспать подольше. Некоторым удается додержать себя в постели до восьми и даже до полдевятого. Потом все стараются поваляться. И валяются – минут пятнадцать… Потом завтрак, закупка продуктов и снова заслуженный отдых. Многие спят, некоторые ездят на охоту, кто по магазинам, кто с ружьем. Есть еще дача и, конечно, «карусели». Но кто тебя, дорогой плод, туда пустит? И зачем тебе экстрим, если ты и так всю свою жизнь висишь, извини, вниз головой, размахиваешь руками, сучишь ногами и подпрыгиваешь? И все это – в теплой воде и полной темноте… Поверь, это круче, чем карусели…

И потом, ты должен знать, что все неприятности, в том числе и «новая жизнь», должны начинаться с понедельника. Ты спешишь взвеситься? Измерить окружность головы и рост? Ты хочешь получить оценку по шкале Апгар и выяснить, что кто-то получил больше? Повремени, дружище! И в понедельник (а также во вторник, среду, четверг и пятницу) ты получишь более высокий бал. Хотя «терпение» не входит в шкалу Апгар, поверь мне, оно ценится! Ценится более, чем ты можешь подумать…»

«Плод» или «ребенок»?

Потапов-старший считал, что термин «плод» обесценивает потерю. Если вдруг что…

Никита Сергеевич не был в этом уверен. И даже был категорически против. Но в интересах рожениц молчал и соглашался.

«Дорогой плод! Потерпи, а? Два дня в твоем положении ничего не решают. Это потом, когда ты выйдешь, счет пойдет на минуты… А пока время принадлежит тебе. А не ты – ему… Мы обращаемся к тебе всей нашей клиникой. Отцы тоже присоединяются. Напиться им в субботу и друзей собрать, конечно, проще. Но и контроль со стороны твоей матушки в субботу-то будет жестче. Дорогой плод, во имя отца, а?..»

По субботам Никита Сергеевич много лет вел анонимный прием женщин. То есть женщины приходили вполне реальные, настоящие, крупные и мелкие. Но – без имен. И без фамилий. Никита Сергеевич шифровал их латинскими буквами, датой и возрастом. В его деле, в их общем деле, можно было быть безымянной, но нельзя было без даты рождения и первой менструации.

…Раньше он называл их «немолодыми». Если совсем честно, он называл и считал их старыми. Годными для засолки огурцов, для командования ЖЭКами и учащимися младших классов, для проезда в общественном транспорте, для болезней уха-горла-носа, позвоночника и желудка. Годными для всего, кроме зачатия.

Все-таки зачатие – эстетический процесс. А на прием приходили седые волосы, варикозно расширенные вены, ожирения разной степени, не говоря уже о дистониях, гипертониях, пиелонефритах и гипотиреозах.

Бр-р-р… Никита Сергеевич глядел на них и понимал детей, которые не хотели идти в семью к почечно-каменной болезни. Потому что болезнь бы все равно взяла свое, оказалась бы на первом месте. Потому что, когда болит, не до детей…

«Дурак! – сказал ему Потапов-старший. – Ты не знаешь женщин!»

«Их никто не знает», – сказал Никита Сергеевич. Раз и навсегда сказал.

– А вы слышали стишок «Коль родился в воскресенье, будешь просто загляденье. День рождения среда – значит, ждет тебя беда»? – спросила больная (а кто сейчас здоровый?) журналистка.

Бессовестная, между прочим. Это нехорошо – записываться на прием с бесплодием, а приходить с диктофоном.

– Ага. То есть нет… Я родился в среду.

– И как? Беда? – Она почесала нос. С кончика немного обсыпалась пудра. Все лицо ее было кремовым, а кончик носа – чуть-чуть синюшным.

Никита Сергеевич пожал плечами. Вроде не беда… А если и беда, то не ему. Беда – Наташке, мужество – маме, все остальное – детям. Чужим.

– А если бы у вас был жених семнадцати лет, что бы вы с ним делали? – Почти два месяца Никита Сергеевич нагло пользовался служебным положением: лез в душу. Нет, он и раньше лез в душу. Но в тех, ранишних, предыдущих походах у него не было ничего личного. Попытка достать ребенка из души пациентки входила в методику. Это вообще-то был бренд клиники. Хотя Потапов-старший, как убежденный материалист, этой методики не признавал.

– Я не знаю. Любила бы его, наверное… Если жених. А не любовник… – сказала она и снова почесала нос, потом ухо, потом щеку.

– А в чем разница? – забеспокоился Никита Сергеевич. Забеспокоился – а вдруг чесотка? Все-таки он был врач, а не плейбой. Хотя Ирина Константиновна считала иначе.

– Я не хочу семнадцатилетнего, а хочу, чтобы он был старше. Мне будет грустно умирать, зная, что я оставляю его надолго, – сказала журналистка и замерла, глядя на портрет Льва Толстого. Он висел за спиной Никиты Сергеевича назло и вместо. Назло Третьему съезду гинекологов. И вместо портрета Президента. Никита Сергеевич считал, что у Льва Николаевича по части рождения детей получилось лучше, чем у Президента. И значит, с него можно было брать пример… – Я не хочу такого маленького, – извиняющимся тоном сказала журналистка.

– Ладно, – согласился Никита Сергеевич. – А еще вопросы есть?

Вопросы были. Обычные. Людям, читающим газеты, было интересно знать, как сочетаются потенция врача и ежедневный взгляд в разнокалиберные влагалища. Еще людям было интересно знать, могут ли у двух белых родителей родиться черные (желтые, красные) дети. Встречал ли он в своей практике сиамских близнецов? Не отлучили ли их клинику от церкви за аборты? Рождаются ли дети индиго фиолетовыми и как их можно от этого отмыть?

– Спасибо, – сказала журналистка и достала из сумки пудру.

– Ага, – кивнул Никита Сергеевич. – Скажите там, пусть кто по очереди следующий заходит.

Никита Сергеевич попросил дверь не сердиться и закрыться тихо. Он сказал двери так: «Понимаешь, люба моя, у них – такая работа… если ты ее сейчас прибьешь, будет только хуже. На ее место придут миллионы. А вопросы будут те же…»

Дверь сказала: «Ты очень нудный, Никита. Ты такой нудный и правильный, что я иногда сохну. В результате из меня потом дует…»

Она еще пожала плечами, эта нахальная дверь. Но закрылась и снова открылась тихо.

– В общем, это я, – сказала журналистка. – Не «снова я», а просто я… В смысле, она…

– Я понял, – тихо ответил Никита Сергеевич и закрыл лицо руками. Это было самое удобное. Упор локтями в стол, спина сгорбленная, упавшая, бицепсы – в напряжении, пальцы – в волосах, подбородок – в запястьях. У Никиты Сергеевича были большие красивые руки. В них можно было прятаться, носить младенцев и укрываться от невзгод.

– Я действительно хотела, чтобы он был старше…

– Да. Я понял…

– Я пришла сказать, что люблю вашего сына. Я прошу его руки. Согласна на ногу, пупок, ягодицы и глаза. А что бы вы сделали на моем месте? – почти не отрывая слова друг от друга, проговорила она.

– Повесился…

– Но вы же не повесились, – укоризненно и капризно прошептала она.

Никита Сергеевич молчал. Тот факт, что он не повесился, был совершенно очевиден. И сейчас он немного об этом жалел. Ведь вываленный язык, обмоченные штаны, выраженная странгуляционная борозда наверняка бы ее отпугнули. Она бы заверещала противным женским (интересно, можно ли верещать мужским?) голосом, засуетилась, пудра бы снова обвалилась с носа, она могла бы позвать на помощь и упасть в обморок. В любом случае, повешение – это хороший способ не длить ненужные разговоры.

– Я не знаю, что еще сказать, – призналась она.

– Я тоже. – Никита Сергеевич вздохнул и посмотрел на нее сквозь пальцы.

Считалось, что он на всех женщин смотрит именно так. Но это было заблуждение. Никита Сергеевич вообще не знал, как это. Как это – смотреть на женщин.

Что нужно вычленить сначала – ноги? Ее ноги были в джинсах. А Наташины – вспоминались сразу голыми, с разбитыми коленками и засохшими корками расчесов. Наташу с самого детства сильно кусали комары. А Никиту – практически никогда. Но он хотел бы… Чтобы чуть-чуть поплевать на укус, сморщить нос, подождать, пока вздуется небольшая дуля… Ноги Наташи всегда представляли для Никиты Сергеевича большой естествоиспытательский интерес.

А ноги этой женщины – нет. Но их нужно было рассмотреть. Или нет? Или лучше руки? Тонкие запястья, сухая кожа, черный лак (это что, модно?), длинные, тревожные пальцы. Она могла бы играть на музыкальных инструментах.

Хотя… У Наташи были короткие пальцы, но она все равно играла. И грызла ногти, которые могли бы удлинить, усилить визуальный эффект от ее маленькой пухлой руки.

Руки как руки. Что еще?

Глаза? Никита Сергеевич не знал, что нужно искать в женских глазах. Определить приход ребенка по глазам – это да. Это – сразу. За месяц до ультразвука. Но ребенка в глазах у этой женщины не было. Слава богу? Или нет? Был бы ребенок, пришлось бы все это принять без разговоров и подстраивать под однозначно принятое свою жизнь. Никита Сергеевич любил такой сценарий. Потому что хорошо знал. Только его и знал, если разобраться…

В глазах этой женщины был огонь. Неяркий, наверное не теплый. Деформированный, похожий на огонь в светофоре в яркий летний день. Такой себе свет, встроенный в будни.

Редкость? Никита Сергеевич не знал ответа на этот вопрос.

А кончик носа у нее снова стал синим.

Выдающийся цвет, выдающийся нос. Кажется, большая попа. Подбородок. Или даже два. Один – острый, другой – округлый и мягкий. Волосы цвета божьих коровок. Виноватая улыбка.

Очень странный феномен. Все женщины, которые оказывались рядом с Никитой Сергеевичем, улыбались именно так. Виновато. Иногда зрели вопросы: что именно они у него украли? Когда? И не проще ли вернуть, чтобы не улыбаться так беспокойно и неискренне?

– Я ношу с собой гвозди, – сказала она.

Николь. Фу… Никита Сергеевич никак не мог уговорить себя называть эту женщину по имени. Суббота – день анонимного приема. И вообще… Николь – это фу. Это как выращивание крокодилов в городских прудах.

– Вы их едите? – спросил Никита Сергеевич. Вопрос был глупый, но Потапов-младший плохо разбирался в применении гвоздей.

– Нет. Я прибиваю ими кепку. Или шляпку. Чтобы крышу не сорвало, – улыбнулась она.

Шляпки-кепки на голове у этой женщины не было. Гвозди оказались бракованными.

– Да, – сказала она. – Помогает мало.

– Жаль, – вздохнул Никита Сергеевич. Ему действительно было жаль. С кепкой можно было войти в контакт. Поговорить по душам. Спокойно, без нерва, без надрыва.

Кепке можно было бы сказать, что так, мол, и так, я не знаю, что делать. И что не делать, я не знаю тоже.

Кепка сто пудов поняла бы и согласилась. И проворчала бы: «Да ладно тебе, Никитос, если бы ко мне вот так пришла рукавичка и сказала: «Женюсь на вашей подкладке!», я бы тоже полиняла и вывернулась наизнанку».

– У меня есть железная дорога, – сказала эта женщина.

– В акциях?

– Почему в акциях? В сумке! Это очень хорошая игра: сначала долго-долго складываешь, а потом только смотришь, как оно там все красиво ездит. На нее можно даже медитировать. Нам в детстве таких не покупали… А?

– Прямо здесь надо играть? – вздохнул Никита Сергеевич. Покорно вздохнул. Он был совсем не против железной дороги. Еще бы солдатиков, модель самолета, луноход на батарейках и кораблик, плавающий по ванне.

– Сидорская рожает! С поликистозом! Тридцать семь недель. Муж – идиот и уже плачет. Раскрытие на три пальца! Воды отошли! Суббота же, Никита Сергеевич, вы же обещали с ними договориться…

В дверях метушилась старшая медицинская сестра первого родильного отделения. Она вообще любила бегать. Бегать по этажам, а не звонить по телефону.

– Я при чем? – строго спросил Никита Сергеевич. Он хотел играть в железную дорогу.

– Так наши там немножко празднуют день рождения. И муж Сидорской очень плачет. И вы же сами обещали с ними договориться насчет субботы. Чтобы они потерпели!

– А я договорился! С мальчиками! А с девочками я договариваться не умею! Идемте.

Через два часа, когда девочка Сидорская строгими воплями отчитывала отца за попытку к бегству, Никита Сергеевич вернулся в кабинет.

На столе стояла собранная железная дорога. Невменяемый паровозик мирно проезжал через лесок, тормозил на пригорке, пыхтел на резком повороте, возвращался на станцию и, победно дудя (какой ужас это самое «дудя»), не останавливаясь, снова проезжал через лесок.

* * *

У меня все хорошо. У меня все очень и очень хорошо. Просто прекрасно.

Узнаете зачин?

Для интеллигентных слез в одиночестве он не годится. Такому зачину нужен свидетель. Лучше – мальчик. Если сильно повезет, то мужчина.

Мне не везет. Поэтому есть только зачин.

Я не плачу.

Я раздражаюсь, но не удивляюсь. Я тревожусь, но не боюсь. Я ругаюсь, но не сержусь. Я хочу, чтобы Николь уже уехала, потому что я от нее устала.

Три дня в неделю у меня живет Гриша. Он пользуется моим телефоном, компьютером, чайными ложками, холодильником, ушами, стиральной машиной, постельным бельем. Он занимает место на диване, организовывает очередь в туалет… и еще капли (именно капли в туалете, а не прибитые гвозди и отремонтированные краны – главный признак того, что в доме есть мужчина).

Так вот, Гриша… Три дня в неделю он живет у меня, три дня – у своей следующей (второй бывшей) жены Светы. Нам с ней некогда думать о том, что это – неправильно. Мы со Светой много работаем. Работаем отдельно друг от друга, поэтому мы мало знакомы. Зато очень благодарны друг другу. Мы в Гришиной жизни – взаимозаменяемы. То есть я вполне могу себе позволить поехать отдыхать или в командировку. Его всегда есть куда пристроить.

И ничего не абсурд. Абсурд – это когда главной краской расставания становится ненависть. Абсурд – это ножницы, которыми некоторые истеричные особы вырезают со свадебных фотографий силуэты своих мужей. Абсурд – это такое выражение лица, на котором не читается прошлое. В этом смысле самый большой абсурд – это чистый лист.

Ну, и Алекс, конечно…

Вот…

Мы со Светой не вырезали Гришу. И живет он у нас временно, всего три года, пока строится его квартира. Очень хорошая квартира – триста квадратных метров с видом на машиностроительный завод. Когда Гриша вселится, мы ему отомстим. И будем в этой квартире как дома.

Это наша любимая шутка. Уже почти сказка. Мы не слишком верим, что Гриша куда-то вселится. Но есть надежда, что он может жениться. И тогда нас станет трое. А трое – это уже что-то, это, например, два лишних свободных дня.

Хотя Гриша мне лично не мешает. И если бы не его страсть к моделям, мы могли бы…

Я без горечи. Честно. Мы могли бы… Но наверное, для хорошего брака мало, когда только один из партнеров ничего не чувствует. Надо, чтобы не чувствовали оба.

Кстати о бесчувствии: ночью пьяная Николь побила нашего Гришу.

Сначала напугала, а потом побила.

– Я специально не включала свет, чтобы никого не будить! Я старалась тихонечко, как мышка…

Слоны – умные животные. Это я теперь точно знаю, потому что мышка Николь любит спать голой, что само по себе в наших климатических условиях (а зачем топить батареи в ноябре?)… Само по себе – уже страшно. Нормальный слон должен бежать от голой мыши. А не подвигаться к стеночке в надежде, что эротические сны сбываются.

Впрочем, Гриша пьет на ночь снотворное. А подвигается к стеночке исключительно инстинктивно. Бедный.

Бедный, волосатый, отключенный фармацевтической промышленностью…

Она хотела поговорить, он – сопел. Она думала, что это я (пить надо меньше), он тоже думал, что это я.

Она зажимала ему нос, щекотала за ухом, дергала за волосы.

– Николь, ты же знаешь, что я ношу длинные волосы! Всегда!

– Но рано или поздно даже трамвай может постричься! Я думала, что ты решила стать похожей на меня… На меня многие хотят быть похожими…

Она дергала его за волосы. Сначала на голове, потом – на ногах. Она просто хотела поговорить. Она приехала домой, ее душа была полна.

Надо, кстати, узнать, что´ Гриша пьет. Потому что хорошие же таблетки.

– Я испугалась за тебя! Так плевать на собственное тело! Так себя ненавидеть! Хорошо, что у меня был с собой воск!

Голая мышь Николь нагрела воск в своих ладонях, аккуратно наложила его на ноги Грише, выждала, пока засохнет (воск, а не Гриша). Ну и дернула…

Таблетки не выдержали, Гриша громко проснулся и стал кричать какие-то глупости. Я не успела понять, какие именно, потому что он быстро замолчал.

– Хук справа… Я ходила на курсы кикбоксеров. Мне было интересно узнать, что там за люди. И потом, твой Гриша мог разбудить весь дом.

– И ты решила сделать это сама?

– Да. Но я испугалась! Волосы на ногах еще могли сойти за твою вечную небрежность, но борода! Я же точно знаю, что за ночь у женщины не может вырасти борода, если, конечно, она не мужчина… Значит, это был вор. И я включила свет. И стала смеяться.

При свете многое становится смешным. Это – да. Это – точно.

Бедный бывший волосатый Гриша.

Он ушел в ночь. И вместо морга я сначала позвонила Свете.

– А зачем вы Ипполита окатили? – спросила она.

– Уже успел снять штаны?

– Ага. Это у него быстро, – усмехнулась Света и сердито добавила: – А сейчас стоит перед зеркалом, рассматривает. Балерун.

– Ему хоть красиво? – спросила я.

– Спокойной ночи, – сказала Света. Наверное, обиделась. Я бы тоже обиделась, если бы кто-то из друзей Светы напугал моего Гришу.


– Я думаю, что он больше к тебе не придет, – сказала Николь.

– Завтра у тебя есть шанс выгнать еще и Мишу. И все будет, как обычно.

– Ты считаешь, что Рому тогда – тоже я? – Она стала хлопать ресницами. Невинно. Жаль, что я не ходила на курсы кикбоксинга. Хук справа мне бы очень помог. И еще жаль, что она не видела себя в зеркале.

Хлопать ресницами, с которых комками валится тушь, – это прекрасный способ утешить женщину. Особенно ту, от которой только что навсегда ушел мужчина.

– Мне, между прочим, Рома машину подарил, – зачем-то сказала я.

– Не волнуйся, тебе и этот что-нибудь подарит, – ехидно ответила Николь. Не такая уж пьяная Николь. – Они тебе все что-нибудь дарят. Просто ты не умеешь этим пользоваться.

– У меня все хорошо…

– Верю, – ухмыльнулась Николь.

Она сидела, закутавшись в одеяло. Под попой у нее были подушки. Две. Гриша любил спать на двух подушках. В руках у нее была банка пива. На столике рядом с ней и диваном – мобильный телефон. Голая, теплая и комфортная.

Я стояла посреди комнаты. У нас она именуется «зал». Хотя танцевать вальс в ней нельзя. Если вальс, то с полок будут лететь книги, а со столов (журнального и складного обеденного) – листочки моей драгоценной, чуть расписанной бумаги. Я стояла посреди комнаты в пижаме бежевого цвета. Мой любимый цвет. Он сразу, еще новый, выглядит как грязный. Поэтому он отпугивает мысли обо всем, кроме каши с молоком и стирки.

Бежевый цвет быстро становится землистым. Он вбирает в себя пыль, жару и слякоть. Он – никакой.

Он нравится только собакам. Потому что собакам все равно. Во-первых, они не различают цвета. Во-вторых, им всегда важнее внутренность, то есть я.

Я стояла посреди комнаты. В пижаме, но босиком. Одетая, холодная и неприкаянная.

Рядом с Николь я всегда выгляжу неприкаянной.

– Ну, давай! – сказала она. – Давай, ты же хочешь со мной поссориться? Начинай уже… Я разбила твою семью… Я увела у тебя единственную любовь твоей жизни. Я разрушила твое будущее… Что еще? Я обрезала этому будущему провода и дороги… Слушай, у тебя нет конфетки?

– Я на диете…

– А для ребенка? Для детей надо обязательно держать конфеты. Поройся у меня в кармане штанов, а? Ты же все равно стоишь…

Я не сдвинулась с места. Теперь я уже не просто стояла посреди комнаты, я стояла в знак протеста. И раздумывала, не начать ли мне под это дело голодовку. «Убирайся прочь, мисс Эндрю!»


В общем, я ее презирала. Я начала ее презирать сразу, когда Леша («Ласточка ты моя». Я помню!!!) женился. Я считала ее дорожной сумкой, с которой удобно уехать куда угодно. Я думала, что она – промежуточный вариант, что там, на новой родине или еще до нее, в очереди перед посольством Германии, он обязательно расправит крылья и улетит. Один. Мне хотелось верить, что я для Леши – точка. Жирная точка, поставленная фиолетовыми чернилами между бровей. А она, Николь, – запятая. Наглая.

Такая наглая, что умудрилась двадцать лет назад пробраться ко мне в роддом (белый халат, фонендоскоп, сменная обувь и бабушкины очки на носу).

– Я сказала им, что прохожу медицинскую практику. И дала три рубля!

– Надо своему придурку сказать, – одобрила моя соседка по палате. Одна из девяти.

Мы тогда хорошо рожали. Впрок. Как будто знали, что впереди большая историческая веселуха. – Пусть тоже скажет. И даст три рубля.

– А если дать пять, то можно вообще ничего не говорить, – сказала другая. Явно богатая.

Пять рублей плюс белый халат… Когда еще были такие низкие цены на подвиг?

– Я видела Маришу в отделении для новорожденных, – сообщила Николь. – Очень красивая!

Мне бы тогда спросить: «Ты кто?» – и вызвать дежурного врача. Но восемь соседок, и каждой не объяснишь, почему я так хорошо не помнила ее, Лешину однокурсницу, кавээнщицу и победительницу конкурса «Алло, мы ищем таланты!». Жену моего первого мужа. Царицу свадебных снимков и последнюю сексуальную мечту всего фотоателье «Радуга».

– Надо будет ему сказать, – заявила Николь, играя фонендоскопом.

– Если спросит, то обязательно, – сказала я. И широко улыбнулась. Для соседок. Чтобы у них от любопытства не пропало молоко.

И еще потому улыбнулась, что точно знала: он не спросит. Потому что мой Леша – каменная стена. Он может жить только в таком качестве – ни окон, ни дверей, ни памяти, ни компромиссов. Нет так нет, да так да.

Отныне и вовеки веков.

Я знала, что не спросит, но верила, что Николь – запятая.

Ты интересуешься, где логика? Да, Кузя? Ну как же! Целая телега логики. Вера – сильнее знания. Скажешь, нет?

– В общем, до тех пор пока он не спросит, мы будем с тобой дружить. Ты и я, – изрекла Николь.

– А потом?

– А потом алименты, общее хозяйство, Маринкина свадьба и покупка квартиры для молодых.

Дружба как эквивалент алиментов и Маринкиной свадьбы… Что-то в этом было. И есть.

Я достала две конфеты из кармана ее штанов. И сказала:

– Давай спать, мне завтра на работу. Она улыбнулась:

– И мне…

Я не стала спрашивать, куда она уже успела устроиться. Хотя мне было очень-очень интересно. Но холодно.

…Кстати, Гриша действительно ушел навсегда. Но это выяснилось позже. Когда он пригласил нас со Светой на новоселье.

* * *

«Дорогой Алекс, ты совершенно прав: у меня в голове живет плачущий человечек. Его слезы капают мне на мозги.

Или ты говорил – пляшущий? Или это не ты говорил, а наш большой друг Конан Дойл?

Представляешь, первая музыкальная школа еще работает! И сюда возят детей! На очень хороших автомобилях!

В этой стране, Алекс… Я правильно формулирую? «В этой» означает «не в нашей», а?.. Тут я тебе подмигиваю – жаль, что ты не видишь. Стрелки мне по-прежнему идут. И здесь по-прежнему принято краситься всуе. Это очень ценится мужчинами.

Ненакрашенная женщина считается тут больной, бедной или пенсионеркой. А детей привозят на автомобилях прямо с выставки.

Нет, не подумай о них плохо. Дети здесь не ходят на выставки. Дети ходят в кино, в ночные клубы, иногда в школу. И им везде наливают! Без всякого документа!

А с выставки – автомобили. Представляешь, у них такая мода! Только проходит какой-нибудь салон, только тачку успели сфотографировать для каталога, а она уже здесь – возле первой музыкальной школы!

Кстати, напрасно ты думаешь, что у них принято ездить на «бумерах». «Бумер» – это кино для бедных. Они любят «бентли», «ягуары» и «лексусы». Но пока я пишу тебе эти строки, мода может поменяться! У них с этим быстро.

Я тут познакомилась с девочкой Диной, она сразу меня узнала, между прочим! Она читает мой ЖЖ! Я очень популярна, а ты говоришь, что я – бестолковая. А Дина сказала, что никогда не видела более идиотской шляпки. А я сказала, что одному очень хорошему мужчине она тоже никогда не нравилась. Очень хороший мужчина – это я о тебе. Потому что ты действительно очень хороший.

А шляпку я выбросила. Дина была рада. Сама Дина ездит на Z4, но считает это полным отстоем.

Тебе нравится слово «отстой»?

Она познакомила меня со своей учительницей Натальей Станиславовной.

Алекс, это не то, о чем ты подумал. Хотя я, конечно, всегда хотела научиться играть на домре. Именно на домре, потому что в класс игры на фортепиано меня не приняли три раза. И все, что ты слышал в моем исполнении, – это самоучитель. А освоить домру с помощью самоучителя я так и не смогла. Кстати, ты не помнишь, в этой стране можно было купить домру в магазине? Или их доставали только по блату?

Yo u know,[10] она сразу приняла меня как родную. Хотела даже упасть в обморок. Совсем как твоя мама. Помнишь? Когда твоя мама увидела мои ногти, покрытые зеленым лаком, а я сказала, что делаю его сама, что это очень просто – берешь белый перламутровый, капаешь туда зеленки, совсем чуть-чуть, важно не переборщить…

Или она не тогда упала? А когда я сразу осталась у вас ночевать? И мы встретились с ней в дверях ванной? Кстати, я до сих пор обижаюсь. Почему ты тогда не пошел со мной?

Твоя мама – очень нежная женщина, Алекс, на расстоянии я это особенно хорошо чувствую. Скажи ей об этом. Только пусть она не подходит к моему компьютеру, потому что моя стартовая страница может ей не понравиться. Или наоборот, она может ей так понравиться, что бедный будет твой папа.

А с твоим папой мы так до сих пор и не нашли общего языка. Он очень плохо говорит по-английски. А по-русски он совсем меня не слышит. Ты похож на него, Алекс.

Я посмотрела на Наталью Станиславовну и сказала:

– Мне с вами будет хорошо. Я уверена, что мне с вами будет хорошо!

Она очень уютная женщина. И богатство ее совсем не испортило.

Хотя многих в этой стране оно просто подкосило. Наша преподша по матанализу, помнишь ее? Ляля Галя, молоденькая такая? Была. Я встретила ее в салоне (это у них так теперь называются парикмахерские, хотя парикмахерские есть тоже, но в них, как обычно, парик и мохер). Я сделала укладку на своей лысине, прежде чем идти в музыкальную школу. Все-таки искусство должно быть с народом. То есть везде.

А она, Ляля Галя, сделала себе пластику! Не в салоне, не волнуйся, а в швейцарской клинике! Нос, губы, глаза, грудь тоже (пятый размер!) и жопа. Спрашивается, зачем делать жопу, если все равно преподавать матанализ? Алекс, их сильно подкосило богатство!

Они называют себя олигархами (и их женами), но все, практически поголовно, голодают! А на отдых они ездят в джунгли, тайгу и разного рода пустыни, чтобы быть там поближе к природе (жизнь без унитаза – это первый признак близости к природе, ты знаешь).

Кстати, я тут подумала, что в послеследующей жизни я буду олигархом (или его женой). В этом есть большая сила воли. Миллиард баксов и дистиллированная вода на завтрак, обед и ужин. Мне надо это попробовать. А в следующей – все-таки кошкой. И жить я буду у такой, как Олька. Поэтому кошкой, а не котом. Котов Олька кастрирует. В этом есть что-то личное, ты не находишь?

Я сказала Наталье Станиславовне, что у меня есть недостатки. Призналась даже в самом страшном. Зажмурилась и выпалила:

– Я храплю.

– У меня свекровь тоже храпит, – сказала она.

– Вы хотите положить нас с ней в одной комнате? Я этого не перенесу!

Ты же знаешь, Алекс, что я не могу долго находиться в одном помещении с посторонними людьми. Я начинаю с ними общаться, брататься. Я начинаю их любить, хотя, на первый взгляд, вроде бы и не за что…

– А почему «положить»? – спросила Наталья Станиславовна.

– Ну, на ночь, – пожала плечами я.

– Нет. У нее – муж, Сергей Никитич. Он считает, что моя свекровь – ангел. Без ее храпа он не может заснуть. Он возит ее за собой по всему свету, – вздохнула Наталья Станиславовна.

– Снотворное, конечно, было бы удобнее и компактнее, – согласилась я. – И дешевле…

Я правильно сказала, Алекс?

Ведь мы же должны экономить? Собирать-собирать денежки, складывать их в банк, ждать роста процентов на проценты, быть уверенными в завтрашнем дне?

Алекс, я все хотела тебя спросить: а зачем мы должны быть уверены в старости? Ты волнуешься, что нас не похоронят «по-людски»? Но я, честное слово, не видела валяющихся на улице трупов. Ни у нас, в Сиэтле, ни даже здесь… Хотя здесь я еще мало ходила по улицам.

Алекс, скажи, зачем нам старость, если у нас не было юности, молодости и зрелости? Нам же даже нечего будет вспомнить! Особенно тебе.

– Мой тоже меня везде с собой возит, – сказала Наталья Станиславовна.

– Мне это подходит, – сказала я. – Мне подходят ваши гены.

Знаешь, как она ко мне обращалась? Николь Николаевна! И на «вы», на «вы»!

А должна была сказать: «Ах ты сука подзаборная! Ах ты дрянь американская! И как тебе только жопу свою трехтонную не лень через океан сплавлять? Да я тебя в тюрьму! По этапу! За растление! Рожу серной кислотой пополам с говном залью!» (Про серную кислоту я узнала из их новостей. Не поверишь – что ни программа, так обязательно о том, как кто-то кого-то кокнул или серной кислотой залил.)

Но нет. Ничего такого. Терпит. Сраная интеллигенция. Очень-очень похожа на твою маму. И по виду даже не скажешь, что ей неприятно или хочется меня убить.

Я ей – про гены. Она мне – тут же извиняться!

– Наш мальчик может быть другим. Он – увлекающийся. Еще молодой. У него нет пока принципов. Он отходчивый. И забывчивый. Он может забыть вас.

– Меня? Забыть?!!

Это я не от возмущения наставила восклицательных знаков. Ты знаешь. Меня можно забыть только путем отрубания головы. Я – большая headache,[11] именуемая в просторечии pain in ass.[12]

– Нет, не сразу, конечно. Не сейчас. Могут пройти месяцы. И даже годы. Но какая разница? Если это все равно может произойти? И вам будет больно…

Алекс, она подходит тебе по всем статьям. Я пишу о ней, не о себе, если ты еще не понял.

Она твоя женщина. Ее зовут Наталья Станиславовна. Наташа. Она красивая, худая (не тощая, как ты не любишь, а именно худая, каким я завидую). У нее длинные светлые волосы, свитер она носит не по фигуре, а так, чтобы было удобно коленям. Свитер до колен, Алекс! Это так уютно.

У нее маленький носик, маленькие плечи, грустные (большие-большие!) глаза и глубокий, очень чувственный голос. Ей бы петь вместе с моей мамой в хоре.

Но самое главное, Алекс, – она точно так же, как ты, хочет от жизни гарантий. Ей месяц – не срок. Ей годы – повод тревожиться. Она живет будущим, твоей любимой старостью и неуверенностью в завтрашнем дне. Ее нет сейчас, ее нет даже завтра. Она будет копить, я вижу. Счастливой она может только умереть. И то, если рядом умрет (или будет просто сидеть и пускать слюни) тот, кого она любит.

Она, как и ты, бежит марафон. И думает, что в конце ее ждет приз. Миг счастья. Один.

Вдвоем вам будет хорошо. Она – твоя женщина. Я сфотографировала ее телефоном и пришлю тебе снимок.

И знаешь, ты не должен ее разочаровать. Обещай мне, что, если ее сын когда-нибудь забудет меня, то она об этом не узнает. Ладно? Ты же сможешь хакнуть его ЖЖ? Его nick – whiskykvas… Адская смесь. Хи-хи… Ты будешь писать туда от его имени. Я могла бы сама, но она, Наталья Станиславовна, сразу меня раскусит. Она уже знает мой стиль. Она – умная, как ты любишь.

Она сказала, что я – Карлсон. Но мне кажется, что все-таки я – Малыш.

Я еще напишу тебе, Алекс. А сейчас – спешу. Иду гулять с Диной. Мы будем следить за тем, чтобы нянька не выронила ее брата из коляски. У брата Дины очень плохая нянька. И никто не может на нее повлиять. Мама Дины делает вид, что вообще ничего не знает об этом брате. Папа Дины очень занят на работе. Он очень богатый и постоянно влюбленный человек. И даже по их, местным, меркам такое считается неприличным. Тут допустимо (и социально одобряемо) иметь две семьи – старшую и младшую. А три считается развратом и половой несдержанностью.

Есть еще мама Дининого брата. Она в депрессии и в засаде. Она думала, что Динин брат перевесит Дину и Динину маму, но ошиблась. И теперь ей не до няньки. И мальчик все время рискует быть побитым и уроненным. А Дина ходит его спасать.

Я думаю, что смогу напугать эту няньку до смерти. Она сама захочет уйти. А мальчику мы найдем другую, хорошую. У Дины уже есть на примете.

И если ты думаешь, что мой мужской интерес становится все моложе и моложе, то сам дурак.

Просто во мне сейчас много радости. И она, конечно, глупая. Потому что умная радость – это торжество. А торжество – гордыня. А гордыня – грех. Мне мама сказала.

От глупой радости мне хочется петь и делать добрые дела. Я целую тебя, хотя это, наверное, не самое доброе дело. Ведь я уже отдала тебя в надежные красивые руки. Ее зовут Наташа. Привыкай».

* * *

Если бы я была другом поручика Ржевского, то в дневнике по поводу постоя полка (имени Николь) в «этой стране» написала бы так: «Утро. Ходили устраиваться в газету. Меня не выгнали. Вечер. Роман бросил Кузю. Оказалось, что не сегодня. Собрались плакать».

Кузя плачет так: смотрит в окно, медленно-медленно моргает, улыбается (!), молчит, оттопыривает нижнюю губу (она у нее крупная, сочная, похожая на пирожок), складывает за уши волосы, терпеливо, потому что волосы – непослушные, длинные, очень качественные (сама делала) – норовят выскочить из-за уха и рассыпаться по лицу… а по щекам текут слезы.

Нос не краснеет, лицо не морщится, брови – вразлет, никаких булькающих звуков, всхлипов и рыданий. Слезы просто текут по лицу. Они очень ручные. Можно подставить ладонь, и слезы будут капать прямо в руку.

В эти моменты я особенно ненавижу причины. Обычно это Роман или весы (у нас электронные, зато в них садится батарейка). А слезы по поводу «Осени в Нью-Йорке» – не в счет. Катарсис в нашей семье приветствуется. Тем более что меня он в последнее время обходит стороной. Приходится жить чужим. Кузиным.

Пили чай из талой воды. Ели кислые печеные яблоки. Мечтали о мясе. Мы с Кузей мечтали, а Николь ела. Сказала, что сядет на диету позже, что у нее нервы и перемены в жизни. А для жизненных перемен очень важны калории и хорошее настроение.

Жалкая попытка оправдаться.

– Он сказал, что не может быть со мной, чтобы я подыскала себе кого-то, кто смог бы меня любить, что все, что между нами было, закончилось. И что я на него вешаюсь…

– Убью, – сказала я.

– Надеюсь, ты сказала ему, что он – импотент и что все оргазмы ты имитировала, не желая его расстраивать? – спросила Николь, хрюкая от своего мясного удовольствия.

– Убью, – снова сказала я. На этот раз уже не Роме.

– Если нет, немедленно звони лучшей подруге… У тебя есть лучшая подруга для таких случаев? – Наевшись мяса, Николь позарилась на наши яблоки. – Дайте сахар! Это невозможно есть. Когда мы отсюда уезжали, был очень модный анекдот: руки мыли с мылом, значит, чай будете пить без сахара. Уже никому и не объяснишь background[13] процесса. Звони прямо сейчас. И сообщи ей об этом по большому, огромному секрету. И всё. Дело сделано! Он – импотент. А яблоки ваши – ужасные. Эй…

Это она мне. Моему лицу, которое замерло между желанием убить Рому вместе с Николь и не выдать на-гора краску. Убить и не покраснеть – от такого девиза любое лицо станет откликаться на призыв: «Эй…»

Здравствуйте, люди! Я – ханжа. Несмотря на Гришу и Мишу, Романа и Алекса. Я – ханжа. И от знания о новой Кузиной жизни мне хочется провалиться сквозь землю. Выдавить из себя раба оказалось значительно проще, чем задушить в себе тещу.

Когда Кузя сказала мне, что… А-а-а-а-а-а-а-а-а-а! Я не помню, какими словами она мне это сказала. У меня сразу заложило уши, прыгнуло давление, подкосились ноги. Но я держалась за нож и картошку. И конечно, не рухнула, не подала даже вида. Стояла и смутно соображала, что бы такое современное и уместное сказать. Металась между: «Ну и как тебе?» и «Так ей и надо!» (ей – девственности). Но из глубины почему-то рвалось мамино-бабушкино: «Кто теперь тебя замуж возьмет?» и «Как ты мужу в глаза смотреть будешь?».

Я была в тот момент такая затхлая, такая винтажная, пропахшая каплями «валерианы», обсаженная декоративными фикусами и фильмами «А если это любовь?», «Жестокий романс» и почему-то «Волга-Волга».

«Волга-Волга» меня и стабилизировала. Люди в нечеловеческих условиях ехали петь. А у меня и условия были хорошие, и нож в руке, и петь никто не требовал. Я поцеловала Кузю в макушку и спросила: «Будем ждать младенца или вы – как большие, и СПИД не пройдет?»

Кузя сказала, что не пройдет.

А я бы хотела с самого того момента начать ждать младенца. В моих тогдашних глазах дети могли бы стать единственным оправданием Кузиного внебрачного секса.

И кто я после этого? Ханжа.

– Эй, – повторила Николь, но уже другому, вполне раскаявшемуся моему лицу. – Не надо так убиваться. Тем более что ребенок уже не плачет. Он уже кипит. Сейчас скажет речь.

– Любовь никогда не перестает, – всхлипнула Кузя.

– Ага, и рыдать надо для легкости во всем теле, а не для инфаркта в молодом возрасте. Где слюни? Где сопли? Где вселенский крик? – сказала Николь. – Кстати, покажешь мне, как это делаешь. Очень красиво. Но красивое пригождается иногда, а полезное – полезно всегда, поняла?

– А почему ты воспитываешь мою дочь?

– Потому что я – позитивная и последовательная, – гордо сказала Николь.

Жаль, что у нас на кухне не ходят троллейбусы. Это большое неудобство. Потому что мне очень хотелось проехаться. Побыть среди людей. Где-нибудь на поверхности земли, но в толпе и пробках.


Конечно, она последовательная, моя большая подруга Николь. Хорошо, что в нашей редакции все такие, как я, – параллельные и незавершенные, способные порушить правильно налаженное расписание и прийти на работу утром, прямо к восьми, то есть практически ночью.

Я сказала ей: «Утро в редакции начинается в одиннадцать! И то…» Она ответила: «Когда у вас одиннадцать, у нас – три часа ночи. Извините, но в это время мы уже спим! В полночь я могу, в полночь у меня энергетический рассвет. Пусть мне пойдут навстречу, а?»

Навстречу Николь пошел наш главный редактор Игорь Олегович. И.О. Очень точное и удачное имя. Если разобраться, это наше общее сегодняшнее имя. Мы все тут – исполняющие обязанности. До срока. До поры. До момента, когда придет настоящий, назначенный, избранный. Но он все не идет. И нет на нас никакого Маяковского крика: «Которые тут временные? Слазьте!» Потому что если мы слезем, то кто тогда останется?

Вот именно.

Игорь Олегович пошел навстречу Николь, потому что он был последним западником нашей округи. Он любил фонды, гранты, Энди Уорхола, джаз (с детских лет), выступал за легализацию легких наркотиков и бесконечно стажировался там, где «заграница нам поможет». По образованию он был врач-стоматолог. Поэтому еще у него был собственный зубопротезный кабинет и диплом, подтверждающий его участие в одной операции по пластике человеческого носа. Скорее всего, поддельный. Диплом поддельный или нос – значения не имело. Люди просто завидовали Игорю Олеговичу и его способности быть везде.

Хотя чему завидовать, если сейчас все – везде и практически никто – не на месте?

– Что вы хотите писать для нашей газеты? – вежливо спросил Игорь Олегович, с интересом разглядывая Николь.

– Всё. Я хочу писать для вашей газеты всё – очерки, репортажи, обзоры, комментарии. Я очень талантливая.

Я стояла в углу. (Не присаживалась, чтобы была возможность маневра. Стояла, чтобы сбежать. Как обычно.) И кивала. Да, мол, может. Очень талантливая. Кому я кивала, если Игорь Олегович на меня все равно не смотрел?

– А ваша тема? – спросил он, улыбаясь с ленинским прищуром.

– Любовь, – скромно потупилась Николь. – Оргазмы. Выход на астральный уровень понимания друг друга.

– Угу. Выход на астральный уровень, и уже там – маньяк? – заинтересовался наш временный шеф.

– Почему маньяк? Лю-бовь… Двое идут рядом, держатся за руки, встречают человека, говорящего на иностранном языке и…

– Убивают его, потому что он – агент Моссада? – совсем возбудился Игорь Олегович.

– Нет! – вскрикнула Николь (прямо вскрикнула, как в любительском спектакле по повести Н. Гоголя «Ревизор»). – Они понимают его!

– Ясно. Понимают. И тем самым втягивают в свою секту ритуального секса? Какой поворот сюжета!

– Секс отдельно…

– Но с отрубанием конечностей, да? Потому что инцест – старо…

– Оля! – сказала Николь громко. – В вашей стране тот факт, что справка о здоровье у него есть, не имеет же никакого значения, да? Справка – поддельная, психиатр – заочник, газета – убыточная, бумагу – воруете?

– Бумагу – покупаем! – обиделся Игорь Олегович.

– Оля! – снова громко сказала Николь. – Ты же очень хорошо вязала в юности! У тебя даже получилась шапочка, полосатая, помнишь? Оля, что ты делаешь в этой газете, если у тебя в руках ремесло?

Мне пришлось сознаться:

– Я пишу гороскопы. И обзоры телепередач. И ресторанов. И еще… только по пятницам, – я метнула уничтожающий взгляд на Игоря Олеговича, – я пишу о книгах и фильмах.

– Да, то есть нет… – говорит Игорь Олегович радостно. Как Евгений Миронов в «Утомленных солнцем». Ага? «Да, товарищ комдив. То есть нет, товарищ комдив». А на лице дурья благодать. Счастье.

А я, в свою очередь, тетка из другого кино. Я – Оксана Фандера, Игла из «Статского советника». Улыбаюсь неловко, криво, уголком губ и тихо так: «Я… замуж хотела выйти…»

– Что?! – орет Николь. – Все взбесились? Оба?

Бедная. Искренняя, хорошая женщина. Кто ей доктор, что она не смотрит наши фильмы, не играет в наши игры и думает, что любовь (двое, за руки, по улице) – это информационный повод?

Теперь эта бедная (кстати, принятая на работу, ибо «работа – святое, писать – некому, читать – незачем» © Игорь Олегович) сидит у нас на кухне и воспитывает мою дочь. А моя дочь (может, надо купить ей сапоги?) уже совсем не плачет, зато сердится и думает о своем.

Сердится – это позитивно.

Думает о своем – не очень. Потому что «свое» ее бросило. А значит, жизнь ее – рухнула.

Моя, например, не рухнула ни разу. Даже наоборот – она надстраивалась каждым расставанием.

После Алекса моя жизнь надстроилась Кузей. После Ромы – собаками. После Гриши – газетой. А после Миши – снова Ромой, но уже в хорошем, политическом смысле этого слова.

Получается, что из «данностей» в моей жизни только пединститут.

А?

Вот так, нехитрыми логическими построениями, каждый из нас может себе вывести альфу и омегу, назначить ее призванием и радоваться. Как я…


– Любовь никогда не перестает! – на этот раз громко и даже агрессивно сказала моя спокойная Кузя.

– Да-да, – быстро согласилась я.

– Не «да-да», а я хочу знать, что вы собираетесь с этим делать?

– Мы собираемся с этим спать, а твоя мама… – Николь пожала плечами. – Мне всегда было неясно, зачем ей ночь.

И мы все уже были готовы поругаться, но тут пришел Миша. Он принес конфеты, колбасу, сливовое вино, «сушевый» набор «Калифорния» (а я всегда знала, что Америка – родина японцев). Еще он принес курицу-гриль, пирожки с капустой, торт «Пражский», картошку жареную фри (много…). И жвачки. Жвачки для меня. Я ем их вместо сладкого. Еще Миша принес елку (синтетическую), дождик и грязь на ботинках.

Николь и Кузя, наверное, подумали, что это Новый год, и расстроились. Им было жалко непросмотренной в миллионный раз «Иронии судьбы». Кузя и Николь виновато переглядывались.

– Ничего страшного! – успокоила их я. – Это Гриша.

– Это – Миша! – закричала Кузя. – Мама, ты перепутала! С тобой все в порядке?

– Да. В квартире у нас, конечно, Миша. Но с Гришиной подачи. Гриша сообщил ему о нашествии и изгнании, да?

Миша кивнул. Мои мужья были исключительно честны и солидарны. При появлении пятого они обещали мне организовать Интернационал. Пустая затея… Но елка – это да. Это – хорошо. Елка в ноябре – это гарантия того, что будет зима. Как минимум зима.

– Ты плакала? – тревожно спросил Миша у Кузи.

– Нет, но собиралась, – ответила Николь и благодарно улыбнулась. – Я очень хорошо плачу под красивую песню. Вы как? Можете? Спеть для меня?

Я – никак. Я зажмурилась. И подумала: «Слава богу, что поблизости нет воска!» Николь так сильно стремилась навести порядок в моей жизни, что впереди нас с Кузей могла ожидать только покупка промышленной партии осенней обуви (согласно методу моей коллеги, доцента Ларисы Юрьевны). Кроме того, когда Миша был маленький, он случайно выстрелил из ружья… или винтовки? В общем, оружие называлось «воздушкой». Считалось, что убить из него нельзя. Интересно, зачем ружье, из которого нельзя убить? Чтобы повесить на сцену в первом акте?

Мишу, видимо, эта проблема тоже очень волновала. И однажды он сделал ужасное – выстрелил и попал маме в попу. Расстояние было маленьким, а попа – большой. Семья так и не простила Мишу. Особенно папа. И у Миши был комплекс. Он очень хорошо мог справляться с детьми, но сильно боялся взрослых. Наш брак был обречен с самого начала. Кузя неуклонно, как рейтинги Путина, росла. А для того чтобы в нашей семье появился еще один ребенок, Миша ничего не делал.

Зачем я вышла за него замуж? Не знаю…

Кто-то же должен был. Кто-то должен работать в институте, писать гороскопы и делать вид, что мир еще держится.

А потом Миша съел собаку. А сейчас он мог бы выстрелить в Николь. Если бы у него была воздушка.

Я зажмурилась.

А когда открыла глаза, Кузи и Миши в кухне не было. А Николь – была.

– Странно, – сказала она. – Меня никто не хочет утешить… У вас очень жестокая семья.

– Ты даже не представляешь себе насколько.

– Теперь, когда у меня есть работа, мы можем снять мне квартиру? Да? – спросила Николь. – Или мне лучше уехать?

– Завтра, – сказала я.

Во сне Николь храпела, Кузя плакала, Миша часто ворочался. А я ходила по комнатам и поправляла им одеяла.

В ноябре у нас холодно.

* * *

– Давай разведемся, – сказал Никита Сергеевич прямо за завтраком.

Вчера за ужином он тоже это сказал. Другой женщине, в другой квартире, другими словами.

Из-за слов сердился на себя ужасно. Хотелось, чтобы сказанное было одинаковым. Буквенно и буквально. Хотелось, чтобы женщины знали: он их не разделяет. Где Гай, там и Гая. Где Наташа, там и Ирина Константиновна.

Почему-то было очень важно именно это: единство смысла, единство чувства.

Но не было ни смысла, ни чувства, ни слов.

Они оказались разными. Совершенно.

Настоящее открытие. До решения о разводе Никита Сергеевич считал разными только рожениц, беременных и желающих зачать…

Ирине Константиновне он сказал: «Расстанемся». Она спросила: «Навсегда?» Он кивнул.

Она встала из-за стола (ужинали просто – гречневой кашей с грибами и котлетами, всё из супермаркета), открыла холодильник, достала бутылку водки… Когда в магазинах не продавали ничего, а водку – только по талонам, у Ирины Константиновны в холодильнике был медицинский спирт. А в шкафу (стенка, в ней ящик с сумасшедшим названием «бар») – коньяк. Под названием «Взяточный».

Ирина Константиновна достала водку, а он подумал: «И дольше века длится день…»

– Выпьем, – предложила она.

– Я на работе не пью… – сказал он и сам не понял, случайно вышло или назло. Ложка в руке успокаивала – случайно, мол, извинись, и все. Кипяток из чашки орал другое, еще и губы обжег, чтобы Никита Сергеевич не сомневался.

Очень хотелось встать и уйти настоящим подлецом. Окончательным и идеальным подонком. И чтобы она, Ирина Константиновна, его прокляла, ударила по лицу и плакала. Наташа бы сказала: «Любовь и голуби». А Ирина Константиновна выпила. Налила себе прямо в чашку, получился, наверное, кофейный ликер.

– Есть люди, у которых этого ничего не было, – спокойно сказала она. – У меня с тобой было все, что положено. Я – очень счастливая женщина. Очень-очень. Запомни это. Ты ни в чем не виноват. У меня есть за кого выйти замуж. Я приготовилась. Честное слово… Я даже ребенка успею родить. Ну, если по твоей методике. – Она улыбнулась.

Уйти идеальным подонком не получилось. Он остался сидеть прекрасным принцем (как обычно). Закрыл лицо руками, чтобы придержать рот. Несправедливо было бы сейчас сказать ей, что это – как раз он. Он – те люди, у которых ничего не было. Ни того, что положено. Ни того, что запрещено.

– Будешь плакать? – спросила Ирина Константиновна.

– Угу, – сказал он.

– Я тоже. Можем поплакать на брудершафт.

– Надо было купить тебе цветы, – сказал он.

– Купишь, – пообещала она. – На Восьмое марта.

Как правильно? Остаться с Ириной Константиновной на эту ночь? Увидеть, тронуть рукой, щекой ее бездарный шрам от аппендицита? Снова возмутиться: «Кто так режет? Из какой жопы эти руки?» Услышать, как ее сердце бежит к запястью и там кудахчет как наседка?

Или правильно просто поцеловать ей руку? По-братски похлопать по плечу? Породственному прижать к себе? Или все-таки нежно – ткнуться носом в висок и вдохнуть в себя запах карболки?

Ирина Константиновна. У Никиты не было для нее короткого имени. Если честно, не было никакого.

– Ира, – сказал, чтобы попробовать, как это. Как это – на вкус, на язык…

– Иди уже, «Ира», – передразнила она. – А то сейчас будет тебе «как выпрыгну, как выскочу, полетят клочки по закоулочкам…».

– Сказка? – спросил он.

– Быль, – усмехнулась она.

Никита Сергеевич ушел без прикосновений. Подлым прекрасным принцем. В машине вдруг горячо вспомнил, как увидел ее впервые. Увидел для желания. Потапов-старший еще был в силах и в должности. Орал на него на пятиминутке. Классика жанра: «Шарлатан! Не позволю! Не допущу в своей клинике мракобесия!..» Ирина Константиновна громко, вызывающе засмеялась. Папа Никиты Сергеевича в гневе был похож на Винни-Пуха, на воинственного Винни-Пуха. Вне гнева это сходство исчезало, пряталось. «Ерничаете?» – грозно спросил Сергей Никитич. «Радуюсь!» – громко, как на параде, ответила Ирина Константиновна. «Позвольте спросить, чему?» – ехидно и уже вполне академично спросил Потапов-старший. «Гению вашего сына и результатам его методики», – звонко отрапортовала она.

Желание… От какого слова его тогда охватило желание? От «гения», от «вашего сына» или от «результатов»? Никогда и никого Никита Сергеевич не хотел так сильно. Или правильно сказать – так тупо? Так одноклеточно? Так грубо и честно?

Вышел вслед за ней как слепой. И зашел за ней в ординаторскую как слепой. Но замок в кабинете все-таки обнаружил, провернул ключ, проверил дверь. Дернул… Потом дернул ее, развернул, раздвинул. Она была тогда лучше всех. Но имя намертво сцепилось с отчеством. С отчеством…


– Давай разведемся, – сказал Никита Сергеевич.

– Да? – спросила Наташа.

Диагноз – покорное благодарное удивление. Время первых симптомов – триста лет тому назад. Течение болезни – хроническое, без фазы обострения.

«Больная, когда это случилось с вами впервые?» – «Я упала с велосипеда». – «Ай-ай-ай, вы упали с велосипеда и ударились головой?» – «Нет, коленкой. Только коленкой. Он подошел, поднял меня и сказал: «Ничего страшного. Давай я подую, и все пройдет». – «А вы, что, больная, сказали вы?» – «Я обрадовалась и спросила: «Да?» – «И все действительно прошло?» – «Нет, ну что вы, ничего не прошло. Все только начиналось…» «Наташа, не плачь, давай я решу твою задачу!» – «Да?»

«Наташа, я не знаю, как сказать об этом предкам. Давай сделаем аборт». – «Да?»

«Нет, Наташа. Ты будешь рожать. Никаких абортов. Слышишь?» – «Да?»

– Да! – закричал Никита Сергеевич. – Ты плохо слышишь?

– Нет. То есть да… Я сейчас что-то плохо слышу. В ушах звенит, – пожаловалась Наташа и, покраснев, тихо спросила: – А где я буду жить?

– Здесь. Я куплю себе квартиру. Еще вопросы? – усмехнулся Никита Сергеевич.

Хотелось вопросов. Хотелось кому-то сказать. И не кому-то, а именно ей – Наташе. Сказать, что он, оказывается, устал быть никем для папы и мамы, хотя в сорок лет об этом можно было бы не беспокоиться. Но он устал быть никем для них, для их бесконечного, взаимного, но все равно выставочного, немножко ненастоящего, большого чувства. Никем для их надежд жить счастливо и умереть в один день. Он еще с детства устал бояться этой формулы абсолютного и внезапного сиротства.

Но от Наташиных надежд устал тоже. Там – никем, здесь – всем. Нигде – самим собой. Истерика мужчины среднего возраста.

«Ну давай, спроси! Спроси!» – Никита Сергеевич посылал жене мысленный сигнал.

Он хотел наконец рухнуть с пьедестала и обнаружить себя разбитым, но настоящим.

«Спроси, и я скажу тебе, как нельзя жить. Как нельзя не видеть, что я давно не бреюсь на ночь, сплю под отдельным одеялом в отдельном кабинете (работаю допоздна, ага?). Как хожу в отвратительных (наверное, еще советских) трениках с вытянутыми коленками и засаленными карманами. И это не чудачество, Наташа, это чтобы ты не хотела, брезговала ко мне прикасаться. Треники – это маскхалат, за которым нет мужчины, самца и мачо. Я спрятался, я в домике!

Я разговариваю со своей «хондой», дружу с чашками, легко вступаю в перепалку с дверцей платяного шкафа. Я – совершенно сумасшедший человек.

Но я никогда и ни ради кого не хотел перелететь через океан, все бросить, все разрушить, всем пожертвовать и, зная, зная, что впереди уже ничего особенного меня не ждет, надеяться на омерзительное чудо, на возможность превращения.

Наташа, нельзя все время жить гусеницей. Но и куколкой – тоже нельзя. Эта американская дура обнаружила, что человек – проект с крыльями. Ей – Нобелевскую премию. А мне – тихую квартиру. Хочу жить в деталях, а не в приоритетах.

Единственное, в чем я могу поклясться тебе, Наташа, что я не выброшу треники. Но постираю. Я на самом деле их люблю».

– Ну? – сказал Никита Сергеевич. Наташа закусила нижнюю губу и покачала головой:

– Могу случайно заплакать, но я знаю, что ты этого не любишь. Я постараюсь…

«Ты не любишь толстых. Ты не любишь лук. Ты не любишь, когда люди не знают ни одного иностранного языка. Ты не любишь программу «Аншлаг». Секс среди дня. Ты не любишь кинзу. Жареную рыбу, а только соленую. Ты не любишь Москву и Нью-Йорк, а только Венецию и Реймс. Еще ты не любишь молочную кашу, шоколадные пирожные и сидр. Ты едва терпишь море, песок и штормы. Ты презираешь рыбалку и пафос. Пафос – это автомобили по цене самолетов и самолеты по цене маленького африканского государства. Ты не любишь, и этого в нашей жизни не будет никогда. Клянусь!»

– Может, меня надо было заставить? Научить? – спросил Никита Сергеевич. – Может, я бы поддался? Вон Гоша тоже не любил лук, а теперь женится на американке.

– Ты – бабушка? – сквозь слезы спросила Наташа.

– В каком смысле? – удивился Никита Сергеевич. До этого момента он был убежден, что бабушка – это высшая и последняя стадия девочки. А девочкой он никогда не был. Его, наверное, плохо учили в мединституте.

– Ты из-за Гоши? «Вам и не снилось»? Да? Чтобы он не женился, ты – как будто заболевшая бабушка? Из Петербурга? Только это несправедливо… – всхлипнула Наташа.

Только люди, которые способны так мыслить, могут рожать детей. Остальные должны либо содействовать, либо не мешать. Бабушка, справедливость и развод… Дети через запятую в этой непостижимой, изумительной логике. Мир – наизнанку. Нитки – через все поле. Держится на соплях. Патология и неразбериха. Но все вместе – дар жизни.

– Я хотел бы быть женщиной, Наташа, хотя бы ненадолго.

– Очень скорбное занятие, – сказала она.

– Возможно. А пока я не стал ею, давай разведемся.

– Одна операция по смене пола, зато две мамы. Две мамы, зато обе в разводе… М-да. – В кухню зашел Го.

Наташа вытерла слезы и приложила палец к губам. Так всегда делала мама Потапова. Жест означал: «Не при детях».

Потапов-старший в таких случаях послушно кивал.

Никита Сергеевич тоже…

Кивнул послушно. И пошел на работу.

* * *

«Дорогой Алекс! Я еще не уверена, что пишу письмо именно тебе. Возможно, я изменю первую фразу и отправлю его Игорю. Хей-хей, банжи-джампинг. Хей-хей, банжи-секс.

Хотя лучше бы послать его Ольке. Но ее я вижу каждый день. Только она все время от меня прячется и прячется. Это просто удивительно, что тебе в свое время удалось ее найти и даже трахнуть. У меня такое ощущение, что сейчас этот подвиг не повторил бы никто. Даже ты. Не обижайся.

Yo u know… Прикинь, мне не лень мотать туда-сюда «клаву», чтобы написать тебе это по-английски. Алекс, ты же знаешь, что «клава» – это клавиатура? Мы уехали, когда это слово уже было? Или они додумались до него без нас? Кстати, еще они додумались до слова «пиар». Что? Ты не узнаешь его в гриме? Представь себе, они его склоняют, оформляют в глагол и выводят из него профессию. Пиарщик. Алекс, Word даже не подчеркивает это слово как незнакомое…

You know – это мой фирменный знак. Это так интимно, правда? Похоже на горячий шоколад. Но мое любимое слово – это «sure».[14] Но, знаешь, мне здесь некуда его применить. Здесь совершенно нельзя быть sure. Ни в чем, ни с кем и никогда.

Поэтому я пишу тебе. Единственным мужчиной, с которым Джулия Ламберт могла бы поделиться своими сомнениями, был ее муж Чарльз.

И учти, я не рассчитываю на взаимную откровенность! Что твое, пусть то – твое. И только мое – наше.

Ты не помнишь, у нас в телевизоре показывают нормальных людей? Обычных? Всяких служащих, выгуливателей собак, ходителей в гости и прочих домовладельцев и квартиросъемщиков? Потому что здесь – тоже нет. Я уговариваю Олю и Марину выбросить телевизионный аппарат и качать из Интернета кино.

Yo u know, я умею уговаривать. Они проснулись утром, а телевизор – в помойке. Они – на улицу, чтобы его спасти. А спасать уже некого. Он кому-то пригодился. Хороший, новый аппарат. Жидкокристаллический, экран – плоский. Как ты хотел. Но не волнуйся, его, наверное, забрали таджики. Причем эти таджики (или туркмены) вообще не говорят ни на каком языке. Молчат, кивают и уходят. Они, наверное, на телевизоре будут спать. Или кушать. Они очень хорошо готовят плов и пишут стихи. Ты помнишь Фирдоуси? Они великие, эти таджики.

Оля на меня не кричала. И Марина не кричала. Они так на меня не кричали, что я стала плакать. Но моим слезам никто не верит. За выброшенный телевизор мне сняли квартиру.

Очень хорошая… В подъезде, конечно, нассано. Есть подозрение, что это гадит крокодил с третьего этажа. Его выводят гулять ночами, он обижается, потому что любит Нил и солнце. И гадит.

Оля, что это я морошу, как дождь? Кружу, как ястреб? Что это мне так страшно, Оля?

Я виделась с ним.

Решительно проснулась. Мужественно полежала в кровати два часа. Курила, улыбалась, писала статью для Игоря Олеговича. В голове она у меня выросла в повесть. Могла бы в роман, но мой роман посвящен другому.

Я пошла в школу. «Поздно!» – скажешь ты. Конечно, поздно. К концу уроков. Я стояла возле автомобилей, за спинами родителей и охранников. На мне было платье с цветочками. Спина голая, впереди – тоже вырез. Круглый, но не пошлый.

Ноябрь? Да неужели? Это у тебя всегда один сплошной ноябрь. А у меня просто нет ни одной роскошной шубы, чтобы быть в этой толпе лучше всех. У нас не принято носить шубы. Быть миссис Fur[15] в Сиэтле могут только кровожадные русские. Я была в платье. Меня нельзя было не заметить.

На меня смотрел даже светофор.

Он вышел из школы. Выбежал. Такие глаза, Оля. Такие глаза. Мы пошли гулять в парк. Он взял меня за руку.

Можно прожить тысячу лет, можно любить Нил, можно быть Опрой Уинфри. И все это будет враньем. Но он взял меня за руку. И пусть Опра Уинфри умрет от зависти, да?

И давай не будем говорить нашим девочкам, что секс – это вкусно. Давай, Оля, не будем их обманывать. Секс – это прекрасно здорово, тем более что я вообще могу получать даже sensual[16] оргазм. От разговоров или от хорошей травы. Но все-таки – не будем, да? Потому что мы же не можем его запомнить. Тебе это вообще будет легко. Фригидность – это не только беда, но и броня.

Но даже я… Даже я, у которой каждая клеточка орет так, что папа Алекса набирает 911, согласна сделать шаг назад.

Секс – это качественная одноразовая дурь, на которую можно подсесть плотно и неизлечимо. Зато памятник ему не поставишь.

Го взял меня за руку. И этим я жива. Оля, только этим. И ты тоже – не ври. Мы живы теми руками, которые когда-то взяли нас за руку. Руками-руку… Ну и что? Я могла бы найти другое слово, ты знаешь. Я – очень талантливая. Но других – нет.

Рука – это единственное выполненное обещание, после которого ничего не надо. Но в пятнадцать лет этого понять нельзя.

У меня был один химик. И тот же парк. И та же трава (в экологическом смысле этого слова). Он взял меня за руку, и я умерла. Но как было позволить себе эту смерть, если впереди меня ждало будущее? Загаданный «умный муж», дом, семья и дети. И все не такое, как у моей мамы. Все – правильное и настоящее.

Если бы я умерла с химиком в пятнадцать лет, меня бы пришлось хоронить. А это – жалко.

А пальцы у него были корявые, зато ладонь – просто огромная, похожая на пещеру Лихтвейса. Откуда у меня в голове эта пещера, ты не помнишь? Ну и ладно.

Их было всего двое, взявших меня за руку. Тот химик и Го. Твой Алекс сразу схватил меня за грудь (конечно, у меня очень красивая грудь, я бы и сама себя схватила на его месте). А тебя, Олька? Ну давай, не ври… Не ври, потому что я знаю правду.

Она заключается в том, что Алексу и всем другим хотелось, чтобы я была женщиной. С женщинами можно все, чего нельзя с детьми.

Нас, детей, стильно и правильно защищает Уголовный кодекс. Жаль только, что у Уголовного кодекса такое короткое детство.

Потом мы увидели ворону. Я сказала: «Это – ворона». А Го сказал: «Сорока».

Мы поссорились. Я сказала, чтобы он мне больше не звонил. И целый год он не звонил, представляешь?

Когда мы помирились, я снова была в этом платье. Хорошо, что не выбросила, да? Ну, согласись, Оля, платье – не телевизор. Оно показывает нормальных людей в нормальных житейских ситуациях.

Он так стеснялся, мой Го… И я тоже. Любовь – это стеснение. Поэтому раньше я предпочитала страсть. Мы не знали, что сказать друг другу. Представляешь, он дышал! Через нос в него заходил ничем не примечательный общий воздух, и через нос же – вот где волшебство – выходил его, его собственный, и я могла его попробовать. Во мне теперь так много этого воздуха. Ты должна быть более внимательна к шарам. Теперь ты можешь встретить меня среди них.

А когда я лопну…

А еще у нас родились близнецы. Два мальчика и две девочки. Ты думаешь, что я гоню? Кстати, это слово у вас все еще считается актуальным? Помнишь, ты мне проспорила, что «голимый» – это ошибочное производное от «гонишь»? А я всегда знала, что это два разных слова. Одну девочку и одного мальчика мы назвали в честь тебя и Алекса. А других – в честь родителей Го.

В именах, которые мы даем детям, часто проявляется все наше сиротство. Мое, но не Го. У него очень хорошая семья. Отец, конечно, похож на самонаводящийся электрический нож. Но это совершенно безопасно для окружающих. Зато мама… Ее зовут Наташа. Алекс, я уже писала тебе о ней.

Близнецы выросли. Мальчики захотели стать космонавтами, а девочки – врачами. Мы долго отговаривали и тех и других. И поссорились во второй раз. Го был категорически против медицины. Он сам – известный психиатр и знает, как это тяжело и больно. И как бесполезно – бежать за человеком, который хочет уйти и побыть в одиночестве со своими друзьями. И пусть это друзья типа Фредди Крюгера. Ну и что? Кстати, you know, сейчас у людей практически не встречается желание считать себя Наполеоном. Мне кажется, что это – незаслуженно. Бернадот, Мюрей, вперед, мои маршалы! Вперед!

А я совсем наоборот, я – противник космоса. После Юрия Гагарина там нечего делать. Никто не может так улыбаться, как Юрий Гагарин. А зачем профессия, в которой есть только одно сплошное служение и долг?

Кузя, полная версия фразы, которую ты мне цитировала так долго и неудачно, на английском языке звучит так: Love is patient, love is kind. It does not envy, it does not boast, it is not proud. It is not rude, it is not self-seeking, it is not easily angered, it keeps no record of wrongs. Love does not delight in evil but rejoices with the truth. It always protects, always trusts, always hopes, always perseveres. Love never fails.[17]

Любовь never fails. По-вашему это означает «не перестает». По-нашему – «не растрачивается, не истощается, не расходуется».

Мы – дураки. Еще как расходуется. Но таки – не перестает. Вы правы, Кузя, вы правы…

Он увидел меня. Я увидела его. Такие глаза, девочки, такие глаза…

Он выбежал ко мне навстречу из своего физического тела. Но тело (тот еще получился цирк, если кто его наблюдал. А наблюдателей было много. Не у всех же лето, как у меня. Я – в платье, сиськи – в борще, борщ – дома, в кастрюле, кругом завистники. Цирк. Точно цирк…) побежало в другую сторону. Сначала засеменило такой деловой походкой, а потом ка-а-а-ак рванет. Только его и видели.

На войне не без убитого, девочки. А я – охренительно жива. Вместо «охренительно» могла бы написать как есть, без цензуры. Но боюсь, что слово «член» в подзаборной обработке может нанести Кузе моральный вред. А я ведь когда-то мыла ей жопу и пела романсом «Человек рассеянный с улицы Бассейной».

В общем, я, конечно, пойду еще раз. В школу или куда придется… Совершенно не могу спать, есть и писать очерки для Игоря Олеговича, зная, что мы с Го находимся в ссоре из-за будущего наших детей!»

* * *

Перед тем как мы сдадим книгу в печать, эту часть можно будет выбросить. Она – ни о чем. С тех пор как я поссорилась с Николь, новостей нет. Все идет по плану, в голове – мурашки.

В шесть утра она позвонила мне, чтобы помириться. А я в шесть утра привыкла смотреть телевизор. Которого у меня теперь нет. Сначала я бросила трубку. Потом подумала, что человек – в чужой стране, и всё ему здесь не по зубам, не по силам. И это как-то некрасиво. Пока я думала об этом, она перезвонила мне сама.

– В прошлом году я была в Квебеке. Жила в отеле «Мариотт».

– Бедный отель.

– Ну почему? Все было очень хорошо, очень красиво, особенно номер. Я сразу пошла в душ, а тут – стук в дверь. Я – голая в ванной, он – в форме гостиницы – на пороге моего номера? Представляешь?

– С трудом…

– Я тоже. А парень говорит: «Я очень-очень извиняюсь, но вам в комнату положили только Новый Завет, а Книгу мормонов не положили». Я, по-прежнему голая, кричу: «Какой ужас, как вы могли? Что теперь делать?» А он – по-прежнему в форме, вот идиот, да? И говорит: «А я вам принес эту книгу. Вот она. С какой стороны кровати вам удобнее ее положить?» Я кричу: «С солнечной, с какой же еще?» Он чуть не плачет: «Простите, простите, до сих пор не могу в это поверить…» «Фух, – думаю я. – Наконец-то увидел все мои красоты. Сейчас будет приставать». А он продолжает: «Не могу поверить, что, когда вы регистрировались, вас не предупредили, что Книги нет. Не могу представить даже, как вы расстроились, когда обнаружили ее отсутствие в номере. Я скорблю вместе с вами…»

– Вы там все идиоты?

– Только мужчины. И это не там, а вообще – в Канаде. Но хочу тебе сказать, Оля, что в этой моей так называемой квартире, которую вы мне любезно сняли… Кстати, тут течет кран и плохо открывается окно… Но Книги мормонов тут почему-то тоже нет. А я уже к ней как-то привыкла… Ты не могла бы принести мне ее?

– Иди в жопу, – сказала я.

Это очень непедагогично. Раньше я рассказывала студентам о том, что дети видят в учителях священных коров. А недавно я от коров отказалась. Потому что сегодня многие учащиеся думают, что священные коровы – это такая специальная говядина, которую едят гламурные олигархи во главе с Ксенией Собчак (нужна ли и на нее звездочка-сноска или через сто лет она еще будет «живее всех живых»?). Сейчас я говорю, что дети видят в учителях бестелесных и неземных созданий. Дети думают, что учителя не едят, не пьют, не спят и, конечно, не ходят в жопу. Они из нее просто не вылезают. Но об этом я не рассказываю.

И о том, как мучительно жду звонка, как люблю каникулы и когда их забирают на медосмотры, я тоже не рассказываю. Я не хочу их расстраивать. Я – их. Они – меня. Мы похожи на супругов, которым нужно вместе дожить до перемены. И вернуться друг к другу после второго звонка.

Я уже давно не отвечаю на вопрос: «Зачем ты там работаешь, если…» После «если» варианты. От Романа: «…если основные деньги ты зарабатываешь в другом месте?» От Гриши: «…если ты не делаешь там карьеру?» От Миши: «…если им (студентам) все равно, а с каждым следующим годом будет все равнее и равнее?»

Есть варианты и от менее заинтересованных лиц. От нашего с Николь редактора Игоря Олеговича: «…если все это время ты могла бы спокойно спать дома?» От коллеги Ларисы Юрьевны: «…если здесь нет ни одного сто´ящего мужика, способного составить подходящую партию?» От хозяина автомойки: «…если эти подлецы могут в любой момент поцарапать тебе машину?»

Я не могу им сказать: «Ребята, я работаю из-за собак. И из-за Виктора Степановича (нашего завхоза, а не нашего же Черномырдина), который строит им будки. И еще из-за одной женщины. Она любит, чтобы ее называли тетя Света…»

Тетя Света – чудовище. Она гоняет преподавателей грязной тряпкой. Она экономит электричество. Заходит вечером в аудиторию, говорит: «Ишь какие…» – и выключает свет. Не весь. Тот, что над кафедрой, оставляет. Получается прожектор. Лектор и прожектор. Все остальные – в темноте. Еще тетя Света пишет анонимки и прикрепляет их кнопкой к студенческой стенгазете. В анонимках – все о наших грехах. Жаль только, что грехи наши – скучные. И студенты о них не читают. Они вообще не читают, потому что зачем?

А если тетя Света остается ночью на вахте, то все собаки – с ней. И они ведут себя очень культурно. И тетя Света, и собаки. Они не гадят, не бегают по помещениям, даже не едят. Просто спят в тепле. А утром все вместе делают вид, что незнакомы. И весной они делают вид, что незнакомы. Потому что весной у собак совсем другие проблемы.


В семь сорок пять Николь позвонила мне снова. Ей нужен был фен. Я разбудила Кузю. Ей все равно в восемь вставать – в институт. И перед первой парой она вполне бы успела забежать…

– Я сегодня жить не буду, – сказала Кузя.

– А когда?

– Не знаю. – Она отвернулась к стене. И сразу уснула. У нее был такой организм. В беде он не принимал только систему образования и все, что с ней связано. Учебники, например, конспекты… Лекции тоже не принимал.

Беды случались с Кузей часто. Поэтому теперь она думает, что Осло – это столица Испании, названная в честь осла Санчо Пансы. При этом я точно не знаю, разделяет ли Кузя осла и Санчо Пансу или считает их одним человеком с обидным прозвищем. Еще она думает, что правило буравчика – это способ получения денег от нефти. Сейчас так, кстати, многие думают. Отсюда вывод: беды в виде любви посещают не только девочек, но и мальчиков. Даже политиков и олигархов. И это хорошо.

Еще хорошо, что в первом классе организм Кузи был гормонально не приспособленным для страданий. Поэтому в него все-таки поместились буквы, счет, таблица умножения, кое-какие стихи, много английских слов и умение рисовать овраги в разрезе.

Я разбудила Мишу и велела ему отнести Николь фен. Он повел себя странно: согласился.

– Ты здоров? – спросила я.

– Да, – сказал он. – Только у меня плохие мысли. Я думаю, не обидится ли Марина, если я на ком-нибудь женюсь? Тем более что я же смогу приходить и ночевать, как обычно. И буду полностью участвовать, а?

– Ты влюбился? – обрадовалась я.

– Нет. Я просто почему-то начал об этом думать, – жалобно вздохнул он.

– Очень хорошо, – сказала я.

– Плохо, – не согласился Миша. – Потому что еще я думаю о том, что у моей мамы никогда не было духов «Шанель». И это не справедливо. Но от меня она их не захочет. Наверное.

– Я сама отнесу Никольке фен, – вздохнула я. – А твоей маме – духи.

Миша благодарно улыбнулся, отвернулся к спинке дивана и тут же уснул. Это он научил Кузю просыпаться за пятнадцать минут до начала всего и никогда не опаздывать.

…Перед тем как мы сдадим книгу в печать, эту часть можно будет выбросить. Потому что должно остаться главное, соответствующее сюжету. Когда люди ищут главное, они всегда находят черточку. Общий минус. Его и фиксируют в биографических справочниках и на всяких надгробиях.

Из вежливости этот минус рисуют коротким. Или не из вежливости, а просто потому что никто точно не знает его настоящей длины.

Эту грустную мысль можно добить так: минус день, минус два, минус жизнь.

Но лично я добила ее текстом о единении левых сил. Рома решил создать из них союз. Он тоже плохо представляет себе законы физики. Или, наоборот, хорошо? А потому хочет быть убитым элегантно, не как все… Электрическим током левого напряжения, а?

Еще я прочитала две лекции. Одну о Макаренко, другую – о Сухомлинском. Из-за Сухомлинского меня вызвали в деканат.

Из-за Сухомлинского и из-за злостного хулиганства.

Я сказала на лекции: «Главная работа этого великого педагога называется «Сердце отдаю детям». А одна девочка со второй парты спросила: «А разве оно поместится?» Я удивилась и промолчала. А она опять спросила: «Разве сердце взрослого человека может поместиться в ребенке? Если человек решил отдать себя на органы, то надо же поступать честно и отдавать орган тому, у кого он поместится. Разве я не права?»

Я хотела ее сразу убить, но взяла себя в руки и промолчала. В общей сложности получилось всего минут шестьдесят. Первые двадцать все было очень хорошо. Тихо так… Творчески даже.

А потом у девочки не выдержали нервы, она побежала в деканат и сказала, что я стою и молчу. Что я, наверное, сошла с ума от горя. И что она не хотела обидеть ни меня, ни Сухомлинского, она просто за честность и соразмерность.

В общем, сначала меня вызвали, но я не смогла уйти из аудитории, потому что на двадцать пятой минуте я решила, что это не просто молчание, а обет. А обет – это очень серьезно. И за мной пришли – декан, методист и заведующий нашей кафедрой. Пришли и пришили мне злостное хулиганство.

А я думала, что они принесут мне цветы…

Я ушла непобежденной сразу в сумочный магазин. В беде организм Кузи не принимал систему образования, зато очень хорошо принимал сумки. У нас с Кузей шестьдесят три сумки, одна из которых – моя. Я решила тоже выпить немного этого лекарства. Но мне позвонила Николь.

– Я не могу купить себе трусы! – закричала она.

– Но волосы же у тебя высохли?

– Это не тот случай! Я им говорю: «Дайте трусы!» Они мне: «Вам трусики какого размера?» Оля, скажи, только честно, разве «трусики» могу быть пятьдесят четвертого?

– Нет…

– Вот именно. И я вру, что мне нужно сорок восьмой максимум. А сорок восьмой максимум на меня не налазит! Что мне делать?!!

– Я куплю…

– Фен ты мне уже принесла! – огрызнулась Николь. – Давай лучше, когда они у меня спросят, я дам им трубку и ты ответишь, а?

– Что еще? – холодно спросила я, потому что мне совершенно расхотелось сумку. А захотелось, чтобы кто-нибудь стоял рядом и очень меня уговаривал. Даже просил. Мол, давай тебе купим, ты вела себя хорошо, ты заслужила, сумка – это не горько и не больно. Это, в конце концов, не цветы самой себе покупать. А значит, не конец света и полный женский финиш. – Что еще? – рявкнула я.

– Возьми меня назад, – попросила Николь. – Я больше не буду. А квартиру – пересдадим. А?

– Возвращайся, – сказала я. – Завтра…

– Ура! – сказала Николь и отстала от меня со своими трусами.

Я стала думать о том, что давно превратилась в человека для возврата. Воз-врата. А не раз-врата. Кстати, лет в четырнадцать меня бы эта разница приставок огорчила. А теперь – ничего. Даже радует. Возвращаются все. И совершенно нет времени подумать, нужны они или нет. Нет времени подумать. И абсолютно нет места, чтобы всех их хранить. Я храню их по очереди.

А сейчас вот почему-то плачу. Не за сумку, а просто – слезами. Двумя. Причем левая значительно крупнее, чем правая.

И этот факт очень не нравится продавщицам.

Они просто еще не знают, что я – Курт Воннегут, ответивший на вопросы «Уикли гардиан». Этот факт вообще выяснился только вечером, когда Игорь Олегович выдал мне анкету и сказал: «Срочно в номер. Ты как Курт Воннегут».

Если бы не срочно, если бы у меня было время подумать, если бы авторитет Курта не придавил меня к столу, то могло выйти что-то толковое. А вышло так:

1. Как вы себе представляете истинное счастье?

Я. Это когда все живы и здоровы. Особенно люди и собаки. (К у р т. Воображаю, что кому-то где-то хочется, чтобы нам тут, на Земле, нравилось.)

2. Кто из ныне живущих вас более всего привлекает?

Я. Николь и Кузя, жаль, что вы о них ничего не знаете.

(К у р т. Ненси Рейган.)

3. Ваш любимый запах?

Я. Вкусно пахнут пасхи и куличи, необычно – клей «Момент», хорошо – осень и маленькие дети.

(К у р т. Тот, который бывает у входа в пекарню.)

4. Любимое слово?

Я. Алё.

(К у р т. Аминь.)

5. Какой фразой вы пользуетесь чрезмерно часто?

Я. Здрасьте, моя бабушка. (К у р т. Прошу прощения.)

6. Когда и где вы чувствовали себя особенно счастливым?

Я. Не скажу.

(К у р т. Лет десять назад мой финский издатель привез меня в одну маленькую гостиницу – там неподалеку район вечной мерзлоты. Прогуливаясь, мы нашли заледеневшую спелую чернику. Она оттаивала во рту. И было такое чувство словно кому-то где-то хочется, чтобы нам нравилось тут, на Земле.)

6. Как бы вам хотелось умереть?

Я. Во сне, только, если можно, в глубокой старости, а?

(К у р т. В авиакатастрофе или на вершине Килиманджаро.)

7. Каким бы дарованием вы хотели обладать?

Я. Я хотела бы быть волшебницей. (К у р т. Талантом виолончелиста.)

8. Что, по-вашему, люди склонны более всего переоценивать?

Я. Размеры своего «не могу». (К у р т. Хорошие зубы.)


Игорь Олегович сказал: «Не пойдет!», потому что я пропустила два вопроса. Первый – про любимое здание. Второй о том, что для меня всего огорчительнее у других людей.

Про здание мне особенно трудно думать. Потому что у меня не получается любить ни Колонный зал Дома Союзов, ни угол Загородного и Рубинштейна, ни виллу Боргезе. Хотя на этой вилле я могла бы устроиться лучше, чем в Колонном зале.

А в других людях меня огорчает тот факт, что они забыли о дне моего рождения. Все-все другие люди, как сговорившись, не прислали мне ни письма, ни телеграммы, ни завалящего «мыла». И нет ни одного пропущенного или принятого вызова. Меня даже автомат mail.ru вместе с Яндексом не поздравил. Но им-то я хотя бы наврала про дату своего появления на свет, чтобы получать открытки в середине лета, когда жара и мало кто способен на доброе письмо.

В общем, мы с редактором безжалостно вырежем этот текст как грустный и позорящий лицо нашего города. А я лягу спать и буду думать о том, что египетского слоненка, стоящего позади Пантеона в Риме, вполне можно причислить к зданиям. Потому что я, например, могла бы в нем жить. А Курт Воннегут мог бы жить в «крайслере» на Манхэттене. И огорчался он не личными проблемами, как некоторые, а верой людей в социальный дарвинизм. Вот эту фразу уничтожать нам будет особенно жалко. Но мы справимся.

С днем рождения, Олечка. Ага…

* * *

Жизнь Никиты Сергеевича как разведенного мужчины началась сразу после работы. Она оказалась непродуманной и даже какой-то неприятной.

Коллеги рассказывали, что свободные мужчины ходят по клубам и ресторанам, обвешиваются моделями, много пьют, делают маникюр, укладки, обертывания и выщипывания, а также шопинги, особенно на сэйлах, но всем говорят, что ведут здоровый образ жизни.

Никита Сергеевич в клуб не хотел. А есть, в смысле кушать, хотел.

Из еды он хорошо знал рестораны, закусочные и кафе Европы, колбасу, кефир, сосиски, молоко за сорок две копейки литр, конфеты «Барбарис» и томатный сок с ложечкой для соли в соседнем стакане.

Первые два часа своей новой жизни Никита Сергеевич отдал супермаркету. Он зашел в молочный отдел и там погиб. Но не весь, конечно. Просто на какое-то время ему отказали ноги и руки. А особенно глаза, которым Никита Сергеевич вообще не собирался верить.

– Очень изобильно у нас стало. Очень, – шептал он.

– Вы из тюрьмы? – с любопытством спросила девушка с биркой на груди. Никита Сергеевич уже видел такие бирки – в аэропортах, отелях и банках. А на конференциях даже сам носил.

– Я кефира хочу. С зеленой крышечкой такой…

– Как у толстого космического пирата? – обрадовалась девушка. – Который гонялся за Алисой? А у нас нет… У нас уже давно такого нет.

– Значит, не изобилие, – успокоился Никита Сергеевич и позвонил маме, чтобы посоветоваться.

Он мог бы, конечно, позвонить и Наташе. Но было неудобно. Еще толком не развелись, а он уже звонит.

Коллеги рассказывали, что при разводе должно пройти время, чтобы брошенная сторона тоже успокоилась, увидела свои преимущества и смогла выставить нормальный счет, а не голые претензии типа «я на тебя жизнь положила…».

Телефон мамы был отключен.

Никита Сергеевич решил не рисковать с покупками и пойти в ресторан. В первый попавшийся.

В первом попавшемся надо было заказывать столик заранее. Во втором попавшемся Никита Сергеевич не прошел фейсконтроль. «Извините, но для вас – занято!» – так ему сказали.

Никита Сергеевич хотел, как в молодости, сунуть червонец, но подумал, что червонец – это мало, а сколько нужно дать, чтобы было нормально, он не знал.

На улице было холодно. А в душе все никак не наступала свобода. Совсем не чувствовались новые возможности. И не было никакого желания ощутить в сердце сладкую истому. Хотелось есть. И спать. И «хонда» намекала, что пора домой, в гараж, но Никита Сергеевич был неумолимым. Неумолимым подранком, который решился сражаться насмерть, только не знал, с кем…

– Вы зачем ушли из дома? – строго спросило анонимное sms-сообщение. Или лучше не «анонимное», а «неизвестного автора».

Никита Сергеевич любил эсэмэски всем сердцем. Он писал их английскими буквами, как взрослый, заменяя букву «ч» цифрой 4 и ею же – все слоги, начинающиеся на «фо». Наташе и Гоше Никита Сергеевич писал на полуанглийском, исповедуя принцип краткости.

Он писал им «call me, want? when», но «gde ty? celuyu, zanyat».

Хотя «целую» и «занят» короче было бы писать по-английски. Но кому интересны короткие поцелуи и быстрые занятия?

«Вы скитаетесь? Сняли номер в отеле? Будете ночевать на вокзале? В машине можно отравиться угарным газом», – сообщил неизвестный автор.

«Want katarsisa, a ne etoi your bytovuhi», – написал Никита Сергеевич.

«Катарсис будет» – такой был ответ.

Такой был ответ от этой, без всякого сомнения, безумной женщины из Сиэтла. А кто другой мог позволить себе такое хамство по отношению к Никите Сергеевичу? Никто! Ему обещали вырвать ноги, закатать в асфальт, поставить памятник при жизни, вогнать в гроб по самую макушку… Еще обещали озолотить, озеленить, покрасить, добыть оборудование для клиники. С работы – да, обещали выгнать. В прокуратуру тоже писали много всяких обещаний. Но катарсис – это нет. На катарсис была способна только мама. И то с папой. А не с Никитой.

«Gde i when?»

Она прислала адрес и припиской: «Будем напиваться. У меня тоже – горе!..»

…Напивались коктейлями. Что само по себе большое испытание для человека, который всегда пил вина. В последнее время – безалкогольные. А тут сразу согласился на коктейли, и она еще сказала:

– Давай как будто завтра не на работу.

– А как? – спросил он. – Как жить, если не на работу?

А она сказала, что только вши появляются в абсолютно разных семьях – бедных и богатых, счастливых и не очень. А она могла появиться только в их семье. И ни в какой другой.

А Никита Сергеевич сказал, что еще чума могла появляться в любых семьях. И дети.

– Вши, чума и дети, – засмеялась она.

А Никита Сергеевич спросил, нет ли у нее домашнего имени, потому что ее паспортным он поперхивается.

И вот это «поперхивается» далось уже не очень легко. Она сказала, что согласна на Колю. А Никита Сергеевич сказал, что Коля – тоже не годится. Потому что мужчины и мальчики его не интересуют. И даже в качестве партнеров по выпивке, особенно если на самом деле они – все-таки девочки. Сошлись на том, что он стал звать ее Николаевна.

– По-стариковски, – засмеялась она.

– Вот именно! – строго сказал Никита Сергеевич и смело, но как-то тоненько, закричал: – Что ж ты делаешь, дура дурацкая? Как же ты можешь, морда твоя бесстыжая? Что ты ему дашь?

– А что надо? – совсем трезво спросила она. – Что ты давал такого, чего не могу дать я?

– А если ты умрешь? Вот прямо сейчас? Или завтра? Ты подумала, как он будет жить?

– А если умрешь ты?..

– То жить он будет плохо, – согласился Никита Сергеевич. – Знаешь, он же у нас совсем ничего не умеет. Только читать, разговаривать и сидеть в Интернете. И он никем не хочет стать…

– Врачом не хочет или космонавтом? – прищурилась она.

– А когда он был маленьким, боялся темноты. Он думал, что кто-то захочет украсть его через форточку, чтобы попросить у меня выкуп. И знаешь, еще он боялся, что я не соберу таких денег, каких он стоит… – В уголках глаз Никиты Сергеевича закипели слезы, он прикрикнул на них: – Кышь!

– Ты смог бы. Я уверена. Ты смог бы, Никита, – сказала она как-то очень хорошо, очень убедительно.

– И я никогда не делал с ним уроки. И не проверял дневник.

– У тебя есть еще полгода. Я не собираюсь сдергивать его из школы. Аттестат – это святое.

– Мы с Наташей спим под разными одеялами. Вот. И я от нее ушел.

– Я куплю вам одеяло. Очень хорошее, ты полюбишь его как миленький. Оно будет огромное, цветное, сшитое из кусочков. Очень яркое.

– А еще… Я совсем не бизнесмен. И не смог купить ни завода какого-нибудь завалящего, ни кефир, как я люблю, с зеленой крышечкой. И вам с сыном я могу оставить только имя. И вы все – пропадете, – горько сказал Никита Сергеевич…

Обычно он жаловался «хонде» или разговаривал с дверью. Или с зубной щеткой. Мир, считавшийся неодушевленным, был вполне неплохим собеседником: умным, снисходительным, в меру противным. И не слабаком или нюней, а даже наоборот – спорщиком. Николаевна, на первый взгляд, не сильно отличалась от «хонды». В ней тоже было много синего цвета: тени, кончик носа, джинсы. Но она реагировала на Никиту Сергеевича как-то иначе. Обещала купить одеяло. А машина, напротив, все чего-то требовала: то бензина, то техосмотра. Еще Николаевна уговаривала, смешивала коктейли, один раз даже погладила по голове. А зубная щетка, например, драла десны. Еще и обижалась – мол, это не я, это ты не принимаешь витаминов, вот десны и кровоточат. Николаевна не обижалась совсем. Зато говорила разные перпендикулярные глупости. Но глупости – это, скорее всего, от пьянства. Не каждый может держать в уме столько спирта и нить беседы. Не каждый может так, как Никита Сергеевич: все-все последовательно и системно держать в голове.

Особенно ярко Никита Сергеевич проявил свою системность и дисциплинированность, когда они ловили рыбу. Он, например, первым заметил, что нет червячков, а значит, надо прикармливать. Заметил почти сразу! И это при том, что сам он рыбу никогда не ловил. Коллеги рассказывали, он слушал: информация лишней не бывает. Еще рассказывали о динамите и сетях. Но они не пригодились. Удочки были с магнитиками. И кальмар, окунек, черепашка, щука и крабик тоже были с магнитиками. И весь вопрос состоял в том, чтобы поверхности сошлись. Но в стоячей воде ванной задача не решалась. Никита Сергеевич наметил себе щуку, что хитро замерла над водостоком. Она – над водостоком, он – с той стороны, где у человека в ванной должна находиться голова. А вокруг полный, абсолютный штиль… Никита Сергеевич, конечно, мог бы сесть поближе, опустить удочку перед самым ее носом. Но это был бы чистый мухлеж, а не рыбалка.

– Давай делать волны, – предложил Никита Сергеевич.

– У меня лучше получаются землетрясения, – сказала Николаевна.

– При землетрясениях рыбы уходят в глубину океана.

– Но ты же – здесь.

– Значит, я точно не рыба, – сделал вывод Никита Сергеевич. И немного удивился.

Не рыба. Не мясо. Человек с удочкой. Наверное, гений. В таком состоянии каждый мог бы сидеть до утренней зорьки. И Потапов тоже мог бы. Коллеги рассказывали, что на рассвете глупая рыба клюет особенно сильно. И дети – тоже… Дети любят рождаться на рассвете.

– Знаешь, Николаевна, – сказал он. – А давай, как будто ты в армию ушла, а мой Георгий как будто тебя ждет? А лучше даже во флот? А?

Она не ответила.

– Ты обиделась? – спросил Никита Сергеевич шепотом. Потом крикнул чуть громче, и черт с ней с этой рыбалкой: – Николаевна! Ты обиделась? Или спишь уже?

Ее не было. Чистая посуда, протертые стаканы. Початые бутылки – в холодильнике, приконченные – в мусорном ведре. На кухонном столе – два бутерброда с колбасой, прикрытые салфеткой. На телевизоре – записка. Слова такие: «Никогда не видела более веселого, абсолютно неадекватного и сумасшедшего (это наш секрет!) человека. Я тобой горжусь. И учти, я ничуть не лучше собаки. Живи в квартире. Не увлекайся угарным газом. Хозяйка придет за деньгами через месяц. Передашь ей от меня сумку с браслетом. Кстати, я сегодня долго смотрела в зеркало и поняла, что имя «Николаевна» мне совершенно не идет. Я заказала тебе конструктор «Лего». Оплатишь и соберешь его сам. Должен получиться город. Но если у тебя выйдет корабль, не бойся. Корабль – это тоже очень хорошо». «Она что – Карлсон?» – подумал Никита Сергеевич, не подозревая, что тот же самый вопрос уже мучил его жену, Наталью Станиславовну. Но не Николь. И уж тем более не Георгия. Потому что, как выяснилось позже, они сбежали. И некоторое время считалось, что сбежали они навсегда.

* * *

«Наш побег, Оля, был очень хорошо подготовленным. Связь мы решили держать через Дину. Это потом выяснилось, что она нас и заложила. Ты помнишь учебник по «Родной речи» за шестой класс? «Не верю я в стойкость юных, не бреющих бороды…» Мой Го, кстати, бреет. А вы с Диной – нет и не будете. Не растущая борода – это и есть подлинный источник предательства.

Мама Го сразу подала в розыск. И это несмотря на то, что еще не прошло и трех суток с момента пропажи, и на то, что он оставил ей три письма.

Тебе я, кстати, тоже оставила. И письмо, и подарок. С днем рождения, моя дорогая, любимая и единственная подруга! Кстати, Оля, не хочу тебя обижать, но если бы ты чаще убиралась дома, у тебя было бы гораздо больше мужиков, готовых на тебе жениться. Хотя… С другой стороны, куда уж больше?.. Но, может быть, Кузин Роман?.. Может, он – мальчик из хорошей еврейской семьи – просто испугался твоей страсти заваливать дом изнасилованным лесом?

Ладно, не будем о грустном. А вот если бы ты, Оля, убиралась, ты бы нашла мою записку с планом побега. В субботу мы с Георгием ждали тебя в гости. А приехала милиция. Мы наблюдали за этим потрясающим рейдом из кафе напротив. Все-таки семья моего мальчика – очень и очень влиятельна в этой вашей странной стране (в обоих словах можешь сама убрать буквы «т» – будет грубо, но честно).

Все приехавшие были с рациями и в камуфляже, а Наталья Станиславовна – в роскошном белом пальто. Воротник – отложной, под пояс, накладные карманы, поверх карманов – кожаные вставки. Я отлично шила, Оля, ты помнишь?

И я люблю его. Я люблю его всем сердцем, всем телом, всем своим дурством. А он меня – нет. И не уговаривай. Нет – это значит нет.

Он пойдет за мной в огонь и в воду, он будет мне дотом и амбразурой, Килиманджаро и пиком Коммунизма. Но когда мы идем по улице и встречаем людей, он берет меня под руку. Он берет меня под руку мужественно. Понимаешь? Он сглатывает, выпрямляет спину и совершает подвиг.

Передай, пожалуйста, Кузе, что любовь – это не подвиг. И пусть не читает прекрасную (Тургенева – ненавижу, Бунина – расстрелять) классическую русскую литературу. Любовь – не подвиг. Это не сдирание шкуры. И конечно, не преодоление.

Должно быть хорошо и незаметно. Как дышать. Как пить.

Мой Георгий очень красиво ест. Такая сытость у меня от этого, такое счастье.

А эта Дина – дура, хотя и очень мужественный человек. Она таки сменила брату няньку, ты представляешь? Но прознала, что Го не просто сбежал, а сбежал с семестровой контрольной работы. А там у них математик с приветом. Денег не берет, чинов и званий не уважает, на звонки вышестоящего начальства не реагирует. Я думаю, может, он – американец? А если нет, то зачем его держат в школе?

Такое потрясающее невежество у моего мальчика. Он складывает на калькуляторе. «Семью восемь» вводит его в ступор. Тебя тоже, Оля? Подсказываю: пятьдесят шесть. Интеграл, таблицы Брадиса, логарифмическая линейка – это набор пустых звуков. Но спина его при слове «математика», знаешь, спина – выпрямляется…

Не исключено, что Дина права и эта чертова контрольная была не последним фактором, толкнувшим его на бегство.

А мне нужно было иметь основание плакать под Пугачеву. «Три счастливых дня было у меня…» Три, дорогая Оля, никогда не получалось. Либо вся жизнь. Либо больше.

И учти, в этом письме я не вру тебе ни одной строчкой. И это дается мне очень трудно.

Вранье и мечты составляют значительную часть моей личности. А некоторые считают это признаком распада. И уже вовсю советуются с врачами. А вот в предыдущем письме я тебе врала. Особенно о нашей ссоре по поводу будущего детей. Ее не было. И скорее всего, не будет никогда.

Вот эта размазанность – мои слезы. Береги их. В слезах может обнаружиться ДНК, и тогда меня можно будет клонировать.

В первый вечер мы много говорили о тебе. Ты еще помнишь, как люди узнают друг друга? Как тычут под нос истории из детства? Как хвалятся своими друзьями? Родителями? Я хвалилась тобой. И моему Георгию это было интересно. И никакой ревности. Когда я его брошу, ты будешь писать ему письма. И тем самым не дашь ему стать Кузей.

Очень тебя прошу. Он не должен плакать, отвернувшись к стенке. Он должен бросить меня (тебя) первым. Даже где-то отшвырнуть. Ты не будешь сильно страдать. Ты же уже привыкла, правда? Мужчины всегда так поступали с тобой. Но не со мной.

Я не знаю, чем он пахнет. Чаем? Кальяном? Сахарной пудрой? Жареной картошкой? Ободранной веткой? Вот согласись, вид ободранной ветки – ужасен. Но запах… Ах…

Он сказал: «Я люблю тебя». Он сказал это на пяти языках, три из которых для меня неведомы. Он сказал: «Я люблю тебя всегда. Как будто ты была всегда».

А я и была… Просто он этого не понимает.

Целуется – хорошо, если тебе это еще интересно. Очень неинтеллигентно. Прямо тебе скажу – по-бандитски. Не понимаешь? Тебя, Оля, жаль. А он целуется так, как будто ему все можно. И тогда, когда он этого хочет, а не тогда, когда пришло какое-то время типа ночи. Как будто я вода. Или огромный бутерброд с колбасой.

Он целуется как кричит. Выдыхается и кричит снова.

Оля, убей меня веником за всю мою злость на тебя. Но если ты не веришь в «доброе утро», то как, скажи, как оно может быть добрым?

У меня не было с ним ни одного утра. И ни одного вечера. И я не знаю, сколько мне лет, и как меня зовут, и где мои долги и мое место. Зато я знаю, зачем дождь. Знаю, зачем я. И знаю, что он меня не любит.

И больше ни одной слезы. Потому что какая разница? Какая разница, если я – счастлива.

– Когда мы поженимся, ты будешь рисовать, – сказал он.

– И вышивать, – согласилась я.

– А когда я построю дом, то Интернет в нем будет даже в колодце.

Я ничего не успела ответить, потому что позвонила Дина и сказала, что она нас сдала.

И мы сбежали в кафе. А потом в поезд. Потому что в вашей стране нельзя взять напрокат машину. И не надо врать. Можно – это когда можно везде. А когда можно кое-где и кое-кому, то это – нельзя.

Мы были в поезде, Оля, и ты не могла бы нас найти.

Мы не мылись целую ночь, но оба пахли как ободранные ветки. И я купила себе фен. С ионами. Ионы попадают мне прямо в голову, и я умнею на глазах.

Я даже сумела прочитать нашу газету. Какой бред ты себе придумала с этой смертью во сне! Немедленно передумай! У тебя еще есть время. Заметь, я не против глубокой старости. Я против одиночества. Где человек, которого ты хочешь огорошить своим холодным телом? Кому ты собираешься подложить такую свинью? Это должно быть не просто глупо, это должно быть весело.

Итак, он проснулся. Толкнул тебя в бок: «Дорогая, где моя челюсть?» А ты молчишь. Он, думая, что ты снова обижаешься за его отъезд, измену, не жизнь с тобой, начинает возиться под одеялом, чихать и ковыряться в носу. Он знает, что ты этого не любишь и всегда орешь (Оля, зачем так орать на людей, которые ковыряются в носу?). Но ты молчишь и тогда…

Ну? Понимаешь? А ты смотришь на все это сверху (из правого верхнего угла) и ржешь как ненормальная. А потом вы встретитесь там и все обсудите… И поржете вместе.

Он тебе: «Я чуть дуба не дал, когда понял…»

Ты ему: «Так ведь дал же…»

Он тебе: «Ну… Это ж я когда еще дал… А тогда, помнишь, как я обосрался?»

Ты ему: «Ага, обосрался, потому что носки свои найти не мог…»

…Кстати, вы все – правы. Заметь, как эти ионы действуют. Оля, суши и ты! Тебе тоже надо когда-то поумнеть. А пока: вы все правы. У меня с моим Георгием будущего нет.

И не надо!!! Зачем мне будущее?! Люди, что за идиотизм? У меня есть настоящее. И плевать я хотела.

Для любви нужна только любовь. Поэтому у меня нет долгов перед Алексом. Мне перед ним не стыдно, не горько. (Умолчу про «не холодно – не жарко».) У него для любви есть я. А у меня для любви есть Георгий.

Что несправедливо, Оля? Что? Если бы вся человеческая любовь была взаимной, мир бы никак и ничем не соединялся. Ты, как скрытый физик, должна это понять.

Но если не врать и не мечтать, то надо признать: у Георгия тоже нет со мной будущего. И вот это уже причина.

В общем, я убываю. (Я, кстати, похудела еще на пять килограммов. Надеюсь, они – не последние. Еще пять, и я пошью себе пальто, как у Натальи Станиславовны. Белое. Но без мехового воротника.) В этом месте я бы хотела написать тебе: «Прощай».

Но я же обещала не врать. (Кстати, ты заметила – ни одного английского слова. И главное, не тянет. Какой-то неизвестный науке феномен.)

Короче говоря, до свидания, Оля.

Я еще буду…

Это, кстати, и есть пароль моего ящика. Русскими словами по английской раскладке. Я еще буду. Без пробелов».

* * *

Первой в поисковую бригаду вошла Кузя. Здесь и далее – Марина. Потому что я не знаю, что мне с ней делать. Потому что сейчас она – не моя. И я очень волнуюсь. А вдруг ее сердце порезано на тонкие кусочки? Или даже, как у моей бабушки, на тонкие клаптики? А вдруг они никогда не срастутся?

Я хочу тормошить ее, веселить, кормить и быстро-быстро найти ей хорошего мальчика. Жениха…

Где мне найти жениха, если у нас пропала Николь?

Ее не было на снятой квартире, она не отвечала на телефонные звонки, не заходила в редакцию, не пряталась под диваном, не сидела в шкафу. Ее не было в гей-клубах и просто клубах. Во всяком случае в тех, где она бы могла пройти фейсконтроль. Она, конечно, не отвечала на электронные письма и эсэмэски и, конечно, не обновляла свой знаменитый блог.

Вечером в субботу ее не было в моргах, травмпунктах, больницах (особенно в реанимациях) и тюрьмах. Школа, в которой учился свет ее сердца, в субботу не работала. Но не работающие органы и системы никогда не останавливали мою Николь. Она легко могла бы разбить в школе шатер и обживаться в нем до понедельника. Могла, но не сделала этого.

В воскресенье утром я искала ее в анонимных неврологических клиниках. А вечером – в анонимных публичных домах.

Меня, кстати, пригласили в оба коллектива. Причем психиатру понравились мои руки и глаза. А сутенера вдохновила «роскошь галлюцинации».

В понедельник я взяла отгул. Везде. А из новостей я прочитала только криминальную хронику. Марина обиделась и раскричалась:

– Ты! Никогда! Ради Миши – никогда! Ради Гриши – ни в коем случае! С синяком от твоего Романа и ветрянкой от меня лично – всегда на работу! Всегда! Ни один мужик не сбил тебя с толку. Мама! Как же так?

Она так шумела. Я так радовалась. Криком из человека выходит тяжелое, плохое и страшное.

А мужики – да. Они не могут сбить нас с толку. Потому что нас не могут сбить с толку погодные условия, объективные обстоятельства и неравные партнеры.

Марина, надо признать, что на самом деле мы всю жизнь хотим нравиться девочкам.

И обиды от мальчиков – это просто шуршание страниц, а обиды от девочек – это всегда выстрел в голову. И пуля, между прочим, может сидеть в теле всю жизнь. От девочек мы становимся свинцовыми, а от мальчиков – только беременными или несчастными.

– Счастливыми! – крикнула Марина и топнула ногой.

– Конечно, – быстро согласилась я. – Просто такое хреновое лето, такое хреновое счастье….

– Пойди на работу, пожалуйста, – попросила Марина.

– Нет, – сказала я и включила в поисковую бригаду всех своих близких.

Роман, несмотря на начинающуюся левизну, сумел связаться с властями предержащими (особенно на таможнях) и выяснил, что ни законным образом, ни контрабандой Николь из страны не вывозили.

Игорь Олегович вышел на телевидение. Он сидел в третьем ряду программы «Жди меня» и трогательно держал фотографию нашей девочки. Правда, студенческую, потому что других у меня не нашлось. Знакомый оператор сделал Игорю Олеговичу три крупных плана. Это была совершенно безнадежная картинка. Даже нам с Мариной было ясно, что к такому мужчине Николь не могла бы вернуться ни при каких обстоятельствах.

Гриша был в нашей группе самым бесполезным. Но он излучал оптимизм: «Еще не все ноги в этой стране побриты. Я сам знаю два десятка отвратительно волосатых ног. Она не могла покинуть нас, не завершив миссии». А Миша сказал: «Не смей называть страну «этой». И до вторника все поссорились.

У моих хлопцев всегда был высокий патриотический градус. Они любили родину и меня, как могли.

Во вторник я взяла еще один отгул. Марина испугалась не на шутку и ушла в институт. С утра, ура, немного покричала. А из института пришел заведующий кафедрой, очень хороший человек. И у него, бывает же такое, аллергия на мобильные телефоны. Он покрывается от них сыпью и бранью. Особенно, если видит их в руках студентов на лекциях.

Он ехал в наш штаб через весь город, с двумя пересадками, презирая такси и возможность быть кем-то подброшенным. Он ехал, думая, что я заболела Сухомлинским. Утешать меня ехал. А поздравить с днем рождения все равно забыл.

Известный случай: мы очень и очень сильны, красивы и убедительны в горе. И воюем мы хорошо. Жалеем – тоже.

Профессор Кривенко влился в бригаду вопросом: «А был ли мальчик? Почему вы все уверены, что она, в смысле Николь, существует?»

По вопросу мы сразу поняли, что он – наш человек. И согласились с его планом: поиски продолжать, археологов и уфологов пока не привлекать.

В среду мой заведующий профессор Кривенко сказал, что провел серьезные синоптические изыскания.

«Вы же педагог!» – сказал Миша. Он вообще все время был противный. Но Кузя (c ним она оставалась Кузей: шепталась, жаловалась, прерывисто вздыхала и давала послушать новые песни) говорила, что противная – я. Потому что я должна была как-то более активно отреагировать на его попытку на ком-то жениться. Я должна была проявить чувство. Ревность, например. А не игнор…

В общем, Миша сказал: «Вы же педагог, а не синоптик!»

А Рома сказал: «Ша! Мы здесь все не те, за кого себя выдаем!»

А Гриша испугался и спросил: «А кто мы?»

А Марина была еще в институте. А без нее мы не могли ответить на этот вопрос.

Я не знаю, можно ли это натянуть на голову. Но я уже слышу в себе ростки буйного помешательства, причем очевидного, заразного и внешне очень привлекательного. Я уже понимаю, что втянута в road-movie.[18] И понимаю, что мне это даже нравится. Хотя собаки по-прежнему нравятся больше.

Мы долго-долго молчали и думали, кто же мы есть на самом деле. Было грустно…

А потом профессор Кривенко вежливо крякнул (не как уточка, просто крякнул) и сказал что в пятницу переменился ветер. Весь месяц он был восточный, а в ночь на субботу стал западный. И что он может перемениться еще раз. И надо просто найти послание и проверить, что´ в нем: «Оревуар» или «Прощайте навсегда».

Гриша сказал, что предпочел бы «навсегда». Миша взбодрился, а Рома заявил, что его политический опыт подсказывает: «навсегда» бывает только смерть.

Я немного расстроилась. Хотя всегда знала, что политика – это ужасно.

А в четверг я снова не пошла на работу (и ничего, земля не перевернулась, деньги не кончились, даже обидно). Я не пошла на работу. Не написала ни строчки – никому. Мне просто нужно было подумать о том, кто же я есть на самом-то деле.

В голове крутилось: «лишний человек», «луч света в темном царстве», «пионер-герой», «космонавт» и «олигарх-лайт». Откуда вылез олигарх, было решительно непонятно. И я остановилась на «пионере-герое» – существе бесполом, мужественном, категоричном и ориентированном на высокую цель.

Однако, если честно, высокой цели не было. И маленькой не было тоже. А отсутствие цели – это все-таки симптом лишнего человека. А какой я лишний, если на мне все держится? И Рома нервничает уже третий день, потому что ему нужен обзор рынка экспертного сообщества. И Миша – тоже. Миша тоже хочет, чтобы я отнесла его маме духи.

И Игорь Олегович. Он приехал ближе к обеду (чтобы был повод покушать) и попросил меня прекратить забастовку и вернуться на любых условиях. Он был согласен на все, даже на увеличение размера и частотности (фу, какое омерзительное слово) книжных обзоров. Он сказал: «Пусть мы вымрем как динозавры, но сделаем это вместе. С тобой…» Интересно, можно ли рассматривать это как признание моих литературных талантов?

А я напомнила ему, что мы ищем Николь и что подло было бы сейчас, в самый тяжелый момент, выйти из нашей группы и дезертировать в работу. А Игорь Олегович сказал, что он уже читал такую сказку. И что называется она…

– «Мэри Поппинс»? – закричала я.

– Нет, почему же? – удивился он. – Она называется «Синяя птица».

Я хотела подло спросить: «Синяя – это по цвету теней у нее на веках?» Но заткнулась. Заткнулась и позвонила в морг. В один, в другой, во все… Потом – в больницы и на таможни (Рома оставил мне секретные телефоны).

Николь не обнаруживалась. Вечером у меня собрался весь штаб. Мужчины грустно поужинали и скорбно разошлись.

Марина закрыла за ними дверь (я не смогла, потому что ненавижу трусов и предателей) и сказала:

– Есть три варианта ее поиска.

– Посольство, милиция и экстрасенс?

– Гоша, Алеша и Господь Бог.

– В последний раз, когда я пыталась связаться с Богом, он сказал мне, что очень устал и хочет спать.

– А как ты с ним связываешься? – строго спросила Марина.

Ну всё… Мне пришел конец. Марина убьет свою мать и войдет в историю в образе Электры-2. Сейчас это очень модно – римейки, пересказы и прочий постмодерн.

Но если нечего сказать, то надо говорить правду. Чаще всего мне нечего сказать мужчинам. Зато у меня есть много тем для разговора с самой собой. Поэтому я – лгунья, но окружающие считают меня безмерно честной.

– Я пишу ему эсэмэски. Но не знаю, куда послать, и сохраняю в черновиках. Еще я пишу ему в дневник. Иногда – в ЖЖ… Иногда просто разговариваю, когда он не слишком занят.

– Мам, тебе надо попробовать молиться, – великодушно сказала Марина. – Это лучше, поверь. Это – правильнее…

Конечно, правильнее… Конечно. Молитва – это код, четко структурированная информация. Ее легче воспринимать и обрабатывать. Молитва как автобан – дорога с высокой скоростью, качественным покрытием и низким уровнем травматизма. Но может быть, Ему тоже хочется чего-то настоящего, глупого, неизношенного?

Он же должен кому-то сказать, что устал и Ему больно, грустно и обидно, что все это – вот так.

И про грех гордыни я знаю тоже. И про правила. Но у меня нет слов для молитвы «Господи, пошли мне Николь». И я не уверена, что хочу ее получить. Не молитву, а именно Николь. Я просто хочу, чтобы с ней все было в порядке.

– Я напишу Алексу, а ты попробуй найти этого Гошу. Только не нервируй его, если он ничего не знает…

Окончательный вариант письма сложился к утру. Только на рассвете мне удалось изгнать из текста призраков и более или менее внятно задать вопрос. Сначала я написала Алексу, что должна бы радоваться от того, что Николь пропала и ее нет больше с нами. Что мне легче, когда она не врывается в мою жизнь, превращая ее в клаптики мусора. Я написала, что скучаю и часто думаю о том, что была не права. Но «была» – ключевое слово, потому что все случилось именно так, как надо. Так мне и надо. Да. И у меня есть Кузя. А у него – Николь, а значит, мы состоялись под самую завязку и похожи на мешки с зерном. На экспорт.

Ко второму варианту я немного очнулась от подростковых комплексов и вписала Кристину в факторы его состоятельности. А в факторы своей – умение водить автомобиль «хонда» с коробкой-автоматом. Еще я прихвастнула планами на покупку домика в Европе и говорящего попугая. Хотя до написания этого текста никаких мыслей о попугае у меня не было.

К двум часам (И. Ефремов «Час быка», время рождения планеты Земля, а?) стало очень муторно, я сообщила Алексу, что Кузю бросил Роман. И что если она в меня, то это – бросок на всю жизнь. А дальше будут только доказательства его, Роминой, мужской неправоты. И доказательств этих может быть очень много. И она тоже будет водить автомобиль. И даже прыгнет с парашютом. И может быть, станет первой женщиной-президентом в нашей очень патриархальной стране. Хотя с именем Марина это трудно. Потому что Марина у нас в истории – Мнишек. И от этого попахивает самозванством.

Это если она в меня… А если в него, то у нее еще будет, обязательно будет любовь всей ее жизни. Но я не знаю, как лучше, а как хуже. И пусть Рома вернется, если можно, то поскорее.

А текст, который я отправила, был очень короткий: «Привет, прости, что давно не писала. Какие новости? Как ваши дела?»

А днем, в пятницу, я подумала, что мне не интересны дела Алекса. То есть абсолютно. Он мне надоел, а Марина принесла письмо от Николь. Сказала, что нашла его в нашем почтовом ящике. Для писем и газет.

А у меня в этом ящике в прошлом году поселилась мышь. Мышь-скалолазка. Пожила месяцев восемь, а потом ушла. С тех пор я всегда держу в почтовом ящике корочку хлеба кусочек свитера и старую пуховую варежку. И больше ничего в этот ящик не влезает. Даже тонюсенький рекламный буклет…

Так что письмо, которое принесла Марина, было настоящим, а место его последнего приюта – поддельным.

«Я еще буду…» – написала мне Николь. И я все думала-думала: это «оревуар» или «прощай навсегда»?

Думала-думала… И могла бы побыть некоторое время растерянной, немного злой, зато счастливой. Но Алекс ответил мне. Не в бровь, а прямо в глаз.

«Лёля! Десять дней назад я положил ее в больницу, в West Seattle Psychiatric Hospital.[19] Из-за выбора клиники мы немного поссорились. Николь настаивала на Mental Health Center Good Samaritan Hospital.[20] Ей больше нравится название. Она верит в добрых самаритян. Но новый комплекс больницы самаритян будет готов только в 2010 году. А помощь нам нужна сейчас. Первые десять дней она провела на карантине, без посещений. К субботе-воскресенью, а скорее всего к понедельнику, нам поставят диагноз и назначат лечение. Я думаю, что она обязательно поправится. Завтра – наш первый день свиданий. Я передам ей от тебя привет».

Часть 4

From: whiskykvas@yandex.ru

To: nicol@yahoo.com

Subject: Блины


Ты не знаешь, как готовят блины?


From: nicol@yahoo.com

To: whiskykvas@yandex.ru

Subject: Re: Блины


Знаю. Яйцо, можно два, стакан сахара, стакан (может, больше) муки, молоко, чтобы было жидко. Помешать, чтобы тесто было однородным, без комочков. Без единого. Хорошо разогреть сковородку. Ее можно поставить на огонь с самого начала возни с тестом. Дальше по-разному. Моя бабушка, например, брала картошку, мыла, но не чистила, зато резала пополам. Одну часть накалывала на вилку. И этим орудием (вилка плюс картошка) сначала тыкала в масло, налитое в специальное блюдечко, а потом – в горячую-прегорячую сковородку. А уже после этого выливала на поверхность полполовника теста и крутила сковородку в разные стороны. Но не переворачивала лицом вниз. Если ты не знаешь, где у сковородки лицо, то я могу прислать тебе фотографию.

Первый блин должен выйти комом. Правда, это будет не совсем ком, а так – каша-малаша. Она некрасивая, но очень вкусная. Ее можно съесть, чтобы никто не видел, как плохо у тебя получилось. Я обычно съедаю так все неудачные блины. А удачных у меня еще не было. С другой стороны, когда все комом – это не конец жизни. Но очень вредно для желудка и чувства собственного достоинства. Поэтому перед приготовлением блинов можно съесть фестал или мезим. Что нужно съесть для восстановления чувства собственного достоинства, я не знаю. Некоторым мужчинам помогает виагра. Но зачем тогда блины?

Может, лучше оладьи? Это те же блины, только муки побольше, размер поменьше и легко переворачивать.

Ты написал контрольную по математике?


From: whiskykvas@yandex.ru

To: nicol@yahoo.com

Subject: Re: Re: Блины


Давно. Я вообще-то отличник. Гордость школы. Висел на доске почета. Но мой папа сказал, что это неприлично. Потому что учиться – святая обязанность, а за выполнение обязанности нельзя быть повешенным. Хотя опыт Саддама Хусейна противоречит заявлению моего папы.

А фотографию, знаешь, украли. Вырвали с мясом. Получилось некрасивое пустое место. А потом я решил: пусть это будет мой памятник.

Я думаю, что я должен вернуться домой. Но я не уверен, что хочу. Мне нужно освоить суп гороховый. Оказывается, я его люблю.


From: nicol@yahoo.com

To: whiskykvas@yandex.ru

Subject: Re: Re: Re: Блины


Улыбка – это двоеточие и закрывающая скобка. Не знаю, есть ли в этом философия. Но пафос и головную боль снимает как рукой ☺. Попробуй поставить ее после памятника. И все будет выглядеть совершенно по-другому. Суп гороховый, как и другие супы, состоит из воды (бульона), картошки и зажарки. Зажарка – это лук плюс морковка иногда, жаренные на постном масле. Хочешь, жарь на сливочном. Горох кладут прямо в воду (в бульон). Он варится долго-предолго. Не забудь посолить.


From: whiskykvas@yandex.ru

To: nicol@yahoo.com

Subject: Re: Re: Re: Re: Блины


Вчера прямо с утра я сделал две точки из пенопласта. Хорошо, что под рукой оказался ящик, в котором раньше держали новый телевизор. Слава людям, которые ничего не выбрасывают. Тут у меня столько богатства! Есть трехлитровые бутыли, пластиковые бутылки, пустые горшки для цветов (но мед, наверное, тоже можно). Много проводов, похожих на кабель. Старые краны и смесители. Кафельная плитка – штук десять, но немного битых… Есть даже газеты, в которых Брежнев снова Герой Советского Союза. И это только в кладовке. И это я еще не ходил на балкон.

Я хотел оставить точки из пенопласта белыми, чтобы их было видно ночью. Но коллеги подсказали идею со светодиодами. Я оклеил точки светодиодами. А закрывающую скобку я вырезал лобзиком из старой двери. Я умею резать лобзиком. А ты, наверное, даже не знаешь, что это такое.

В общем, знаешь, мне все удалось. Гороховый суп и улыбка под памятником. Я выбрал Ленина, ничего? Просто точно знаю, что ему сейчас то скучно, то страшно. Или ни тебе цветочка, или «угроза выкидыша».

Получилось все очень красиво. Из первых зрителей были я и наряд милиции. Не волнуйся, меня не били. Но очень удивлялись.

Сейчас двоеточие и закрывающая круглая скобка из двери арестованы. Скорее всего, их выбросят на помойку. А меня отпустили и попросили больше не баловаться. Хорошо быть известным человеком, сыном известных людей.


From: nicol@yahoo.com

To: whiskykvas@yandex.ru

Subject: Re: Re: Re: Re: Re: Блины


Если ты увидишь далматинца, который хочет молока и может подворовывать яблоки прямо с лотков, сообщи мне обязательно. Его ищут, его еще пока хотят вернуть. По статистике, через год скитаний хозяева уже не узнают свою собаку. Я плохо объяснила, и ты, наверное, подумал, что скитаются хозяева? Нет, с людьми-то, как правило, все в порядке. Но они все равно не узнают. За год у людей очень сильно портится память. И старые отношения приходится строить, как новые. А собакам это очень обидно.

Если ты думаешь вернуться домой, то сделай это, пожалуйста, вовремя.

* * *

Whiskykvas (whisky kvas) wrote

@ 2030-01-14 11:50 PM

Nickname


Идиотский у меня «ник». Самый идиотский на свете. Умные люди считают, что, когда человек становится взрослым, он пользуется своим именем. Если он, конечно, не певец. Или не шпион. Интересно, сейчас бывают шпионы? Я бы хотел с ними познакомиться.

А когда человек маленький, нахальный, то имени у него еще нет. И он придумывает себе доспехи. А они – пошлые. Чем больше наворочено, тем глупее. Отсюда вывод – самые большие дураки создали барокко. Но и колесо тоже создали самые дураки. Я надеюсь, тот факт, что первобытных людей звали так же заковыристо, как индейцев у Фенимора Купера, никто оспаривать не будет?

Маленький человек не видит поля. Он не знает, что границы – это не обязательно колючая проволока и электрический ток. Он, паршивец, не знает, что границы могут быть обозначены флажками, словами, временем. Да чем угодно. Маленькому человеку кричат: «Не лезь! Убьет!» Но он лезет, и убивает.

Я не помню себя в десять лет. Что странно, я не помню себя и в шестнадцать. Помню книжки, очки, девушек, из которых можно было выбирать. И всё. Почему я не выбирал? Где меня носило в мои шестнадцать лет?

Comments (leave a comment)

nicolsummer

2030-01-15 10:34 PM


Ты ходил в школу. Ты делал уроки. Ты увлекался авиамоделированием, но только потому, что в твоем классе никто не знал, что это такое. Да? Так?

А у меня растет борода. И это беда. Я же еще думаю о себе, что я – девочка. А у меня – борода. Вот сейчас кто-нибудь нас подслушает и решит, что я сделала операцию по смене пола. А ведь ничего подобного! С полом как раз все в порядке. Но – борода. Такие маленькие противные волосики. Я выдергиваю их пинцетом или рейсфедером. Рейсфедер – это такая штучка для черчения. У меня осталась из прошлой жизни. Я думала, что она мне никогда не пригодится. И вот– пожалуйста.

Знаешь, что меня больше всего беспокоит? А вдруг я поломаю руку (правую, например) и зарасту? И меня можно будет показывать в цирке.

Надеюсь, что ты уже начинаешь испытывать ко мне некоторое отвращение.


whiskykvas

2030-01-16 09:22 PM


Нет, ты забыла, что я – идиот с идиотским «ником»! Я восхищаюсь! С удовольствием прочитал бы что-то о твоих жировых отложениях, об алопеции (это, моя дорогая, облысение) и о грядущей менопаузе. Я же извращенец, не забывай.


nicolsummer

2030-01-17 03:14 АM


Грубо. Очень грубо, но очень справедливо. Может быть, ты уже хочешь стать нормальным человеком? И нам пора расстаться? Кстати, раньше ты использовал в своем журнале очень много английских слов и выражений. А теперь почему-то нет. Будет обидно, если ты потеряешь язык.


Whiskykvas (whiskykvas) wrote

@ 2030-01-19 10:50 PM

English ability


I feel my English ability is my weakest trait. I know this is only a temporary problem. I’m definitely studying hard to communicate more effectively.[21] Ты довольна?

И извини, если я был груб. К сожалению, мы не можем расстаться. И даже не знаю точно, почему именно. Но мы связаны словом и делом. Будем считать, что мы вместе с тобой убили человека. И не важно, хороший он был или плохой. И был ли у нас на это разработанный план, или мы сделали это случайно. Лес рубят – щепки летят, да, дорогая? В общем, мы его убили. И нам его не жалко. Кстати, покойник действительно не был моральным членом общества. Он пил, курил, не слушался маму. А она его предупреждала… В общем, пустяк, а не человек. Но он – воняет. И будет вонять. Счастлив тот, чьи грехи сокрыты. Ты знала эту народную мудрость?


Whiskykvas (Hwhiskykvas) wrote

@ 2030-01-24 00:50 АM

Хранение молчания


Хранение молчания в количестве, большем, чем это нужно для личного употребления, считается преступлением. Знаешь об этом? Я скучаю по тебе. Я очень скучаю по тебе. И когда ты молчишь, все остальное как будто не имеет смысла.

Ты не хочешь меня видеть? Ты не хочешь меня слышать? Это похвально, но поздно. Я уже превратился. В кого бы ты думала? В американского оборотня в Лондоне. Ненавижу Лондон, а ты? Но фильм был хорош. Ты знаешь, он мне даже показался умным и грустным.

Ну что тебе еще сказать?

Comments (leave a comment)

nicolsummer

2030-01-24 02:11 АM


Почему в оборотня? Ты что, не расчесываешься и пьешь человеческую кровь? Это очень вредно, в крови может быть вирус СПИДа, а у тебя во рту – ранка. И ты можешь заразиться. Если тебе не сложно, не мог бы ты играть во что-то более безопасное? Есть отличные мультики про Чебурашку, Шрэка, покемонов, наконец. Это добрые и милые герои. Если тебе не удастся превратиться назад, то остаться Чебурашкой все-таки лучше, чем оборотнем в Лондоне. Я думаю, что Чебурашка – это воплощение Че Гевары, только для маленьких. А ты же маленький, хоть и очень-очень революционный.

Кстати, я лично Лондон люблю. У меня там живет подруга. Она – врач-неонатолог.


whiskykvas

2030-01-24 03:23 АM


Кто дал тебе траву? Кто разрешал тебе кокс? Тебе, идиотке, это все категорически нельзя!!!


nicolsummer

2030-01-24 03:45 АM


Меня все время все ругают. Я – какая-то неудачная модель, что ли. Я все время стараюсь всем понравиться, я занимаюсь не тем, чем хотела бы. Я не держу домработницу, хотя мы могли бы себе это позволить. Я даже стираю вручную, пока никто не видит. Особенно те вещи, которые мне нравятся. И еще шерстяные. Почему ты нервничаешь? Зимой не бывает травы, милый. Только подснежники. И те – в сказке. И мы с тобой никого не убили. Не мучайся. Физически все живы и здоровы, а если кто-то от кого-то ушел или просто заболел отчаянно у себя внутри, то твоей вины в этом нет. Моей, во всяком случае, больше.


whiskykvas

2030-01-24 03:31 АM


Ты кто такая?!!! Черт бы тебя драл, ты кто такая?!!!!

* * *

From: nicol@yahoo.com

To: whiskykvas@yandex.ru

Subject: Набукко


Когда Верди (Джузеппе Верди – это композитор, хотя я не люблю оперу, ты не подумай) передали либретто «Набукко», его внимание привлек хор евреев в вавилонском плену. Мое бы внимание тоже привлек. Это же не каждый может: организоваться в хор, еще и петь. У нас в школе в хор записывали всех. Почему-то было модно: иметь школьный хор. Меня записали, я ходила на занятия и не попадала ни в одну ноту. Я вообще не знаю, что такое ноты. Фасоль на палочке? Птички на линии электропередач? Если бы ты только знал, как я ненавидела этот хор, эти походы в театр «по абонементам». А балет… Разве же это зрелище для советских детей до шестнадцати? Мужчины в обтягивающих колготках заставляли меня все время жмуриться и отворачиваться. Потому что бабушка мне говорила: «Увидишь онаниста с его орудием – зажмурься, кричи и беги…» А кому кричать и куда бежать, если балет? Зато теперь у меня есть подруга, которая раз в полгода заявляет: «Что-то я давно не была на «Лебедином». И я, знаешь, ей завидую…

А по поводу «Набукко»… Ты, случайно, не слышал, почему этим именем назвали проект газопровода? Я, чесслово, прямо мучаюсь вопросом: что теперь будет? Навуходоносор снова нападет на Иудею? Сроет стены Иерусалима? Организует у себя хор еврейских военнопленных? Или газопровод все-таки поможет Навуходоносору видеть пророческие сны с прогнозами для всего человечества? И точно ли ты уверен, что в трубе будет именно тот газ, который разрешен к употреблению?

И что делать простым людям в этом случае?

А учительница по пению, ее звали Тамара Сазоновна, каждую репетицию выставляла меня перед всеми и говорила: «А теперь, дети, мы послушаем, как не надо петь. Три-четыре…» И помимо газопровода «Набукко», меня мучают еще две вещи. Неужели папу моей учительницы звали Сазон? И почему я не сбежала из этого чертова хора?


From: whiskykvas@yandex.ru

To: nicol@yahoo.com

Subject: Rе: Набукко


Я слушал «Набукко» в Милане и в Гранд-опера, и еще в «Новой опере». В Милане это была история духа, а в «Новой опере» – история Холокоста.

Я люблю оперу. Наверное, люблю. То есть не так точно, как гороховый суп. Но мне интересно. Я буду думать о газопроводе. Обещаю.


From: nicol@yahoo.com

To: whiskykvas@yandex.ru

Subject: Rе: Rе: Набукко


Весна, между прочим. И мы все реже пишем друг другу. Здесь – двоеточие и закрывающая скобка. Ты, кстати, забрал их с помойки?

Я написала тебе три письма. Краткое содержание: в первом был секрет сырников. Если в сырники навалить побольше муки, то творог совершенно не чувствуется, и тогда их можно есть. Получается почти тот же эффект, что с шашлыком из осетрины: немного уксуса, мангал – и никакого вкуса рыбы. И я подумала: а на кой вообще черт все это делать, если мы не любим творог и рыбу?

Во втором письме я рассказывала тебе о своем национальном проекте системы образования. Я предлагала отменить школу в качестве обязательной программы. Если ребенок хочет учиться, пусть, конечно, делает это. А если нет, то… Человечество жило же как-то без всеобуча. В жизни мало пригождаются буквы, цифры и опыт прошлых поколений. Тогда зачем?

Разве только в интересах полной занятости населения, да? Ну и чтобы дети не шатались целыми днями по улицам. Я спросила у тебя: если бы не школа, все могло бы быть по-другому? Еще я написала большими буквами «ШКОЛА – ЗЛО». Это был девиз моего национального проекта.

А в третьем письме я на тебя обиделась, потому что ты не ответил на первые два. Оно было коротким и ехидным.

Не волнуйся, пожалуйста. Не переживай. Я же не отправила тебе ни одного. Как ты мог знать, что мы поссорились. Тем более что мы уже помирились.


From: whiskykvas@yandex.ru

To: nicol@yahoo.com

Subject: Rе: Rе: Rе: Набукко


Странно. А у нас еще февраль. Мокрый такой, тягучий февраль. Одна женщина вчера кричала на меня благим матом (благой мат – это, вероятно, мат без нецензурных выражений, да?). Она кричала: «Я!.. С мокрыми ногами!.. Через весь город!.. Плюс электрички!.. Я с мокрыми ногами!.. А вы все тут – равнодушные и злые! А я – с мокрыми ногами! Потому что я бедная женщина и у меня нет сапог!»

А одна моя знакомая сказала, что, когда у нее текут сапоги, она надевает носочек, на носочек – полиэтиленовый пакетик, потом – снова носочек. И получается термос. А мне показалось, что второй носочек – лишний. Еще моя коллега сказала: «Так вы к нам за сапогами? А мы сапогами не торгуем!»

Но я все равно был на стороне той женщины с мокрыми ногами. Потому что хрен его знает, за какими придуманными глупостями может прятаться настоящая обида.

Моя, например… Или твоя.


From: nicol@yahoo.com

To: whiskykvas@yandex.ru

Subject: Rе: Rе: Rе: Rе: Набукко


Ты ничего не пишешь о математике. Ведь одной контрольной у вас там дело не обходится. Может быть, тебе нужен репетитор? У меня есть несколько неплохих знакомых, готовых к дистанционному обучению.

Ты вернулся? Домой?

* * *

Whiskykvas (whiskykvas) wrote

@ 2030-02-02 01:55 АM

Кот, победивший на выставке котов

Предположим, что ты – никто. Или же просто махровая идиотка. Ты спросишь, почему махровая? У меня нет ответа. Кроме того, собственно к махре я отношусь толерантно. То есть хорошо.

Хочу вернуться к теме об убийстве, которая всех нас сближает. Я прочитал, что человек в мужчине живет до тех пор, пока в его сексуальности есть сострадание. Пока в мужчине живет внутренний мальчик. То есть и в семнадцать лет, и в тридцать он еще живет. А в сорок – уже нет. Смерть мальчика означает, что старому козлу все становится по фигу. Его главный жизненный мотив – кого-нибудь сломать. Прогнуть. Вывернуть наизнанку. Ни для чего. Просто так.

Вместо маленького мальчика вырастает ментальный маньяк.

Теперь подумай: мы с тобой убили не одного, а сразу двух. Двух сострадательных типов, о которых на похоронах можно было сказать доброе слово.

Однако не спеши рыдать. Твой нос от рыданий становится синим. (Кстати, надо показаться кардиологу: твой нос теперь намного чаще синий, чем прежде. Это может быть тяжелая сердечная болезнь. Иногда я думаю о том, что тебе не помешала бы тяжелая сердечная болезнь с привязкой к кровати и строгим постельным режимом.) Так вот, не спеши рыдать. Недавно мне написал мой старый друг Моня Смолий. Наверное, он уже не Моня, а Соломон, но сути дела это не меняет. В письме было так: «Я живу очень хорошо. У меня прекрасный дом, отличная работа, родители, тьфу-тьфу, живы-здоровы, сейчас путешествуют по Южной Африке. Недавно я купил автомобиль. Семьи по-прежнему нет. Мой кот получил Гран-при на международной выставке котов. Его зовут Ватсон. Если тебе интересно, я пришлю тебе его фотографию».

Comments (leave a comment)

nicolsummer

@2030-02-03 11:11 АM


Я все время думаю о том, что нам надо выложить карты на стол. Мне все время кажется, что это – игра. Но если это – игра, то она – бессовестная и дурацкая. Поэтому я решаю все-таки не выкладывать свои карты. Представь себе, что в моей жизни всегда находится человек, который начинает кричать: «Ваша карта бита! Ваша карта бита!»

Этот человек – он из прошлого… Конечно… Потому что если карта – бита, то я имею возможность выиграть. Но не по правилам, а так, как сейчас выигрывают все. Битой.

Мне иногда очень хочется взять эту самую биту и, как говорят у вас сейчас, настучать тебе ею по голове. Потому что я не знаю, как тебе иначе это все объяснить.

Почему ты оказался таким педагогически запущенным ребенком? И почему я ничего не знаю об этом твоем странном друге Моне и его коте?

И почему ты ведешь себя так, как будто в этом журнале нет других людей? Сюда ведь может зайти всякий. И что? Что он о нас подумает?


whiskykvas

@2030-02-04 05:13 АM


Тебя как-то подозрительно хорошо лечат. Ты стала замечать других людей. Ты, наверное, будешь теперь много удивляться: эти другие люди, прикинь, всегда существовали.


nicolsummer

@2030-02-04 06:19 АM


Расскажи, как я тебя обидела. Пожалуйста, расскажи мне. И я тебя пожалею. Я им всем дам по попе. Я скажу им всем: «Ну-ну-ну!» Они испугаются и разбегутся как миленькие. То есть я… Я испугаюсь и разбегусь.


Whiskykvas (whiskykvas) wrote

@ 2030-02-05 10:45 АM

Свобода

Ты помнишь, как провозгласила меня свободным? У меня совсем не было денег. А мне очень хотелось их тратить как-нибудь шикарно. И только на тебя. Хорошо, что можно было разгружать вагоны. Хорошо, что не было никаких профсоюзов, законов и бандитов, запрещающих делать это. Каждый мог разгружать вагоны столько, сколько его душе угодно. А ты думала, что по ночам я ухожу к другой девочке. Мне было приятно, что ты так думаешь. И неприятно, что после разгрузки вагонов у тебя были все основания так думать.

Мне до сих пор интересно, как у грузчиков получаются дети? Может быть, им кто-то помогает?

И ты сказала мне, что я – свободен. На нормальном человеческом языке это означает «пошел на фиг». И я пошел! А ты бежала за мной и смеялась: «Дурак, дурак, дурак… Твоя свобода – это просто мой жизненный принцип!»

Какой принцип? Что за идиотизм? А ты сказала, что я – все-таки русский. Потому что только русские воспринимают освобождение как изгнание, каторгу и ссылку.

Comments (leave a comment) nicolsummer

@2030-02-05 06:23 PM

Мы всегда выдавали тебе много денег. Какие вагоны? Ты всегда мог позвонить отцу! Какие грузчики?


nicolsummer

2030-02-06 07:54 PM


Прости, пожалуйста. Может быть, тебе нужно даже удалить мое предыдущее послание. Я посоветовалась с доктором.

Он сказал, что это кризис. И что мне нужно вести себя как ни в чем не бывало. А когда гормональный фон придет в норму, то, очень возможно, все само собой рассосется. И лечение вообще не понадобится.

Я только не знаю, что такое «вести себя как ни в чем не бывало».

Доктор сказал, что можно просто рассказывать о себе. Смешные случаи из жизни. И о погоде тоже.

Особенно смешных случаев у меня в жизни не было. Однажды, в глубоком детстве, я бегала по ковру. Вообще-то я играла в «Веселые старты». В телевизоре дети бежали по дорожке, а я с ними – по ковру. И один раз я взлетела. Невысоко, недолго. Но было. Это не смешно. И не о погоде.

Но мне никто не верил. Только один человек. Он сказал: «Подумаешь, летать… После того как вы рожаете детей, разве же это чудо…» Я тогда никого не рожала и не могла сравнить. А теперь вот могу. Но не сравниваю. Не хочу.

И еще смешной случай из жизни. Я всегда знала, за кого я выйду замуж. Как только я его увидела – он как раз висел на дереве (всем говорил, что из принципа, на самом деле просто порвал шорты и стеснялся слезть)… Как только я его увидела – уже знала. Говорят, что детей и родителей не выбирают. А я вот не выбирала мужа.

Я знала, что мы с ним – братья. Или сестры. Что у нас все будет правильно. И мы будем вместе, пока смерть не разлучит нас.

Я никогда не думала ни о какой любви. Означает ли это, что я его не любила?

Это смешной случай. А значит, должен быть смешной ответ. Только у меня получается страшный. Я не могу без него есть, пить, дышать, передвигаться, думать… Но если зажмуриться, заткнуть уши и быстро сказать, чтобы себя не слышать, то да… Я его не любила. А разве так бывает?

И о погоде… Бегут ручьи. Надо покупать туфли.

* * *

From: nicol@yahoo.com

To: whiskykvas@yandex.ru

Subject: Сегмент


Уместно ли написать тебе, что я купила себе лифчик? Очень модный, красивый и совершенно бесполезный. Я охотилась за ним четыре месяца. Заходила, смотрела. Мы даже начали с ним здороваться. Сначала он был очень дорогой. Но к зиме стал дешеветь. А к весне был выставлен на полную распродажу. Я хотела подарить его себе на Восьмое марта. Но решила, что День дураков – праздник более надежный и соответствующий случаю. Плюс скидка.

Я купила его, принесла домой, развернула, понюхала. Примерила. И стала думать, куда мне в нем пойти. Бабушка всегда говорила, что у женщины должны быть одни красивые трусы и один красивый лифчик, чтобы ходить на медосмотр.

Но сейчас не проводят медосмотров. И я не хочу ходить к врачу.

Получается, что я зря выбросила деньги.

А с другой стороны… Мне кажется, что лифчик – это как душа. Только ты одна знаешь, что она у тебя есть. Но всем посторонним – не видно.

И вот еще что очень интересно: когда я выхожу из дома именно в этом лифчике (не волнуйся, сверху, как правило, свитер), то чувствую себя хорошо. Очень уверенно. А когда я выхожу из дома только с душой, то, совсем напротив, получается как-то тревожно и грустно.

Вот и выходит, что с лифчиком я могу выстроить нормальные отношения, а с душой – нет.


From: whiskykvas@yandex.ru

To: nicol@yahoo.com

Subject: Rе: Сегмент


Твоя бабушка была не права. Я сейчас задумался и понял: в моей жизни были сотни, а может быть, даже тысячи лифчиков, но ни один из них я не помню в лицо. С трусами – та же фигня.

А почему ты назвала свое письмо «Сегмент»?


From: nicol@yahoo.com

To: whiskykvas@yandex.ru

Subject: Rе: Rе: Сегмент


Нашел, чем хвастать! Как тебе не стыдно! Это просто безобразие какое-то! Ты думаешь, что твои «сотни и тысячи» должны меня обрадовать? Или, может быть, заставить ревновать?

И вообще, мое письмо. Как захотела, так и назвала! А вот это письмо можешь считать прощальным. Не могу сказать, что ненавижу кобелей. Потому что именно их я и люблю. Их. И их сук. Но я терпеть не могу… И не буду!

Ты – дурак! И предатель!


From: whiskykvas@yandex.ru

To: nicol@yahoo.com

Subject: Rе: Rе: Rе: Сегмент


Эй…

На меня никто никогда так не орал, представляешь? Я не знаю, как надо на это реагировать.

Если быть честным, то мне это приятно. И я почему-то улыбаюсь. Это же большое счастье – вообще не уметь ссориться с женщинами.

До тебя им всем казалось, что я – стеклянный, оловянный, деревянный. В общем, необычный и гениальный. И тряпкой по лицу – меня тоже нельзя. Так что – даже не думай.

И оскорблять меня было нельзя, и ругать, и кричать. Только отец позволял себе. Но он-то – точно не женщина.

В результате что? В результате – полные штаны счастья. Но есть также большой страх, что это было действительно твое прощальное письмо. Коллеги посоветовали сказать, что трусы и лифчики я видел в каталогах женского белья. Как объяснить тебе, зачем я рассматривал эти каталоги, они не сказали.

Есть еще вариант: телевизор. Музыкальный канал. Ты сможешь поверить, что по ночам я смотрю музыкальный канал? Я и сам сначала не мог. Но посмотрел. Слушай, они и правда там все голые. Как только не простужаются, непонятно.

И я – дурак. Мне посоветовали согласиться. Но я и сам знал, что лучше согласиться. И я, да, предатель. Но неумышленный. Не такой, как Иуда. Я, наверное, не безнадежный. И это здорово.

А по-настоящему плохо то, что я – не кобель. Но, понимаешь, в этой жизни… В общем, прямо сейчас этого исправить нельзя. Но при перерождении я буду очень просить. Я буду очень просить, чтобы меня снова родили кобелем. Или даже сукой.

Давай, пожалуйста, помиримся.

* * *

Whiskykvas (whiskykvas) wrote

@ 2030-02-06 9:34 РM


Мне доктор сказал примерно то же самое. А что еще мог сказать наш общий доктор? Я хорошо ему плачу, он делает вид, что лечит. Чем дольше у тебя будет длиться кризис, тем больше денег он заработает. Если бы я сдал тебя в больницу раньше, этот доктор уже ел бы из золотых тарелок, а ты… Признайся, ты же не хочешь выздоравливать? Ты считаешь себя нормальной?

Ты – нормальная, кругом – сумасшедшие. Так? Доктор сказал, чтобы я показал ему нашу с тобой переписку. Он считает, что ее лучше прекратить, если она тебя так волнует, что ты начинаешь путать Чебурашку с Че Геварой.

Ты думаешь, мне легко было объяснить этому американцу, кто такой Чебурашка? Когда я сказал доктору, что Чебурашка жил в телефонной будке, он закричал: «Эту кубинскую эмиграцию давно пора пресечь на корню!» Когда я сказал, что лучшим другом Чебурашки был крокодил, он выписал мне прозак.

А когда я принес ему книжку с портретом нашего героя, он выписал еще один дополнительный рецепт писателю Успенскому. Я думаю, что этот доктор нам не подходит. Я сказал ему, что твой диагноз называется «беситься с жиру». А он сказал, что эти вопросы вообще не подлежат обсуждению и если для тебя жир – это так травматично, то операция по липосакции будет стоить значительно дешевле, чем содержание тебя же в клинике. Этот доктор точно нам не подходит.

Я буду думать, где взять другого. А пока он сказал, что наша переписка для тебя – health hazard and personal grievance.[22]

Я прекращаю ее, чтобы тебе стало лучше.

Comments (leave a comment)

nicolsummer

2030-02-07 05:31 PM


А я – нет. Я не прекращаю.

Моя подруга Дина заходила ко мне с ребенком. Она называет ребенка Сусликом, но это точно не его настоящее имя. (Передай доктору, что я это понимаю. С другой стороны, тебе должно быть известно, что одна голливудская актриса называла свою дочь Яблочком. И ни одна студия при этом не отказала ей в возможности сниматься в своих блокбастерах дальше.)

Моя подруга Дина сказала, что это все пишешь – не ты. Что так пишут только «старые некрутые козлы». Еще она предположила, что в тебя кто-то вселился. Дина считает, что я могу подойти и прямо так и спросить.


nicolsummer

2030-02-17 02:47 РM


Пока не решаюсь подойти. С виду ты очень нормальный. Мне только кажется, что ты что-то замышляешь. И знаешь, я на все согласна. Ты сам чувствуешь, как тебе лучше. А как тебе лучше, так и правильно.

Приходила Дина с Сусликом. Суслик укакался. Дина строго спросила: «Как тебе не стыдно? У тебя совесть есть?» А он сказал: «Совести нет. Мозги только». Суслику всего два года. Представляешь?

Он очень интересный. Дина оставляет мне его на пару часов, когда няня Суслика ходит на фитнес, а сама Дина – в школе.

Я думаю, что если бы у тебя был маленький братик или сестричка, то, может быть, все было бы по-другому.

Человеку надо кого-то любить без оглядки. А без оглядки можно любить только детей.

А вообще Дина ведет себя с ним очень грубо. И учит его плохим словам. Вот сейчас Суслик просит чего-то: «Дай, дай, дай…» А Дина ему: «Говна тебе на палочке, что ли?» А он вздыхает и говорит: «У тебя на палочке нет». И горько плачет.

И я не знаю, что мне делать.


nicolsummer

2030-03-08 01:18 РM


Этот журнал как голова. Жизнь – отдельно. Голова – отдельно. Я говорю человеку: «Здравствуйте!», а сама думаю, что у меня, кажется, стрелка на колготках и будет обидно, если он ее увидит.

Я говорю человеку (другому, не тому, которому «Здравствуйте!»): «Как дела?», а сама прикидываю, картошку сегодня жарить или макароны варить.

Журнал как голова. Здесь все можно и параллельные мысли не считаются хамством и дурным воспитанием.

Я посмотрела чужие страницы. Ты тоже? Тогда ты должен знать, что здесь у всех – только параллельные мысли. Я не знаю, хорошо это или плохо, когда фоновая, плохо прописанная мелодия становится главной темой произведения.

Поздравь меня с 8 Марта. Я заслужила. Я знаю, что это – стыдный праздник. И Клара Цеткин этого всего – точно не хотела. Она хотела справедливости и равной оплаты труда. И избирательных, кажется, прав. Но всем девушкам дарят цветы, а всем мамам – рисунки с восьмеркой. Или аппликации. Я бы вставила твою аппликацию в рамку и отнесла на работу. И все бы спрашивали: «Кто подарил вам такую чудесную открытку?», а я бы гордилась и думала: «Дуры вы все нечеловеческие. Одна я – смуглая леди сонетов».

Мне бы очень хотелось быть смуглой. И леди. Многие считают, что леди из меня все-таки получилась. А загорать – вредно.

«Все бабы – дуры». А я – баба. И поэтому мне кажется, что меня есть за что поздравить с 8 Марта.


Whiskykvas (whiskykvas) wrote

@ 2030-05-09 8:23 РM


Доктор сказал, что я могу тебе ответить через два месяца. Два месяца прошло, а наш воз и ныне там.

Но если ты хочешь ребенка, то я не возражаю. Доктор… Кстати, как тебе этот новый врач? Мне кажется, что он еврей. И я ему почему-то доверяю.

Так вот: о ребенке. У нас может быть ребенок. Не братик и не сестричка. Моя мама никогда на это не согласится. Но наш собственный – вполне.

В народе, сказал врач, считается, что рождение детей хорошо лечит психические расстройства. В каком народе? В чьем народе?.. Это, наверное, не важно.

Важно, чтобы ты знала: я согласен. И мы приступим к этому, как только ты вернешься.

Я думаю, что это будет осенью.

Как будто эпилог

Лето. Его наступление я, как обычно, пропустила. У нас такие погоды, что пропустить несложно. В первые недели весны обычно идет снег. Идет манифестированно, как психопат. Или как демонстрация трудящихся. А потом сразу жарко. Между весной и летом нет границы. Между средой и четвергом тоже нет. И я честно не различаю те дни недели, в которые у меня «окна».

«Окна» – это когда нет занятий в институте. Библиотечные дни. Я не хожу в библиотеку. Мне там грустно. И я боюсь, когда все разговаривают шепотом. Понимаю, конечно, что все или почти все авторы – умерли. И поэтому надо вести себя тихо и скорбно. Понимаю, но боюсь.

У Гриши теперь квартира. У Миши – невеста. Но у меня, у Ромы, у профессора Кривенко, в нашей общей педагогической науке ничего не изменилось.

Тридцать процентов населения Европы не болели чумой. Не заражались, хотя пили воду из тех же колодцев и ели кашу из тех же тарелок. Так что не вижу ничего странного. Тем более что вирус, который распространила Николь, – скорее всего не чума. Что-то другое. С меньшим радиусом поражения. Но тоже с необратимыми последствиями.

Хотя Марина считает, что все наоборот. Что это не вирус, а вакцина. И что Гриша и Миша – выздоровели.

Марина (ранее Кузя) считает, что когда человеку больно, тревожно и некомфортно – это и есть здоровье. Она говорит, что я тоже очень близка к выздоровлению. Сама Марина готовится к полной и окончательной выписке: она смеется значительно чаще, чем плачет, и вовсю собирает справки.

Ее Рома так и не вернулся. (Я его ненавижу. Чувство чистое, острое и без смягчающих обстоятельств.) Не вернулся, и моя Марина (ранее – очень и очень Кузя) уезжает на практику. В Сиэтл.

– Что делать в Сиэтле русскоязычному психологу? Что? Кому ты там нужна? – кричу я собственной подушке. (Наволочка с черными лилиями. Я потом ее выброшу, потому что лилии – зло. И это, вероятно, из-за них я так сильно вышла из душевного равновесия.)

Мне не с кем поговорить об этом Маринином финте ушами.

Но есть кому написать.

Считается, что я пишу жениху Николь. Считается, что он мне отвечает, думая, что отвечает ей.

Зачем?

В лексической структуре Николиной жизни этот вопрос отсутствует или закодирован. Мы уже обсуждали с тобой, Кузя, что Николь – стихия. И у ветра не принято спрашивать, зачем он дует. А еще, Кузя, я понимаю, что дать слово и держать – это большое счастье. Дурость, конечно. Зато без всяких сомнений. Знаешь, сейчас снова вошли в моду мушкетеры. И у моего Ромы на лайт-боксе написано: «Один за всех, все за одного!» Тебе нравится этот политический призыв? Мне тоже нет. Зато я теперь честно осознаю себя Портосом. И дерусь, потому что дерусь.

Я пишу. Он отвечает. И даю голову на отсечение, что это не мальчик по имени Георгий.

А кто?

Я спрашиваю себя: «А кто?», но не хочу спросить у него. С той стороны монитора – та же фигня. Мы пишем друг другу письма. И я думаю, что он… Алекс.

Нет повода врать окружающим, потому что самих окружающих нет тоже. Я была плохой женой всем трем своим мужьям, потому что ни один из них не был Лешей. Но и Леше я тоже была плохой женой.

И если совсем честно, то я не смогла перестать быть его женой. Его плохой женой.

И вот пишу. И он – отвечает. Хотя есть большой шанс, что не он.

Мы списываемся и в официальном порядке, да…

Это как голые и одетые. Как в постели и за завтраком. Ведь многие люди за завтраком делают вид, что в постели были не они. Голость проходит по разряду «вранье», «перепой», «не в себе», «инстинкты». Считается, что в трусах и в майке умеет себя вести каждый. А без трусов вести себя стыдно.

В официальной переписке мой Алекс то в смокинге, то в больничном халате. Он скупо пишет о течении Николиной болезни.

«…Есть подозрение на Альцгеймера. Сорок лет – рано, но случаи описаны. У нее провалы в памяти, брюзжание, агрессия и очень плохое настроение. Иногда она уходит туда, не знаю куда… Ее находят и возвращают на место…»

«…Появилась надежда на шизофрению. Это намного лучше предыдущего диагноза. С шизофренией можно жить. Доктор сказал, что есть триста разновидностей. И точно определить он пока не может…»

«…Она просит, чтобы к нам приехала твоя дочь. Она наотрез отказывается от маниакально-депрессивного психоза. Она просит лечить ее электричеством. Я расцениваю это как признаки выздоровления и уже начал оформлять твоей дочери документы. Самаритяне обещали трудоустроить ее официально…» Мы очень инфантильные и глупые люди, Кузя. А глупость – это единственное, что никогда не кончается. Мы так намучались с этими бесконечными сменами курсов, так устали от участия в большом и светлом, которое по прошествии времени объявляется мелким и темным… Мы так запыхались, пытаясь куда-то успеть… В общем, мы дорожим своей глупостью, своими неумениями и своими нежеланиями. И они нас не подводят. Да.

В официальной переписке я сообщаю Алексу твои паспортные данные. Ты думаешь, запускаю этим сценарий бразильского сериала? Ты думаешь, что вот сейчас, в эти минуты, он сидит и подсчитывает месяцы, дни, минуты нашего расставания? И скупая мужская слеза уже катится по его крупному носу? И он вычеркивает меня, предательницу, из своей жизни, но открывает объятия тебе? И это все уже окончательно и forever, то есть – навсегда?

Ага, я тоже так думаю. Три дня. Целых три дня я готовлю слова, паузы и аргументы. И они получаются у меня даже лучше, чем яблочный пирог или крыжовенное варенье. Мои слова можно есть, намазывать на хлеб, пить – тоже можно. Хранить в погребе для особого случая. Или добавлять в супы и макароны (ладно, в пасту).

А через три дня, вечером в пятницу, выясняется, что они – не пригодились. Алекс пишет, что отправил тебе вызов. Не от себя, а от больницы, как и обещал. Все счастливы.


– Мне там не понравится, – пообещала Марина возле самого порога таможенного «зеленого коридора». – Мне уже не нравится. Эти сосны, мосты, этот запах… Горы – тоже… Там очень плохо. Вообще, эта Америка…

– Не шали, – попросила я.

У моей Марины синие глаза. Я бы хотела назвать их кипенно синими, но кипенным бывает только белое. А синее, наверное, кипящим. А кипящее я не люблю. Когда Марина смотрит в небо или на море, то небо и море становятся серыми. Начинаются дождь и шторм.

Когда нас бросил Рома (надеюсь, что ненависть моя меня переживет и тленья избежит), Марина утратила цвет, как небо и море. Ушла в серость. И перестала быть Кузей.

А потом к порогу коридора подошел какой-то смутно знакомый парень… Я подумала, что это, наверное, мой студент. А он сразу меня разубедил:

– Я Георгий. И я прошу руки вашей дочери.

– Мама, – сказала Марина, – это больной мальчик. Не по-детски. Он все время хочет жениться.

Я посмотрела на Марину. Я задала вопрос глазами, бровями и всем, что еще есть на моем лице. Она засмеялась и сказала: «Да». Мне, а не этому пресловутому Георгию, в переписке с которым я якобы состояла.

– Он тоже летит в Сиэтл, – сказала моя дочь, и кончик Кузи уже точно проглядывал в ее бесстыжем облике.

– Видите ли… – сказал Георгий, краснея. – Я… У меня… У меня там женщина. Я хочу, чтобы она меня простила…

– У нас у всех там женщина, – сказала Марина. – Гоша, это наша женщина. Это наш крест и наша подруга. Ты забыл или ты притворяешься перед моей мамой?

– Вы летите, чтобы убить Николь? – догадалась я. – Вы хотите сказать ей, что она старая дура, при личной встрече?

Внутри меня живет пафос строителя коммунизма. Я бы нисколько не удивилась, если бы немедленно заломила руки, выставила бы их в таком виде вперед и прокричала бы фальшиво: «Как вы можете?!» Хорошо, что мой пафос – как брошенная собака. Недоверчивый, забитый, но очень послушный, особенно когда хочет кушать.

– Ну и что это было? – уныло спросила я.

– Оперативное вмешательство, – сказала Кузя. – Будем одновременно лечить чувство вины, – она кивнула в сторону Георгия, – и… Что там ставят нашей девушке? Триста разновидностей шизофрении…

– А потом?

– Мне там не понравится, – сказала Кузя. – И ему, скорее всего, тоже…

– Да, – подтвердил Георгий. – Мы вернемся. И я набью морду вашему Роме.

– У нас с мамой разные Ромы, – на всякий случай сообщила Марина.

– Я могу разным, – согласился Георгий.

* * *

«Не знаю даже, с чего начать, дорогая Оля. Я бы в жизни не написала тебе после того, что ты со мной сделала, если бы была хоть чуточку более любопытной. И не такой скучной!

Ну, что? Ты теперь считаешь, что у нас ничья? Что Го дан мне вместо Алекса? Чтобы я поняла, как это? Чтобы я задохнулась и превратилась в кокон? Чтобы меня так и не распустившимся бутоном положили в гроб? А он, Го (данный мне тобой в отместку за Алекса), осознал и раскаялся? И дал обет безбрачия, глядя на мое холодное, отрешенное, но все еще прекрасное и совершенное (я тут похудела еще на три кг) тело???

У меня, Оля, сейчас отличные галлюцинации. Ты себе даже не представляешь какие.

Но все равно не такие, как у тебя.

И где-то глубоко в душе я думаю, что не ты, не ты, точно не ты разрабатывала этот, как вам всем кажется, чудовищный план. Я хотела спросить у этой жопы Кузи, что там по поводу «never fails»,[23] а потом подумала (хотя многие считают, что я критически не способна думать)…

Я подумала, что все справедливо, Оля. И хочу тебя огорчить. Кузя не любит Го. И не полюбит. Зато у них разница три года, а не сто три, как у нас. Еще я хотела спросить у этого мелкого предателя, так ли он целует нашу Кузю, как меня при побеге. Но не спросила. Потому что знаю: не так.

Меня он целовал, конечно, лучше. Но приехал, чтобы выносить из-под меня судно. А я хоть и больная, но ходячая. Мне пришлось еще учиться «делать под себя». Это, знаешь, не каждый здоровый человек освоит. Плюс возможные пуки и прочие пролежни. А звук! Оля, от таких звуков способен умиляться только Алекс.

И он умиляется. Извини. Он огорчается из-за этого судна так, что теперь мы будем обследовать не только мою бедную талантливую голову, но еще и позвоночник, кишечник, печень, желудок и снова голову…

Я здесь немного пою. Меня приезжают слушать со всего побережья, так что денег на новые обследования хватает. Не волнуйся.

Кстати, я его не узнаю. Не Алекса, а это большое счастье по имени Го. Он все норовит застыть с моим судном посреди палаты и начать извиняться. А писаю я, как ты понимаешь, равно как и какаю, не цветами.

– Я буду стараться все это исправить, – такой у нашего хлопца зачин. – Все было честно, но недолго… И теперь…

Мне, конечно, очень интересно, что «теперь», но до садо-мазо, you know, я не докачусь никогда.

– What’s dirty nigger![24] – кричу я, не давая мальчику перейти к припеву. Я кричу громко, призывая в палату санитаров и прочих ответственных за модную тут толерантность и политкорректность лиц. Меня стыдят всякими успокаивающими уколами прямо в вену.

Вообще, я не очень люблю негров. Хотя в качестве нового чувства я присмотрела себе одного доктора-физиотерапевта из афроамериканцев. Сейчас очень важно, справится ли он со своим расизмом. И если да, то все очень и очень может быть…

А когда идет дождь, твоя Кузя криво усмехается и говорит: «Привет, Ромка…» И когда вдруг ветер или большая надутая туча среди ясного неба… Она думает, что это – Ромка.

А Го сердится, закусывает губу, почти плачет. Зато никакого подвига. И Кузя ему «как дышать».

Когда тут идет дождь, Оля, я прошу судно особенно часто.

Недавно я написала статью, а потом переделала ее в монографию. Сейчас мы с врачом-физиотерапевтом ищем издателя. Это книга о карме.

У вас сколько девочек живет в городе? Миллион? А в разных Европах и Америках?

Еще полтора? Два? Вообще, их должно быть около миллиарда, этих разных девочек. А с учетом того, что Го знает пять языков, каждая из этого миллиарда могла быть выбрана высшим разумом для миссии по постановке меня на место.

Но высший разум очень сосредоточен на моей особе. Я бы сказала, что он ко мне предвзят и, вероятно, влюблен. Из миллиарда он выбирает ту, которую я лично красила зеленкой, стараясь, чтобы эстетика разброса прыщей напоминала не ветрянку, а сны раннего Пикассо.

И после этого он еще смеет называться Высшим Разумом? Нет. Это типичная мелочная, подсевшая на дешевое телевизионное мыло карма. Ты согласна? Надеюсь, она опомнится и тоже напишет обо мне монографию.

Как ты думаешь, карма – это девочка или мальчик? В любом случае, Оля, моя карма ведет себя точно так же, как ты.

Знаешь, если бы в моей голове нашли опухоль и дали бы сроку два месяца, все, что я сделала или собиралась сделать, было бы правильно, да? В вашем с Алексом пионерском сознании. В случае двух месяцев вы бы мне все простили и все поняли. Не исключаю, что Го тоже был бы со мной до самой смерти и ни ухом, ни рылом, ни своим выдающимся кадыком не дал бы мне понять, что тоже – ждет. Он был бы нежным, настоящим, уверяю тебя, он был бы честным в этом во всем. Он бы меня любил. И чем больше признавался себе, что просто ждет, когда я уйду в аут, тем больше любил бы, а?

Два месяца в жизни каждый человек может быть честным.

Только я не понимаю, чем опухоль отличается от жизни? Почему женщину со злокачественным шариком в голове понять можно, а без шарика – нельзя? Ты объяснишь мне это? А я подарю тебе браслет. Тут всем подозреваемым в болезни Альцгеймера дают браслеты, на которых пишут всякую неприятную правду: возраст, семейное положение, адрес… Если я еще раз потеряюсь, меня будет легко найти.

Хотя искать надо тебя, Оля. Кстати, пишешь ты хорошо. Как на заборе. И эротично, и поэтично, и даже с намеком на ностальгию. Сиэтл, между прочим, очень бы выиграл, если бы здесь на заборах писали наше любимое слово, да?

И пишешь ты не Алексу! Извини. Но соединить тебя с ним – это не по-моему. Это невозможно. У вас все кончено, даже если ты так не считаешь.

Смирись. И я смирюсь. Но если наша Кузя бросит моего Го, то… В общем, опухоль я для себя не исключаю.

Алекс тоже пишет. И тоже – не тебе. Я нашла ему женщину. Но он, как и ты, все не может поверить, что эта женщина – не я.

Если бы все люди любили тех, кто любит их, ничего бы не было, Оля. Ни литературы, ни сигарет, ни детей, ни войн.

Ой, о сигаретах же! Мой афроамериканец пообещал своей маме (в пятый, в последний раз), что бросит курить. Теперь я делаю ему искусственное дыхание. Догадалась? Оля, не думай о поцелуях, до поцелуев нам еще надо сдать кучу анализов. Я курю и выдыхаю дым ему в лицо. А он – нюхает. Смотрится этот процесс ужасно, поэтому мы прячемся в кладовке и не включаем свет.

Теперь можешь начинать мысленно благодарить меня. Во-первых, я отобрала у тебя Алекса, хотя, как выяснилось, мне самой он был не нужен. Но именно этот отбор подарил тебе «вечную любовь» (здесь я громко пою голосом Азнавура). Во-вторых, я избавила нашу Кузю от комплексов и отдала ей самое дорогое. (Вот эта размазня на три абзаца – это мои слезы. Ты помнишь, что я просила тебя сохранить их для клонирования?) В-третьих, я пристроила тебя к мечте. Я нашла тебе человека, который не будет претендовать на твою квартиру, руку, сердце, время, деньги и твой, так и быть, талант. Ты можешь переписываться с ним сколько угодно. И вам обоим за это ничего не будет. Никаких движений. Ни с той, ни с другой стороны. Это как изнасилование по обоюдному согласию, но в письменном виде. У тебя еще будут sensual orgasms.[25] Вот увидишь! Ну? Ты благодаришь меня?

Если нет, то в-четвертых, мы обе теперь можем быть спокойны за Алекса. Она – немножко курица, эта его новая женщина. Но и немножко цыпленок. Всё как он любит.

Хотя… Он-то любит меня.

Извини.

Зато она, эта чудная наседка, любит Гошу. Потому что Гоша – ее сын. Она думает, что пишет сыну. А Алекс думает, что пишет мне. А я смеюсь. У меня же все пароли, явки и адреса. Я смеюсь, Оля. И только ты можешь меня понять.

А я – тебя. И с этим ничего нельзя сделать. Хотя раньше я всегда думала, что – можно. А сейчас я думаю: если нельзя с этим, то отчего бы не попробовать с другим?

Я недавно прошла тест на тему: «Какое ты растение?» Так я – каннабис. Она же конопля, она же марихуана.

А ты, Оля, луковка. Чиполлино. Я честно ответила за тебя на вопросы. Причем и так, и этак. В общем, как ни крути, одни сплошные слезы.

Зато у меня к тебе просьба. И можешь считать ее последней.

Поскольку ты всегда пишешь обо мне (потому что тебе просто больше не о чем писать), то, будь другом, не вставляй своих дурацких реплик после моего письма.

Понимаю, что это трудно. Понимаю, что ты как бешеная лошадь будешь собирать информацию, рвать отношения (кстати, если будешь рвать со всеми, то побрей Грише вторую ногу), отзывать Кузю и призывать ее к порядку, требовать какой-то правды, искать смысл, собирать мои анализы и делать из них бусы, если тебе достанутся, конечно, мои камни из почек. Ты будешь ныть, совеститься и злиться одновременно. Тебя будет сильно етить, колотить, подпрыгивать. И слов соберется туча.

Но я прошу тебя, Оля.

Я хочу, чтобы симпатии зрителей оказались на стороне Джулии Ламберт. На моей стороне.

А в августе, когда Георгий уедет, я еще буду. Да.

Это, кстати, пароль моего ящика. Русскими буквами по английской раскладке. Без пробелов.

И знаешь, Оля, когда ты пользуешься моим паролем, ты похожа на человека. Я имею в виду – на живого».

Рассказы

ВЕРА

Вера Ивановна сердилась: не нашли могилу. Простое кладбище, ровненькое, без изысков, как под линеечку. Вел бы себя по-другому, Вера Ивановна бы расстаралась. Тридцать лет назад она была еще в таких силах, что ого-го. Сейчас эта ее сила многим непонятна. Доцент кафедры истории КПСС. Что за должность?

Вел бы себя по-другому, Вера Ивановна выбила бы место на старом, уже тогда закрытом Мушкетовском. Там, на Мушкетовском, хорошо, престижно и среди нужных людей. Приличные соседи – и в жизни большое дело. Есть с кем словом перемолвиться, новости мировые обсудить. «Скорую» вызвать, если что…

Самой Вере Ивановне с соседями тоже не повезло. Сначала не сложилось статусно: где Вера Ивановна, а где они, соседи? А потом сделалось и вовсе не до них. Хорошую квартиру у министерства угля она отдала младшей дочери. Себе купила однокомнатную – подальше, но тоже в центре, а не у черта на куличках. Много ли одинокой женщине на пенсии надо? Потом оказалось, что много. Но младшая дочь Викуся честно приезжала по первому зову. И старшая помогала – из самих Соединенных Штатов! Там, в Соединенных Штатах, вообще высокий уровень жизни. Социальные гарантии… Обеспеченная старость. Когда Вера Ивановна навещала старшую, Анжелочку, случилась одна неприятность. А ведь всем известно, что неприятности сразу выдают уровень жизни и социальной защиты. Неприятности в этом смысле – полноценная лакмусовая бумажка. Веру Ивановну прямо за лицо укусила злая, плохо воспитанная собака. Рана была от глаза и до самого рта. Даже не рана, а просто висел кусок мяса. Хорошо, что хоть не замуж выходить. И не к студентам. Только об этом и думала Вера Ивановна, когда ее прямо на вертолете везли в центральную больницу города Атланты.

Еще думала, конечно, о Семене. Если бы Семен вел себя по-другому, если бы не Светка, если бы ушел из милиции, как ему предлагали – юрисконсультом на завод, разве посмела бы тогда укусить ее эта подлая американская собака? Семен бы не позволил. Ни Америки бы никакой не позволил, ни хулиганства на улицах без намордников. Такой он был человек, Семен. Блондин, глаза голубые, высокий… Красавец. Но генофонд у него оказался слабый. И Анжелочка, и Викуся получились чернявыми, мелкими в кости, в глазах… Да и в жизни – тоже мелкими. Без размаха.

Из вертолета Веру Ивановну сразу отправили в операционную. И всё приклеили на место! Ни одного шва! Стало лучше, чем было. А адвокат собаки предложил решить проблему полюбовно. Вера Ивановна хотела было сказать, что она полюбовно даже за генерала Игоря Ильича не вышла, чтобы детей не травмировать. И что стыдно ей, доценту кафедры истории КПСС, даже слушать такие провокации. Стыдно, но приятно.

Адвокат был пожилой, пожалуй помоложе, чем Вера Ивановна. Седой, глаза – голубые. Но баптист. Сам так и сказал: «Мы, баптисты, очень аккуратные и честные в делах. На нас можно положиться». Анжелочка все так прямо и перевела. Вера Ивановна хмыкнула и гордо отвернулась.

А выяснилось, что «полюбовно» у них в Америке означало «за деньги». Прямо как по учебнику. Прямо хоть бери студентов и семинар проводи на тему «Закон как продажная девка империализма». Адвокат предложил двадцать тысяч. Анжелочка сказала, что пятьдесят будет гораздо лучше и всем удобнее. Сошлись на тридцати пяти.

Тридцать Вера Ивановна отдала Анжелочке, а пять взяла себе. Огромные ведь деньги, если с умом.

А ум у Веры Ивановны был…

– Надо взять план кладбища и не рыскать здесь среди могил, – строго сказала Вера Ивановна и села на скамеечку возле ограды. Не внутри, конечно. Скамеечка была поставлена для чужих, для посторонних – снаружи. Это было очень удобно.

– Мама, какой план? Какой у этого кладбища может быть план? – заныла Викуся. – Ты забыла, в какой стране живешь.

Вера Ивановна не забыла. Она всегда знала, в какой стране живет. Она могла найти страну на карте, знала ее по имени и различала в английской транскрипции. Вера Ивановна познакомилась со страной в солидном предпенсионном возрасте. Страна из факта географии стала фактом биографии. Но в случае крайней необходимости Вера Ивановна всегда взывала к родине, которая осталась за пределами новых границ времени и пространства. И часто разговаривала с ней. Несколько раз даже сильно спорила. Родина всегда оказывалась права. Но Вера Ивановна умела принимать решения наперекор всем, родине в том числе.

Она сама отвела Анжелочку в брачное агентство и сказала: «Здесь жить нельзя! Будем брать Америку браком!» Анжелочка не сопротивлялась. Вере Ивановне вообще никто не мог долго сопротивляться. Мужчины таяли при виде пятнышка над верхней губой. Для доцента, конечно, слишком игривая подробность, но куда ее было девать? Не сводить же…

или еще того хуже – вырезать. Родинку над верхней губой даже американская собака не тронула. Потому что – красота.

А женщин Вера Ивановна после Светки вообще вычеркнула из списка людей.

Вера Ивановна выбрала Анжелочке несколько подходящих кандидатов. Выбрала не привередничая. Для того чтобы претендовать, у Анжелочки не было никаких данных. Никаких. Она даже как хозяйка была слабенькая. В активе у Анжелочки была мода на славянских жен, отсутствие детей и хороший возраст. Тридцать лет.

Анжелочка была поздним ребенком. А Викуся – очень поздним.

Для тридцати Анжелочкиных лет Вера Ивановна наметила трех кандидатов – пятидесятилетнего зеленщика, шестидесятиоднолетнего менеджера боксерского клуба и, на случай счастливого стечения обстоятельств, тридцатипятилетнего банкира.

Банкир на письмо Анжелочки не ответил. Вера Ивановна так и думала. Она была уверена, что Анжелочку выберет «овощная лавка». Так и получилось. Анжелочка очень плакала, но все равно ходила к преподавательнице – тоже доценту, Вера Ивановна договорилась – и учила английский язык.

Вера Ивановна слезам не верила. Она верила высоким социальным стандартам и знала, что Анжелочке там будет лучше. Родина, конечно, сопротивлялась. Ругалась старыми знакомыми словами «тлетворное влияние Запада», «идеологическая диверсия», «два мира – два образа жизни». А однажды даже назвала Вера Ивановну космополиткой, ренегаткой и троцкисткой. Вера Ивановна на этой почве даже подумывала слечь с инфарктом, но из больницы она не смогла бы следить за тем, как Анжелочка продвигается в деле постижения английской лексики, орфографии и грамматики. Поэтому стерпела и лично, вместе с коллегой, тоже доцентом, писала письма в далекую Атланту.

Зеленщик был лысый и из индейцев. У Майн Рида это называлось «квартерон». Вера Ивановна знала, что Америка – страна многих народов. И она даже обрадовалась, что может в полном объеме доказать родине свой пролетарский интернационализм. Но родина и сама заткнулась, когда увидела, как много колбасы и сыров купил для Веры Ивановны и Анжелочки индеец Джо в самом дорогом магазине города. Такую колбасу в середине девяностых не каждый мог себе позволить! Особенно если не в праздник, а в обычный, будний день. Викусе и ее мужу тоже передали немного колбасы. А Викусиным детям купили «Баунти», хотя Вера Ивановна этого и не одобряла. Сладкое портит зубы…

– Кладбище, Викуся, – это прибыль, – сказала Вера Ивановна. – Земля – это товар. Товар нуждается в инвентаризации, учете и контроле. Значит, должен быть план… Ясно?

– Нас просто к нему не пускают, – пробормотала Викуся. – Нас уводят от него… Папа обижается… Мы… Я… Что-то сделано не так. Надо молиться Пресвятой Деве…

– Деточка, на пути к директору кладбища ты можешь молиться кому хочешь. Иди… – Вера Ивановна подтолкнула Викусю в спину: – Иди!

Всегда была странная… Всегда. Сколько немецких кукол Вера Ивановна ей привозила из командировок на конференции по вопросам рабочего движения. Сколько просто так покупала. Волосы в сеточке, губки розовые, тапочки белые, мягкие, резиновые, платья модельные. Викуся их не берегла! Забывала в песочнице, меняла на полуживых птенчиков, стригла налысо, снимала их хорошенькие одежки и надевала на толстых, целлулоидных, безволосых советских пупсов. Можно было сказать: хорошая девочка, не зараженная вирусом вещизма, любящая природу и других детей. Но полуживые воробьи дохли, если Вера Ивановна забывала взять их под свой контроль, другие дети жаловались, что Викуся отбирает у них заколочки и бантики. А целлулоидными пупсами в немецких платьицах Викуся разбивала грецкие орехи. Семен говорил, что она – увлекающаяся личность. В последний год с Семеном, в год перед Светкой, Вера Ивановна чувствовала, что он приходит в дом только ради Викуси. А Викуся – не клей. Викусей не склеишь. Разве можно торговать ребенком? А прикрываться как щитом?

В войну детьми прикрывались только фрицы. Верой Ивановной прикрывались, ее братом Шуриком, сестрами Костенко – их было целых четыре штуки. Брали прямо с улицы…

Когда фрицы драпали, Вере Ивановне было восемь лет. Она хорошо это помнит. Детей выставили в ряды и толкали в спину. Фрицам нужно было пройти мост. Они думали, что мост заминировали партизаны… А какие партизаны? Где им быть, если степь, если вместо лесов – сады, да и те – на сплошном поливе?..

Когда их хватали, мать Костенко стала страшно кричать: «Не пущу! Дайте хоть одеть! Кофты ж ненадеванные, юбки ж шитые…» А мама Веры Ивановны не кричала, билась только. Головой об тын. А самой Вере Ивановне тогда подумалось, что у нее тоже есть кофта ненадеванная, купленная на вырост, но уже почти. И в этой кофте по мосту было бы в самый раз. И красиво, и все бы увидели, что живет Вера Ивановна с братом Шурой и мамой-разведенкой совсем не хуже других.

По мосту фрицы ехали медленно. Детям кричали: «Шнеллер!» Этот «шнеллер» Вера Ивановна потом окончательно дослушала в кино. Было еще слово с неприличными буквами. Что-то вроде «Нахворн!». Но его в кино не говорили. И слово вроде забылось… А вот – не забылось. Осталось непроясненным.

Непроясненным. Как Викуся, которая не клей. И для которой Вера Ивановна – не фриц. Отпустила Семена. Выгнала даже. Чтоб ноги твоей… Изменник…. На кафедре посоветовали написать письмо Семену на службу. Вера Ивановна написала. Так все делали.

А Викуся подстерегла Светку-разлучницу и сильно ее покусала. Не так, как потом Веру Ивановну американская собака, а значительно меньше, но все равно – до крови и даже до одного шва. А Семен – ничего… Простил. Всем простил. И Викуся стала к ним ходить… К Семену и Светке… А Анжелочка – нет. Анжелочке Вера Ивановна запретила строго-настрого.

Анжелочка была послушная. И поэтому ей повезло с индейцем, овощным магазином, экологически чистыми продуктами и рождением девочки Саманты. Хотя против Саманты Вера Ивановна выступала категорически. В каждом письме и телефонном разговоре. Поздние роды – это очень вредно. Вера Ивановна приводила в пример себя. Но – как исключение. В качестве правила она посылала выписки из медицинских журналов, в которых подробно анализировалась зависимость внутриутробных уродств от возраста родителей. Чем старше, тем опаснее! Чем старше, тем хуже! Тем более что в Америке была такая сильная социальная защита… Такая сильная, что правильнее было надеяться на государство, а не на детей…

Потом еще это имя… Вера Ивановна не сразу поняла заковыку. А когда поняла, то внучка уже вовсю отвлекалась на влажное и тревожное «Сёма». Квартерон, конечно, Анжелочкиной хитрости не понял. Звал дочку, как у них принято, Сэм. Но и это «Сэм» было прямо как нож по сердцу.

Вера Ивановна хотела спросить у Анжелочки – как же так? Но не решилась. Из «Как же так?» могло вырасти все что угодно. А из этого «угодного» – прошлое, а из прошлого – анкета, оккупированная территория, мать – никакая не разведенка, а жена «врага народа». Из прошлого мог вылезти такой страх и ужас, который был по силам только ей самой, Вере Ивановне. Доценту и специалисту по рабочему движению.

С другой стороны, что в том плохого, если Анжелочка любила папу? Ничего плохого. Вера Ивановна так и сказала своей родине: «Отца надо любить и уважать!» А вместо родины ей почему-то ответил Семен. Явился среди ночи, сел в ногах, кашлянул деликатно и хотел даже взять за руку – мол, ничего, Вера, ничего, только вот…

Он всегда был такой нерешительный, что Вера Ивановна удивлялась: как ловит бандитов? Как стреляет на задержаниях?

Что «только вот»? Что? Вера Ивановна так и села в постели. От возмущения. Она не любила, когда кто-то вмешивался в ее разговоры с родиной. Тем более Семен… Тридцать лет не являлся! А тут – нате, получите… И зачастил. Из ночи в ночь. Из ночи в ночь… Целый год… Стыдно даже кому-то рассказывать. Вера Ивановна и не рассказывала, конечно. Подруг не было. А Викуся… Та заставила бы молиться, потащила бы в церковь. К исповеди. К причастию. А зачем все это Вере Ивановне, если она была совсем не против? Пусть приходит… Сна не жалко, тем более что сна и не было как будто.

Вместо сна в последний год была обида. Анжелочка… Викуся… И страна… Все они пошли не по тому пути… Вера Ивановна хотела им всем подсказать. Огромный опыт! В том числе и преподавательской деятельности. Для страны она даже писала письма. На конвертах, по привычке, выводила «ЦК…» Но вовремя спохватывалась и писала просто: «Президенту». Викусю увещевала, с мужем ее разговаривала, внуков к себе стала брать. Спасать и воспитывать…

Ничего. Не проходило никак это Викусино увлечение православием. Хоть лопни!

С Анжелочкой было и того хуже. К себе больше не звала. Домой не приезжала… А почему не звала? Ведь, кроме пользы и кучи денег, Вера Ивановна ей там, в Америке, ничего не сделала… Что домой не приезжала… это Вера Ивановна понять как раз могла: какой дом, если бардак и бандитизм? И беззаконие везде…

Нечего ей здесь делать, Анжелочке. И Саманте – нечего.

Но позвонить-то можно? Спросить, как там мать, сестра, племянники? Ведь не хлебом единым! Не хлебом, пусть и с колбасой и с ежемесячными переводами, ведь не письмами же по этой дурацкой компьютерной почте!

Вера Ивановна пробовала изучить все это дело, но оказалось, что премудростей много, учителей толковых нет и пользы – чуть… Вера Ивановна любила только гуманитарные науки. Точные ее пугали. А естественные не давались. Больше всего из естественных не давались коровы. Их Вера Ивановна с детства ненавидела. А брат Шурик – любил. И мама – любила. И всё заискивала перед ними: «Миленькие, кормилицы, родненькие, красавицы…»

Для Веры Ивановны мама таких слов не находила. Это было правильно, потом что от коров – молоко, масло и прочий прибавочный продукт, а от Веры Ивановны – одни убытки. Хотя и росла она медленно, и размер у нее с двенадцати лет почти не менялся, и ела мало. Но одно дело – есть мало самой, другое – давать еду другим. Конфликт между потреблением и производством был налицо.

Семен очень смеялся. Жалел, что Вера Ивановна ему раньше об этой своей теории не рассказала. Конечно! Она бы рассказала, а он бы ее – в тюрьму! За антисоветчину! Времена тогда были такие. Не времена, а сплошное первое апреля…

Викуся носила Анжелочкины письма и фотографии. И по черновику Веры Ивановны писала ответ. А как было бы хорошо без всех этих посредников – компьютеров, Викуси, ее любопытного мужа. Просто в конверте, как Президенту… Как от Президента. «Ваше письмо получено и будет рассмотрено. Спасибо».

Другое дело, правильное дело. Внизу, в подъезде, почтовый ящик. Ключик на брелке американском. И чтобы сердце замерло от ожидания, и чтобы дома, за столом, под чаёк, рассматривать аккуратные Анжелочкины строчки.

Так нет! И уважения никакого нет!

И чего только на это кладбище принесло? Хорошее ли дело – сидеть на лавке посреди могил? Правильное ли? А если не правильное, то к чему здесь эти лавки, плохо покрашенные в неприличный для такого места желтый цвет?..

– Мама, это директор, как ты хотела… – сказала Викуся и спряталась за спиной крупной женщины в брючном костюме.

И костюм этот Вера Ивановна сразу же осудила. Вместе с лавками, собой, поведением Викуси… Брюки на кладбище? Зачем? Ямы рыть?.. А где лопата?

– Мама, это Эльвира Яковлевна. Директор! Как ты просила! – настойчиво говорила Викуся. – Она завтра… Завтра покажет нам план. Мне… Я приеду и разберусь…

– Давно не были? Не беспокойтесь, девочки, – сказала Эльвира Яковлевна. – У нас все под контролем. Я сейчас уезжаю в мэрию, а завтра…

– Кто-то умер? – спросила Вера Ивановна. – В мэрии? Ай-ай-ай, какое горе…

Не очень-то ее это интересовало, просто Вера Ивановна не хотела вдаваться…

Не хотела вдаваться в сроки и причины. Имела всякое право. Давно не была… С похорон не была. А Светка еще деньги на памятник вымогала. Пятьдесят рублей. «Ты – пятьдесят, я – пятьдесят. И будет мраморный памятник». Да хоть крест деревянный. Хоть буденовка со звездой. Раз ушел, то всё! К кому ушел, с того и памятник.

Светка кричала, что это несправедливо, потому что Вера Ивановна – жена, а значит, ей и положено. И что Вера Ивановна – змея, и на поминки ни копейки. А на поминки вообще райотдел собирал, так что нечего врать…

Давно не была. Была один раз. Что означает – никогда.

А теперь подперло будто. Как с цепи сорвалась. Идем-бежим… Все бросить немедленно! И Викуся сдуру: «Мы что-то сделали не так, папа обижается…» Дать бы по башке за такие идеалистические выкрутасы! А как дашь, если сама… правда, не с Пресвятой Девой, а с родиной, зато на короткой ноге и без всяких причащений. Да и Семен придет, спросит: «За что опять на Викусю шумишь?» И будет прав. А Вера Ивановна не любила, когда кто-то прав, а она – нет.

– Никто не умер. Просто надо расширяться. Такая ситуация идет. Демографическая, – пояснила Эльвира Яковлевна. – Город должен выделить немного земли.

– А вы на ней – коттеджный поселок? – строго спросила Вера Ивановна.

Спросила, потому что читала газеты, особенно «Вечерку», и была в курсе. Строительный бум, аферы с землей. Коррупция в органах власти. Олигархи переезжают на природу. Хотят быть поближе к земле. А получается, поближе к Семену. Моя милиция меня бережет. Вот что получается! Вера Ивановна хмыкнула.

– Ну и кто пойдет жить на кладбище? Сами подумайте? – ласково улыбнулась Эльвира Яковлевна.

– Все, – просто сказала Вера Ивановна. – Все. Не своими ногами, но все. Здесь.

– Вы философ…

– Я доцент.

В селе окончила семилетку. Потом на стройке – временно. Очень временно, чтобы через школу рабочей молодежи, чтобы через трудовую биографию. Мама сказала: «Первое дело – трудовая биография и пролетарское происхождение». А когда отца в 1957 реабилитировали, Вере Ивановне это уже не пригодилось. В анкете, в графе «отец» Вера Ивановна привычно рисовала длинную черту. Нету отца… И не было никогда. Ни в подвигах, ни в славе, ни погибшего на фронте, ни взятого в плен. Никакого.

А Шурик обрадовался. Ему лишь бы повод выпить. Он и умер от водки. Замерз в сугробе. В сибирском сугробе, у отца…

А мама сама все это затеяла. Забегала, запыхалась, задышала трудно, с перебоями, разослала запросы. И получила ответ. Из почтового ящика. А не так, как нынче. В письме был адрес. И они поехали воссоединиться. Мама и Шурик.

А Вера Ивановна не поехала. Ни тогда, ни сейчас не хотела она быть незваной гостьей. Ни к отцу, ни к Анжелочке, ни к Семену… К Семену ведь только когда сам позвал! Сам! Так и здесь.

Надо было ждать приглашения, списаться как-то, как-то намекнуть, что, мол, живы, ждем. Вера Ивановна намекала Анжелочке в каждом письме. И о здоровье не том, и об уровне социальной защиты низком, и о коррупции писала в органах власти, и о качестве продуктов, особенно овощей. Личный намек квартерону… А Анжелочка намеков не понимала. Не звала…

И отец не звал… Ведь не звал же! Жил себе, сначала на поселении, потом просто – привык, на работу вышел. Женился, родил детей. Развелся, снова родил детей. Потом стал бегать от одной жены к другой, потому что его сильно мучила совесть. Потому что и там – любовь и долг, и тут – любовь и долг. «А как же мы?» – спросила мама. Зачем?! Зачем унижалась только?! А он ей ответил: «Ты для меня – мечта. Ты у меня в сердце…»

Правильно сказал. С мечтой надо жить в сердце. И не строить ее – ни в виде коммунизма, ни в виде развитого социализма, ни тем более их вместе взятых с человеческим лицом. Вера Ивановна так и писала об этом Горбачеву: «Дайте людям мечту и не мешайте им жить…» Но он не послушался. И мама не послушалась. Поселилась там, в Сибири, с Шуриком. Чтобы отец и к ним бегал. Чтобы у него был не отрезок дистанции, а треугольник. Отрезок может однажды закончиться, а треугольник – нет. Треугольник – это тупик. Вера Ивановна была в этом уверена. И никакой математик не мог убедить ее в обратном.

Что математик… Семен не мог. «Ты прямо камень, Вера… Прямо камень», – говорил он ей. А не нравились бы камни, так не женился бы, наверное…

Семену Вера Ивановна рассказала всё. Без подробностей, без мыслей своих – просто, коротко, по делу. Составила хронологическую таблицу, чтобы не сбиться. Он таблицу выбросил и сказал, что хочет жениться на ней, а не на анкете.

Врал. Вера Ивановна тогда была кандидатом наук, старшим преподавателем. Кроме всего, она была тогда «после Кубы». После Кубы, где три года помогала товарищам поднимать высшее образование.

После Кубы у Веры Ивановны были кооперативная квартира, перспектива роста и Хесус. Если по-нашему, то Иисус. Но по-нашему у Веры Ивановны не поворачивался язык. С Хесусом чуть не вышел грех. Вера Ивановна едва убереглась.

Недавно только призналась себе: жалела. Жалела и тогда, сразу, и теперь жалела, что так. Родина сказала свое веское слово. В сером таком неприметном костюме, с ласковым голосом и практически без лица. Вместо лица – березовый сок, ковыль, одна шестая часть суши и фраза «На страже мира и прогресса». Родина сказала, что, если Вера Ивановна не довезет себя домой в той же целости и сохранности, в которой пересекла границу, то не будет ей больше счастья. Вере Ивановне, а не границе. А вместо счастья случится стыд, забвение и в лучшем случае – сельская школа. А Хесус сказал: «Давай тогда жениться».

А что такое «тогда»? Родина так и спросила: «Что такое «тогда»? А Любовь?»

И Вера Ивановна уехала… А Хесус остался. К себе не звал. И писем не писал.

Мама тоже не звала к себе. И тоже не писала писем. В этом смысле Анжелочка была лучше всех. Она свой долг знала. Как Вера Ивановна знала свой – две десятки с каждой зарплаты отсылала матери переводом. И на десятку звонила по межгороду. Вызывала на переговоры, на телеграф. И сама ходила на телеграф. В кабине задыхалась и плакала, но маме говорила, что все очень хорошо. И мама тоже говорила, что купила корову, нашла Шурику невесту, что отец заходит по понедельникам, что тканей хороших там много и если Вере Ивановне надо, то пусть скажет, каких взять.

На телеграфе случился Семен. Ловил преступника, который воровал почту. Газеты, письма, а особенно – переводы… Из ящиков граждан. Семен предложил идею, согласно которой у преступника мог быть сообщник. Человек из глубин почтовой связи. С самого центрального телеграфа. Идея оказалась правильной. Вера Ивановна стала свидетельницей задержания сообщника. Вид у задержания был скучный, у сообщника – растерянный, а у Семена – бравый. Это несоответствие Веру Ивановну смутило, а Семена обрадовало. И он напросился в гости. Вера Ивановна подумала: «Нахал!» И была, как всегда, права. Много лет после этой неслыханной наглости он притворялся рохлей. Мялся, сидел на краешке дивана, говорил тихим удивленным голосом, занимал мало места, прислушивался к телевизору, вместо того чтобы покрутить ручку громкости, безропотно выносил мусор.

Это должно было насторожить! Столько разговоров было с коллегами по поводу мусора, столько драм семейных разворачивалось прямо на глазах из-за этого помойного ведра. Но Вера Ивановна пропустила. Семен притупил ей бдительность, чтобы потом, через годы – бах – и к Светке, а потом – и вовсе – в гроб!

Нахал, что и говорить…

– Завтра придем, – сказала Вера Ивановна и тяжело поднялась со скамейки. Даже пошатнулась. Викуся поддержала ее под руку.

И Вера Ивановна рассердилась, руку выдернула, спину выпрямила, пошла вперед легкой, девичьей походкой. Не стара! Еще жить и жить… Мама умерла в девяносто. А Вера Ивановна была покрепче мамы.

– Выход в другую сторону! – крикнула ей в спину Эльвира Яковлевна.

– А кто сказал, что я хочу выйти? – буркнула Вера Ивановна и повернула налево.

Зашагала уверенно. Не в обиде зашагала, а в знании. Еще раз налево и прямо по аллее.

На могиле Семена стоял-таки памятник. Нашла бесстыжая пятьдесят рублей. И камнереза нашла. И над текстом, наверное, долго трудилась. Ишь ты… «Зачем пережила тебя любовь моя?» И подпись – «Света»… Перед «любовь» можно было поставить запятую. Тогда бы вышло о Семене. Без запятой получалось только о ней, о Светке.

«Анжелочке это было бы неприятно, – подумала Вера Ивановна. – Анжелочка бы расстроилась…»

Охнула.

Закрыла лицо руками.

«Ты прямо как камень, Вера».

Викуся обняла за плечи и тихо попросила прощения:

– Я просто не успела убрать… Я уберу! Этого не будет, даю тебе слово! Мамочка, прости…

Странная девочка. Бедные воробьи. Бедные целлулоидные пупсы. Однако – надо же – счастливый муж. Балованные дети. Легкие слезы. В последние полгода Викуся удаляла себе «восьмерки». Они могли врасти прямо в мозг. «Какой мозг, Викуся? Где зубы, а где мозг?»

Она обижалась: «Считаешь меня дурочкой? А я страдаю на этих операциях… Так страдаю…»

«Ты прямо как камень, Вера. Никаких слов ласковых от тебя не дождешься». Так Семен всегда говорил. Так упрекал. Вера Ивановна хотела ему сказать, что ласковые слова надо знать. Не глазом, а ухом. Не в книгах, а уличным криком, обеденным разговором. А если из ласкового в памяти – только звук удара маминой головы об тын, то как? Не растут в этом звуке ласковые слова. А хозяйка Вера Ивановна была хорошая, превосходная. Аккуратная и сытная была у Семена жизнь. А он поменял ее на «зайчиков», «птичек», дурацкое слово «лапуля» и жареную картошку на сливочном масле.

На сливочном! Виданное ли дело… Люди его на хлеб тоненько намазывают, под колбасу, под сыр. Вера Ивановна очень любила, когда под сыр. А эта – на сковороду и в картошку. И нет бы молча: жарь на чем хочешь! А Светка ничего молча не могла: «Меня прямо переполняет счастье, когда я знаю, что через пять минут мой Семен придет с работы, сядет ужинать, а потом мы вместе будем смотреть телевизор…» Тьфу! Смотреть телевизор! В то время как приличные люди читают дефицитные журналы и газеты для интеллигенции. Вера Ивановна из газет для интеллигенции всегда выписывала «Литературку». Увлекалась творчеством Евгения Сазонова из клуба «12 стульев». Коллеги на кафедре имели по этому поводу мнение и даже считали, что Евгений Сазонов есть факт проявления инакомыслия. Было две анонимки…

Анонимка – это жалоба в вышестоящие инстанции без подписи. Викуся никак не могла уразуметь: «Донос?» – «Нет, не донос! – сердилась Вера Ивановна. – Донос – это вранье, а анонимка – это сигнал. Как перед бомбежкой…»

Деревню Веры Ивановны бомбили без всяких сигналов, а в городах, особенно в Ленинграде, объявляли воздушную тревогу. В Ленинграде Вера Ивановна не бывала. Не довелось. Зато внимательно смотрела документальную киноэпопею «Великая Отечественная». И другие картины о войне.

Анонимка – это о войне. Это даже не стыдно, потому что сигнал мог и не подтвердиться. Пролетели мимо и решили не бомбить. Просто пугали, просто разведывали. Вера Ивановна и сама писала анонимки. Если, конечно, не могла по-хорошему.

Она и на Светку написала по месту работы. В ЖЭК. В ЖЭКе Светка трудилась паспортисткой. А к Вере Ивановне в дом попала «помогать мыть окна». Кроме окон еще полы ковры, посуду… Иногда – стирка. И по мелочи, и больших вещей, например, портьер и гардин. К плите Вера Ивановна Светку не подпускала.

У многих доцентов были женщины, «помогающие мыть окна». Обычно – деревенские, часто – дворничихи или малярши из ЖЭКа. Светка была и деревенской, и из ЖЭКа. Не поступила в институт. Потом – в другой. В техникум тоже не поступила. Но как-то зацепилась. Через метлу выхлопотала себе квартирку под лестницей. В общем, выбилась…

Руки у нее были сильные, крупные. Нос – тоже мясистый. Нос был больше, чем у Веры Ивановны коленка. «А грудью я вообще могу прибить! – хвастала Светка. – Хоть той, хоть этой…» Прибить – да, все остальное – нет. Грудь Светки напоминала Вере Ивановне вымя той самой коровы, с которой не сложилось ни любви, ни взаимопонимания… Когда Вера Ивановна выбирала Светку, она была внимательна: чтобы ничего такого – привлекательного, игривого, чтобы не искушать без нужды. В слове «нужды» ударение Вера Ивановна ставила так, как пели в романсе «Не искушай меня без ну´жды…». Получалось душевно и правильно. Как всегда.

А Семен взял и ушел. И не смутился ничем. Ни малой образованностью, ни большой носовой мясистостью.

Зачем пережила тебя любовь моя?.. Ишь ты…

– Мама, пойдем, – попросила Викуся. – Завтра я все исправлю.

– Место за оградой еще есть. Стол и скамейку надо убрать… будет, – сказала Вера Ивановна.

– Березки посадим. И крест, – прощебетала Викуся.

– Семен был советским офицером… Впрочем, делай как хочешь, – махнула рукой Вера Ивановна.

Теперь она не была уверена, что Семен был только советским офицером, а значит, атеистом и павшим героем. Иначе в каком качестве он приходил к ней теперь, по ночам? Советский офицер не может быть привидением. И являться… без приказа и направления.

– Крест так крест, только без берез. И так тесно, – вздохнула Вера Ивановна.

– Я всё… всё-всё…

– Ты и так, Викуся, всё, – сказала Вера Ивановна и со значением посмотрела на дочь.

– Мам… – виновато заморгала Викуся.

А что – «мам»? Два высших образования. И ни одного рабочего дня. Ни одной записи в трудовой книжке! Как жить? «Как ты будешь жить на пенсии, Викуся?» – «Я уже на пенсии… Меня муж содержит!»

Потому что дурак! Но он прозреет! Он увидит. Макрaме, цигун, дайвинг, биодобавки, Пресвятая Дева, цветочный чай, роспись гаражей (!). Гаражей, ты слышишь, Семен? А почему не мусорных баков? Потому что у мусорных баков нет хозяев…

Два образования. Художник-декоратор и юрист народного хозяйства. Юрист – второе высшее. За деньги и в два года. Как можно стать юристом в два года, когда в стране за два года дважды меняются все законы? Ты следишь за этим, Викуся?

Бальные танцы для Сашеньки. Хорошо, пусть мальчик танцует. Но почему турниры в Голландии? Почему не во дворцах культуры? Тут ему что, танцевать не с кем?

А японский для Верочки?..

За Верочку – спасибо, конечно. Но почему японский? «Плюс японский, мама… Плюс к английскому, итальянскому, немецкому и суахили… Мы поедем в Японию в языковую школу…»

Суахили?!

Викуся, ты где?

Я – везде, мама. Я – всё и везде…

Вера Ивановна вздохнула. Еще раз окинула взглядом могилу, ограду, скамейку, еще раз убедилась. Вслух сказала:

– Место есть. Место есть еще…

– Мама! – вспыхнула Викуся и прижалась щекой к щеке. – Ну не надо… об этом…

– Не для меня, – коротко сказала Вера Ивановна и пошла прочь.

Долго Семен мялся-стеснялся… Еще бы дольше стеснялся – вышло бы совсем плохо. Неприлично бы вышло.

После похорон мамы Вера Ивановна быстро продала квартиру в Сибири и долго разбирала вещи. В мусор, людям, на память. Больше всего получилось в мусор. Люди стали сытые и чужих ношеных вещей не хотели. Ни диванов, ни плащей… Вера Ивановна людей понимала: если можно купить в магазине, то чего брать старье? Что бы ни говорила родина о пропавшем патриотизме, с товарами народного потребления стало намного лучше. Очень хорошо стало…

Сначала маминых вещей было очень жаль, Вера Ивановна даже прикидывала кое-что на себя. Например, хороший халат в леопардах. И сел он на нее как специально сшитый. И рука по проторенной дороге сразу опустилась в карман. А там – бумажка. Письмо. Вера Ивановна решила не читать. А потом подумала: как не читать? А вдруг что-то важное.

Важное и было. «Дорогая мама, извините, что так называю, но кроме Вас, у моей Веры родни нет. И посоветовать ей некому…»

«Хорошо, что не отдала диван», – подумала Вера Ивановна и осторожно присела. Семен… ай да Семен… Ишь ты…

Он писал, что ушел к Светке в качестве воспитательного мероприятия, но полностью фиктивно не получилось, потому что не железный. Однако жить со Светкой он не хочет и потому обязуется вернуться и не бегать «по отрезку», а тем более не загонять ситуацию в тупик… «В треугольник», – усмехнулась Вера Ивановна.

У «дорогой мамы» Семен просил «вмешательства и заступничества». Прямо как Викуся у Пресвятой Девы… «И даю Вам честное офицерское слово, что больше никогда я не посмотрю налево, разве что при переходе улицы в положенном месте!»

…Людям вообще ничего не досталось. Вера Ивановна вынесла всё прямо к мусорным бакам. Пользуйтесь, бомжи… Пользуйтесь.

Очень зло ей было на душе. Так зло, что пискнувшая было родина – «А ты бы как поступила? Ты бы вмешалась? А как же политика мирного сосуществования?» – была послана в сорок третий год, под автоматы драпавших фашистов. И там ей, конечно, было стыдно и неудобно. Родина должна защищать своих детей, а не тыкать их носом всю жизнь за «оккупированную территорию»! Мама вроде бы тоже должна…

Тридцать лет носила письмо в кармане халата. Этот, леопардовый, был совсем новым… Значит, до него был другой, третий, пятый… Сколько халатов познало письмо Семена?

Вот такой глупый вопрос поселился у Веры Ивановны в голове и не давал покоя. Дома она даже попыталась написать большую хронологическую таблицу всех своих вещей, чтобы девочки потом не путались. Но запуталась сама, сбилась, расплакалась вдруг из-за черной каракулевой шубы, так и не купленной, хотя и дважды отложенной в магазине меховых изделий… из-за белого платья с фатой, которого тоже не было, потому что женились они с Семеном не молодыми и все думали, что не невинными, а это неправдой было, и Семен мог подтвердить… из-за сабо расплакалась, которые не взяла с собой с Кубы, думая, что это не обувь, а глупость, а здесь они как раз вошли в моду через пять лет…

Расплакалась. И слезы были мелкими, как капли пота, и не катились, а застывали на лице соленой, саднящей маской.

…Викуся проводила Веру Ивановну до квартиры. И даже зашла, несмотря на острую фантомную боль в удаленных «восьмерках». Лицо у Викуси было действительно несчастное, и чай она пила маленькими, как будто раздробленными глотками. А после чая – борщ, а от жаркого отказалась. Вере Ивановне это было неприятно: каждый день в холодильнике полный обед. А есть некому…

Каждый вечер Вера Ивановна относила нетронутый обед дежурному в районный отдел внутренних дел. Заносила в коридор-предбанник, ставила под самый дальний откидывающийся стульчик и быстро уходила.

Тайные дары…

Отложенные дары…

Иногда просроченные…

…В Риме Вера Ивановна была по профсоюзной путевке. Все тогда совпало: муж – милиционер, двое маленьких детей, сама – доцент кафедры истории КПСС, а жена заведующего, тоже доцент, сломала ногу. Путевка так сильно горела, что никого лучше Веры Ивановны не нашлось. Плюс пятьсот рублей. Семен копил на машину, но отдал ей легко. Сказал: «Рим – это не каждый день. Это очень редко у людей бывает». Вера Ивановна не могла с ним не согласиться.

Одна женщина из группы сказала Вере Ивановне, что в храме Святого Петра необходимо найти этого самого Петра, взять его за ногу и загадать желание. И это желание обязательно сбудется.

А как найти? Вера Ивановна так загорелась идеей желания, что «весь Рим» думала только об этом: как найти, как узнать, у кого спросить? Когда гид указал на фигуру, Вера Ивановна даже обиделась: слишком легко. Она не верила в то, что дается слишком легко и без борьбы. И была права. Как только черная, отполированная чужими прикосновениями ступня святого Петра оказалась под ладонью Веры Ивановны, родина сказала ей: «Нельзя трогать руками!» – «Я – как доцент кафедры истории КПСС! Я не ради себя, я – ради человечества! Я – чтобы мы с Америкой навсегда помирились и не было ядерной войны», – вслух, громко сказала Вера Ивановна.

На самом деле она хотела попросить у Петра надежное средство от перхоти. С одной стороны, просьба такая глупая, что с ней смешно было обращаться в партком и грешно – к своим, к православным святым. С другой стороны, хотелось быть красивой. Святой Петр, пришедший в Рим умирать, должен был это понять. Хоть и мужчина, хоть и католик, хоть даже и иностранец.

Про перхоть Вера Ивановна так ничего и не сказала. Но перхоть – прошла. Как-то в один момент – раз и нет. Как не было. Когда генерал Игорь Ильич стал свататься, Вера Ивановна посмотрела на себя со стороны и увидела: нет перхоти! Исчезла… И этот факт потряс ее куда больше, чем решительное заявление жениха добиться своего во что бы то ни стало – мол, не привыкать, длительное сидение в засадах не раз спасало ему жизнь.

…Когда Викуся доела борщ, Вера Ивановна спросила:

– А что квартерон?

– Все в порядке, – заспешила дочь, – все хорошо. Торговля идет как надо. Заключил договор на поставки овощей для китайских ресторанов.

– Если он еще раз будет жениться, мы должны забрать Сёму. Чужие дети никому не нужны. Слышишь, Викуся?..

– Мам… – испугалась она. – Что ты такое говоришь?

– Ничего! – Вера Ивановна стукнула кулаком по столу. Кулак был маленький, чуть подсохший, но звук еще мог издать – ого-го… А сила звука в жизни теперь самое главное. – Ничего! Потому что мямля! Год назад еще мог все сказать по-человечески. Нет, приседал с краешку, вздыхал, мямлил! Разве что не снесся! Я тоже хороша. Пока о кладбище не заговорил! Пока не намекнул! Пока Анжелочка сама не сказала, что ей неприятно это…

– Мама! Ты что?! Кто намекнул? Что неприятно? – пролепетала Викуся.

И было уже совсем ясно: врала! Все время ведь врала! Дурочка какая… Бедная девочка. Ласточка. Куколка. Разве я камень, Семен?..

Вера Ивановна улыбнулась, крепко обняла Викусю и ласково объяснила:

– Кто? Папа твой, как обычно! Ни уйти, ни прийти по-людски. Год Анжелочки нет? Год с тремя днями – так? Можешь не говорить! И не писать мне от ее имени дурацкие письма! Ну… пусть не дурацкие… Хорошие письма, доченька. Только теперь можешь не писать…

Викуся заплакала навзрыд. В свои тридцать пять Вера Ивановна такого себе не позволяла. «Навзрыд» вообще никогда не позволяла. Не интеллигентно это, хоть и полезно. Вера Ивановна читала специальную статью о необходимости «отреагированных эмоций». И все там было написано правильно и научно обосновано. Но назад хода не было. Ни назад, ни в обход. Навзрыд слезы не шли. Только злыми мелкими каплями.

А сейчас и мелких не было. Один вой. Он зацепился за Веру Ивановну у могилы Семена и рвался наружу. Но Викусе на это смотреть было нельзя: у нее нервы, удаленные «восьмерки», двое детей, гаражная роспись и целый год писем от мертвой сестры.

– Анжелочка болела? – спросила Вера Ивановна и съежилась. Сгруппировалась. Вой мог выскочить наружу – и тогда что? Пиши – пропало… Пиши и носи тридцать лет в халате с леопардовым узором.

– Она разбилась на машине… Мгновенно. Джо сказал: «In a trice…[26]»

– Хоронили, стало быть, без матери?

– Кремировали. Прах в урне. Стоит в доме.

Вера Ивановна кивнула. Родина сразу заметила, что, мол, индейцы – дикие люди. И ей ли, Вере Ивановне, не знать… «Хесус не был индейцем!» – вскинулась Вера Ивановна. Но родине было все равно. Она плевать хотела на национальные различия всех людей, кроме русских.

Анжелочка была в урне. В доме. Возможно, на каминной полке. В доме была замечательная каминная полка – с пылью, фотографиями и вазочками с сухими цветами. Теперь вместо сухих цветов – Анжелочка.

Вера Ивановна запроторила Анжелочку в урну собственными руками. Вой прорвался к зубам и мешал дышать.

– Сёму надо забрать…

– Не надо. Джо звонит каждый день. Он хочет, чтобы ты жила с ними. Если ты хочешь… Он сказал, что будет тебе платить зарплату и пенсию. И медицинскую страховку обещал, и отпуск, и командировочные на родину. Он сказал…

– Хватит. Я хочу спать! – Вера Ивановна крепко зажмурила глаза, чтобы доказать Викусе усталость и чтобы из них не выскочил вой. – Иди домой. Иди…

Викуся была послушная девочка. Не такая, конечно, как Анжелочка, зато живая. Она тихонько заперла дверь своим ключом и долго стояла под ней на лестничной площадке. Прислушивалась. И Вера Ивановна тоже прислушивалась. А потом позвонила Викусиному мужу и сказала, чтобы он ее немедленно забрал. У Веры Ивановны был мобильный телефон, а в нем – номер зятя. Номер зятя – это все, что нужно нормальной теще.

Как только они уехали, пришел Семен. Вера Ивановна отвернулась к стене. Ему тоже не надо бы видеть. И слышать. Мало ли как там у них на этот счет? Хватит ли силы в астральных телах?

– Поезжай, Вера, – сказал Семен. – Присмотри за внучкой…

– А почему Анжелочка не приходит? – спросила Вера Ивановна и страшно закричала в подушку. Вой путался в гусиных перьях и жарко дышал Вере Ивановне прямо в лицо.

– Она не хотела тебя расстраивать. Она приходит к Джо…

– Чтобы расстраивать квартерона? Что он может в этом понимать? – обиделась Вера Ивановна.

Семен кашлянул. Он всегда так делал, когда хотел скрыть улыбку. А что смешного? Все конкистадоры считали, что у индейцев нет души. И даже в книгах об этом писали…

– Ты все правильно сделала, Вера, – ласково сказал Семен. – Ты не жалей. Ты поезжай…

– А Светка место мое возле тебя займет, да? Все-то ты подгадал, все-то рассчитал небось! – рассердилась Вера Ивановна.

– Ты ж на Мушкетовском хотела, – довольно хмыкнул Семен.

– Я с тобой хотела, – сказала Вера Ивановна. – Эх ты…

– Да, – согласился Семен. – Сплоховал. Вера Ивановна оторвалась от подушки и завыла так, как хотела уже очень давно. Как хотела завыть на детском мосту, на братской Кубе, когда подлая Светка требовала денег на памятник, когда увидела, что у Викуси нет трудовой книжки, когда Москва перестала быть столицей нашей родины СССР, а Троцкий – политической проституткой. А Семен не испугался и не исчез, как много лет назад. Удивлялся, наверное, что Вера – не камень…

Не камень, Семен, а слезы, видишь, никак не прольются. Снова застывают мелкими дождевыми каплями на лице. На старом, да, Семен?

– Ты красивая, Вера. Такая красивая, – сказал он. – Самая красивая.

– А если поеду к внучке с индейцем, то ты – как? – спросила Вера Ивановна. – Опять к Светке уйдешь?

– Я… Да зачем?.. Я же с тобой…

– А с Викусей кто? – строго спросила Вера Ивановна.

Семен растерялся. И сразу начала бурчать родина: мол, нехорошо это – оставлять живых на мертвых, перекладывая на них всю ответственность. «Уж кто бы говорил! – возмутилась Вера Ивановна. – Уж кто бы… А сама? На кого всех бросила? На мумию? А мумию – на кого?» Родина не стерпела и молчать не стала. Накинулась со старыми словами: «Смерть врачам-вредителям! Нет – атомной угрозе! Свободу Луису Корвалану!» – «Да он умер давно», – отмахнулась Вера Ивановна и подумала, что всегда путала Корвалана с корвалолом и от этого плохо читала лекции о международном положении – очень боялась совершить политическую ошибку…

А утром Вера Ивановна позвонила Светке и спросила:

– А фамилия у тебя теперь какая?

– Девичья, – буркнула Светка.

– Что же замуж не вышла?

– А ты что же не вышла? Не брал никто?

– Так у меня – Семен, дети, – сказала Вера Ивановна.

И замерла в ожидании. Светка – дырка-балаболка, если у Семена снова «отрезок», она молчать не станет. Так и заявит официально: «Это у меня – Семен. И ночует со мной, и днюет… А тебя он бросил и думать забыл».

– Мне врач амитриптилин посоветовал. Для мозгов, – сказала Светка. – А ты что пьешь?

– Чай, – обрадовалась Вера Ивановна, но голос от пляски удержала. Не время праздновать.

– А от чая – бессонница. И глупости в голову всякие лезут. Несуразности. Может наступить склероз и его высшая стадия – маразм.

– Его высшая стадия – империализм, – поправила Вера Ивановна. Она любила точные, чеканные формулировки. И не любила чужих шуток на ленинские темы.

– А я знала, что мы с тобой обязательно поговорим, помиримся, может и дружить будем, – сказала Светка.

– А я – нет. Деньги хочу тебе за памятник отдать. Всю сумму. Сто долларов.

– А я рублями платила, – растерялась Светка. – Советскими.

– Мало, наверное, ты, Света, амитриптилина пьешь, – ласково сказала Вера Ивановна. – Советских денег уже давно нет. И купить на них ничего нельзя. Или ты, Света, нумизматка?

– Я – атеистка. Я вообще во все это не верю. И в церковь не хожу!

Вера Ивановна два раза вздохнула. В первый – от радости. Не верит – и славно. Кто не верит, тот не может понять. И Семен к тому не придет. Во второй – от жалости. Такая дура была эта Светка, что бежать от нее пришлось через кладбище.

– Я тебе деньги переводом на Главпочтамт до востребования перешлю. Хочешь – забери. Нет – пусть пойдут государству, – сказала Вера Ивановна.

– Какому государству? Их тебе назад отправят! – закричала Светка.

Вера Ивановна подумала, что ее лекарство хорошо действует на сферу материального. Но все-таки не определяет сознание. И положила трубку.

В Соединенные Штаты Америки Вера Ивановна поехала через два месяца. Оформляла гостевую визу (потому что – не навсегда; туда и назад), подбирала гардероб, паковала собрание сочинений Майн Рида для Саманты. С гардеробом сильно мешала Викуся. Она настаивала на двух парах джинсов. «Куда на мою старую жопу?» – вяло и непарламентски сопротивлялась Вера Ивановна. Ей и правда было интересно: куда и зачем? Викуся сказала: «Одни – на каждый день, другие – на бриджи. Все леди сейчас носят бриджи…» «Дожила», – подумала Вера Ивановна.

Дожила до всего. Дотерпела до самолета, до каминной полки, на которой стояла Анжелочка, до ночи в доме индейца Джо, торгующего овощами, до его квартеронского шепота. А в шепоте Вера Ивановна отчетливо различила и имя дочери, и привычную супружескую интонацию, и все то, что различала в себе, когда говорила с Семеном. Было, конечно, немного обидно, что, выбирая между ней и индейцем, Анжелочка… Анжелочка поступила так, как ее отец!

– Семен! Твои гены победили!

– Я не виноват. Это естественный отбор, – сказал Семен.

«Странно, – подумала Вера Ивановна. – Являясь по сути привидением, Семен почему-то остается дарвинистом». От Дарвина Вере Ивановне всегда становилось легче. С ним было куда понятнее, чем с жизнью, которая устаревала, едва Вера Ивановна успевала в нее вписаться.

Домой летела через Рим. Такой был сложносочиненный рейс: Атланта – Рим – пересадка в другой самолет – Киев. А из Киева – поездом, хотя Викуся настаивала, чтобы тоже самолетом.

Из аэропорта Фьюмичино Вере Ивановне выходить было нельзя. А без транзитной или шенгенской визы никому нельзя. Пришлось бродить по нейтральной полосе, которая состояла сплошь из магазинов. В магазинах было большое товарное изобилие: сыры, макароны, духи, красное и белое вино, сумки и спортивные костюмы.

Вера Ивановна ничего не хотела, потому что у нее все было. Все-все… И даже бриджи. Зашла только в сувенирную лавку. Так, из чисто исторического интереса. Все же она, Вера Ивановна, была доцент.

Среди большого ассортимента сопутствующих путешествию товаров – календарей, брелоков, свечей, открыток, дисков, памятных знаков – она сразу узнала святого Петра. Копия была маленькой, но качественной.

Родина сразу сказала Вере Ивановне: «Не сметь разговаривать с иностранцами!» – «А сама? Или тебе Маркс был русский?» – отрезала Вера Ивановна и погладила двумя пальцами – указательным и средним – крошечную ступню святого Петра.

– Опять желание? Я ж тут не на работе, – устало сказал святой Петр.

– Мозоль, наверное, уже на ноге? – спросила Вера Ивановна. – Я капустный лист кладу, если сильно изводит.

– Ну какая у нас тут, в Италии, капуста? – огорчился святой Петр.

– Да, – согласилась Вера Ивановна. – Брокколи – разве это капуста? Я тебе нашей с Семеном передам…

Рейс Рим—Киев задерживали. Вера Ивановна никуда не опаздывала, но сердилась и хотела жаловаться. И как назло, в Италии в этот момент было неясное время. Романо Проди выборы выиграл, а Сильвио Берлускони поражения не признал. Кому писать? Куда сигнализировать? Если никто в стране не знает, кто теперь главный. Да и в мире… В мире тоже никто не знает, кто главный. И от этой безголовости идет постоянный беспорядок. Все мешается в кучу: не купленная мутоновая шуба, родина, девичья фамилия Светки, вырванные «восьмерки», Семен и Дарвин, мозоль святого Петра, кубинский Иисус, не сделавший правильного предложения о браке, и фашисты, что всё гонят и гонят детей по мосту, забытому советскими партизанами…

И в этой куче – Вера Ивановна. Доцент. Специалист по рабочему движению. Раньше – ого-го, а теперь – так… Никто. Просто женщина, леди в бриджах, рейс которой откладывается на неопределенный срок.

АНДРЮШЕЧКА

Гордились Андрюшечкой постоянно. Другие бы уже устали. Но Катя и Костик – нет. Привычка, наверное, сложилась: гордиться нашими победами в спорте, в шахматах, в балете. Шахматы и балет потом вычеркнули как политически неблагонадежные, а Андрюшечка остался.

Он, например, хорошо «поддерживал чистоту». Катя говорила: «У него такой порядок всегда. Вы не поверите! Носочки – в одном ящике, трусики – в другом. Все глаженое, чистое. И посуда…»

Костик (он всегда пытался сохранять голову, когда речь заходила об Андрюшечке) поддакивал: «Ага. И посуда тоже. Глаженая. Блюдечки – в одном ящичке, чашечки – в другом…»

Катя обижалась: «А влажная уборка каждое утро? А пыль? Ты видел, как он вытирает пыль?!»

Костя многозначительно хмыкал: «Видел. Но технику пока освоить не могу».

У Кати и Костика с чистотой не складывалось. Весь их дом (квартира – тридцать три квадратных метра жилой плюс кухня, лоджия, два коридора буквой «Г») был усеян вещами. Неровными слоями на полу лежали сумки, бумажки (Костик был профессором, между прочим), книги, оторванные покрышки, мячи, журналы, ручки, яблоки. Яблоки на полу могли пролежать до самой весны. Закатятся себе за дверь и лежат. Все думают, что это теннисные мячики, и не трогают. А весной яблоки идут в пирог. И в магазин бежать не надо. Очень удобно.

Гости сердились, требовали или не снимать обувь, или «дайте тапки». Некоторые, Тамара Ивановна например, сразу хватались за веник. Бесполезно. Как только Тамара Ивановна уходила, на пол сразу летел листок из Костикиной статьи, макаронина с соусом «болоньезе» из Таточкиной тарелки или лобовое стекло «Порша Кайен», разбившееся в столкновении с «Тойотой Короллой».

У Михаила Шемякина во дворце под Парижем очень красиво. У Павла под Петербургом чисто. Нас возили – показывали. Говорят, что очень впечатляет Букингемский дворец: в комнатах торжественно, помпезно, пыли тоже нет. Но жить там нельзя. Дом – это когда вещи сами знают, где у них место. Дом – это свобода, а значит, беспорядок. Пусть даже Хаос. С очень большой буквы. Сначала Хаос, потом Космос. Если наоборот, то это масштабная катастрофа. Или просто – не дом…

Когда Тамара Ивановна хваталась за веник, Костик бурчал: «Давай-давай, сделай нам казарму. Сделай нам больницу». Костик – военный врач. И доктор военно-врачебных наук. Но Андрюшечкиной чистотой он тоже очень и очень гордился.

И аппетитом, а особенно разборчивостью в еде. Все знали, что у Андрюшечки больная печень и ему многого просто нельзя. Андрюшечка умел себя сдерживать, дисциплинировать. Если мясо, то только говядина (лучше котлеты) и на пару, без всяких специй, почти без соли. Если пирожки, то по большим праздникам (от дрожжевого теста его пучило).

Но кушал хорошо. Катя говорила: «Дети, вот Андрюшечку бы взяли в «Общество чистых тарелок», а вас – нет».

А Костик говорил: «Главное в еде – это диета», – и сурово смотрел на Катю. С Катей трудно было сидеть на диете. В доме все время пахло ванилью, корицей, кинзой, жареным луком, грибами, колбасой собственного приготовления. И всяким другим, чего есть нельзя. Катя тоже была врачом.

Но Андрюшечка сопротивлялся и ставил Катю на место.

«Он такой молодец! Сразу спросил: «А творог – рыночный? А сертификат есть? А дата изготовления? А санстанция?» – гордилась Катя. – А я стою и думаю: «Убийца я, убийца, а не человек…» Андрюшечка всю нашу семью спас».

«Это да», – соглашался Костик.

«А ты помнишь, как он отсоветовал нам ходить по ресторанам? Ты помнишь, на чем там готовят? И главное – как?»

«Помню», – соглашался Костик и краснел.

Они с Катей все-таки ходили по ресторанам. И детей водили. Но от Андрюшечки – в секрете. В секрете от Андрюшечки Катя и Костик ездили на общественном транспорте и даже спускались в метро.

«Да, там страшные люди», – соглашалась Катя и, если сама не успевала отвезти Андрюшечку на музыку, то всегда вызывала такси.

Он очень хорошо пел. Сам играл на гитаре и мечтал создать свою группу. Педагоги ему завидовали и часто отказывались с ним заниматься. Звонили Кате или Костику и вводили их в заблуждение.

«Наш Андрюшечка не может прогуливать!» – возмущалась Катя.

«Не далее как вчера Андрюшечка выступил с концертом. Возможно, усталость от ответственности и выступления на людях не позволили ему прийти вовремя», – поддакивал Костя.

Концерты обычно проходили в «зале». Так называлась большая комната, в которой спали Катя и Костя, и Таточка – за ширмой (а мы, мальчики, спали в детской). Ширму купили в Барселоне. Везли двумя самолетами. Ее и стул. Стул предназначался для новой квартиры, которую строили в кредит. А ширма сразу пригодилась.

Ради Андрюшечкиных концертов Костик «разбирал кресло». Кресло – это вам не пол. Это – сейф. В кресле было гнездовье двух крупных животных – Лягушки (каждая лапа по семьдесят сантиметров) и Гусика (хвостик с Катину ладонь). Поверх гнездовья жили Костикины брюки, рубашки, футболки (чистые – на левом подлокотнике, грязные – на правом), переплетенные рукописи монографий, «саквояж на выезд» (Костик подрабатывал в бригаде МЧС) и домашние шорты.

Разобранное кресло предназначалось для Андрюшечки. Зрители садились на диван и иногда даже на пол. Как правило, Андрюшечка пел под фонограмму. Тамара Ивановна была уверена, что под чужую. А Катя и Костик обижались и говорили, что он бережет голос.

На концерте Андрюшечку должны были заметить. Но Кате и Костику никак не удавалось затащить в дом какого-нибудь продюсера. Создавалось такое впечатление, что продюсеры не болеют сердцем (а потому не попадают на операционный стол Кате) и не травмируются в торакальной области (а значит, не лежат и на столе у Костика).

Это было горько. Но Андрюшечка компенсировал горечь своими большими и малыми победами. Например, он сам получил паспорт.

– Сходил, сфотографировался. Но ракурс был выбран неудачный! Андрюшечка сказал фотографу, что левая сторона его лица не фотогенична… – рассказывала Катя.

– И фотограф его послал? – спросил Костик как-то даже злорадно.

– Ну да… Но потом он пришел ко мне на работу. Я отвела его в рентген-кабинет…

– И теперь у него в паспорте будет рентген черепа? – вмешалась Тата. – Наконец-то…

– Как ты можешь? – одновременно спросили Катя и Костик.

– И что сказала врач? – не унималась Тата. – Мозгов не обнаружено?

Катя махнула рукой. Костик нахмурился.

– Наш рентгенолог – очень хороший фотограф! Он прямо на компьютере убрал Андрюшечкину асимметрию. И в паспортном столе его просто не узнали и перепутали с Аленом Делоном!

– А кто это? – спросила Тата.

– И все паспортистки сбежались посмотреть! Сходство было очень убедительное. Андрюшечка смутился, конечно. Но виду не подал. Взял себя в руки. Отстоял такую очередь в духоте, что у него сразу поднялось давление.

– Про давление я знаю, – сказал Костик. – С паспортом что?

– Пришлось дать взятку, – сообщила Катя и радостно добавила: – Но ему сделали скидку! Очень большую скидку!

– Скидку на взятку… Ну-ну…

Считалось, что Тата немного ревнует к Андрюшечке. Считалось также, что с возрастом, а особенно в новой квартире, где у каждого ребенка будет по комнате, это обязательно пройдет.

А Андрюшечка – сирота. И это не пройдет никогда. Это никогда и ни у кого не проходит. Поэтому надо как-то… Как-то надо по-другому. Тем более, когда у него так много талантов, так много путей и дорог, чистоты тоже много.

И на бильярде он научился играть, а не только на гитаре. Что, конечно, свидетельствовало о равноодаренности Андрюшечки и уникальной слаженности в работе его правого и левого полушарий.

Для бильярда Андрюшечке купили специальную перчатку, два специальных кия, мелки (нам категорически запрещалось рисовать ими во дворе на асфальте) и выделили Костика для тренировок. Миссия Костика заключалась в том, чтобы платить за стол, поддаваться и доигрывать партии, если у Андрюшечки разболится печень.

В игре на деньги с посторонними людьми Андрюшечка вел себя как спартанский мальчик, которому лиса проела все кишки, а он все улыбается и не подает виду. А когда Андрюшечка близился к проигрышу, его печень становилась прометеевской. У Андрюшечки было ощущение, что он пригвожден к скале кием, а орел выклевывает ему нутро. Костик доигрывал за него.

Костик хорошо играет в бильярд. Лучше, чем Андрюшечка. Но это – такой же секрет, как ресторан.

Тем более что за все проигранные Костиком партии Андрюшечка расплачивался сам. В рассрочку, экономя на такси, на бизнес-ланчах, на минеральной воде без газа, на мороженом и геле для волос. Костик от денег отказывался. А Катя брала, чтобы не обидеть.

Деньги эти (и другие тоже) копили в банке, как взрослые и цивилизованные люди. Но счет, конечно, открыли на Андрюшечкино имя. Счет с карточкой и кредитной линией. С этой карточки Андрюшечка, собственно, и экономил. А еще при хорошем раскладе Андрюшечке к юбилею планировалось купить автомобиль.

Тамара Ивановна (за страсть к венику для нее держали в доме отдельные личные тапки) очень возмущалась: «У вас все балованные! У вас очень балованные дети. Очень балованные гости. Очень балованные родственники. И даже пациенты».

Дети у Кати и Костика были нормальные. Мы катались на створках мебельных шкафов, украшали стены панно из пластилина, организовывали халабуды из Катиной мутоновой шубы (все равно она висела без дела), иногда мыли посуду, особенно если до того что-то из посуды нечаянно разбивалось. Дети у Кати и Костика были нормальные, и пациенты – совершенно точно – не катались на створках мебельных шкафов. И гости не катались.

Но гордились все равно не ими, а Андрюшечкой.

Он был один против мира. А Катя и Костик все-таки были впятером. Злые люди портили Андрюшечке всё – учебу, карьеру, печень, девушек. Но он все равно выходил из человеческой грязи победителем.

И свет чистоты падал на Катю и Костика. Особенно на Костика он упал сильно, с большой высоты.

Костик повез Андрюшечку в Тульскую область. В очень глухое село. В такое глухое, что в нем даже не осталось ничего, из чего можно было бы варить самогон. Это была малая родина Костика. И для Андрюшечки там было все полезно – воздух, молоко, речка и «не пить». Особенно «не пить», потому что мир напал на Андрюшечку соблазнами и все время наливал ему что-то спиртное. «А у него же золотое сердце, но больная печень», – огорчалась Катя. И Костик огорчался.

На малой родине Костик встретил любовь своей юности. Почтальоншу. Она была старше Костика на два года и потому считала его шмакодявкой. И конечно, не ждала из армии. (Теперь ясно, почему армия Костика затянулась на всю жизнь.)

Почтальонша была вдовой, Костик – сторожем. Сторожем при Андрюшечке. Работа эта была вредная и ночная.

Ночью почтальонша показалась Костику юной, тоненькой девушкой, от которой пахло молоком. На четыре дорогих золотых передних зуба Костик тогда не обратил никакого внимания.

И потом не обратил. В Костике как будто завелись часы со стрелками назад. Настоящее показалось ему гораздо меньшим, чем прошлое. А будущего Костик тогда просто не увидел. Он был ослеплен, задавлен и в то же время окрылен.

Андрюшечка так и написал Кате: «Ослеплен, задавлен, окрылен». И о зубах почтальонши тоже написал. Кинул эсэмэску. Катя сразу нашла хорошего стоматолога. Сразу. Договорилась обо всем. Деньги на материалы заняла у Тамары Ивановны.

Совсем сошла с ума…

Совершенно слепой Костик (Катя говорила: «Как Гомер») привез почтальоншу и зажил с ней на снятой квартире. Но в кресле, в том, что стояло в зале, по-прежнему гнездились Костикины брюки.

Кредитную квартиру отдали Тате. Она как раз вышла замуж и совсем не могла спать с мужем за ширмой. Муж Таты был очень длинный и увесистый. В старой квартире остались мы с братом.

Когда Катя сломала ногу, муж Таты отправил их (ногу и Катю) в швейцарскую клинику. Заодно в клинике лечили неврозы. Катя проявила себя в клинике «на отлично» и, когда нога совсем выздоровела, взялась дежурить в кардиологии вместо одной медсестры, которая как раз тогда выходила замуж за швейцарского банкира. Медсестра, конечно, была русской. Хорошая еврейская девочка из Одессы, если точно. Потому что швейцарские медсестры на такой подлог не пошли бы никогда.

Катя набросилась на работу так яростно, потому что у нее после почтальонши было только будущее. Тамара Ивановна сказала, что это даже хорошо. Что в жизни каждого человека должны быть ножницы в будущее. А Костик не согласился. Он сказал, что ножницы в будущее – это ампутированное прошлое. А Тамара Ивановна ответила, что чья бы корова мычала.

В швейцарской клинике в Катю влюбился таксист-художник. Два инфаркта. Гипертоническая болезнь. Атеросклероз сосудов мозга. Рей.

– Как Брэдбери, – сказала Катя по телефону.

– А кто это? – спросила Тата.

– Мне помолвиться? Или сразу сказать «нет»? – спросила Катя.

– Мамочка, – сказала Тата и заплакала. Тата была беременная и легкая на слезы.

Но Катя сказала таксисту-художнику решительное «нет» и вернулась домой. Швейцарский Рей приехал через два месяца и объявил режим ожидания. Таксист-художник – это профессия, которая не боится государственных границ. Такие люди везде нужны. У почтальонши, кстати, тоже не было проблем с работой. И если бы не варикозное расширение вен, она бы взяла участка три-четыре, а так взяла всего два. Два участка она могла совмещать не только с венами, но и с поддержанием идеальной чистоты жилища. Гости покорно неловко снимали обувь (так им и надо!) и удивлялись, откуда у почтальонши такие чудовищные казенные формулировки – «пища, жилище, водные процедуры, отход ко сну»… Многие почтальоншу боялись. А Рея как-то сразу полюбили. Хотя в его квартире тоже был идеальный порядок.

Тата родила девочку Лену и стала воспитывать ее строго: закалять, бросать голую в холодную ванну, кормить по часам, укладывать спать в отдельной комнате и сажать на горшок. Катя и Костик пришли в ужас.

Пришли в ужас – и сразу баловать. Катя и Костик принесли с собой обогреватель (два), выбросили горшок, разбили термометр для ванночки (два), а температуру воды оценивали локтем. Они поставили ширму и по очереди спали прямо в Лениной комнате. Ночью они ее кормили. Днем – сразу после работы – они гуляли с ней пять километров, постепенно увеличивая длину дистанции до семи, десяти, а потом и пятнадцати.

Когда Лене исполнилось полгода, Татина квартира была покрыта ровным слоем научных статей, погремушек, молочных смесей памперсов, карандашей для раннего развития. Лягушка и Гусик, а также мы с братом, поменяли гнездовье. Лягушка и Гусик поселились на ковре, чтобы Лене было удобно между ними ползать, а мы – в комнате, объявленной гостиной.

Муж Таты сначала думал, что ему лучше повеситься. А когда Катя и Костик ушли (Катя – к Рею, а Костик – к почтальонше), потому что Леночку сдали в ясли, сразу организовал второго ребенка. Получилась тоже девочка. Тая.

Катя говорит, что муж Таты оказался на редкость хорошим, абсолютно невменяемым нашим человеком. Но Катя им не гордится. У нее в глазах живет боль. Хотя зубы почтальонше она все-таки сделала. Но Костик теперь почему-то им не рад. «Седина в голову, бес в ребро!» – строго говорит Катя, когда Костик обнимает ее за плечи. Говорит строго и сбрасывает руку.

Но у нас есть план. У меня и у моего брата. План такой: в ближайшее время еще одного ребенка родит Тата. Ее муж не против. А потом на вахту вступим мы. Если каждые два года мы будем рожать по одному ребенку, то на десять лет Катя с Костиком домом будут обеспечены. Мы договорились первый месяц воспитывать детей строго. И взяли кредит на покупку соседней квартиры на площадке. Стул из Барселоны для этой квартиры у нас уже есть.

Тамара Ивановна план одобрила.

А Андрюшечка из нашей жизни исчез. Один раз, когда Костик уже поставил ширму в Леночкиной комнате, Андрюшечка позвонил почтальонше. То есть он, конечно, хотел позвонить Костику – договориться о котлетах, концерте и покупке машины к юбилею. Но Костика не было, а мобильный телефон в Леночкиной комнате он всегда выключал. Почтальонша, почти не выслушав Андрюшечку (он успел только о парной говядине и о том, что пора покупать новый кий), сказала ему страшное.

Катя меня убьет, если увидит, что я знаю такие слова. Но было как было. Почтальонша сказала:

– Иди на хуй!

– Как? – задохнулся Андрюшечка.

– Как все, придурок, – сказала почтальонша.

Дальше (она сама рассказывала Тамаре Ивановне) почтальонша сообщила Андрюшечке, сколько ему лет. Он не поверил. (Когда мне будет пятьдесят, я тоже не захочу в это верить.) Потом эта злая женщина спросила, сколько лет трудового стажа имеет «это чувырло». «Чувырло» сказало, что это не имеет значения, но их, этих лет, целых пять. «Обалдеть!» – сказала почтальонша (только в более грубой форме). Андрюшечка обиделся и сказал, что Костик всегда списывал у него лекции по анатомии. И если бы не он, Андрюшечка, с его красивым, округлым, каллиграфическим почерком, то Костик никогда бы не стал тем, кем стал. И что котлеты есть лишь малая толика того, чем Костик может ему отплатить. Тем более что мама Андрюшечки, когда была жива и заведовала кафедрой фармакологии, кормила и Костика, и Катю борщом и никогда не попрекала куском хлеба. Когда Андрюшечка сделал паузу (наверное, чтобы набрать в грудь воздуха), почтальонша снова сказала свое короткое и емкое, за повторение которого Катя меня убьет.

Но Андрюшечка не сдался и в «третий раз закинул невод». И теперь он – почтальон. Практически самостоятельно обслуживает два участка. Но трудовой стаж ему не идет. Потому что кто-то опять украл у Андрюшечки паспорт, а на всех вновь сделанных фотографиях он получается некрасивым и на себя не похожим. Тамара Ивановна думает, что он просто стесняется быть почтальоном. И поэтому – паспорт.

И Рей. В свободное от газет время Андрюшечка работает у Рея натурщиком. Скоро весь мир его узнает в лицо или по фигуре. Или по тени, которую эта фигура еще отбрасывает. Как раз сейчас Рей работает над инсталляцией. Название ее еще не придумано.

НОЧЬ НАКАНУНЕ РОЖДЕСТВА

С Днем Рождения, Господи.

Понимаю, что мой голос сейчас сильно диссонирует и нагло выбивается из хора тех, кто пришел в храмы, чтобы Тебя поздравить. Но у меня обстоятельства, Господи.

И нет другого выхода.

Я впадаю в ересь, я впадаю в грех, но у меня нет иного способа, чтобы поздравить Тебя…

И я ничем не отличаюсь от миллионов других, которые в открытки с поздравлениями вкладывают длинные списки просьб.

Хотя – отличаюсь. У меня только одна. Просьба – только одна.

Я хочу, чтобы он выжил. И всё.

Я не плачу, Господи, а то, что ты видишь на моем лице, – издержки погоды. И возраста. И образа жизни. Впрочем, ты же все-все обо мне знаешь.

Мне просто нужно сказать Тебе правду. То есть – себе. То есть – нам.

Прости меня… В такой день я отвлекаю Тебя от главного… Хотя за две тысячи два года Ты, наверное, привык. Но просить подарки у именинника – это так неприлично. Прости меня…

Но я хочу, чтобы он выжил. И всё.


Я сижу на дерматиновой кушетке в не очень светлом коридоре, и мимо меня носится то ли Дед Мороз, то ли Санта-Клаус – не важно. Знаешь, Господи, в нашей стране они теперь начинают носиться с середины декабря и заканчивают на всякий случай Твоим Крещением. Хотя, казалось бы, кто они Тебе?.. Просто есть, наверное, такая работа – Дед Мороз. Один месяц в году. И что с них возьмешь? В больницах тоже жизнь, и врачи – тоже люди, и вообще, сегодня все хотят праздника. И мы не в платной клинике. У нас – неотложное состояние, подобранное прямо с улицы. С места аварии. Ты знаешь. А Дед Мороз – нет.

Он предлагает мне «обмыть» Твое Рождение. Богохульник, наверное. Или просто ему неведомо, что он вмешивается в наш разговор, что вот сейчас Ты можешь обидеться и отвлечься и тогда…

И что тогда? Сбудется извечная мечта деловой женщины: избавиться от мужа, который похож на чемодан без ручки – нести тяжело и бросить жалко.

Неужели я так о нем говорила? Или думала? Неужели?!!

У меня есть подруга. Она банкир. Волевая, решительная, как говорили у нас на родине – «ховайся». На другие языки это не переводится, а Тебе, Тебе одному все понятно и так – без перевода. А муж у нее… Просто муж, и сказать больше нечего. А она его любит и не стесняется.

А я – стеснялась. Ужасно! Сильно-пресильно! Я стеснялась, особенно на людях, так сильно, что мне хотелось зажмуриться, схватить его за руку и убежать из всех тех мест, где он был просто «муж госпожи N».

Я же… Я же выходила замуж за инженера. Он брал в жены товароведа. Со средним специальным образованием. Его мама была недовольна. Торговка – это не интеллигентно.

Его маме хотелось созвучия. Потом созвучия захотелось мне.

Все ли женщины – тупые, слепые кошки?

Потом, когда мне, а не его маме, хотелось созвучия, в нашем доме (триста квадратных метров жилых плюс технические помещения, гаражи и бунгало для гостей) существовали только мои проблемы, только мои успехи, только мои поражения и удачи. А он, между прочим, тоже работал… работает… Но я была главнее. И все, что было связано со мной, становилось симфонией, а все, что с ним, – частушкой.

Шубу, машину и дом в Испании я купила себе сама. А в Париже я купила квартиру. Студию. И мне было до слез обидно, когда мои подруги получали все это в подарок. Мне так хотелось, чтобы он, мой муж, мог легко бросить к моим ногам что-нибудь очень дорогое и очень ценное.

…Господи, у меня все было. У меня все есть. Я все заработала себе сама, потому что вместо всей этой тленной пыли он подарил мне меня. Ты смотрел, Господи, фильм «В моей смерти прошу винить Клаву К.»? Ты должен помнить эту формулу: «Он подарил мне меня». Меня, способную свернуть горы, осушить болота и получить беспроцентный бессрочный кредит у старика Гобсека. Правда, петь я так и не научилась.

Другие мужчины предъявляли мне только собственные хвосты из поддельных павлиньих перьев, инкрустированных мобильными телефонами и автосигнализациями, а также рассказы о тяжелой жизни миллионера. Ты один, наверное, знал, как мне было с ними скучно. Уныло. Смешно. Противно.

Я хочу, чтобы он выжил, потому что только с ним мне было хорошо. Весело. Интересно. Спокойно.

Господи, он Тебе не нужен. Правда. Поверь мне. Он сломает у Тебя все, что до этого работало тысячелетиями. Он взорвет все, что Ты считал пожароустойчивым. В Эдемском саду заведется колорадский жук, которого потом не сможет вывести ни одна попавшая в рай санитарная станция. Хотя, судя по тому, что санстанция делает с моей фирмой, она к Тебе не попадет. И жук съест все яблоки.

И потом, Господи, судя по всему Ты – не фанат футбола, во всяком случае нашего. И Тебе придется туго. Ведь если Ты заберешь его, то он попадет к Тебе прямо на День Рождения. А стоит ему только немного выпить, как футбол становится Главной Темой дня. Этой теме невозможно закрыть рот. Ее нельзя перекричать. Ты будешь просто вынужден все бросить и смотреть футбол. Ты будешь смотреть его каждый день – в записи и в прямой трансляции. Ты будешь знать в лицо каждого форварда и хафбэка. И я даже не представляю, что будет, если вы с ним станете болеть за разные команды. Что будет с миром? Что будет с нами со всеми?..

Поверь мне, Господи… Он сумеет заразить Тебя этим безумием.

А потому он Тебе там совершенно не нужен. Пусть уж состарится здесь, пусть улягутся страсти, мы – как страна, а не как клуб – наконец выиграем что-нибудь достойное, он обрадуется и тогда…

А лучше пусть будет так: «Они жили долго и счастливо и умерли в один день». Я сумею его успокоить. Он меня боится. Со мной он иногда забывает о футболе.

Я хочу, чтобы он выжил. Потому что сегодня я не готова. У меня дети. У меня корпорация. У меня куча обязательств. Я просто не могу.

Господи!!! Не отворачивайся от меня!!! Видишь?!! Коридор озаряется светом неоновых ламп, потому что оттуда, из операционной, выходит тот, кто объявит мне Твою волю. Давай услышим это вместе…

«Что это у вас с лицом?» – говорит он почти весело.

«Погода, возраст, образ жизни». Я лезу в карман и достаю деньги. Здесь бесплатная медицина, что означает – врачам почти не платят. Так что это не взятка, это надбавка за работу в праздничный день.

«Он – везунчик», – улыбается доктор.

«Да, – соглашаюсь я. И снова достаю деньги. – Мне нужна хорошая, грамотная сиделка. Лучше – молодая и приятная».

Ты удивлен, Господи? Доктор тоже.

Но уже утро. А в Европе Рождество было две недели назад. Мои партнеры вышли на работу. Поэтому мне пора. Кто-то же должен зарабатывать деньги.

А когда мой муж очнется от наркоза, рядом с ним будет красивая молодая и нежная женщина. Она поможет ему быстро встать на ноги.

Я буду приезжать. Но чаще будет приезжать мой водитель. Или мой заместитель. Или кто-нибудь еще.

Возможно, мой муж влюбится в свою сиделку. Влюбится из благодарности, из одиночества. А его мама скажет, что из хама (то есть из хамки) никогда не будет пана, и вздохнет с облегчением. Сиделка будет объявлена принцессой. И все это станет очень похожим на сказку о Русалочке. А я тогда стану пеной. Хотелось бы, конечно, океанской, чтобы не видеть этого его нового счастья, с которым он будет сидеть в огороде и окучивать картошку. Хотя… Когда-нибудь, быть может, я выпарюсь, вступлю в круговорот воды в природе и прольюсь на их картошку дождем. Пусть у них будет урожай.

Это все пустяки. Это – ничего.

Ничего, Господи. У меня к Тебе была только одна просьба.

Я хотела, чтобы он выжил.

И если что, я буду самой счастливой океанской пеной, которую Ты когда-либо создавал.

БУТЕРБРОД

Очень хочется, чтобы кто-нибудь меня о чем-нибудь спросил.

Очень хочется, чтобы уже было утро. Ну, то самое, в которое можно проснуться знаменитой.

Еще хочется бутерброд.

У Леши Грицака есть бутерброд. И жена. Жена сделала ему бутерброд, зная, что на презентации может быть голодно. Это их двенадцатая презентация. По числу написанных книг.

А моя – первая. Именно поэтому очень хочется, чтобы кто-нибудь меня о чем-нибудь спросил.

Ну, или просто подошел за автографом.

«Что вам написать?» – спросила бы я.

Нет, ни в коем случае! Леша Грицак сказал, что это самый дурацкий вопрос, который только может задать автор. «Надо спрашивать имя! Только имя!»

Очень хочется спросить у кого-нибудь имя. Но как дать знать? Как дать знать всем этим людям, которым мы до лампочки? Мы – это книга и я. А не я и Леша Грицак.

Потому что у Леши Грицака все в порядке, все хорошо. Ему даже некогда съесть свой бутерброд. Люди толпятся рядом с ним и со стопкой его книг. Он – первый русскоязычный автор Европы. По количеству переводов и объему тиражей. Все это написано в аннотации к сборнику его рассказов.

Я завидую, хотя и сомневаюсь. По объему тиражей первым должен быть Ленин. Однако… Его, наверное, чаще переводили для Китая, чем для Европы. А еще я читала, что первый русскоязычный автор Европы – это Достоевский. Черная, черная, черная зависть. Стыд и позор.

Зато Леша может позволить себе рассказы. Сейчас каждый хотел бы позволить себе рассказы, но «выходить с ними на рынок» – не принято. Нет экономической целесообразности. «Читатель, он как человек, его надо подманить на объем, – сказал наш редактор Петр Семенович. – Читатель не может двадцать раз вникать, чтобы потом снова вникать. Читателю надо привыкнуть к автору. Полюбить его. Вот вы, Маруся, могли бы полюбить за пятнадцать страниц? В смысле, за пятнадцать минут? А?.. Полюбить… А запомнить то, что вы полюбили?»

Наш редактор Петр Семенович был абсолютно прав. Он очень хороший человек. Он подобрал меня «на улице». То есть я пришла к нему с улицы с очень дурной детективной репутацией. Многие редакторы могли бы от меня отвернуться. Такое трудно простить в приличном мире литературы. Это все равно что свиное рыло в калашном ряду. Стыд, стыд, стыд… И позор. Хорошо, что в детективных сражениях у меня было другое сценическое имя.

А по поводу пятнадцати минут – совершенно согласна. Мне хватило десяти. Без десяти восемь я увидела Игоря Савельева. В восемь началась пара. В восемь ноль пять я думала, какое количество родственников мы пригласим на свадьбу. У меня всегда были абсолютно рядовые и очень банальные мысли. Но Петр Семенович, наш редактор, сказал, что рядовые и банальные мысли – это тоже хорошо. Потому что мир, он как читатель – устал от собственной гениальности и хочет отдыха и превосходства.

Возле Леши Грицака устанавливают две телевизионные камеры. Если их никто не сдвинет, то кусок моего уха, полщеки и левое плечо, а возможно, и часть груди попадут в сегодняшние вечерние новости.

Я пишу об этом SMS. Почти SOS, да? Почти SOS, но отдельно взятому человеку. «Меня покажут по телевизору. Частично».

Телефон отзывается тут же. За опцию «отчет о доставке» я его особенно люблю. У моего телефона особая реакция на сообщения: три вибро-подрагивания, а потом – ржание лошади. Иго-го.

– На время съемки отключите телефон, – сурово бросает через плечо оператор.

– И не снимайте меня с левой стороны. У меня лысеет пробор. И прыщик, – капризничает Леша Грицак и хохочет: – Прыщик! Прыщик не лысеет! Ха-ха-ха… Но в одном кадре с ним я быть отказываюсь!

Журналисты послушно схватились за треноги. Треноги – это правильное название для подставок?

Я не знаю. Я не знаю, любят ли Лешу Грицака журналисты, читали ли они его книги или их просто сразили наповал его аннотация и его репутация. Но дело тут не в любви. Леша Грицак – это широкоформатная звезда. Его охотно берут в ток-шоу, в таблоиды и даже в аналитические издания. Леша бывал в «Культурной революции». И давал комментарий для Daily и Newsweek.

А сейчас он мой паровоз, работающий на уникальном топливе. Он должен втащить меня сразу в два места. Во-первых, в читательский интерес. Во-вторых, в мировую литературу. Это по задумке редактора, Петра Семеновича. А по моей задумке это не Леша – паровоз, это я – сопутствующий товар. Сувенир-эстамп «Слава труду» в нагрузку к дефицитному телевизору «Рубин».

Петр Семенович сердится на Лешу. Стоит в углу, и видно сразу: сердится. Потому что если камеры перетащат, то в новостях от меня не останется ничего. Возможно, тень, если, конечно, телевизионщики включат софиты.

Я снова пишу SMS, чтобы не вводить никого в заблуждение: «Меня не покажут. От меня осталась только тень».

«Ты хочешь есть?» – вот такой приходит ответ.

Правильный, между прочим. «Я хочу. Бутерброд».

В ответ – двоеточие и закрывающая скобка. Улыбка.

– Я же просил отключить телефон! – сердится оператор.

– Да! Пожалуйста. Нет времени потом чистить и монтировать, – вторит ему журналист.

– Это безобразие! Форменное безобразие! – возмущается Петр Семенович и выходит из угла, показывая на меня пальцем. Некрасиво, конечно, но другого выхода у нас нет. Чем ему еще на меня показывать? Особенно если на меня никто не смотрит… – Это же тоже… Это же тоже наш автор. Это наша Маруся…

– Марусю не заказывали, – сухо извещает журналист.

– Это общая презентация. Общая! – кричит Петр Семенович.

Люди, что толпятся возле Грицака, начинают крутить шеей. Мол, где? Где? Ничего не видим. Но присматриваемся! Изо всех сил…

Я вздыхаю и тоже присматриваюсь. И даже кое-что уже вижу.

И ничего не слепая. Просто я не быстро вижу. Один раз, например, мой сын принес домой голубя. То есть он не сам (он сам бы не додумался), а вместе с бабушкой принес домой двух голубей в пакете. Пакет был большой, из супермаркета. А голуби – маленькие зато живые. С площади. От моего дома до ближайшей площади с голубями – восемь остановок на троллейбусе. Поэтому одного голубя пришлось отпустить сразу. У него еще в пути началась морская болезнь. А второй – ничего. Ему даже понравилось.

Так вот… Я увидела голубя только через два часа после того, как пришла домой. Хотя все мне намекали и даже показывали. Мол, гляди, сидит же на столе, рядом с чашкой. А я – нет… Не вижу, и всё.

Потом, когда он ласково ступил мне на голову, я уже разглядела. Серенький, худенький, глаз такой умный… Не то что у меня…

Петр Семенович решительно уводит журналиста в сторонку. «Сторонка» – у окна. Мы – в аудитории. Хотя раньше мне казалось, что все книжные выставки и презентации должны проходить в экспо-центрах, галереях, специальных клубах или даже в театрах – на малых сценах. Но Петр Семенович сказал: «Мы должны быть там, где буквы еще работают! Наш читатель, он как уссурийский тигр – обитает только в определенных ареалах. И не выходит за их границы. Поэтому не он к нам. Мы к нему».

Поэтому мы в аудитории одного очень высшего учебного заведения. В издательстве считают, что студентам необыкновенно близки буквы. Некоторые буквы они вычерчивают на партах, другими щедро делятся с преподавательским столом. Вот у меня под руками – сразу два слова. Оба приличные: «Вита Дура».

«Дура» написано с большой буквы. Возможно, это фамилия.

Петр Семенович кричит на журналиста так громко, что мне их обоих уже жалко. Право, я того не стою. Журналист тоже так считает. У него красивое, восточное, но не китайской, а скорее, арабской сборки лицо и влажные, как воздух в бане, глаза. Из выдающегося еще джинсы, свитер и года двадцать два от роду. И я ему не нравлюсь. Потому что мешаю работать. А Петр Семенович кричит: «Это не работа! Это – геноцид!»

Леша Грицак пользуется перерывом в славе и достает бутерброд.

Сначала сверток. Желтый почтовый конверт для писем большого формата. В нем – три слоя газеты. В трех слоях газеты – еще три вощеной бумаги. А вот уже в ней, в бумаге – собственно бутерброд.

Леша Грицак из тех писателей, что зарабатывают хорошо. У него тиражи в Европе, а в Европе от тиражей платят честный процент. Продают и платят. Платят и продают. Это я в том смысле, что Леша мог бы питаться лучше. Но бутерброд – это его «мулька». Заговоренный талисман на счастье. Первый бутерброд Леша взял на презентацию еще при советской власти. Ну, при ее остатках. И с тех пор у него все было хорошо.

Булка, масло, сыр, сверху – сезонный огурчик. Соленый или свежий.

Могла ли я попросить у Леши бутерброд? Нет. Как можно откусить от талисмана?

Поздняя осень. Огурчик – соленый. Хрустящий. В рассоле – чеснок. Звук и запах распространяются по всей аудитории. «Вита Дура» вылезает из-под моих рук. Потому что руки снова тянутся к телефону. Я хочу написать: «Почему ты не со мной?»

Хочу. Но не пишу.

Потому что ответ на этот вопрос я знаю.

– Э-а-у, – говорит Леша своим поклонникам. – А-а-ат.

Он жует. Ему вкусно. Он не хочет отвлекаться. «Не могу. Я занят». Потом он глотает и произносит совершенно отчетливо и радостно:

– А вот наша Маруся. Возьмите у нее автограф!

«Где? Где же?» – снова вертят шеей фанаты Грицака.

Петр Семенович улыбается. Кивает Леше Грицаку. Поощряет взглядом. «Читателем надо делиться, – говорил нам Петр Семенович перед презентацией. – Тот, кто не делится читателем, должен писать одну книгу в день. Любите других авторов. Они дают вам время работать».

Теперь Петр Семенович радуется, что Леша Грицак смог полюбить другого автора. Это свидетельствует о широте его, Лешиной, души.

У людей вообще значительно более широкая душа, чем принято писать в книжках. Вот, например, с тех пор как без десяти восемь увидела Игоря Савельева, я перестала видеть и слышать всех других мальчиков, юношей и прочих мужчин. Ну, разве что кроме папы.

А одна моя подруга решила, что я – натуральный синий чулок, старая дева и будущее мое – без шансов. И всем своим женихам она всегда говорила: «А вот наша Маруся. Возьмите ее в кино!» И меня иногда даже брали. Особенно если требовалось постоять в очереди за билетами. Когда-то очень давно люди стояли в очереди за билетами в кино, представляете? А Игорь Савельев сказал, что это неправильно. И что это никакая не душевная щедрость, а эксплуатация человека человеком. Тогда модно было мыслить в категориях марксистской диалектики.

А сейчас модно мыслить в категориях марксистской политэкономии. Ее первой части, посвященной процессу накопления капитала и получения прибавочного продукта. А Игорь Савельев, чтобы проверить уровень моей эксплуатации, один раз сам купил билеты и пошел с моей подругой в кино. Фильм длился целых три года! Эпопея. И как порядочный человек, он чуть на ней не женился. Не на эпопее. На подруге. «Чуть» – это потому, что она сказала ему: «А зачем?» А он ответил: «Положено. Меня учили отвечать за свои поступки». А она сказала: «А что ты такого сделал?» А Игорь смутился очень и ответил: «Ну мы же… это». А моя подруга засмеялась и сказала: «Это – не повод!»

Игорь считает, что ситуация получилась непорядочной. И что его попутал черт. И что он теперь в долгу. Не перед чертом, а перед моей подругой. Потому что если бы тогда она его не отпустила, то что?

А я не знаю… Петр Семенович прав: полюбить за пятнадцать минут – можно. А запомнить то, что полюбила, – нет.

Я все пытаюсь, пытаюсь. Иногда просыпаюсь ночью и долго-долго смотрю на его нос. Потом закрываю глаза. И не помню. Открываю, снова долго-долго смотрю, осторожно, чтобы не разбудить, провожу по носу пальцем. Говорят, что у некоторых людей тактильная память развита лучше, чем зрительная. У меня – нет.

Я не помню, какой у него нос, глаза, какого размера дырка между передними зубами, я не помню, сколько у него теперь седых волос, сколько ресниц, родинок на плечах. Я все пытаюсь, пытаюсь, гляжу… И никак не могу запомнить.

…Камеры установили правильно. Так, чтобы без прыщика, но и без геноцида. Ухо теперь точно войдет в вечерние новости.

Мой паровоз Леша Грицак сказал:

– Я готов. Начинайте! И все начинают…

Снимают несколько планов: «Поклонники толпятся у стола», «Номер один в Европе дает автограф», «Петр Семенович и Алексей Грицак беседуют о судьбах литературы», «А вот и наша Маруся».

Журналист арабской сборки неожиданно спрашивает:

– А вы бы сами хотели жить в сюжетах своих произведений?

Вопрос на миллион долларов. Очень хороший вопрос. Я хочу на него ответить. Но не могу. За пять минут – точно не могу. Правильно, что журналист спрашивает у Леши. Это все-таки его двенадцатая презентация.

– А я и так в них живу…

– А умирать в них хотели бы? – снова спрашивает журналист.

– А мы ругаемся? Или вам просто грустно? – Леша – красавец. Он подмигивает мне всем телом. Я показываю ему открытую ладонь. Пять балов. Он не знает этого жеста. И думает, наверное, что это «привет» или «пока»… Удивляется, беспокоится, призывно смотрит на Петра Семеновича.

– Мне – грустно, – признается журналист. – Мне не с кем поговорить… Вся жизнь – один и тот же монтаж. Ничего свежего. Вы не находите?

– Да, – соглашается Леша.

«Не цитировать! Не цитировать Библию! – мысленно я посылаю Грицаку сигнал. – Не цитировать!» Я со страшной силой «болею», чтобы у моего паровоза все получилось так, как он хочет.

– Тогда о чем будет ваша, с позволения сказать, новая книга?

– Ага, я вам сейчас скажу, а вы возьмете и напишите ее за меня.

Все смеются. Я не нахожу шутку удачной, но тоже смеюсь.

Зачем? Вот если бы сидела с угрюмым лицом, то меня бы наверняка кто-нибудь заметил. Подошел бы и спросил: «У вас что, зуб болит?» А я бы сказала, что нет, не болит… И еще что-нибудь сказала бы…

Между тем презентация в одной второй части нашего стола идет своим чередом.

– Расскажите о своих гонорарах…

– Говорят, что по вашему новому роману будут снимать кино? Снова Спилберг или Линч?

– Как давно вы пишете? Это развитие детской болезни? Или сознательный взрослый выбор?

– У вас есть дети? Передался ли ваш талант им по наследству?

– А ваша жена здесь? Можно спросить у нее, что она чувствует, когда каждый день общается с гением?..

Ах, какие хорошие вопросы. Конечно, я бы не смогла так легко, как Грицак… Я бы, наверное, вообще перестала чувствовать под собой землю, если бы Спилберг… или Линч… или хоть кто-нибудь. Я бы впала в столбняк и начала бы здороваться сама с собой на остановках. Почему на остановках? А где бы я еще могла себя встретить? Только на остановках – на плакатах, постерах и лайт-боксах. Я бы здоровалась, но ни за что бы не поверила, что это происходит со мной.

Леша в этом смысле – сильный человек, привыкший к Голливуду и комментариям в Newsweek.

И сейчас он конечно же не думает о том, как бы достать из сумки фотоаппарат и кого бы попросить сфотографировать его на презентации книги.

Тем более что у него здесь жена…

Я снова хочу написать: «Почему ты не со мной?» Но снова знаю ответ. А это не честно – подсматривать в ответ. Это неравные условия и неловкое положение.

Игорь Савельев не со мной, потому что в этом очень высшем учебном заведении работает только один туалет. И находится он в противоположном аудитории номер двести девять крыле. Если быстрым шагом, то в одну сторону будет десять минут. Десять – туда, десять – обратно. Это – двадцать. А вся презентация должна уложиться в один час.

А час – это как раз три похода…

Он так устроен, Игорь Савельев, что на нервной почве всегда ищет туалет. Для кого-то, вероятно, это снижает уровень отношений. Согласна: в любви люди не должны икать, чесаться, хлюпать носом и сербать из чашки…

Но он так устроен. «Малая нужда» – это его ответ на все стрессы, которые могут меня ранить. И с этим ничего невозможно сделать. Только смеяться. Игорь говорит, что за девять месяцев моей беременности он стал завсегдатаем всех городских и больничных туалетов и одновременно иллюстрацией бандитской поговорки «Ссышь, когда страшно!».

Но страшно ему бывает только за меня! Будет ли правильно переделать поговорку в «Ссышь, когда любишь»?

Я думаю об этом и снова не замечаю ничего вокруг.

Я не замечаю, как в аудиторию двести девять протискивается нечто плоское, в коробке, размером напоминающей футбольное поле. Протискивается не само по себе, а на руках у мальчиков и девочек в яркой форменной одежде.

Леша Грицак удивляется, но не замолкает.

– Вы говорите, нет ничего свежего? Один и тот же монтаж? – спрашивает он у журналиста арабской сборки. – А это что?

– Воздушный шар? – предполагает он. – В сложенном виде? – И на всякий случай, обращаясь к своему оператору, дает команду снимать…

Петр Семенович машет руками и кричит:

– У нас книги! У нас еще десять минут арендного времени! Все законно!

Но коробка неумолимо движется, ничуть не смущаясь вспышками фотоаппаратов.

– Может, это теракт? – плотоядно спрашивает журналист арабской сборки и кричит, теперь уже кричит оператору: – Снимай! Не пропусти!

– Вы что, готовы жертвовать собой? – удивляется Грицак и начинает движение в сторону окна. Просто потому что в сторону двери двигаться некуда. Там – они… Коробка и молодежь в форме.

– Не надо жертвовать! – кричит симпатичный парень и снимает кепку. Мама, вероятно говорила ему, что юноши в помещении должны снимать головные уборы. – Все нормально, граждане! Это пицца для Марии Савельевой.

– Это наш автор! Это наш новый очень хороший автор! – кричит Петр Семенович.

– Самый лучший после меня, – подхватывает Грицак.

– Снимай! Ее снимай! – кричит журналист.

– Пиццу? – спрашивает оператор. И смотрит на меня растерянно и виновато.

Мальчики и девочки слаженно открывают коробку, и в жуткой, зато хорошо пахнущей тишине раздается сразу несколько голосов. Не хор, конечно, и не крик наперебой, но тоже вполне ничего. Особенно для того, кому очень хотелось, чтобы кто-нибудь о чем-нибудь его спросил.

– Мария? Неужели?..

– Вы рискнете?..

– Вы сможете?..

– Вы съедите все это одна?

– Нет! – Я уверенно качаю головой. – Только маленький кусочек! Очень маленький кусочек. Угощайтесь!

Я делаю широкий жест рукой. Правой. В левой у меня ржет SMS: «Или все-таки бутерброд?» Плюс двоеточие и закрывающая скобка. Улыбка.

Я качаю головой. Пожимаю плечами. Плюс тоже двоеточие и закрывающая скобка. Улыбаюсь.

– Вкусно, – говорит Леша Грицак, заворачивая свой кусок в три слоя вощеной бумаги.

Плюс три слоя газеты. Плюс большой желтый бумажный пакет. – Но где ты возьмешь такую пиццу, если твоя презентация будет в Берлине? Или в Лиссабоне?

– Почему в Лиссабоне? – спрашиваю я.

– Какая разница! – сердится он. – Если ты создала «мульку», надо думать о будущем!

– Это не я!

– Не важно! – громко говорит он, но уже не может перешуметь мою большую коробку с пиццей, похожей на сложенный воздушный шар.

Связь между «мулькой», Лиссабоном и моим большим литературным будущим так и остается для меня неясной. И я не могу понять: тревожной или радостной.

Петр Семенович, показывая на меня пальцем, что-то быстро наговаривает жующим журналистам.

Стопка моих новых, очень красивых, очень хороших книг так и остается нетронутой. Нетронутой и неподписанной.

Я складываю их в сумку, чтобы отнести домой. Если у них есть я, то у них есть дом. Это точно!

Все очень и очень хорошо. Я так и скажу всем: «Прекрасно! Меня так полюбили! Так полюбили…»

…Просто по-прежнему хочется, чтобы уже было утро. Очень хочется, чтобы уже было утро. Ну, то самое, в которое можно проснуться знаменитой.

И еще хочется в Лиссабон.

Хотя еще час назад хотелось бутерброд…

Примечания

1

Д ж у л и я Л а м б е р т – героиня романа С. Моэма «Театр».

2

Весело (англ.).

3

Благородное происхождение обязывает (фр.).

4

Приключения (англ.).

5

Жопа (англ.).

6

П ь ю д ж е т – С а у н д – залив на Тихоокенском побережье США, штат Вашингтон.

7

Паническое бегство (англ.).

8

Побег (англ.).

9

Презренные трусы (англ.).

10

Ты знаешь (англ.).

11

Головная боль (англ.).

12

Заноза в заднице (англ.).

13

Здесь: исходные данные (англ.).

14

Здесь: уверена (англ.).

15

Мех (англ.).

16

Чувственный, эмоциональный, вне физиологии и без физического контакта (англ.).

17

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает (англ.). (Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла, 13:4–8.)

18

Фильм-путешествие (англ.).

19

Психиатрический госпиталь Западного округа Сиэтла (англ.).

20

Центр психического здоровья при больнице Доброго Самаритянина (англ.).

21

Мне кажется, знание английского – мой недостаток. Но со временем я смогу его изжить. Я решительно настроен овладеть более эффективным способом общения (англ.).

22

Угроза здоровью и личное оскорбление (англ.).

23

Никогда не перестает (англ.).

24

Грязный нигер! (англ.)

25

Астральные оргазмы (англ.).

26

В один миг (англ.).


home | my bookshelf | | Фактор Николь |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 11
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу