Book: Вена: история города



Вена: история города

Вена поражает путешественника своим блеском и обаянием, роскошными дворцами, величественными площадями, живописными скверами и уютными улочками. Это город музыки, где жили и творили Моцарт, Бетховен, Штраус и Шуберт. Известная всему миру Венская опера, многочисленные музеи и концертные залы, знаменитые кондитерские и изысканные рестораны — все это создает особенную венскую атмосферу, которой пропитана книга.


Вена: история города

Вена: история города

УДК 94.4

ББК 63.3(4-Вена)

СИ

Julia Szaszi

MEIN WIEN. UNBEKANNTE FACETTEN EINER WELTSTADT

© Leykam Buchverlagsges.m.b. H. Nfg. & Co KG, Graz, 2006

© E. Schwindl, Fotografie, 2008

Перевод с немецкого E. Кривцовой

Фотографии: О. Королева, Э. Швиндлъ

Оформление серии А. Саукова


Саси Ю. Вена: история города/ Юлия Саси; [пер. с нем. Е. Кривцовой]. — М.: Эксмо; СПб.: Мидгард, 2009. — 384 с.: ил. — (Биографии великих городов).


© Е. Кривцова, перевод, 2008

© О. Королева, фотографии, 2008

© ООО «Издательство «Мидгард», издание на русском языке, 2009

© ООО «Издательство «Эксмо», оформление, 2009

Предисловие к русскому изданию

Приходилось ли вам, дорогие читатели, заново налаживать жизнь вдалеке от родины, в чужом городе? Ощущали ли вы удивительную смесь страха и огромного любопытства, с которой начинается этот новый жизненный этап?

Автору книги, которую вы держите в руках, выпадала такая доля несколько раз. В детстве, когда служебные обязанности родителей призвали их в Каир; позже — в Москве, где я была корреспондентом, и затем в Вене, где я и по сей день живу, занимаясь журналистской работой. И каждый раз я училась впитывать в себя новую окружающую жизнь, сохранив свое ощущение прежней. Главное, чему меня научило время еще в Каире и в Москве (в общей сложности 7 лет), — это смотреть на все широко открытыми глазами, проникаясь впечатлениями, переживаниями и постигая точку зрения окружающего незнакомого чужого мира, и находить в этом радость.

Так возникла и эта книга, которая более субъективна, чем классический путеводитель, обязанный непредвзято рассказать обо всех достопримечательностях. Я не могла, да и не хотела, оставаться совершенно беспристрастной. По мере того, как я здесь живу и работаю, у меня сформировалось особое отношение к Вене. Есть кварталы, которые я люблю больше, и, прежде всего, это относится к 3-му району, где я живу уже 12 лет. В процессе своей журналистской деятельности я смогла узнать не столько об отдельных зданиях, сколько о жизни города больше, чем можно увидеть с первого взгляда. Я заметила, что зачастую мои гости, из какой бы страны они не приезжали, имеют очень поверхностное представление о Вене, совсем мало знают о ее буднях и праздниках, о том, чем она живет и дышит, и захотела рассказать об этом. После выхода книги на немецком языке мне было приятно узнать от австрийцев, что им тоже интересно было читать о своей столице, увиденном человеком со стороны. И я чрезвычайно рада, что мне представился случай поделиться любовью к этому чудесному городу с русскими читателями, в надежде, что в один прекрасный день они смогут разделить со мной мои открытия.

Юлия Саси


Вена: история города

Предисловие

Автор этой книги живет в Вене пятнадцать лет, а я, к сожалению, уже почти в три раза дольше. Она приехала сюда в качестве иностранного корреспондента венгерской газеты, а я — как беженец. Нас разделяют не только разные отправные точки, но и эта книга. Почему? Меня переполняет зависть. Читая, я вынужден был признать, что автор — Юли (так ее имя звучит привычнее) — знает о Вене и ее жизни значительно больше, чем снедаемый завистью создатель этого предисловия.

Как могло такое произойти? Ответ достаточно прост: Юли не только неизменно любознательная собирательница всяческих сведений и трудолюбивый хроникер всего, что происходит внутри и вокруг Вены, да и, пожалуй, во всей Австрии. Она любит Вену и ее дух, потому что без этого чувства она никогда не смогла бы написать книгу столь проникновенную, но при этом отнюдь не лишенную критического взгляда.

Естественно, что содержание множества томов и фотоальбомов о Вене пропитано культом Габсбургов и в первую очередь, конечно, культом Сиси и Франца-Иосифа. Да и взаимоотношения между Веной и Будапештом (а вернее между Австрией и Венгрией) поначалу обсуждались в беллетристике и научных работах с обоюдными обидами и лишь позднее с пониманием, даже взаимной симпатией. Многие авторы освещали всевозможные грани преобразования австрийско-венгерских политических и интеллектуальных течений в обоих направлениях и взаимное влияние искусства и архитектуры в период недолгого экономического и культурного расцвета конца века, а также и запоздалое развитие отдельных областей империи. Прежде всего следует назвать следующие книги: «Австрийская мысль. Интеллектуальная история 1848–1938» Уильяма М. Джонстона (1972), «Вена на рубеже веков. Политика и культура» Карла Эмиля Шорске (1980) и «Будапешт 1900» Джона Лукача. Но вот что в книгах встречается крайне редко — так это повседневная жизнь и человеческое измерение современной и старой Вены, тем более описанные и исследованные с позиции иностранки. Юлия Саси очень легко и весьма познавательно рисует портрет города не только для любопытных путешественников, но и для австрийцев, и не в последнюю очередь для венцев, которые не так уж много знают о том, что автор рассказывает о прошлом и настоящем Вены. Где, например, можно еще найти собрание столь разнообразных сведений о еврейской и венгерской, польской, чешской и русской Вене, где можно прочитать так много историй о достижениях известных и неизвестных, приезжих и коренных венцев?

Исторические факты, перемежающиеся с личными впечатлениями, завораживают читателя и не дают ему скучать ни минуты. Все представлено легко и изящно и абсолютно лишено банальности. Итак, перед вами удачный портрет совершенно особенного города и людей, которые создавали его вчера и создают сегодня.

Пауль Лендвай, уроженец Будапешта и житель Вены с 4 февраля 1957 г.

Глава первая

Дом

Иногда я подумываю, а что, если однажды окончательно вернусь в Венгрию и меня спросят, чего мне больше всего недостает из моей венской жизни? Ответить будет нелегко, но по кратком размышлении перед моим внутренним взором предстанут сцены домашних праздников господина Ниуля, летних праздников на заднем дворе, где выставляют по такому случаю лавки и столики с вином, за которыми могут всласть поболтать обитатели дома, разбившись на пестрые теплые компании. Ну и конечно другие, «закрытые» мероприятия: традиционный рождественский пунш в скромной квартире управляющего домом господина Ниуля и его жены, госпожи Ниуль.

Доходный дом на Салезианергассе номер 8, в 3-м районе, был построен в 1839 году неподалеку от Бельведера. Дом включает два внутренних двора и пять подъездов, первоначальные четыре этажа были впоследствии дополнены путем реконструкции чердачных помещений, столь модной в сегодняшней Вене. Широкая сводчатая подворотня прежде предназначалась для стоянки экипажей.

Конюшни во дворе снесли, но, вероятно, поэтому окна первого этажа, пробитые позднее, несколько выше остальных. В доме напротив сохранились пристенный фонтанчик и даже перекладина, на которую вешали ведра, чтобы напоить лошадей. Зато в нашем доме, над сводом подворотни сохранился конскрипционный номер[1]; непонятные и зашифрованные цифры прекрасной витиеватой готической надписи указывают, по всей вероятности, на то, что находящаяся в глубине часть здания относится к нашему дому. На заднем дворе еще видно, что некогда все это было мощным единым комплексом, пока его не продали приюту монастыря Клостернойбург.

Первый двор, в который ведет подворотня с полукруглым сводом, стараниями господина Ниуля с весны до осени представляет собой цветущий сад и, возможно, даже с волшебными гномами, а с ноября по февраль здесь красуется здоровенная рождественская елка для всех жильцов. Унылый задний двор, в который ведет длинный проход вдоль внутреннего флигеля, расцветает и оживает лишь один раз в году, в июле или в сентябре — во время общего праздника нашего дома.

Праздник стал традицией, хотя, конечно, и не такой старой, как сам дом. В первый раз он состоялся в 1991 году, когда решено было отметить завершение работ по перестройке чердачного помещения. Пригласили всех участников и даже рабочих, убиравших строительный мусор. Праздник имел громадный успех и с тех пор проводится ежегодно. Все происходит в строгом соответствии с заведенным порядком: герр Ниуль, домоправитель, за месяц начинает обходить квартиры с копилкой в руках и в обмен на опущенные деньги выдает красивые приглашения. На собранные средства закупают продукты в венском пригороде, на крестьянском рынке, а также берут напрокат у мебельщика столы и скамьи. Мясо и сласти — предмет забот хозяина дома, и, бесспорно, вряд ли с ним кто-нибудь сможет в этом соперничать. Выбор и разлив напитков — это тоже чисто мужское дело, и его герр Ниуль не доверяет никому. Во дворе расставляют скамьи и столы, и в четыре часа пополудни появляются первые гости: среди них давно переехавшие бывшие жильцы, их по-прежнему тянет сюда зов сердца, и они даже приводят с собой детей. Желанные гости — почтальон и трубочист, среди пришедших и домовладелец, который живет не с нами, но его контора заботится о надлежащем содержании дома. Тем для разговоров всегда хватает, поскольку здесь живут интересные люди. Да и какой человек не интересен?

С недавнего времени начались и предрождественские встречи. Однажды на доске объявлений появляется приглашение к герру Ниулю на первоклассный пунш, причем на этот раз никаких денежных сборов — семейство Ниуль угощает. Фрау Ниуль запекает в духовке яблоки, подает к ним всевозможные соусы и, конечно, восхитительный горячий напиток. И больше уже совершенно ничего не требуется, чтобы в столовой незанятой квартиры царила теплая дружеская атмосфера.

Прежде в доме происходило еще одно примечательное событие: каждую вторую пятницу из деревни в Нижней Австрии приезжала женщина и, расположившись в широкой подворотне, продавала продукты. Эти слова полностью соответствуют действительности, но звучат сухо и совершенно бессильны передать дух происходящего. Как правило, о «ярмарочном дне» возвещала доска на стене с надписью «Крестьянский рынок», а широко распахнутые ворота не оставляли сомнений, что наш дом готов поделиться радостью жизни и дарами земли со всеми. Герр Ниуль с помощниками выставляли и накрывали столы, и когда в полчетвертого появлялась улыбчивая и толстощекая молодая женщина, ей оставалось только достать товар из микроавтобуса, — и вот все уже было готово для маленького рынка. Здесь были сезонные фрукты и овощи, да еще домашнее вино, мармелад, мед, картошка и лук из собственного хозяйства, и настоящий гвоздь программы — свежайшая, еще теплая выпечка, а потому все жильцы в такие ярмарочные дни спешили попасть домой пораньше. И в каждой семье тот, кто первым приходил домой, сразу же отправлялся за покупками. Мария знала всех и потому всегда точно могла сказать, кто уже приходил, а кто еще нет. Но это вовсе не мешало возвращаться к ней за покупками сколько душе угодно. И когда в восемь часов вечера рынок закрывался и сворачивался, как правило, редко что оставалось везти назад.

Нам очень тяжело было смириться, когда этому нашему счастью внезапно пришел конец, и все мольбы и уговоры были бессильны. Просто молодой женщине и матери троих детей стало слишком тяжело вставать затемно печь булочки и собирать с утра пораньше фрукты. Признаться, я все еще надеюсь, что Мария, когда подрастут ее дети, вернется к нам со всеми своими вкусностями и такой знакомой улыбкой.

Ярмарочные дни давали возможность жильцам чаще встречаться, они объединяли нас. Мы всегда рады остановиться и переброситься словечком, как, например, в особенно холодные зимние дни, когда господин Ниуль счищает снег и лед с нашей длиннющей лестницы перед подъездом. Тогда все, кто уходят или приходят, останавливаются на минутку поболтать и всегда легко находят тему. И, как правило, речь вовсе не о том, в какой квартире подтекает труба и кто в этом виноват, и вовсе не о душераздирающих историях про слишком громкий телевизор или невыносимую музыку. Встречаясь, все просто делятся своими новостями, находят, о чем спросить, что рассказать. В нашем доме кляузничать не принято, и новые жильцы это быстро понимают.

Такая открытая атмосфера абсолютно нетипична для венцев, людей скорее замкнутых, вопреки распространенному мнению, и потому она особенно ценна. Сюда просто хорошо возвращаться. И именно поэтому, из-за доброжелательности и неожиданного радушия, у посторонних, попавших к нам случайно, складывается совершенно неожиданное впечатление. Они начинают на многое смотреть по-новому, переносят это мироощущение во внешний мир и часто, даже сами того не замечая, видят все обстоятельства будничной жизни в новом свете.

Душа дома — господин Ниуль

Быстро понимаешь, что не только образцовый порядок, но и завидная теплая атмосфера нашего дома — творение одного и того же человека. Дружелюбие и строгость Манфреда Ниуля, артистизм, с которым он держит в руках бразды правления хозяйством целого дома, говорят о том, что он первоклассный управляющий. Видимо, дело в том, что он требователен к другим так же, как к себе, поскольку иначе просто не будет чувствовать себя спокойно. Другой его секрет — он никогда не суетится, сколько бы ни было забот. Ничто не делается наспех, когда речь идет о порядке в доме, все всегда продумано и хорошо организовано. Дважды в год он уезжает вместе с женой в длительный отпуск: один раз в Турцию и один раз — с тех пор как его сестра, подобно многим австрийским пенсионерам, проводит там зиму в очень дешево (по слухам) арендованном домике — на Канарские острова.

Собственно, венгерская фамилия герра Ниуля может ввести в заблуждение, поскольку он не говорит по-венгерски. Его отцу было 15 лет, когда после референдума в Оден-бурге вся семья переехала в Бургенланд, из деревни поближе к городу. Родным языком его матери был чешский. В детстве в их доме говорили по-венгерски, по-чешски и по-русски. Герр Ниуль и его жена, уроженка Бургенланда и наполовину венгерка, уже почти неотличимы от коренных австрийцев. Таким образом, есть в них немного от чехов, немного от венгров, но сама по себе фамилия еще ничего не значит. И, подчиняясь размеренному течению будней, они говорят теперь в основном по-немецки. Прошли времена, когда знание, например, русского давало явные преимущества. Некоторые квартиросъемщики помнят еще годы, когда 4-й район (граница с которым проходит совсем рядом) относился к советской оккупационной зоне и все, кто хорошо говорил по-русски, могли неплохо устроиться.

Но если уж не знание языков, то умение вести дом господин Ниуль точно унаследовал от своих родителей. Все семейство Ниуль переехало сюда в 1966-м, заняв служебную квартиру, вход в которую был прямо из подворотни. Молодожены сначала жили здесь вместе с родителями. В 1972 году фрау Ниуль «унаследовала» место домоправительницы от вышедшей на пенсию свекрови. Все обязанности супруги всегда исполняли вместе, а с тех пор, как и фрау Ниуль на пенсии, ее муж занимает свой пост официально. То, что они здесь проживают, вовсе не связано со служебной площадью. Уже давно они сменили служебную квартиру на обычную, не только потому, что она просторнее, чище, и поскольку находится на первом этаже, то имеет отдельный выход в сад, но и для того, чтобы обрести большую независимость.

Господин Ниуль знает о своих жильцах все, он видит все лестничные клетки. Многие сообщают ему, если собираются уехать на время, почти все хранят у него запасной ключ. Так спокойнее, ведь может случиться, что дверь самопроизвольно захлопнется или вдруг не сможешь ее открыть. И конечно, это очень практично. Пока ты отсутствуешь, всю твою почту складывают прямо у тебя в квартире. Взаимоотношения домоуправителя с почтальоном весьма просты: они вместе пьют кофе на кухне по будням каждый день в полседьмого.

Среди жильцов все еще можно найти тех, кто пережил в этом доме войну. Герр Грубер — самый старший, и он мог бы рассказать больше других — проводит теперь большую часть своего времени из-за весьма преклонных лет и наступающих болезней в санатории, но еще совсем недавно он мог рассказать немало семейных преданий, связанных с этим домом. Его прапрадедушка, художник по фамилии Франц Ксавьер Грубер, профессор Академии художеств, был одним из первых, кто прожил здесь всю жизнь и умер в 1862 году тоже здесь. Герр Грубер всегда бережно сохранял все документы времен молодости нашего дома. Кое-какие из них перекочевали в административный архив нынешнего владельца дома Фридриха Хардэгга, которого связывают с нашим домом личные воспоминания — несколько лет здесь жила его бабушка. Среди совсем старых бумаг можно найти официальное, на бланке Венской городской управы, рукописное разрешение на строительство от 1835 года. В нем говорится, что граф Абенсберг-Траун, именем которого назван соседний переулок, поручает завершить строительство к 1839 году. Застройщик, известный проектировщик многих других окрестных зданий в стиле бидермейер, был также первым владельцем вплоть до 1859 года, когда дом был продан «Обществу вдов и сирот медицинской коллегии докторов» и перестроен под приют.



Об обитателях дома в годы войны сегодняшние жильцы знают немного. Некоторое из их родителей были членами штурмовых отрядов и поселились здесь в порядке программы «ариизации» населения. После окончания войны вернулся прежний домовладелец, бежавший от национал-социалистов еврей, и восстановил — благодаря «Первому закону о возвращении» и поистине чудесному стечению обстоятельств — права на свою собственность. Он владел домом до глубокой старости, но ничего не мог поделать с жильцами, расквартированными здесь во время войны, которые платили ему буквально гроши. Смехотворную квартплату, которую на основании закона о защите квартирантов ежемесячно перечисляли жильцы, назвали «подати за мир». А военные квартиранты только равнодушно пожимали плечами: зачем им выезжать из таких удобных квартир? Да, они сочувствуют хозяину дома, господину Кернеру, с которым у них никогда не было проблем, но такова жизнь, она несправедлива. Упомянутый закон о защите квартирантов вступил в силу в 1917 году, чтобы защитить солдатских вдов от выселения, и действует, как и многие другие постановления, до сих пор. Сегодня его действие распространяется на 30 000—40 000 венских квартир, и лишь недавно появилась поправка, что наследники сегодняшних жителей этих квартир уже не будут больше платить «подати», которые в отдельных случаях составляют всего 1 евро.

В 1983 году у нашего дома появился новый, нынешний, хозяин Фридрих Хардэгг. Дом ему достался в не очень хорошем состоянии. Цена в 6,5 миллионов шиллингов (около 470 000 евро) была не маленькой суммой, но и покупка была неплохой. Сегодня цена за квадратный метр площади в нашем районе превышает 2000 евро. Конечно, новому хозяину предстояло провести большие ремонтные работы, и низкая квартплата не могла покрыть расходов. Потребовалось проявить терпение и находчивость. И вот появились двенадцать новых квартир в ходе второй очереди работ по перестройке чердачного помещения. Эти квартиры сдаются уже за совсем другие деньги (сегодня ежемесячная квартплата за самую маленькую квартиру в Вене составляет около 800 евро). Да и в паре старых квартир сменились жильцы. Из 66 квартир нынче «принадлежат» господину Хардэггу только 48. У других — разные хозяева, но жильцы часто связаны дружескими или родственными узами.

Старшее поколение любит вспоминать, как на заднем дворе пахло липами, до того как там был построен подземный гараж. Выхлопные газы быстро доконали деревья. «Когда-то здесь зимой заливали каток. И еще тут был свой колодец», — мечтательно улыбаясь, рассказывают старики и показывают фотографии в альбомах. Там, где сегодня находятся приемная ветеринара и багетная мастерская, когда-то располагалась бакалейная лавка. Довольно часто в их рассказах фигурирует и гостиница на несколько номеров. Она размещалась в углу двора, на месте нынешней химчистки, просуществовала вплоть до 1960-х годов, и конечно же, перед ней был красивый палисадник.

Глава вторая

Прилегающие окрестности

Когда я сижу дома перед компьютером и смотрю в окно, то с высоты моего перестроенного мансардного этажа я вижу не столько переулок внизу, сколько балкон безликого дома напротив и крону растущего перед ним дерева, которому, наверное, лет сто. Обитателей квартиры с балконом я никогда не встречала на улице, но тем не менее можно сказать, что мы с ними почти знакомы. Я знаю, что они любят рано вставать, и могу видеть, как они старательно ухаживают за цветами. Только вот жаль, что плоды их трудов — сами чудесные цветы — скрыты от меня за оградой балкона. А иногда у нас с обитателями этой квартиры случается даже общее развлечение — мы вместе наблюдаем фейерверк в саду дворца Шварценберг. Наверное, и им тоже немало известно обо мне: они видят, как я ухожу, прихожу, как много работаю и сижу перед компьютером…

Больше вообще-то в этом скучном здании нечего разглядывать, ничего примечательного нет ни в нем, ни в соседних квартирах. Зато куда более увлекательно погрузиться в добрые старые времена. Воображение будоражит уже то, что почти точно напротив, по адресу Салезианер-гассе,11, некогда находился особняк фон Вечера. Официально он именовался дворец Сальм, по фамилии первых владельцев, принадлежавших к известному аристократическому роду. Так, например, граф Никлас Сальм заслужил лавры еще при организации обороны Вены во время первой турецкой осады. Конечно, барочный дворец потомки графа Никласа воздвигли значительно позже — в начале XIX столетия. Он располагался среди прекрасного парка и в непосредственном соседстве с садом великолепного дворца Меттерниха. В 1916 году красивый особняк снесли, и позже на этом месте появилось новое здание в стиле модерн. Совсем рядом стоял и стоит сегодня дом И. Цана — штаб-квартира известной фирмы-производителя люстр, которая некогда обслуживала и двор кайзера. После революции 1848 года дворец Сальм перешел в руки сербского князя Милоша Обреновича. Он расширил его и добавил передний сад, который сохранился на Салезианергассе и по сей день. Небольшой дворец в стиле барокко вовсе не был редкостью в этой столь полюбившейся аристократам округе, и, не случись в 1880 году с его обитателями трагическая история, вряд ли бы кто-нибудь помнил о нем.

Итак, из хроники мы узнаем, что в 1880 году особняк был взят в аренду бароном фон Вечера, дипломатом, служившем в Константинополе. Известно также, что барон женился на Элен Бальтацци. В Константинополе считали, что она составила барону хорошую партию, но брак был заключен не по любви. Их четверо детей были уже большими, когда баронесса переехала во дворец на тогдашней Вааггассе. И почти сразу же начались несчастья. Восьмого декабря 1881 года во время пожара в Рингтеатре погиб старший сын — шестнадцатилетний Ладислаус. По делам дипломатической службы барон Вечера в очередной раз пребывал за границей, и все чаяния баронессы сосредоточились на оставшихся троих детях и прежде всего на дочери — Марии Александрине.

Жильцы нашего дома по праву гордятся подобным соседством. А новоселы незамедлительно узнают, что юная баронесса Мария Вечера пылко полюбила кронпринца Рудольфа, имела с ним связь и, «только строго между нами», была от него беременна. А точнее, была бы от него беременна, если бы ее строгая маменька это допустила. Я словно наяву вижу, как юная фройляйн взволнованно выходит из ворот и без оглядки бежит к поджидающему ее фиакру. Мои соседи, конечно, не могут не развить такой сюжет и рассказывают, что любимый кучер наследника трона, известный как Иозеф Братфиш, будто бы заезжал в нашу подворотню, чтобы напоить лошадей, и именно здесь ждал фиакр и даже будто бы кучер заглянул в трактир постоялого двора в углу (на месте которого нынче находится химчистка). Не сохранилось никаких подтверждений этой легенды, а многое указывает, что именно в соседнем Марокканском переулке ждал девушку фиакр принца. Только упоминание трактира имеет какое-то отношение к действительности, поскольку тот самый Братфиш стал известным в Вене исполнителем песен и развлекал ими подвыпившую публику в заведении в углу. О популярности певца говорит и то, что народ наградил его шутливым прозвищем Нокэрль, что значит Клецка, видимо, кучер-певец был толстяком. Уже невозможно установить и остается только догадываться, какие песни он любил петь, — никаких свидетельств о том не осталось. Тем не менее выбор довольно широкий, поскольку народные песни — от «Фиакрлид» до «Ах, мой милый Августин» — и сегодня настоящие уличные хиты. И в подтверждение тому они звучат во всех ночных барах, а их записи на виниловых пластинках и CD-дисках исчезают с прилавков как горячие пирожки.

Власти Вены пребывают в неусыпных заботах о традициях и умело распоряжаются доставшимся наследием: песенка об Августине и связанная с ней легенда каждый год оказываются в центре внимания в ноябре, когда известным людям присуждают приз «Милого Августина» за проявленное жизнелюбие, оптимизм и хорошее настроение. Сам Августин жил примерно 300 лет назад и был веселым парнем. Однажды во время эпидемии чумы его недвижное тело нашли посреди улицы — точно так же, как и тела многих других жертв страшной болезни. Его отвезли и бросили в общую могилу, которую не засыпали сразу, поскольку она не была еще заполнена. Каково же было удивление, когда через сутки он проснулся, слегка окоченевший, но вполне бодрый и здоровый и, едва открыв глаза, сразу же принялся горланить песни. Никакая эпидемия его не сразила, он просто напился в стельку. История конечно незатейлива, но показательно, что Августин и его песня стали легендой и символом несокрушимого жизнелюбия и веры в будущее. Неслучайно венские бездомные сделали имя Августина своим брендом в СМИ, назвав его именем газету, радиостанцию и телеканал.

Но вернемся к нашей трагической истории. Иозеф Братфиш мог, конечно, петь эту песенку, пока по приказу своего господина поджидал юную баронессу Вечера. Но в тот роковой день 28 января 1889 года все шло не как всегда. Графиня Лариш, добрая приятельница кронпринца, подготовила по его поручению план свидания в строжайшей тайне.

Она подъехала в своей карете к дворцу на Салезианергассе и быстро посадила девушку внутрь. Мать Марии уже заподозрила что-то и старалась защитить семнадцатилетнюю дочь, догадываясь о порочных намерениях Рудольфа, известного своими похождениями. Но, разумеется, подозрения никак не могли пасть на графиню Лариш, которая подвезла Марию к поджидавшему ее фиакру Братфиша. Кучер стегнул коней и быстро домчал девушку до Майерлинга, в предместьях Вены, где ее ожидал возлюбленный.

Никто не знал, почему Рудольф велел привезти юную баронессу именно сюда, но утром 30 января обоих нашли мертвыми. Все указывало на то, что Рудольф выстрелил сначала в висок Марии, а потом себе. Тем не менее этой версии долго никто не верил и не мог понять. Бесконечные предположения строятся до сих пор. Обсуждают, например, совершенно невероятный инфаркт, якобы поразивший 33-летнего эрцгерцога. Остается только неясным, что же в таком случае произошло с Марией. Но и те, кто верит в двойное самоубийство, пытаются найти его причину: быть может, баронесса была беременна?

Эта загадка все еще настолько занимает умы австрийцев, что в 1992 году торговец мебелью из Линца, некто Гельмут Флаттельштайнер, вскрыл семейную усыпальницу Вечера и извлек останки Марии для изучения. Полиция нашла любознательного исследователя и предмет его изысканий, и с 28 октября 1993 года останки Марии пребывают в вечном покое и недоступны вниманию широкой общественности. Несмотря на это, многочисленные книги пытались и пытаются воссоздать правдоподобную картину тех событий, им посвящены также и фильмы, в первом из них, еще в 1928 году, снималась в главной роли Лени Рифеншталь, и это был любимый фильм Адольфа Гитлера.

А что произошло с главными действующими лицами потом? Последнее желание Рудольфа быть погребенным рядом с возлюбленной в Хайлигенкройц не было выполнено. Эрцгерцог упокоился в склепе монастыря капуцинов в соответствии с несгибаемой волей родителей, кайзера Франца-Иосифа и его супруги, венгерской королевы Елизаветы (Сиси). Его могила и по сей день находится рядом с могилой отца. Да и Братфиш, который после смерти своего господина перестал заниматься извозом и сменил профессию, пел не так уж долго: он скончался в 1892 году в возрасте 45 лет от рака гортани. Что касается графини Лариш (кузины Елизаветы), то во дворце в Хофбурге ей так и не простили соучастия во всей произошедшей истории. Никогда более ее не принимали при дворе, но между тем стало широко известно, что еще за полгода до трагической развязки услужливая графиня тайно привозила Марию во дворец к Рудольфу, после того, как девушка полюбила принца, увидев его на скачках весной 1888 года.

Позднее Мария Лариш поделилась своим взглядом на эту историю в Майерлинге в мемуарах «Мое прошлое». Баронесса Хелена фон Вечера, мать Марии, попала в немилость. Она утратила свое завидное влияние и умерла в бедности в 1925 году, пережив всех четверых детей. Дворец, в котором с 1880 года проживали Вечера, был разрушен в 1916 году, поскольку он мешал прокладывать улицу Нейлинггассе, перпендикулярную Салезианергассе.

Дворец Сальм и Вечера неслучайно был построен именно на этом месте. На переломе XVII и XVIII веков этот район вдруг стал очень модным. В 1697 году здесь начали возводить летний дворец победоносного полководца принца Евгения Савойского, при этом рядом, на Химмельпфортгассе, бесконечно тянулось строительство его зимнего дворца, в котором нынче разместилось министерство финансов. Принцу понравились чудесный воздух, виноградник на пологом склоне холма вдоль Реннвег и неповторимая панорама, открывающаяся на Хофбург. Незамедлительно на склоне расчистили террасы и приступили к возведению одного из самых прекрасных барочных зданий в Европе. Автором проекта был Лукас фон Хильдебрандт. Но название Бельведер возникло позже, уже после смерти принца. Нижний Бельведер с хозяйственными постройками построили за два года — с 1714-го по 1716-й, а Верхний Бельведер, предназначавшийся для приемов, — с 1721 по 1723 год. Прообразом парка служила планировка Версаля. Но счастливый хозяин столь великолепного архитектурного шедевра недолго наслаждался жизнью в этом райском уголке. После смерти принца Евгения в 1736 году имение унаследовал его кузен и, не долго думая, постепенно распродал обстановку дворца. В 1752 году недвижимость перешла в собственность кайзера, а после падения монархии досталась республике.

Кругом дворцы

Примерно в то же время и тоже по проекту Хильдебрандта был возведен дворец Шварценберг. Но, конечно же, самым известным среди аристократических застройщиков этого района был князь Меттерних. В некогда принадлежавшем ему особняке ныне размещается посольство Италии. А на углу Салезианергассе и Беатриксгассе, там, где сейчас уродливо возвышается громоздкое здание штаб-квартиры Австрийской экономической палаты, прежде находился дворец Модена, о котором теперь напоминает лишь названный его именем парк.

Большая часть особняков и дворцов той поры не пережила падения монархии и работ по благоустройству города. А вот наследники князя Меттерниха начали продавать имение по частям весьма заблаговременно. В результате возник целый квартал посольств: немцы, русские и англичане были первыми, кто здесь обосновался. Много позднее их здания обросли современными невыразительными корпусами. Русские воздвигли неподалеку свою церковь, увенчанную характерной архитектурной луковицей, где в православные праздники собирается множество местных русских и просто любителей пышных церемоний. Постепенно в этот район переселились и другие дипломатические представительства, сейчас в общей сложности в этой части 3-го района насчитывается 19 посольств и множество консульств. А итальянцы заняли не только дворец под посольство, но еще и разместили свой институт культуры в не очень большом, но прелестном особняке на Унгаргассе. Великолепны здания посольств Республики Сербия и Республики Черногория, Торгового представительства Франции, финского посольства — этот ряд можно продолжать долго. Когда гуляешь по этому кварталу, не перестаешь удивляться: по обеим сторонам Райснерштрассе одно здание прекраснее другого. И иногда стоит просто подождать, когда распахнется входная дверь, чтобы взглянуть на помпезную лестницу внутри.

Глава третья

Кулинарные радости

Принц Евгений принял разумное решение, когда выбирал место для своей летней резиденции. Уже тогда, в 1697–1698 годах, в погребках, граничивших с его владениями, продавали вино из местных виноградников. Разветвленная система винных погребов сохранилась и по сей день, хотя теперь в них потчует всех своей продукцией пивоварня «Сальм Брау».

Строительство Бельведера уже было в разгаре, когда в 1717 году Амалия-Вильгельмина I, вдова императора Иосифа I, купила здесь участок земли — не столько ради погребов, сколько несмотря на них. По ее воле здесь обрели приют монашки-салезианки, и уже в 1719 году монастырь был частично переведен сюда. Целями этого ордена были уход за больными и увечными, а также проявление сострадания и любви к ближнему. Погреба сохранились, да еще рядом вырос редкостный шедевр архитектуры барокко. В 1726 году была освящена церковь салезианок, а вот всемирно известную роспись ее купола Джованни Антонио Пелегрини закончил только через год. В XIX веке в стенах монастыря воспитывались благородные девицы.

Здешнюю школу посещала и юная баронесса Мария Вечера, обитательница дворца Сальм, находившегося в трех шагах отсюда.

Наша монастырская трапезная

Столетние деревья окружают нынче монастырские стены, а в «Сальм Брау» глубокий пивной погреб напоминает о том, что это место имеет давнюю примечательную историю. Как правило, посетителей пускают в погреб только тогда, когда в шумных нарядных залах или — при хорошей погоде — в саду совсем нет свободных мест. И только близкие соседи знают, что пивоварня здесь появилась не так давно, с 1994 года, после того, как был отремонтирован монастырь, находящийся между церковью салезианок и Нижним Бельведером, и в первую очередь, конечно, погреба. Всемирно известный производитель пива концерн «Сальм» раньше всех оценил богатые возможности великолепных помещений. Компания не пожалела средств на восстановление обветшавших строений, и после многолетней реконструкции фирма открыла здесь монастырскую пивоварню и выставку своей продукции.



Но посещение трапезной заставит посетителя поломать голову. В меню указана дюжина совершенно неизвестных сортов пива, и растолковать, чем они различаются, может только неизменно дружелюбный и готовый к услугам кельнер. Тем не менее нерешительный посетитель после долгих колебаний и не желая рисковать заказывает все тот же знакомый сорт «пилзнер». Названия блюд звучат интригующе, и еда превосходна на вкус, нередко устраиваются «чешские дни». Но одно ясно: здесь все крутится вокруг пива. Говорят, иногда находятся желающие перепробовать все сорта пива. И для таких случаев здесь находят не только кружки (крюгель или сайдель[2]), но и стаканчики (пикколо и пфифф[3]), и тогда трудно отделаться от впечатления, что пьешь ячменный напиток из больших наперстков. Но независимо от размера порции пиво всегда прохладное и пена отменная.

Достаточно просто взглянуть на неизменно сверкающие медные котлы, снабженные бесчисленными загадочными большими и маленькими люками, трубками, вентилями и краниками, свидетельствующими, что пиво варится по всем правилам науки, и нет места никаким, даже случайным сомнениям в профессионализме и организации производства. Меню не так уж велико, но каждый найдет в нем то, что хочет. И выпечку, конечно, тоже. А венский шницель уже давно стал для Вены тем же, чем пуста, чардаш или чикос[4] для Венгрии. Венцы давно недоумевают, почему гастрономические представления о Вене всегда сводятся к этому куску мяса. Что, впрочем, им совершенно не мешает день за днем, в будни и праздники, невзирая на отчаяние врачей, поглощать настоящие телячьи и (попроще) свиные отбивные, и если в ресторане, то в неизменно хрустящей и тем не менее нежной панировке, да еще с местным традиционным салатом из топинамбура, а также и с другими многочисленными излюбленными гарнирами, как правило, горами громоздящимися на тарелках; или же — прямо у мясника — из только что отрубленного и тут же зажаренного мяса, которое подают в хрустких булочках кайзерземмель, с огурчиками или без оных.

Культ говядины

Но ни в коем случае не стоит думать, будто бы шницель — единственный гастрономический символ Вены, и уж тем более не стоит упорствовать и отказываться от всего остального. Например, от блюда, которое можно было бы назвать «бычьи хвосты», хотя вряд ли эти прозаичные слова отражают суть явления.

Лишь посвященные знают вкус этого мяса, этого маленького чуда, сваренного в супе. Причем множество тонких различий в вариантах его приготовления можно просто увидеть: разварено ли нежное мясо до мягких волокон и отделено ли от мелкие жилочек, сочное ли оно или чуть суховато. Или же совсем грубо: от какой части туши отрублен кусок.

Хорошо, если изменчивая судьба приведет вас в один из ресторанов сети «Плахутта», храм венской мясной кухни, чтобы вы могли узнать, что говядина, сваренная в супе, жесткая и столь нелюбимая в Венгрии, может быть подлинным шедевром кулинарного искусства. Здесь вам откроется, как может происходить выполнение клиентского заказа. На этом солидном, разместившемся в четырех зданиях семейном предприятии предусмотрено все, чтобы полностью освободить посетителя от любых затруднений при заказе. Поскольку указанные в меню блюда существуют во множестве вариантов в зависимости от того, из какой части туши выбрано мясо, то сориентироваться помогают абсолютно точные указания на иллюстрации. Каждая часть имеет собственное название, но его не только невозможно точно перевести, ведь даже владеющие немецким языком местные жители, как правило, не могут сказать, как называется та или иная часть туши. Сделать выбор — задача непростая, и ее следует решать экспериментальным путем, но тем не менее всякий, кто рискнет изведать нечто неизвестное, точно не будет разочарован.

Вот, например, тафельшпиц, как здесь называют огузок, вовсе не такое уж новое словечко. Еще в XIX веке путеводители рассказывали об этом слове захватывающие легенды, которых имеется великое множество. Наиболее достоверной считается история о кайзере, весьма вероятно о Франце-Иосифе I, который ел очень быстро. А этикет требовал, чтобы после того, как кайзер поднялся из-за стола, немедленно вставали и остальные, причем независимо от того, закончили они обедать или нет. Несчастные эрцгерцоги постоянно оставались голодными, и им ничего не оставалось, как питаться в окрестных тавернах. Но только вот они вечно спешили и торопили хозяина, который, подавая им говядину, сокрушенно приговаривал: «Ваши светлости опять успели лишь край стола заметить?»

В «Плахутте» можно обнаружить 13 сортов тафель-шпица и все под разными названиями. Классический огузок имеет общепринятое название, наряду с которым существуют всякие разновидности: хюфэрльшерцэрлъ, байнфляйш, круспелыипиц, вайсес шерцлъ или кавалершпии, и прочие производные словообразования.

Далее меню подробно и с иллюстрациями разъясняет, чем и как отличаются все эти части. Таким образом, посетитель легко может выбрать, что именно он предпочитает: совсем постное, более сочное или же мягкое мелковолокнистое мясо. И вот на стол подают медный котелок с отливающим золотом бульоном и куском мяса, к которому прилагается мозговая косточка, рядом сервируют жареный картофель, яблочный хрен, соусы из шпината и шнитт-лука. И тем, кто полагает, будто бы можно перепутать супы из разных сортов говядины, многое еще предстоит познать, погружаясь в тайны этого венского культа. А вот почему вкус каждого супа невозможно спутать ни с чем — это секрет «Плахутты».

Глава семьи, Эвальд Плахутта, был уверен в успехе, когда в 1987 году решил возродить венский культ говядины. Он был далеко не новичком и уже успел себя зарекомендовать на кулинарном поприще и как повар и как администратор. Причем не где-нибудь, а достаточно серьезно: работая вместе с опытными гастрономами и с 1978 года заправляя делами известного своими традициями ресторана «Три гусара». Этот ресторан основали после Первой мировой войны три гусара: но граф Пал Пальфи из Эрдеда, легендарный гусарский полковник, заботился о финансовой стороне дела так же мало, как и его кузен, и как третий гусар, родственник его друга. Поэтому расцвет этого предприятия произошел лишь после Второй мировой войны, точнее с 1951 года, благодаря новому хозяину, наследником которого и стал впоследствии герр Плахутта.

Но в 1960 году шеф-повар, считавшийся одним из лучших, ушел из «Трех гусаров», чтобы осуществить свою давнюю мечту. Идея мясного ресторана не давала ему покоя, и он немедленно принял решение, когда представилась возможность открыть собственное предприятие на прекрасной вилле в фешенебельном районе Хитцинг. И не только из-за удачного расположения и приемлемой цены: дух и традиции хитцингских пивных трактиров также являлись залогом успеха. И поскольку персонал состоит в основном из людей, работающих здесь с момента открытия, то к ним уже привыкли многочисленные посетители и здороваются с ними как со старыми знакомыми. Позднее открылся ресторан в центре города, в весьма престижном районе Дёблинг, но вся атмосфера «Плахутты» присуща ему в полной мере. Почти сразу же глава семьи приобщил к делу своего сына, которому вскоре передал управление делами: Марио Плахутта владеет и руководит двумя новыми ресторанами, в то время как Ева Плахутта заправляет в Хитцинге.

Возможно, именно благодаря смене поколений четвертый, самый молодой филиал «Плахутты» все же немного отличается. Он расположен в скучном Оттакринге и предлагает весь текущий ассортимент «Плахутты», но оформлен подчеркнуто в духе старинной таверны, где все уже тронуто патиной времени. Ярь-медянка — это, между прочим, совершенно венский штрих — ее видишь и в венских парках, и в пивных.

Кризис, постигший скотоводческие предприятия, прошел для «Плахутты» незаметно, ее оборот только вырос во время всеобщей истерии по поводу коровьего бешенства. Не пришлось долго доказывать, что здесь используется только мясо здоровых животных, да и не слышно было, чтобы кто-то из гостей отказался от мозговой косточки в супе. Но тем не менее Марио Плахутта и сам поразился, обнаружив, что 2001 год был самым прибыльным для фирмы с момента ее основания. Все так и идет своим чередом: ежедневные 1000 посетителей в четырех ресторанах и струйки ароматного пара из горячих горшочков на столах.

В чем же тайна удивительного вкуса здешних блюд? Эвальд Плахутта ведет себя так, будто никакой тайны нет, он даже составил сборник рецептов. Вплоть до последнего времени на его интернет-страничке можно было найти указания по порядку подачи сезонных блюд, расписанных по месяцам, с детально описанными рецептами, к сожалению, после обновления сайта эти указания исчезли. Если внимательно изучить рецепты, то обнаруживается, что из них совершенно неясно, почему мясо становится таким мягким. Да и воспроизвести результат не удается, несмотря на точные инструкции, схемы и указания, какую точно часть туши надо выбрать и как она называется.

Суть дела кроется в том, что не все равно, в каком направлении резать мясо, и к тому же надо очень хорошо знать, где именно проходит невидимая граница между отдельными частями туши. Один сантиметр в сторону — и уже совершенно другой вкус, скажут вам любители старой венской кухни. Рядом с такой тонкой наукой плохо уживается и потому очень медленно внедряется автоматизация разделки туш на здешних скотобойнях. Если уж гастроном разбирается в вопросе, то он старается купить тушу целиком и сам ее разделать. Но нынешнее поколение любит комфорт и покупает разделанное мясо. В этом причина того позора, который в некоторых заведениях не стесняются называть тафельшпитц. «Это просто не что иное, как кипяченная в воде говядина!» — возмущается Эвальд Плахутта.

Винные погребки

Старые вкусовые пристрастия и обычаи застолья живут долго, поскольку не всегда даже осознаются. Иностранец не видит ничего особенного в том, когда ему сервируют столик в каком-нибудь приятном саду, но будет изумлен, когда столкнется с венскими правилами игры под названием хойриген[5]. Здесь — речь о «настоящем» хойригене — к столу подают только вино, и к тому же вино только двух видов: красное и белое. И название вас не должно вводить в заблуждение: начиная с 11 ноября любое молодое вино — рислинг, сильванер или велшрислинг — именуется одним словом хойригер (молодое вино). Во время сбора урожая вы можете заказывать мост[6] и всегда — газированную воду или крахэрлъ.

В настоящем хойригене никогда не держат пива и на того, кто пытается его заказать, смотрят косо. Об остальном посетитель должен заботиться сам. Он подходит к буфету, берет поднос и говорит, что ему положить. Выбор сделать не так-то просто, потому что вкусного много, а названия иностранцу, как правило, неизвестны. Эта своеобразная игра — объясниться жестами, используя все имеющиеся конечности, — неизменно заканчивается полным подносом: поджаристое мясо, кровяные и ливерные колбаски, цыпленок по-венски и рулька. Ваш выбор наверняка не одобрит диетолог. И все это довершают отменные соусы и подливки, а также (по желанию) хлебные клецки. Конечно, все эти грехи можно несколько искупить многочисленными салатами. По окончании процесса посетитель тащит увесистый поднос к своему столику в какой-нибудь из зальчиков прелестного заведения, а в хорошую погоду — в сад.

Порядки и обычаи гостеприимства в таких кабачках уходят корнями в далекое прошлое. Виноградари построили первые давильные прессы еще столетия назад у подножия окружающих Вену виноградных склонов, а затем здесь появились и погребки. Разрешение на занятие виноделием было семейным достоянием и передавалось по наследству. Во многих местах и по сей день хойригены принадлежат семьям, некогда занимавшимся виноделием. Истоки венского виноделия восходят к временам древних римлян, производивших вино и торговавших им. Но легализировал торговлю этим благородным нектаром кайзер Иосиф II лишь в 1784 году. Наступил золотой век виноделия, а крестьяне быстро распространили дарованное им право на торговлю тем, что утоляло не только жажду, но и голод, благо смекнуть это было нетрудно. Указ кайзера прежде всего был направлен на обустройство постоялых дворов, но при этом разрешал мелким виноделам продавать вино, которое допускалось закусывать «принесенной с собой едой». Постоялый двор — это дом для гостей и, по логике винодела, — это место, где подают к столу лучшее, что приготовлено на кухне, а если же в заведении не обслуживают, то это не дом для гостей и не постоялый двор. Противоречие разрешилось компромиссом: все, приготовленное на кухне, доносили лишь до буфетной стойки, где гость сам выбирал, что хочет, расплачивался и забирал еду с собой, а поскольку он сам доносил ее до стола, то считалось, что он закусывает «принесенной с собой едой».

Вполне естественно, что погребки быстро разрослись и превратились в большие таверны на нижнем этаже, столы и скамьи переместились и на прилегающие террасы в саду. Но в целом мало что изменилось, это были все те же кабачки, только побольше размером.

Однако в последнее время подобные гастрономические винодельческие заведения становятся все менее выгодными. Только последние из могикан среди старейших династий виноделов могут нынче держаться на плаву. Число настоящих производителей вина в Вене постоянно сокращается: в 1950-е годы их оставалось 80, а сейчас насчитывается лишь 13. Несмотря на это, сегодня 700 кабачков числятся хойригенами, и среди них есть 60–70 таких, чьи владельцы носят известные в отрасли имена. Фамилии Вольф, Хубер, Майер, Брейер или Фигльмюллер на слуху и по сей день. Вот только поскольку дети страшатся трудностей семейного бизнеса, то остается лишь надеяться на подрастающих внуков: быть может, они станут истинными виноделами.

А вот где найти настоящий хойриген, знают лишь венцы. И говорят, что вовсе не в Гринцинге, куда автобусами возят толпы туристов лишь затем, чтобы они наспех ознакомились со стандартным мероприятием и тут же проследовали дальше по маршруту. Настоящие хойригены — это нечто совершенно иное и находятся они на границе с Венским лесом, даже, скорее, в Нойштифт-ам-вальде, быть может, над Дунаем. И атмосфера здесь совсем другая, здесь сидят местные жители, беседуют на иногда совершенно удивительном диалекте и слушают народную музыку. И в таких местах еще можно ощутить истинно венское радушие и уют, которых почти не дано почувствовать в обычной жизни постоянно живущему в Вене иностранцу.

Глава четвертая

Мир кофеен

Любимая кофейня есть почти у каждого венца. Так, тому, кто хочет со мной встретиться, известно, что я, наверняка не задумываясь, назначу встречу в кафе Шварценберг. Но и я, договариваясь о рандеву, всегда заранее знаю, что представители мира искусств из Иозефштадта позовут меня в «Айлее», служащие мэрии предпочитают встречаться в «Слуке», под сводами аркады ратуши, живущие в центре города чехи, как правило, собираются в «Гавелке», на одной из улочек рядом с Грабеном. А всем, кто пока не решил, отнести ли себя к снобам или к чехам, рекомендуется выбирать любимое кафе Томаса Бернхарда «Бройнерхоф» во Внутреннем городе.

Другие же, напротив, предпочитают находящуюся немного на отшибе кофейню в МАК (Австрийский музей искусства и промышленности), а обрести вдохновение в «Гринштайдл», подобно бывавшим здесь писателям и поэтам, надеются их нынешние почитатели. Политики, общественные деятели и деловые люди выбирают «Ландтманн», где, как правило, проводятся также все важные пресс-конференции, но в чьих солидных стенах (а летом за столиками в саду) уже не встретишь прим Бургтеатра. Тем же, кто, напротив, мечтает увидеть вживую звезд театральной Вены, надо после окончания спектакля или репетиции оказаться за столиком в кафе «Шперль» или в кафе «Музеум», которое оформлял Адольф Лоос и где некогда сиживал Ференц Легар, а в свое время — когда Сецессион уже был за углом — туда часто захаживали Оскар Кокошка и Эгон Шиле. Лучший кофе подают на Ам Грабен, в кафе «Европа», скажут вам живущие в Вене иностранцы. Кто-то будет настаивать на других кофейнях, а у многих рейтинг возглавляют совершенно новые адреса. Для туристов — по крайней мере на первый взгляд — обязательным пунктом программы являются полчаса в кафе «Захер», и они терпеливо ждут, пока освободится место. Но список можно продолжить: в Вене насчитывается более 3000 кофеен и поблизости от дома или места работы у венца всегда найдется одно со знакомым приветливым кельнером, где можно спокойно, в одиночестве посидеть часок-другой, запивая кофе водой из стаканчика и читая газеты со столика в углу.

И нет такого времени суток, в которое не вписалась бы эта старая и бережно хранимая форма времяпрепровождения. Читатели газет, погруженные в деловой или дружеский разговор собеседники, воркующая влюбленная парочка, обсуждающие развод супруги — все сливается в привычный знакомый гул, и аромат кофе, ванили и яблочного штруделя становится неотъемлемой частью этой неподражаемой гармонии. Кофейня — это то, что связывает все поколения, переживает традиции и является неотъемлемой частью будней каждого венца.

А с каких пор это началось? Первую венскую кофейню в 1683 году, во время второй турецкой осады, открыл в Вене польский переводчик Георг Франц Колшицки. (По иронии судьбы, в носящем его имя переулке, который находится в 4-м районе, нет в настоящее время ни одной кофейни.) Колшицки по роду своей службы мог свободно передвигаться в османском лагере и потому постоянно натыкался на теплые компании людей, попивающих черный напиток. И он подумал, что хорошо бы перенять сей явно недурной обычай. Но все оказалось несколько сложнее. Когда он захотел получить соответствующее разрешение, никто в силу отсутствия опыта такого рода поначалу вообще не мог понять, чего собственно хочет Колшицки и зачем это нужно. Кофейни распространились в Вене значительно позднее и всегда ассоциировались прежде всего с турецкими обычаями, поэтому в них до сих пор можно найти изогнутые в форме полумесяца кипферли.


Институт кофеен за время своего существования не раз находился на грани выживания. Последний раз это случилось в 1970-е годы, когда казалось, что эта форма жизни исчерпала себя и вымирание кофеен неизбежно. Но в восьмидесятые вновь наступил расцвет, который длится и по сей день. Рядом с 1600 существующими кофейнями выросли новые, а многие из старых обновились и похорошели. Частью «кофейной» Вены является и в муках пробивающая себе дорогу сеть «Старбакс». Эти абсолютно чужеродные по стилю забегаловки с самообслуживанием не выдерживают никакого сравнения с богатыми традициями венскими кафе. И вдобавок к тому в них вовсе не дешево, а возможность взять с собой в дорогу кофе и пить его из пластикового одноразового стаканчика резко противоречит венскому «кофейному менталитету». Но, по всей видимости, возникла и такая потребность, наряду с неоть-емлемой привычкой бесконечно просиживать за чашечкой черного кофе с кексом. Конечно, завсегдатаи кофейных домов тоже бывают порой недовольны, но в первую очередь отсутствием филиалов, как, например, у кафе «Музеум». «Захер» и «Старбакс» в действительности не конкуренты. «Захер» задает тон в квартале улочек позади здания Венской оперы, а напротив, на углу Кернтнерштрассе, находится «Старбакс». Летом в пешеходной зоне бордовые зонтики над столиками кафе «Захер» мирно соседствуют с зелеными зонтиками «Старбакса» — и места не пустуют ни там, ни там.

Самые красивые и известные кофейные дома возникли в эпоху стремительных преобразований в Вене во второй половине XIX века, когда застраивали Рингштрассе, причем они изначально были запроектированы как часть этой парадной улицы.

Первым из них было расположенное чуть дальше от моего дома и упоминавшееся уже кафе «Шварценберг». Оно распахнуло двери в 1861 году в только что построенном новом здании через год после того, как был завершен весь ансамбль площади, а в 1867 году император Франц-Иосиф торжественно открыл памятник фельдмаршалу князю Карлу Филиппу Шварценбергу, командовавшему полками в Битве народов под Лейпцигом против Наполеона. Я уже относила себя к завсегдатаям этого почтенного заведения, когда вдруг узнала о «коричневых» пятнах его истории: в 1938 году кафе было переименовано в «Германию», и задолго до того, как это случилось в других кофейнях, сюда был воспрещен вход евреям. Но, когда первый шок миновал, на первый план — к чему лукавить? — выступила человеческая слабость: здесь лучший яблочный штрудель. И даже несмотря на то, что утренняя выпечка к завтраку мне кажется свежее в последнее время у «Ландтманна», но Кристиан, неправдоподобно маленький здешний официант, так мил, что это кафе остается моим любимым.

Эта своеобразная игра с кельнером как представителем кофейного дома имеет в Вене особенное значение — настолько, что места на свежем воздухе, которые с весны до осени занимают каждый свободный сантиметр пешеходной зоны, называются в честь кельнера шанигартен[7]: «Эй, шани, принеси кресло! А что там с моим кофе? С моим пивом?» Говорят, это словечко произошло от искаженного имени Жан или Ганс, как обращались к любому кельнеру, обслуживавшему дорогих гостей в саду. Звучит это не слишком убедительно, так же как и другой вариант истории, указывающий на венгерский комплекс неполноценности, согласно которому, обращение шани является немецкой версией венгерского Sanyi, венгерского мальчишки, которым все командуют и в чьи обязанности входит содержать в чистоте и порядке столы и стулья. Более правдоподобно выглядит третье объяснение: некоему Йоханну — Шани — Тарони пришла в голову идея раскинуть перед своей кофейней палатку. Это произошло в 1754 году, и, конечно, это не был шанигартен в нынешнем понимании, но все же посетители могли пить купленные внутри напитки на свежем воздухе, будучи при этом защищены от капризов погоды. Пришлось ждать до 1820 года, когда появился первый настоящий шанигартен напротив Альбертины. Симон Корра, тогдашний завсегдатай расположенного рядом с «Захером» кафе «Моцарт», был поражен обслуживанием посетителей за столиками под солнечными зонтиками.

Но не стоит путать шанигартены, которые с весны до осени придают облику города неповторимый колорит, с гастгартенами, которые, как правило, находятся во внутренних двориках зданий. Собственно, открытие шанигартенов с марта до разгара сезона даже не обсуждается. Магистрат, конечно, следит за их функционированием, и уборщики могут, например, пожаловаться на то, что заведение занимает большую территорию, чем изначально было отведено. Правда, в интересах повышения доходов владельцы 2400 шанигартенов организовали собственное лобби и время от времени одерживают большие и маленькие победы. Но не всегда это дается им легко, если, например, в 1980-е годы они могли работать до полуночи, то теперь о том, чтобы закрыть заведение в одиннадцать часов, приходится только мечтать. Привыкшие рано ложиться спать уборщики часто просят посетителей освободить помещение уже в десять часов вечера, чтобы успеть его прибрать до закрытия.

Чудо неизменности — «Ландтманн»

Прежде шани не работали на одном месте десятилетиями, поэтому постоянные посетители и не различали их по именам. Но вот в случае с господином Робертом из уже упоминавшегося кафе «Ландтманн» все обстоит совершенно иначе: без него совершенно невозможно представить себе оживленную и тем не менее исполненную величия и покоя атмосферу этого кофейного дома в конце 2003 года. Очарование и отличительный признак «Ландтманна» — его неизменность, и создается впечатление, что герр Роберт — ее гарант.

Герр Роберт — одиночка, но тем не менее он создал целую школу. Его последователям присущ особый стиль: всегда сохранять солнечное выражение лица и при этом оставаться исключительно спокойными среди любой суеты. Знаменитый старший официант в любой момент готов к вашим услугам, но в нем нет ни тени угодничества. С ним можно переброситься словечком, и обо всем у него имеется собственное мнение, но он сообщит вам о нем, только если вы спросите. Он с достоинством выслушает вас и сохранит тайну, не злоупотребив доверием ни в малейшей степени, и именно поэтому он идеальный обер. Он точно знает, кто из посетителей что заказывает в какое время суток, какой именно сорт кофе из дюжины имеющихся или же меланж предпочтительнее и какой степени обжарки и подавать ли к завтраку яйца господам, занятым деловыми переговорами. Выбрав удачный момент, он лавирует через весь зал с подносом, уставленным прославленными пирожными, да так, что дорогим гостям, нарушившим строгие предписания врача и испытывающим угрызения совести, кажется, будто все грехи им отпущены. Не дрогнув бровью, он аккуратно отмечает все важнейшие изменения в обществе, кто с кем садится за один столик, а кто нет. Но вы ничего не прочтете по его лицу. Герр Роберт стал яркой и неотъемлемой деталью той части жизни кофейного дома, к которой принадлежат банковские служащие, забегающие сюда в обеденный перерыв, завсегдатаи, любящие здешнюю особенную атмосферу, студенты, часами готовящиеся к экзаменам за чашкой кофе. Он никогда не попросит выйти пенсионера, изучающего до последней буковки помещенную в рамку газету, или усталого туриста с картой, которому просто необходимо дать отдых измученным ногам, несмотря на то что оба они ничего не заказывают.

Чудесная аура надежности — это еще одна здешняя загадка. Вот, например, кажущееся совершенно закономерным и испокон века существующее имя кофейного дома, которое никак не зависит от смены хозяев заведения. Всем известный Франц Ландтманн, который открыл кофейный дом 1 октября 1837 года в самом изысканном месте, в только что построенном здании на новой великолепной улице, называвшейся тогда Франценринг, управлял заведением всего пять лет. Прекрасное будущее этого квартала существовало в то время в основном в мечтах. Ратуша и Бургтеатр еще только строились, а великолепные дворцы Рингштрассе можно было увидеть в лучшем случае на чертежных досках. Новые выгодные возможности, заложенные в таком предприятии, как кофейный дом, Ландтманну подсказало чувство, родственное чутью золотоискателя. К концу века великолепное здание кофейного дома настолько вписалось в окружение, что стало неотъемлемой частью жизни венской знати. Супругов, основавших заведение, сменил в 1878 году новый владелец — известный гастроном, а через 40 лет, когда название Ринга уже поменялось, произошла новая смена хозяев. В 1926 году кафе «Ландтманн» открыли для себя артисты Бургтеатра, и одна из актрис подсказала новым владельцам, супругам Цаунер, завести для гостей книгу отзывов. И записи в этой книги непрерывно множились, особенно после обновления интерьеров. Те же хозяева мужественно пережили невзгоды войны и по окончании ее передали эстафету своим детям. Молодые Цаунеры проявили себя гениями пиара: круг посетителей стал еще больше, утвердилась традиция проводить здесь пресс-конференции, в цокольном этаже соорудили сцену и устроили билетную кассу.

Юбилейные празднества в 1973 году по случаю столетия со дня основания стали большим событием в общественной жизни города, который с новой силой ощутил вкус к жизни. Почти три года спустя кофейный дом перешел в руки семьи Кверфельд, эта фамилия если и упоминалась в газете, то разве что в нерегулярно выходящем домовом листке. Но что бы ни происходило вокруг — в «Ландтманне» все остается по-прежнему. И если кому-то не нравится, что обслуживающий персонал здесь состоит исключительно из мужчин и только в гардеробе и в туалетных комнатах работают представительницы слабого пола, тому можно сказать: «Ландтманн» — это традиции, во всяком случае, в том, что касается персонала. Вплоть до начала XX века кофейный дом посещали только мужчины.

Встретиться поболтать можно было также в кондитерских, куда принято было принимать в обслугу и женщин. И среди этих заведений следует в первую очередь упомянуть расположенный во внутреннем городе, около Коль-маркт, «Демель», и по сей день носящий громкий титул «поставщик императорского двора». Идиллию взбитых сливок и марципановой розы омрачило лишь то, что это место служило для тайных встреч всяким сомнительным деятелям и группировкам. Удо Прокш обдумывал, например, в этих стенах страховое мошенничество, из-за которого впоследствии несколько министров лишились своих кресел. Хотя, конечно, гораздо большим злом было, когда он отправил на дно шесть человек команды «Луконы», взорвав застрахованный на миллиардную сумму груженный ломом корабль, чтобы имитировать несчастный случай.

Музей марципана

Но качество десертов «Демель» затмило собой и это печальное обстоятельство, и постоянные посетители остались верными своей кондитерской. Постоянные клиенты у «Демель» были еще в XIX веке, и среди них прежде всего Сиси, несчастная супруга кайзера Франца-Иосифа, которая обожала глазированные сладкие лакомства, поставлявшиеся от «Демель» к высочайшему столу, и не могла перед ними устоять. При этом кондитеры до сих пор не могут понять, как эта страсть уживалась с постоянными диетами императрицы Елизаветы, с ее постоянным страхом пополнеть и с тем фактом, что она была тощей как щепка. До нас дошли и другие анекдоты, связанные с заведением братьев Демель. Так, например, говорят, что Катарина Шратт вовсе не собственноручно пекла бабу своему возлюбленному кайзеру, а тайно заказывала ее в «Демель».


Хотя на логотипе фирмы и значится 1805 год, но история ее уходит корнями еще дальше. Положительные последствия торговой реформы Иосифа II и связанный с нею экономический расцвет вдохновили юного Людвига Дене из Вюртемберга открыть в 1786 году свою кондитерскую в доме, арендованном на Михаэльплатц, неподалеку от Бургтеатра, в честь которого и назвали заведение. Усилиями помогавшей ему жены, коренной жительницы Вены, благодаря ее сметливости и усердию, предприятие вскоре достигло таких успехов, что незамедлительно получило привилегию стать поставщиком высочайшего двора. Но в 1857 году работавший в кондитерской Кристоф Демель купил эту фирму вместе со всеми рецептами и назвал ее своим именем, продолжая при этом именоваться придворным поставщиком.

Вена жила на широкую ногу, и фирма едва поспевала обслуживать светские салоны и балы. Кристоф Демель умер довольно рано, и дело перешло к его сыновьям, с именами которых связано с тех пор неразрывно: «Кристоф Демель и сыновья, императорская и королевская кондитерская и шоколадная фабрика». Город кайзера между тем рос, отстроили Рингштрассе, и братья Демель переехали поближе к Хофбургу, в особняк на Кольмаркт, 14, где по их заказу специально нанятый архитектор отделал залы мрамором, бронзой и красным деревом. Эти интерьеры мы видим и по сей день.

Конечно, в этой истории встречаются и уроженцы Венгрии. В перечне сыновей, бывших супруг и вдов, которые вели дела заведения, всплывают то и дело имена кузины Клары, незамужней дочери свояка одного из Демелей, или графа Миклоша Семереша, которого усыновила в свое время глава семьи Анна Демель, унаследовавшая кондитерскую в 1956 году. К этому же времени относится разработка дизайна упаковочной бумаги, коробок, пакетов, выполненных по эскизам талантливого художника, венгерского аристократа барона Фредерико фон Берзевичи-Паллавичини. И, в конце концов, именно барон привел «Демель» к пику расцвета, хотя кондитерская никогда не была для него целью жизни, несмотря на то что он и женился на представительнице венской династии ее владельцев.

В 1972 году «Демель» был продан некоему швейцарцу, и венцы пережили нечто подобное национальному трауру. И в последующие годы ничего особенно не менялось, перепродажи следовали одна за другой, и каждая смена владельцев вызывала общественное недовольство. Но стоило истинно венской кондитерской попасть в немецкие руки между 1992 и 1994 годом, как все внезапно изменилось. Поэтому все вздохнули с облегчением, когда в 1994 году австрийскому «Райффайзенбанку» удалось наконец выкупить кондитерскую. Кондитерская не просто выглядит старинной: все предметы утвари до сих пор используются, здесь неукоснительно следуют старым рецептам, технологический процесс строг и точен, все ингредиенты неизменны и их качество контролируется — поэтому многочисленные конкуренты-подражатели не могут даже приблизиться к оригиналу. Уже несколько лет история предприятия отражена в экспозиции Музея марципана. Экспонаты, рукописные документы и фотографии отражают историю целой эпохи, а то, что лишь тонкие стены отделяют витрины с марципановыми фигурами в натуральную величину и сладкими пейзажами от залов, где все еще живут давние традиции, придает этому месту особенно сладкое благоухание.

Но в истории «Демеля» бывают и раздоры: спор, который длится и по сей день и который, кажется, не сможет быть разрешен по справедливости. Это спор о том, кто владеет истинным оригинальным рецептом торта «Захер», кондитерская «Демель» или кондитерская «Захер»?

Где настоящий торт, или Тайна отеля «Захер»

Вне всякого сомнения, что объект судебного спора, длящегося уже более 50 лет, собственно, сам торт, назван по имени отца-основателя кафе и отеля «Захер», что говорит уже само за себя. В 1832 году князь Клеменс Меттерних захотел угостить своих гостей чем-нибудь удивительным, и поскольку его шеф-повар оказался болен, то поручение легло на плечи ученика, некоего Франца Захера. Захер дал волю пылкому юному воображению и для пикантности добавил в торт под шоколадную глазурь мармеладную прослойку. Это смелое сочетание быстро свело с ума половину империи. Ученик стал кондитером, открыл свое дело и благодаря придуманному им торту смог отправить своего сына Эдуарда учиться в Лондон и Париж. В 1864 году младший Захер открыл гостиницу с рестораном в Деблинге, а через два года перебрался на Кернтнерштрассе. В 1869 году он, благодаря фамильному торту, переехал отсюда в новое, за год выстроенное и пустовавшее здание будущего отеля напротив Оперы. Раньше здесь находился театр у Кернтнерских ворот. В 1867 году он был снесен, и на его месте построили дом с меблированными комнатами. Меблированные комнаты долго пустовали, и хозяина им было найти непросто, поскольку требовалось подписать договор, где отдельным пунктом запрещалась любая деятельность, которая могла бы составить конкуренцию Венской опере. Эдуард Захер принял это «ужасное» условие, и вскоре дом наполнился жизнью. Цокольный этаж заняла кондитерская, а в верхних этажах элегантные господа приятно проводили время с хористками и балеринами.

В 1880 году произошло судьбоносное событие: Эдуард Захер повел к алтарю Анну Фукс, которая, несмотря на молодость (ей исполнился 21 год), очень быстро прибрала дом к рукам и принялась командовать. «Захер — это я и никто иной!» — любила повторять эта дама, портрет которой и сегодня занимает почетное место над входом в кофейный дом. Фрау Анна понимала значение рецепта торта и хранила его как зеницу ока, пока не допустила роковую ошибку. Незадолго до наступления XX века она выставила из дома своего весьма своенравного сына и отправила подальше, в Чехию. Юный Захер в отместку выведал тайный рецепт у шеф-повара и передал его конкурентам — Демелю. И с тех пор «Демель» имеет полное основание утверждать: «Здесь изготавливают настоящий торт “Захер” по оригинальному рецепту!» На деле доля доходов кондитерской на фоне процветающего отеля «Захер» уже мало зависела от оригинального рецепта торта, и чтобы облегчить себе жизнь, со временем масло заменили маргарином. А вот в «Демеле», напротив, рецепт соблюдали неукоснительно. А теперь, граждане судьи и господа присяжные заседатели, коль скоро вы хотите вынести справедливый вердикт, можете приступить к голосованию.

Если вы покупаете торт «Захер» в подарок или хотите послать его по почте, то получаете его в деревянном ящичке. Говорят, так придумал еще сам создатель торта. Первые письменные упоминания об этом относятся как минимум к 1891 году, которым датирован счет императрицы Елизаветы, Сиси, когда ей отправили торт со срочной почтой. Между прочим, при доставке фирма сама решает вопросы транспортировки, даже в тех особых случаях, когда в страну не импортируются иностранные кондитерские изделия.

От фрау Анны осталось еще кое-что. Одно из ее великих творений до сих пор бережно хранится в витрине: скатерть, на которой расписывались знаменитые посетители, а подписи затем вышивали, чтобы сохранить навек. Короли, императоры, князья, родовитые аристократы, знаменитые артисты и художники выполняли эту экстравагантную просьбу хозяйки, поскольку бывать здесь всегда считалось шиком. При желании здесь можно было остаться и на ночь и совершенно не волноваться, что об этом станет известно.

Историю отеля сотрясали бури мировой истории: после падения монархии настал упадок и в этих стенах. Долго остававшаяся вдовой Анна Захер немало вынесла на своих плечах и держала бразды правления здесь почти до самой смерти, последовавшей в 1930 году. Через два года отель обанкротился, и в конце концов его получили две семьи: Силлеры и Гюртлеры. Вскоре после Второй мировой войны отель превратили в казино для офицеров британской армии, которое просуществовало до 1951 года. После того как здесь снова распахнул для гостей свои двери отель, в 1962 году семья Гюртлер выкупила акции у семьи Силлер. Возрождение и новый расцвет опять связаны с именем дамы, появившейся среди владельцев в результате замужества. В 1990 году Элизабет Гюртлер, после самоубийства мужа, с которым она к этому моменту уже развелась, получила право распоряжаться наследством двоих своих малолетних детей. Эта дама, которую жители и жительницы Вены называют исключительно Леди Захер, всегда элегантна и неизменно улыбается, а за ее хрупкой внешностью скрываются недюжинная выносливость и стойкость. Благодаря своей венской легкости, утонченной элегантности и безошибочному вкусу, успешная предпринимательница сегодня является одной из самых ярких женщин высшего светского общества Вены. Без нее не обходится ни одно заметное событие, и она появляется — разумеется, после двенадцатичасового рабочего дня, — всегда подтянутая, свежая и отлично одетая, в Опере, на балу, благотворительном мероприятии или театральной премьере.

Несколько лет назад ее выбрали «бизнес-леди года». Она успевает прекрасно справляться с обязанностями вице-президента экономической палаты, а недавно выступила в еще одной общественной роли, став ведущей балов в Опере. Лето фрау Гюртлер в основном проводит в Зальцбурге, где она тоже не только отдыхает, но и заботится о гостях — посетителях и посетительницах Зальцбургского фестиваля. Приемы в «Остеррайхише хоф» («Австрийском дворе»), пятизвездочном зальцбургском отеле империи «Захер», широко известны. И жители Альп могут ненадолго приобщиться к миру «Захер».

Одного только нельзя сказать об этой выдающейся даме — что она выбилась из низов благодаря своему неустанному трудолюбию. Первая дочь легендарного торговца зерном Фрица Маутнера прилежно изучала экономику и организацию производства и начала свою карьеру на предприятиях отца. Она не отказалась полностью от этой работы, и уже выйдя замуж за Петера Гюртлера, а потому проводила часть времени в отеле «Захер» в обществе Петера, а часть — в офисе Маутнера. Небольшая пауза наступила только после развода, и тогда все свое время она посвятила детям — Александре и Георгу. Когда после двух неудачных браков Петер Гюртлер в 1990 году покончил с собой при до сих пор не до конца выясненных обстоятельствах, его дети получили в наследство оба отеля холдинга «Захер», в Вене и в Зальцбурге, и передали все полномочия своей матери. Леди Захер полностью окунулась в ведение дел, все перестроила заново, а точнее — все вернула на свои рельсы, возродив в обеих гостиницах прежнюю легкую, элегантную и изысканную атмосферу. Каждый номер, все помещения обставлены по-разному, великолепная старинная мебель всюду подлинная: венский «Захер» и зальбургский «Остеррайхише хоф» — единственные в своем роде. Атмосфера двух залов кафе также возрождена с исключительным вкусом: пурпурные кресла и картины на стенах хранят атмосферу расцвета монархии. Но не стоит думать, что «Захер» погружен в прошлое. Поскольку фрау Гюртлер постепенно привлекает к ведению дела дочь, чтобы передать ей решение всех текущих вопросов, то отель обновляется и расширяется за счет столь модной сейчас надстройки мансардного этажа.

Ресторан «Захер» также фигурирует в списке лучших. Здесь все превосходно: и скатерти, и изысканная посуда. Уже сервировка позволяет понять уровень этого заведения. А сами здешние завсегдатаи едва ли задумываются о том, могли бы они где-нибудь еще найти столь изысканный и вкусный обед или ужин, такую приятную обстановку и великолепное обслуживание.

Глава пятая

Капустный кочан и Сецессион — рынок Нашмаркт

Если у меня плохое настроение, я обычно отправляюсь на рынок Нашмаркт, раскинувшийся на Карлсплатц. Аккуратные ряды симпатичных палаток, вид изобилия возвышающихся пирамидами овощей и фруктов успокаивает меня моментально. Многообразие красок и запахов, так же как и вавилонское смешение звучащих в толпе языков, сразу же повышают настроение, и никакие потрясения и печали мне уже не страшны. Здесь нет места нервозности, раздражительности или брани. В конце недели, в пятницу или субботу, к обычному рынку добавляется еще и деревенский: продукты раскладывают на столах, предоставленных администрацией рынка, и, как правило, продавцы не уходят, пока не будет продан последний пучок редиски. Здесь также можно встретить и венгерского булочника, который обычно торгует на другом конце города. Он отпускает из маленького фургона венгерские, впрочем, уже успевшие стать немножко венскими, булочки с аппетитных лотков за стеклянной витриной с образцами его товара.

Каждую субботу до обеда на Нашмаркте случается еще одно развлечение, а именно — блошиный рынок, он занимает часть территории, которую по будням используют под парковку. И не только товары здесь отличаются от тех, что на другом конце площади, но и вся атмосфера. Тем не менее старье не должно никого пугать. В любом случае стоит немного потолкаться в толпе, чтобы получше присмотреться. Иногда можно откопать настоящие сокровища, а если нет, то уже сама толкучка достаточно колоритное зрелище. Несколько лет назад этот блошиный рынок находился в самом центре Внутреннего города. Но и сегодня, после официального закрытия в два часа дня, некоторые торговцы перемещаются со своими непроданными товарами на рынок Ам Хоф. И конечно, здесь можно приобрести не только хорошее настроение, но и изящные безделушки вроде бижутерии, керамики, фарфоровых статуэток или городских пейзажей. Распаковка и упаковка отнимет немало времени, и некоторые вещи постоянно подвергаются этим процедурам вновь и вновь. Продавцы предлагают тысячи мелочей, и среди них немало хрупких, каждую из которых следует бережно завернуть в газету и запаковать. Невозможно описать все стороны жизни венского блошиного рынка, но в целом он мало отличается от «барахолок» в других городах.

Иначе обстоит дело с овощным и фруктовым базаром. Очарование Нашмаркта особенное и рождено его уникальным мультикультурным сплавом. Наверное, нету другого такого места в этом городе, а возможно, и во всей стране, где столько людей разных национальностей чувствуют себя «дома» в полном смысле этого слова. С покупателями продавцы говорят в основном по-немецки, но по другую сторону прилавка и в глубине палатки часто слышна русская, болгарская, арабская речь, и конечно, есть места, где, едва заслышав мой акцент, сразу же переходят на венгерский. Следствием этой многонациональности является изобилие выбора товаров. Белая паприка, которая выращивается только в Венгрии, соседствует с пряностями с далекого Востока, здесь можно найти настоящие китайские и японские магазинчики и арабского мясника. И, естественно, столь же разнообразен и круг постоянных покупателей.

Этническое многоцветье нашло свое отражение и во множестве закусочных вокруг рынка, а на отрезке Наш-маркта, что лежит ближе к Внутреннему городу, с весны до осени в три ряда, как грибы, торчат зонтики уличных кафешек. Здесь можно найти китайские, японские, итальянские и турецкие забегаловки, а также австрийские с традиционным свернутым в трубочку омлетом с начинками — палачинками, столики венской кофейни и буфет с дарами Северного моря. Внутри и вокруг царят чистота и порядок, а кухни некоторых из этих заведений славятся на весь город. И если новые ресторанчики находятся прямо в рыночных рядах, то более старые расположились вдоль проезжей части в домах на Рехтс и Линкс Винцайле. «Железный век» («Zur Eisener Zeit») — один из старейших здесь — представляет собой нечто среднее между суши-баром и кебабной. Если вам надо быстро перехватить гуляш или жареную колбаску с квашеной капустой да кружечку пива у стойки или за столиком, то проще всего завернуть сюда. К сожалению, недавно закрылось кафе «Дрекслер», которое было совершенно незаменимым и единственным из-за уникальных часов работы: поколения рыночных продавцов имели здесь возможность отлично позавтракать начиная с 3-х часов утра. Энгельберт Дрекслер, которому нынче исполнилось 77 лет, получил кафе в 1957 году от своего отца и только сейчас вышел на пенсию. Теперь ищут продолжателя дела…

Между прочим, среди продавцов есть и особо заслуженные. Например, Лео Штрмиска или Огуречный Лео, удостоенный почетного титула «Огуречного кайзера». Его дедушка владел в Брюнне консервной фабрикой, на которой трудились 800 человек. Его отец приобрел прилавок в 1946-м, и номер 248 в настоящее время принадлежит Лео. Немногое можно изменить в рецепте закваски капусты и огурцов, но именно потому это дело и такое тонкое.

Этот особый мир в пространстве между правой и левой сторонами улицы, полный ярких красок и вкусных запахов, возможно именно потому притягивает, что он так выделяется на фоне окружающих его кварталов. Никому не придет в голову осудить каким-нибудь образом то, что эта пестрая кибиточная суета базара находится в самом непосредственном соседстве с широкими элегантными аллеями и безупречно отреставрированными дворцами. К чести отцов (и матерей) города следует сказать, что — поскольку этот вопрос они развернули именно таким образом — они приняли правильное решение не переносить рынок из все более уплотняющегося и разрастающегося центра города на периферию. И даже напротив: он был благоустроен, подновили фундамент для прилавков, сделали надежную крышу, отвели водяные стоки.

Прежние власти проявляли меньше понимания: в 1780 году было издано постановление, предписывающее всем крестьянам, которые раньше продавали фрукты и овощи внутри городских стен, перенести торговлю за их пределы. На берегах полноводной в то время речки Вены, протекавшей как раз на месте сегодняшнего Нашмаркта, посадили акации и ивы, каторжники расширили и углубили русло для бурного и неукротимого водного потока. И конечно, вдоль реки поселились ремесленники, появились мельницы, о чем сегодня напоминают имена многочисленных окрестных улочек. А на берегах крестьяне из предместья продавали овощи и другие сельскохозяйственные продукты. Речушку, по которой доставляли продукты, в 1900 году сделали подземной, а фруктовый и овощной рынок так и остался на этом месте. Речка и сегодня еще протекает здесь, параллельно 4-й линии метро, и то тут, то там, например в городском парке, выходит на поверхность и тонким ручейком бежит в широком, по всем правилам прорытом русле.

Следующее большое изменение произошло в 1916 году, когда — временно — здесь устроили оптовый рынок. Временная мера продлилась довольно долго, и лишь из-за острой нехватки места оптовый овощной и фруктовый рынок переехал в Инцердорф, где и находится по сей день.

О том, откуда произошло название Нашмаркт, существуют различные мнения. Одни считают, что слово «Нашмаркт» произошло от искаженного Aschen («Ашен»), так когда-то называли кувшины с молоком, которые продавали на берегах речки. Другие полагают, что слово Asche, означающее «пепел», связано с прежде существовавшем здесь «Ашенмаркт» — местом, где сжигали мусор. А некоторые утверждают, что имя рынка происходит от глагола naschen — лакомиться, только вот остается неясным, что прежде возникло: имя рынка или этот глагол?

Первая фотография рынка относится к 1885 году, она сделана фотографом Морицем Юном и хранится в фотодокументах Исторического музея города Вены — недавно переименованного в Музей Вены. Художник Карл Молл рисовал будни рынка на десять лет позже. Самая старая картина, изображающая Нашмаркт, относится к концу XVIII века, на ней мы видим, как заправляют делами примерно 60 крепких и бойких торговок. Фрау Соферль в неизменном фартуке и косынке на голове, которая позже стала абсолютным символом рынка, была предводительницей здешнего наводившего ужас на поставщиков воинства торговок, чьих острых язычков побаивались даже покупатели. Следующим важным моментом в истории рынка стал 1848 год, когда в Вену пришла революция, но только события были гораздо менее разрушительными и преследовали совершенно другие цели, чем все то, что мы в Венгрии привыкли связывать с этим словом. Восстание длилось, пока не подоспели национальные гвардейцы, — продавщицы из торговых рядов выступили против «рыночного короля». Этот могущественный человек (имя которого до нас не дошло) благодаря личной охране и связям с влиятельными людьми установил монополию на торговлю, диктовал цены, скупал все продукты и перепродавал их втридорога. Гвардейцы схватили его и препроводили под арест, после чего вновь воцарился мир.

Но одной из первых завладела местом на рынке статуя Марии. Изначально она стояла в качестве межевого знака на берегу реки. В 1772 году постамент случайно разбили при строительстве, а статую перенесли в свои ряды первые торговцы. Сегодня ее можно видеть в небольшой нише в стене здания рыночной администрации, напротив станции метро на Кеттенбрюкенгассе. Однако Мадонна не единственная представительница Царствия Небесного в этом месте: рядом здесь находится также святой Антон, которого отделяет от прохожих только решетка. По народному поверью, он помогает, если помолиться и попросить найти потерянные вещи. Однако неизменно трогает мое венгерское сердце то, что лоточник, обосновавшийся здесь довольно прочно, просит милостыню также и на венгерском языке.

Куда ни брось взгляд — повсюду югендстиль

Оптовый рынок, хоть и в 1916 году вырос на месте Нашмаркта, но совершенно не был на него похож. Уже тогда на Винцайле стали появляться дома, на которые и сегодня невольно обращаешь внимание. Еще в 1898 году по адресу Линкс Винцайле, 40, по проекту архитектора Отто Вагнера, мастера австрийского югендстиля, был возведен Майоликахаус (Дом майолики), причем почти одновременно с жилым домом на ближайшем углу Кестлергассе, 1–3. Тогда отделка плиткой в технике майолики была декоративным новшеством, она прекрасно смотрелась и зимой и летом, придавая дому особое теплое очарование. В это же время завершилось и строительство первой виллы по проекту Вагнера. Сегодня здесь, на окраине Венского леса, по адресу Хюттельбергштрассе, 26, в комплексе построек, стиль которых некогда называли «истинно свободным ренессансом», проживает художник, представитель венской школы фантастического реализма Эрнст Фукс. Пока сюда еще пускают посетителей мастерской художника, желающих ознакомиться с собранием его картин, но это прекратится, как только достроят похожий на бункер музей Фукса.

То, что оба вышеупомянутых жилых дома находятся на Винцайле, вовсе не следует рассматривать как случайность. Они стали частью общего плана реконструкции большого района, детальная разработка которого была поручена Отто Вагнеру. Реконструкции подлежала территория, простирающаяся от Карлплатц вдоль речки Вена, далее через Нашмаркт, дворец Шенбрунн до торжественной линии домов на Хитцинг. Но не только возвышающиеся по сторонам улицы дома радуют глаз, но и мостики и станции городской железной дороги также являются типичными творениями Отто Вагнера. В Вене насчитывается в общей сложности около 30 таких станций. Венцом городской железнодорожной архитектуры можно назвать Кайзерпавильон в Шенбрунне. Никто, конечно, не рассчитывал, что кайзер Франц-Иосиф — такова, по крайней мере, легенда — побывает здесь всего лишь однажды, как раз на церемонии открытия. Даже после введения в строй городской железной дороги он все же предпочитал ездить в карете.

В окрестностях Нашмаркта можно найти и другие замечательные места. В той части, что прилегает к Старому городу, находится самый маленький венский театр, до недавнего времени специализировавшийся на музыкальных представлениях и оперетте. Он назывался Театр на Вене в честь речки Вены, рядом с которой расположен и которая именно здесь выходит на поверхность. Теперь этот театрик гордо именуется Новым венским оперным театром и обещает в будущем превратиться в классический музыкальный театр. Одно только это здание, фасадом обращенное к Нашмаркту, истинная жемчужина, но и в соседних переулках и позади Легаргассе немало примечательного.

Всякий, кто идет на Нашмаркт, не пропустит здание, которое венцы ласково называют «золотой кочан». Это здание — музей Сецессион — само по себе явилось знаковым для нового архитектурного направления, которое так и называется в честь него — стиль сецессион. На фасаде под куполом можно прочитать лозунг, отражающий кредо искусства той эпохи: «Веку — его искусство. Искусству — его свободу». Это здание известно по всему миру. Ни одна книга, ни одна статья или фильм о Вене на рубеже XIX–XX веков не обходятся без его фотографии.

Глава шестая

Климт и его поклонники: вчера и сегодня

Неподалеку от Нашмаркта находится место, где собственно родилась идея создания музея Сецессион, да и вообще возникло направление искусства, объединившее многие течения и названное новой венской школой. И конечно, встреча молодых бунтарей от искусства и главного инженера Венской городской железной дороги Отто Вагнера не была простым совпадением. Либо возвращаясь с работы, либо шагая в обеденный перерыв по Линке Винцайле, а затем по крутым переулкам, ведущим к улице Марияхильфер, Отто Вагнер открыл однажды для себя на улице Гумпендорфер один из лучших кофейных домов Вены — «Кафе Шперль». Уже тогда, в начале 1880-х годов, здесь собирались писатели и художники, которые хотели внести свежую струю в искусство. Кафе и сегодня существует под тем же именем, и даже интерьеры почти не изменились за прошедшие с того времени десятилетия. Здесь все построил основатель кафе, Якоб Ронахер — это имя также памятно в связи с музыкальным театром на Сайлерштатт, — и выбор пал на архитектора вовсе не случайно. Дело было поручено одному из лучших учеников Теофиля Ханзена, спроектировавшего многие дома на Ринге. Но кофейный дом лишь пару месяцев просуществовал под именем и под руководством Ронахера, и уже в 1880 году заведение перешло в распоряжение герра Шперля. К сожалению, до нас дожила лишь его фамилия, а об имени этого господина ничего не известно. Через три года владелец кафе вновь сменился, но название на вывеске осталось прежним и сохранилось и по сей день.

С самого начала, когда кафе еще только открылось, его особую атмосферу определили посетители — художники, артисты и кадеты находящегося поблизости Императорского и королевского военного училища, вкусам которых в той или иной мере соответствовал выбор предлагаемых напитков и всего остального. Так, особым напитком этого заведения, его, как принято говорить, «специалитетом», является ликер «Лагерфойер», что переводится с немецкого как «бивачный костер». Биллиардные столы неизменно занимают здесь в обоих залах особенное почетное место, чтобы критики и люди, причисляющие себя к богеме, могли разрядить высокий накал своих жарких дебатов.

Хроника — а точнее, постоянно бывающие здесь писатели — отмечала, что художники из завсегдатаев «Шперля» любили рисовать на мраморных столешницах эскизы будущих картин, а кельнеры порой неделями сохраняли эти работы и бесконечно долго оттягивали момент отмывания таких столиков. Случалось, что, ощутив внезапный прилив вдохновения, художники просили немедленно принести им чистую бумагу, и многие возникшие в подобном порыве произведения украшают сегодня сокровищницу музея Альбертина.

Споры среди регулярно встречавшихся здесь художников постоянно касались вопросов об определении сущности современного им человека и поисков соответствующего языка визуальных форм. Этим они оказались близки размышлениям и воззрениям Отто Вагнера, который пытался найти ответ на схожие вопросы в своих архитектурных решениях. И в результате он стал горячим сторонником этого кружка, когда в 1897 году Густав Климт основал движение сецессион, ставившее целью взорвать недвижимые основания традиций. Движение назвало свой журнал «Ver Sacrum» («Весна священная»)[8], и это уже само по себе стало знаком, возвестившим новую эпоху. Среди печатавшихся в журнале авторов — Райнер Мария Рильке, Германн Бар и Гуго фон Гофмансталь. Отто Вагнер был полностью согласен и с символом движения, воплощенным в программном рисунке Климта «Nuda veritas» («Обнаженная Истина») для первого номера журнала, — фигура обнаженной женщины держит в руке зеркало, в котором современный человек должен увидеть свое истинное лицо.

До основания движения сецессион Густав Климт был молодым мастером старой школы и немало потрудился над интерьерами десятков новых дворцов на Рингштрассе. Росписи в Бургтеатре и в Музее истории искусств еще вполне традиционны и очень отличаются от дальнейшего направления его творчества, преодолевающего традиции прошлого в поисках новых ориентиров искусства. Однако именно те первые работы принесли ему общественное признание и славу к 1890-м годам, а как следствие и новые государственные заказы, хотя к этому времени Климт уже стал одним из инициаторов движения сецессион. Плафоны, выполненные для актового зала нового университетского здания в 1904 году, положили конец прежнему безоговорочному одобрению общества. Поиски истины достигли в творчестве Климта накала, который оказался чрезмерным для его заказчиков. Полное охлаждение отношений завершилось тем, что Министерство просвещения не утвердило избрание художника на должность профессора Академии искусств. Климт тяжело переживал это фиаско, за которым не замедлил последовать конец политической поддержки сецессиона. Художник отказался от выполнения общественно значимых заказов и с тех пор писал лишь портреты великосветских дам и натюрморты — к радости грядущих поколений.

К этому времени увенчанный золотым куполом Сецессион уже возвышался в начале Нашмаркта словно некий языческий храм новой религии поклонения искусству. Здание проектировал Иозеф Ольбрих, талантливый ученик Отто Вагнера. При этом внутреннее пространство было оставлено полностью открытым, что в те времена было революционным новшеством. С именем Ольбриха в Вене связано еще одно здание — дом Объединенного теннисного клуба. Афишу, возвещавшую о первой выставке в Сецессионе, изготовил Климт. «Бетховенский фриз» из трех аллегорических панно, и по сей день украшающих изнутри золотокупольное здание Сецессиона, был выполнен Климтом к открытию Бетховенской выставки, прошедшей с огромным успехом. Толчком к ее проведению послужило прибытие в Вену знаменитой статуи лейпцигского скульптора Макса Клингера «Бетховен», которую художники сецессиона поместили в центр своего храма искусства словно святыню. На открытии выставки Густав Малер продирижировал исполнением Девятой симфонии Бетховена в сокращенной аранжировке.

Другие места, связанные с именем Климта

Сецессион и по сей день остается главным пунктом программы Вены на рубеже веков для всех поклонников Климта. Одновременно он может служить отправной точкой для экскурсии по местам Отто Вагнера, поскольку здесь же, на Нашмаркте, начинается целый ряд уже упоминавшихся домов, относящихся к югендстилю. Музей, существующий как «внутреннее пространство венского сецессиона», стремится и сегодня, верный прежним традициям, предоставить пространство современным новейшим течениям искусства, и параллельно с выставками здесь проходят симпозиумы, посвященные поискам новых стилей, взглядов и методов.

Сецессион не является главным выставочным залом картин Густава Климта, хоть здесь и находится «Бетховенский фриз». Творчество всемирно признанного художника представлено еще в двух достаточно обширных собраниях живописи Вены. Более старое из них — Австрийская галерея — размещается в Бельведере, летнем дворце принца Евгения, где можно найти самые известные картины Густава Климта.

В последние годы обнаружились некоторые неясности в вопросах правомочности государственного владения некоторыми картинами, и поэтому экспозиция несколько сократилась. Оформленные задним числом или вообще под давлением документы нацистского периода приковали внимание общественности к разграблению и незаконному присвоению ценного имущества перемещенных, высланных или замученных лиц. В результате проверки в ходе новой инвентаризации многие музеи обнаружили характерные пометки, свидетельствующие о происхождении отдельных экспонатов, и это возродило надежду наследников жертв нацизма вернуть права собственности на украденные шедевры. И дело не в том, что они раньше будто бы не могли доказать, что какая-либо картина (ныне стоящая целое состояние) была ранее похищена или отнята у их предков под давлением или угрозами. В свете открывшихся обстоятельств, возможно, самым шокирующим для общественности стало, что подобное происходило не только в ужасные годы войны, но и уже после ее окончания. В первые послевоенные годы Австрийская Республика выдавала разрешение на вывоз оставшейся части коллекции только в обмен на дарственную, оформленную на фактически украденное произведение искусства. Интерес к собранию картин Климта в Бельведере в значительной мере возрос в связи с тем, что никто теперь толком не знает, как долго здесь будут выставлены некоторые картины. В первую очередь это касается картин из собрания бывшей модели и подруги Климта Адели Блох-Бауэр, наследники которой заявляют о своих правах собственности. После тяжелого семилетнего разбирательства австрийский арбитраж вынес наконец неутешительный для государства вердикт: картины являются собственностью 90-летней Марии Альтман, проживающей в США. И поскольку Австрия не может заплатить за оцененные в 250 миллионов евро «золотой портрет» Адели и 4 других картины, то она вынуждена будет с ними проститься.

Еще один беспрецедентный случай, когда картина не смогла вернуться после выставки в Нью-Йорке из-за сомнений в праве собственности, коснулся произведения уже не Густава Климта, а его современника Эгона Шиле. Заморский арест был наложен не на собственность Бельведера, а на экспонат коллекции Леопольда — большое собрание картин рубежа XIX–XX веков, которое разместилось в 2001 году в квартире-музее в районе порта и явилось новой гордостью Вены.

Рудольф Леопольд — коллекционер

Если вам повезет, то в белом здании внутри двора отреставрированного старинного ансамбля в стиле барокко вы встретите седобородого господина и его жену. Оба всегда готовы провести маленькую экскурсию независимо от того, кто перед ними, знаток или дилетант. Эти пожилые люди сразу же молодеют, расцветают, и глаза их начинают сиять, стоит им заговорить о своих любимых картинах. Будто они долго ждали и наконец дождались момента, чтобы доверить вам воспоминания о событиях своей личной истории и жизни.

И это совершенно неслучайно, поскольку эта коллекция (а она стоит целое состояние и насчитывает от 400 до 500 произведений, которые предлагается осмотреть) наполняет собой каждый день жизни профессора офтальмологии, родившегося в 1925 году, и его жены. Все собрание представляет собой удивительный материал, насчитывающий 5200 единиц хранения, и его профессор передал государству за 2,2 млрд шиллингов (160 млн евро) — четверть стоимости всей коллекции — и за обязательство устроить отдельный музей в целях дальнейшего сохранения и умножения коллекции. В специальном постановлении об учреждении этого музея, для краткости именуемом «Законом Леопольда», среди прочего специально оговорено, что профессор Леопольд пожизненно является членом президиума попечительского совета музея. Все обязательства были соблюдены, и музей был организован. И кому, как не профессору Леопольду, быть его пожизненным директором, коль скоро вся его жизнь так тесно связана с этой коллекцией. Но протянувшиеся через всю жизнь отношения связывают профессора с творчеством не только Климта и Шиле, но и других знаменитых австрийских художников XX века.

Но в наследство Рудольф Леопольд получил вовсе не искусствоведческие знания или традиции коллекционера. Его отец, инженер аграрного профиля, выйдя на пенсию как служащий министерства сельского хозяйства, дожил до весьма преклонных лет. Поэтому, видимо, и зародился у Рудольфа интерес к биологии, который впоследствии привел его на медицинский факультет. Уже будучи студентом-медиком, в 22 года он обнаружил удивительную восприимчивость к цвету и форме, способным так достоверно и красочно воспроизводить окружающий мир. И тогда же решил покупать и собирать предметы, удивившие его и подарившие ему эту радость нового взгляда. Наибольшее впечатление на него производили в то время картины XIX века, но здесь имелись определенные трудности уже потому, что тогда они были попросту недоступны. На одном из книжных аукционов в конце 1940-х годов ему достался каталог произведений Эгона Шиле, которые тогда сильно осуждали за неприкрытый эротизм. Леопольд сразу же понял, что это настоящая находка. В 1950 году он разыскал Артура Ресслера, который некоторое время поддерживал личное знакомство с художником и, по слухам, был не прочь расстаться с некоторыми ранними работами Шиле. Молодой коллекционер основательно изучил вопрос и подготовился к предстоящей встрече. Его познания так потрясли Ресслера, что он согласился продать Рудольфу Леопольду картину Шиле «Мертвый город» по льготной цене. С тех пор начинающий врач все деньги, какие мог, тратил на покупку картин Шиле. Ему не приходилось платить слишком много, из-за пуританской стеснительности венцев Шиле не был тогда востребованным художником, его автопортреты в обнаженном виде ни разу не выставлялись на всеобщее обозрение на аукционах «Доротеум», и Леопольд мог их покупать практически за бесценок.

Интерес Леопольда довольно быстро распространился на творчество Климта и почти неизвестных мастеров прикладного искусства венской школы. Он познакомился с братом Рихарда Герстля и буквально за гроши стал обладателем его потрясающих работ. Между тем Леопольд снискал себе известность как выдающийся специалист по творчеству Шиле, которому присылали на экспертизу некоторые картины, чтобы установить подлинное авторство.

Однако Леопольда не оставляло желание поближе познакомиться и с другими произведениями этого художника. Еще в 1950 году он предоставил некоторые экспрессионистские картины из своего собрания, написанные в 1910–1915 годах, для выставки в Амстердаме. Хотя шумиха вокруг заново открытого немецкими искусствоведами Шиле долго не затихала, Леопольд все еще не был удовлетворен и не спешил праздновать победу, он хотел настоящего прорыва, который и произошел в 1964 году. Первая достаточно представительная выставка, посвященная творчеству Шиле, состоялась в лондонской Галерее Мальборо и имела большой, вполне предсказуемый успех, причем по двум причинам: из-за яростного негодования публики, возмущенной бесстыдством и эротизмом Шиле, и из-за общего восхищения и ликования его поклонников. В следующем году Леопольд повез работы Климта и Шиле в нью-йоркский Музей Гуггенхейма, причем действовал при этом против собственных интересов, поскольку утратил таким образом возможность покупать что-либо дешево.

Основу сегодняшнего собрания составляют 220 живописных полотен и рисунков Шиле общей стоимостью почти миллиард евро. Профессор Леопольд (хоть он и ворчит из-за недостаточного количества лифтов в новом здании) — счастливейший человек. Осуществилась мечта всей его жизни, его сокровищами ежедневно любуются сотни людей, и это приносит ему куда больше радости, чем он испытывал в те времена, когда картины хранились в его доме в престижном пригороде Вены. С тех пор как коллекция переехала в музейное помещение, они с женой большую часть дня проводят в «своем» музее. И работают не просто как экскурсоводы, ему как директору приходится решать множество административных вопросов, да и организация как минимум трех специализированных выставок, дополняющих постоянную экспозицию, требует немалых усилий. Как правило, эти выставки он курирует сам: выбирает произведения из собственных запасников, а также привлекает экспонаты из других коллекций в порядке обмена.

Организация музея, с его точки зрения, подобна обустройству родильной палаты, причем совершенно буквально, и, вероятно, именно поэтому в этом сияющем белизной кубе из ракушечника внутри больше света, чем в соседнем Музее современного искусства. Ощущение глубины пространства придает планировка атриума, а также вмонтированные в пол стеклянные панели, сквозь которые можно видеть нижние этажи. Постоянная экспозиция тоже была устроена не без творческого участия директора: столь любимые им картины Шиле выставлены в помещении с прозрачной стеклянной крышей, чтобы они максимально освещались естественным светом. Климту отведено место при входе, среди произведений прикладного искусства малоизвестных художников венской школы, великолепных образцов мебели югендстиля и предметов интерьера, относящихся к периоду рубежа XIX–XX веков. Порядок определяется хронологически и отнюдь не в соответствии со стилистическим родством: на одном этаже с произведениями Климта, рядом с работами Иозефа Хоффмана и Коломана Мозера соседствуют картины Рихарда Герстля. Нижний этаж отведен XIX веку: Фердинанд Вальд-мюллер, Фридрих Гауэрман, Михаель Недер, Эмиль Якоб Шиндлер, Карл Шух, Тина Блау. В более дальних помещениях выставлены графические работы XIX и XX веков и среди них рисунки Шиле и Климта. Оба верхних этажа отведены экспрессионистам и австрийскому искусству периода между двумя мировыми войнами. Здесь также находится и гордость Леопольда — зал Колига. На самом верху произведения Шиле окружены залами с полотнами Герберта Бекля, Ганса Белера, Иозефа Добров-ски, Альбин Эггер-Линц, Антона Файстауэра, Оскара Кокошки, Макса Оппенхаймера и Альфонса Вальде.

Глава седьмая

60 000 квадратных метров — поле культуры

Музей Леопольда, конечно, лишь часть культурного комплекса, который хоть и является в некотором смысле единственным в Европе, тем не менее уже с момента проектирования расколол общественное мнение горожан на два лагеря. Более 25 лет венцы обсуждали, должен ли существовать музейный квартал или нет, и если да, то как именно. К единому мнению не пришли даже ко времени открытия, но прошли годы, музейный квартал потихоньку обживался, и все хорошее, что здесь происходило, говорило само за себя. Конечно, местный патриотизм также сыграл свою роль: Вена с ее полутора миллионами жителей теперь относится к десятке крупнейших мировых культурных центров. Музейный квартал получил даже прозвище «Муква» (MQ), а если в просторном внутреннем дворе проводится фестиваль, то приток масс гарантирован.

Причиной споров и сомнений послужила та же уникальность комплекса, за которую не устают его хвалить, а именно — то, что квартал объединяет в себе старинную архитектуру и новые строительные решения. Нетрудно найти множество примеров того, как во многих городах средневековые церкви прячутся среди небоскребов и уже в центре многих старинных музеев встроены современные помещения, чтобы обеспечить надлежащий уровень технологического обслуживания хранилища. А вот в «Муква» все иначе. Здесь старое и новое объединены функционально. И в построенных в XVIII веке по проекту Фишера фон Эрлаха барочных зданиях оборудованы культурные учреждения так же, как и в прилегающих домах, — и таким образом возникло совершенно особенное единство.

Вытянувшийся на 370 метров желтый, как дворец Шенбрунн, фасад императорских конюшен скрывает совсем не то, что ожидает посетитель, когда входит через великолепные ворота и попадает в просторный внутренний двор. Когда приходишь сюда в первый раз, то невозможно сдержать своего разочарования при виде двух неуклюжих кубических построек по углам, абсолютно не гармонирующих с изящным зданием в стиле барокко. И трудно решить, какое из двух сооружений выглядит более вызывающе: мрачный темный базальтовый куб кажется чем-то вроде крепости, войти в которую можно только по крутой боковой лестнице. В этом здании — почти не допускающем внутрь естественное освещение, как становится ясно уже по его внешнему виду — весьма плотно размещены коллекция Музея современного искусства (MUMOK) и собрание Людвига. Другое здание, Музей Леопольда, хоть и сияет снежной белизной и имеет атриум, но выглядит ничуть не лучше. Оба модернистских куба снаружи связаны лестницей с помещениями бывших императорских зимних конюшен, поскольку расположены на склоне. Перепад высот составляет 30 метров, а ведущая от Музея современного искусства лестница и кофейный дом, относящийся уже к расположенному в центре ансамбля барочному корпусу Кунстхалле, по замыслу авторов проекта призваны объединить столь стилистически разные постройки. Оба больших новых музея имеют подземные этажи, поэтому в лифтах, которых к тому же явно недостаточно, вечная путаница из-за нумерации уровней. Однако нарекания к строителям завершились переделками лишь в помещении Музея современного искусства.

Центральный корпус Кунстхалле скрывает за позднебарочным фасадом простые, ясные и чистые формы. Выставочный комплекс, ранее временно размещавшийся в желто-голубых «коробках» ИКЕА на Карлсплатц, обрел наконец свое окончательное пристанище в этих залах, которые отлично подходят для временных экспозиций. Здесь же находятся и два больших театральных зала, Е и G, вполне пригодных для профессиональных постановок, в которых всегда проходят недели Венского фестиваля, а также время от времени гастрольные спектакли. Именно в этих залах удалось спасти то из прошлого убранства, что еще подлежало восстановлению. И хотя на лестничных пролетах и переходах никто и не пытался воспроизводить барочные украшения, тем не менее они отлично сочетаются с отреставрированными интерьерами. В стенах залов кипит активная танцевальная жизнь. Они прекрасно для этого оборудованы и потому здесь работают не только лучшие представители мира танца со всего света, но и местная экспериментальная студия.

Наряду с прочим используются и два прилегающих двора бывших конюшен. Отдельное крыло отведено Венскому архитектурному центру. Его выставки, информационно-коммуникационный центр, библиотека и отнюдь не в последнюю очередь кофейня занимают немалую площадь. С архитектурной точки зрения интересно решен интерьер кафе, причем в значительной степени благодаря сохранившимся старинным фрагментам.

В другом дворе, со стороны улицы Мариахильфер, расположился Детский музей. Это совершенно особенное место, все его экспонаты интерактивны, они рассчитаны на активное сотрудничество с детьми. С одной стороны, это выставка, а с другой — скорее, творческая мастерская с продуманными пояснениями. Детский музей не принимает отдельных посетителей, сюда приходят группами по предварительной записи.

Здесь же находился и Музей табака, который когда-то открылся в маленьком дворике на улице Мариахильфер, а позднее вполне естественно присоединился к музейному кварталу. Довольно быстро выяснилось, что хотя его старинные экспонаты и рассказывали многое об истории табачного дела, а присоединение к музейному кварталу сулило обоюдную выгоду, но посетителей оказалось все же слишком мало. Быть может, отчасти потому, что все остальное в этом квартале кажется значительно более интересным. Осенью 2003 года Музей табака в конце концов тихо закрыли, потому что не нашлось охотников брать на себя все возрастающие расходы на его содержание ради 7–8 посетителей в день. К счастью, многие из его вызывающих любопытство экспонатов можно видеть и сегодня. Прежняя выставка стала частью Венского театра джунглей при Детском музее, что традиционно сопровождалось трехдневным праздником. Помещений множество, и здесь предлагаются увлекательные программы для больших и маленьких, и это разнообразит фестивальную жизнь города мероприятиями, адресованными прежде всего юным.

Но существует еще одно выставочное помещение — под названием Q21, которое предоставляет место для небольших и независимых культурных инициатив. Это место похоже на коридор, здесь располагаются музейные киоски, где продаются красивые сувениры, книги и открытки, но, кроме прочего, тут можно проводить небольшие тематические выставки и презентации. Но поскольку Q21 занимает верхний этаж, то его можно использовать еще лучше: венский общинный совет построил здесь десять квартир-мастерских, которые предоставляются на определенный срок юным художникам и стипендиатам, прошедшим строгий отбор. Q21 рассчитывает, по меньшей мере, на их работы, ведь если надежды оправдаются, то рано или поздно мастерская станет первым выставочным залом новой мировой знаменитости.

К музейному кварталу сооружен выход из станции метро. И вновь не просто так: переход на станции второй линии с улицы Мариахильфер на Бабенбергерштрассе украшен статуями, а спуск — увеличенными рисунками, чтобы пассажиры могли не только услышать, но и почувствовать, куда они попали. При подъеме и спуске изображения начинают срастаться в четыре монументальных фигуры. Скульптуры Руди Ваха — наполовину итальянца, наполовину тирольца — призваны заинтриговать всех прибывших и побудить их пойти в музейный квартал, чтобы разобраться в конце концов, о чем же, собственно, идет речь.

Немного истории

Музейный квартал представляет собой архитектурный ансамбль позднего барокко. Реконструкция была произведена через 280 лет после его возведения. В 1720 году Карл VI поручил архитектору Фишеру фон Эрлаху построить императорские конюшни. И гениальный зодчий, как всегда, создал нечто поистине поразительное. Правящая династия использовала помещения по прямому назначению вплоть до 1850 года, когда они оказались слишком тесными. Леопольд Майер получил заказ на расширение комплекса. И вплоть до падения монархии здесь по-прежнему размещались конюшни и манеж, который использовался зимой, поскольку находился вблизи от Хофбурга. После образования республики здание, которое с тех пор называется Мессепаласт (Дворец ярмарок), было занято под проведение торговых ярмарок и выставок. Все более ветшавшие стены видели отныне лишь книжные базары да благотворительные мероприятия, и так вплоть до первой австрийской эротической выставки.

В 1977 году стало окончательно ясно, что далее просто подновлять здание бессмысленно, и было решено создать здесь новый культурный центр. После бесконечных дебатов и протестов всей округи в 1990 году международное жюри выбрало план реконструкции — проект принадлежал известному венскому архитектурному консорциуму. Но последнее слово еще не было произнесено. По требованию венцев проект «башни-читальни» был отклонен. Эта кампанила высотой в 70 метров, где должны были разместиться библиотека и читальные залы, помимо прочего была призвана закрыть вид из Внутреннего города на несокрушимый бункер с башней для зенитных пушек, оставшийся со времен Второй мировой войны. Но венцы сочли, что достаточно с них уже одной башни, которая портит вид панорамы, открывающейся из Хофбурга, и проект отклонили. Из-за этих дебатов строители приступили к работам в музейном квартале с опозданием.

Начало строительных работ в апреле 1998 года стало памятным днем. Город и строители устроили «день разграбления» — каждый мог прийти, чтобы выломать, сломать или унести с собой все, что захочет. Три дня не иссякал поток жителей и жительниц Вены, организованно и с применением техники крушивших и уносивших арматуру, лампы, фонари, радиаторы, кто на память, кто для дальнейшего использования. Идея была отличная и оправдала себя. Казалось бы, весь старый хлам, который нельзя использовать при перестройке, надо просто выбросить. Но и здесь венцы не разочаровали: они сработали быстро, чисто и аккуратно.

Собственно строительство продвигалось сравнительно быстро и твердо по графику. Это был прекрасный пример сотрудничества федеральных и местных властей, свободного от мелочных политических игр и подчиненного одной цели: преобразить Вену. Федеральные власти оплатили 75 % стоимости всех работ, что составило 2 млрд шиллингов (145 млн евро), а общинный совет Вены — 25 %, права собственности поделили в том же соотношении. Вот только с расходами на эксплуатацию все обстоит не так гладко. Стоит вспомнить, что в последнее время в мире многое существенно изменилось и при всей ее щедрости Австрии приходится экономить даже на культуре.

Ансамбль, занимающий 60 000 квадратных метров, — лишь преддверие исторического центра Вены в расположенном выше и совершенно отличающемся 7-м районе. От двух «сапожных будок» лестница ведет вверх, и, поднявшись, вы оказываетесь в совершенно другом городском квартале. Всего несколько шагов — и вы в мире богемы. Настроение в романтических маленьких уголках, галереях, кафе, гостиницах совершенно иное, чем то, что мерещилось перед входом в музейный квартал, где в барокко особняков и дворцов Рингштрассе воплотились помпезность, сила, мощь и богатство империи. Между двумя городскими уровнями расположены шедевр позднего барокко — отреставрированные бывшие конюшни, а за старыми фасадами — современные новостройки.

Во многом собрания, представляющие те или иные стили в разных галереях, пересекаются и дополняют друг друга. Материалы коллекции Музея Леопольда логически продолжают экспозицию находящегося на другой стороне улицы Музея истории искусств, завершающуюся началом XX века. А вот собрание Музея современного искусства, существенно пополнившееся в последние десять лет под руководством венгра директора Лоранда Хедьи, вновь фокусируется на эпохе модерна, на творчестве Шиле, Климта, Кокошки. И все это дополняется современным искусством в стенах Кунстхалле и Q21.

Число посетителей значительно возрастает во время уже традиционной акции «Длинная музейная ночь»: в одну из суббот в начале лета или осени все музеи можно посетить по единому билету в течение ночи, организовываются специальные программы, работает общественный транспорт. Предлагается посмотреть абсолютно все, что вызывает хоть какой-то интерес.

На территории музейного квартала жизнь бьет ключом. Венцы приняли в свое сердце новый квартал и, похоже, хотя точно утверждать трудно, даже мрачное угловатое здание Музея современного искусства. Здесь постоянно что-то происходит: регулярно проводятся музыкальные вечера, кинопросмотры, прослушивание коллекционных записей. Даже палатки, в которых во время недели Венского фестиваля публика встречается с любимыми артистами за воротами квартала, тоже являются частью Музейного квартала. Все кофейни и кафе переполнены, и в первую очередь расположенные поблизости в 7-м районе. Недаром венцы долго возмущались, что жертвами строительства пали многие винные кабачки и пивные, столь милые и памятные их сердцам.

Глава восьмая

От торговца к коллекционеру, или Богат, кто делится искусством

В давно прошедшие времена богатые обладатели собраний произведений искусств хранили их в собственных дворцах. Если им не хватало места, они просто пристраивали к зданию новое крыло для размещения очередной коллекции. Во время строительной лихорадки последней трети XIX столетия император Франц-Иосиф нашел новое решение. Когда коллекция перестала помещаться на всех имеющихся площадях, он повелел возвести специальное здание напротив Хофбурга, прямо на Ринге. Помпезное здание императорской сокровищницы распахнуло свои двери в 1891 году, хроника того времени назвала его Придворным музеем истории искусств, вскоре слово «придворный» почило вместе с монархией, но остался всем известный Музей истории искусств. Не только хранящиеся здесь шедевры, но и интерьеры, купол, мраморные лестницы, стенные и потолочные росписи стали сенсацией еще при открытии и продолжают восхищать и сегодняшних посетителей.

Мечта каждого серьезного коллекционера — поделиться с другими радостью, которую дарят собранные им сокровища. С исчезновением великих меценатов, в условиях жесткой программы экономии государственных средств не многим дано построить отдельный музей для своей коллекции.

Но и нынче случаются подобные чудеса. Так произошло, например, с Рудольфом Леопольдом, чей музей со временем стал частью музейного квартала. И он не первый в Австрии, кому представился такой случай. Возможно, Карлхайнц Эссль не такой известный коллекционер и знаток австрийского искусства начала XX века, как венский офтальмолог, но тем не менее музей в Клостернойбурге открылся на год раньше Музея Леопольда. Конечно, супруги Эссль построили его на свои средства, не желая и не имея возможности рассчитывать на помощь со стороны, но они намеренно пошли на эту жертву, и их расчеты оправдались: коллекцией Эссля интересуются многие. В соседнем Шемер-Хаусе, всего в нескольких сотнях метров от музея, с 1986 года регулярно проводятся выставки, и их охотно посещают. Клостернойбург находится на границе территории Вены, сюда можно доехать городской железной дорогой, и здесь супруги Эссль развернули бурную общественную деятельность. Помимо прочего именно бюро в Шемер-Хаусе руководит работой всех строительных супермаркетов концерна «Баумакс» в Центральной Европе. И это здание с атриумом безусловно заслуживает внимания. Его стены украшают современные произведения искусства, даже после открытия музея по соседству из собрания Эссля все время что-нибудь заимствуют. А еще здесь часто устраивают встречи и концерты, в которых неизменно выступает старший из пятерых детей Карлхайнца Эссля, большой поклонник электронной музыки.

Музей на границе города

Новое здание музея стоит в месте, над которым с одной стороны нависает венский район Гринцинг, а с другой — рукой подать до монастыря Клостернойбург, между Дунаем и виноградником. Здесь все, от волнистой крыши до последнего уголка, призвано дарить радость общения с искусством, и это очаровывает каждого, кто хоть немного интересуется современными течениями. Хайнц Тезар, домашний архитектор семьи Эссль, весьма удачно спроектировавший Шемер-Хаус, основой своего плана выбрал трапецию. Свободно парящая, изогнутая волной крыша сообщает большому залу верхнего этажа особую легкость. Собственную атмосферу имеют и семь маленьких залов так называемой галереи, расположенной в нижних этажах; расположение окон тщательно продумано, и естественный свет дополняет почти неотличимое от него искусственное освещение, предусмотренное для 3200 м2 выставочной площади.

Музыкальные склонности и амбиции молодого Эссля тоже были учтены при проектировании. Полукруглая, открытая, но тем не менее отделенная от других помещений ротонда обеспечивает отличную акустику как для докладов, так и для и электронной музыки. Предусмотрено также место для проведения симпозиумов и встреч современных художников и их почитателей. В среде художников хорошо знают и любят супругов Эссль. В лучах рампы перед широкой общественностью они появились всего лишь раз — в связи с открытием музея. Наверное, дело обстоит так потому, что они не принадлежат к элите венского общества, не мелькают на экране телевизора, не имеют своей ложи в Опере и не завязывают полезных связей на громких мероприятиях. В середине 1990-х они не отправились на суд к Понтию Пилату, когда служащий Венского самоуправления, который подписывал решения относительно вопросов искусства, назвал их уникальную и исключительно австрийскую коллекцию «провинциальной». Они приняли упрек в односторонности близко к сердцу и начали покупать картины за границей, пересмотрели свои финансовые планы и начали строить музей без гроша общественных денег, без льготных кредитов, без лишнего шума, без саморекламы, верные «провинции», Клостернойбургу.

И все это ради того, чтобы их коллекция, выросшая за 40 лет, обрела наконец достойное место и могла радовать других людей. Надо заметить, что в действующей экспозиции представлены всего 10 процентов из 4000–5000 единиц хранения, среди которых произведения современного австрийского искусства послевоенного периода, в последнее время дополненные творениями западноевропейских и американских художников.

Коллекционер и владелец музея Карлхайнц Эссль происходит из старой купеческой семьи. Будучи экономистом, в 1959 году он изучал торговые центры в США и там познакомился с Агнес Шемер, которая тогда работала в Нью-Йоркской галерее. Агнес и сама пробовала заниматься живописью, но оказалась достаточно самокритичной, чтобы оставить это занятие. Там, в Нью-Йорке, они вместе открыли для себя тогда еще не оцененное в Австрии по достоинству современное искусство. Хотя любовь к жене и живописи свято сохраняется и по сей день, все же не оставляет чувство, что именно страсть к коллекционированию вдохновляла этого пуританина добиваться успеха в бизнесе, материального благополучия, чтобы «просто было на что купить картины». Женившись, Эссль стал членом семьи Шемер, в которой все занимались продажей строительных материалов и угля, и, как только стало известно о первых значительных приобретениях предметов искусства, юные супруги получили выговор от тестя, считавшего, что нечего разбазаривать деньги на «размалеванные холсты».

В середине 1970-х Карлхайнц Эссль открыл собственное дело, инвестировав средства в строительные гипермаркеты самообслуживания. Он своевременно распознал потенциал нового направления «сделай все сам», и эта смелая идея оказалась поистине золотой жилой — так возникли материальные предпосылки для серьезных приобретений живописных полотен. Глубоко верующий человек, отец пятерых детей, Эссль жил с родителями жены под одной крышей до самой их смерти, но никогда не рассматривал приобретение картин как вложение денег, он коллекционировал просто из любви к искусству. Так и сегодня он на все упреки в некотором однообразии художественного выбора отвечает, что покупает то, что ему нравится, и вовсе не хочет здесь что-либо менять.

Конечно, он видит определенные параллели между своей предпринимательской деятельностью и коллекционированием. И то и другое требует творческого подхода, фантазии и гибкости, признается он. К своим обязанностям в музее и к тем, что связаны с проведением выставок, а не только с расширением коллекции, он относится весьма серьезно и с научной дотошностью. В экспозиции представлены крупные художники — Харальд Семанн, Петер Баум, Виланд Шмид и не в последнюю очередь венгерский искусствовед Ласло Беке.

Теперь все свободное время г-на Эссля занимают пополнение коллекции и выставки. И он может позволить себе несколько больше, поскольку дети его подросли и в 60 лет он передал повседневные обязанности по ведению бизнеса своему старшему сыну Мартину. Теперь в семейной усадьбе, спроектированной Хайнцем Тезаром, фрау Агнес приходится готовить во время ежемесячных семейных сборов уже для 23 человек. Любовь к живописи не просто характеризует эту семью, но и находит отражение в образе фирмы. Служащие Шремер-Хаус всегда могут выбрать, какую картину они хотели бы повесить в офисе, а господин Эссль утверждает, что вблизи произведений искусства повышается творческая активность сотрудников.

Музей Эссля предоставляет место, где могут заявить о себе новые молодые таланты. «Рождение художника» — так называется одна из небольших экспозиций, отбор картин для нее — задача попечительского совета. В Шремер-Хаус всегда запланированы маленькие — по случаю дня рождения или еще какому-нибудь подобному поводу — домашние концерты. И те, кому довелось на них бывать, могут сказать, как много значат для них это дружеское общение, это совершенно особое меценатство, умножающее радость творчества и предоставляющее новые возможности.

Следствием и весьма убедительным ответом на обвинения в провинциальности явилась выставка по случаю открытия музея, которую курировал директор амстердамского Музея Стеделик. Обстоятельства сложились так, что коллекция в одночасье вышла на международный уровень, вопреки тем, кто не верил в современное австрийское искусство, которое (и теперь в этом мог убедиться каждый) достойно выдержало сравнение с зарубежными достижениями. Мнению директора нидерландского музея можно доверять: Руди Фукс не один десяток лет следит за развитием различных направлений современного искусства в мире и в 1982 году был куратором самой большой посвященной ему художественной выставки «Документа» в Касселе. Г-ну Фуксу хорошо известно, как тяжело завоевать место под солнцем современному искусству в Австрии, где художественные вкусы столь консервативны. Он тоже полагает, что собрание Эссля несколько однобоко, поскольку он явно предпочитает одни направления другим, но не видит в этом ничего плохого. В конце концов, речь идет о личных предпочтениях коллекционера и его частной коллекции. Существенно то, что 4000 австрийских и 500 иностранных собранных произведений предоставляют возможности провести выставки на самые различные темы. Официальные власти, сгорая от стыда, принесли извинения коллекционеру и владельцу музея, а главная организация владельцев венских галерей присудила в 2003 году супругам Эссль премию Оскарт за их меценатскую деятельность.

Никогда не поздно

Коллекция выходца из Венгрии Эне Айзенбергера, насчитывающая более 1000 произведений, составлена совершенно по другому принципу и в настоящий момент не имеет постоянного адреса. Естественно, многие полотна часто отправляются с виллы в Гринцинге на выставки в Вену или в Будапешт и неизменно вызывают интерес. Вот только музея, где картины были бы прописаны постоянно, пока придется подождать. Несмотря на это, судьбу Айзенбергера-коллекционера, скорее, можно сравнить с судьбой Леопольда с той только разницей, что его увлечению меньше лет. Он тоже рос вовсе не в окружении искусствоведов и получил первые знания в этой области под влиянием жены. Но вот что самое важное: он тоже приобретает в первую очередь то, что ему самому нравится.

Айзенбергер, который до сих пор называет себя «лавочником», охотно рассказывает о том, как он начинал. Его история, в полном соответствии с размером коллекции, длится всего четверть века. С 1949 года Айзенбергер живет в Вене. В войну он служил на подводной лодке, затем уехал в Израиль, где два года воевал. В Вену он попал совершенно случайно. Тогда не было прямого авиасообщения между Будапештом и Тель-Авивом, и он просто полетел наиболее подходящим рейсом. И хотя у него не было в Вене ни одной знакомой души, он здесь застрял. Как он сам говорит, сначала он жил «спекуляцией», перепродавал поставляемую Советской армии из Венгрии салями в другие оккупационные зоны и таким образом наладил контакты в сфере торговли продовольствием. Вскоре он завел собственное дело, маленькую лавочку, где продавалась всякая всячина, магазинчик рос и в 1960 году стал первым в Вене супермаркетом. Вскоре Айзенбергер стал совладельцем большой сети продовольственных товаров «Пам-Пам и Лёва» и партнером Юлиуса Майнла. Несмотря на этот успех, он говорит, что был самым паршивым предпринимателем в мире, а мысль о том, что можно еще продавать и картины, а уж тем более их собирать, вообще не приходила ему в голову. Ему было уже за пятьдесят, когда он однажды отправился с женой-искусствоведом в Нью-Йорк и попал в музей. Он рассказывает так, будто все еще оправдывается: «Я просто не знал, что мне делать. Когда я увидел, что она четверть часа может стоять перед картиной в Метрополитен, я спросил ее, может, нам купить эту картину, чтобы она могла спокойно рассмотреть ее дома. Одно из редких достоинств моей жены — терпимость, она очень спокойно мне объяснила, откуда вообще берутся картины в музеях».

Постепенно он постиг все тонкости покупки картин, интересуясь поначалу исключительно материальной стороной вопроса. Так, однажды вначале он купил сразу целую партию картин, просто зная по опыту, что покупать оптом выгоднее, чем по одной. При этом он постоянно посещал аукционы и галереи, многое узнавал в процессе и постоянно обо всем спрашивал свою жену. В его доме уже осело более дюжины полотен, один из владельцев галереи предложил ему не пару сотен за картину, а более тысячи евро, — и тут начинающему коллекционеру открылась «истина». И вот уж прошло почти пятнадцать лет, как новая страсть захватила его, и он уже не мог заниматься ничем другим, он продал свою долю в торговой сети и посвятил жизнь коллекционированию.

За это время он обнаружил свои собственные предпочтения: бидермейер, австрийский импрессионизм, стиль сецессион, искусство рубежа XIX–XX веков и межвоенного периода. Сначала он собирал только работы австрийских художников, позже еще и венгерских, представителей других стран в коллекции нет. Его интересы во многом определила книга Альмы Малер-Верфель. Увидев картину Эмиля Якоба Шиндлера, он тут же произнес: «Ага, отец Альмы Малер». Шиндлер — центральная фигура его коллекции, и если Айзенбергера спросить, что он взял бы с собой на необитаемый остров, то он назвал бы произведения этого художника. Легко понять, чем его так восхищает Альма Малер: эта женщина была музой многих известных ныне художников еще в самом начале их творческого пути. Бронча Коллер, Карл Молль, Тина Блау, Ольга Визингер-Флориан, Мария Эгнер, Исидор Кауфманн — звезды коллекции Айзенбергера, ну и, конечно, венгры, полотна которых он стал покупать после смены режима: Иожеф Риппл-Ронаи, Янош Васари, Иштван Чок.

Для него важен также объект творчества. В целом, его собрание характеризуется еврейской темой. Айзенбергеру уже далеко за восемьдесят, но все свободное время он посвящает своей страсти: изготавливает рамы для картин, причем делает это мастерски и иногда по собственным эскизам. И до сих пор он не пропускает ни одного заметного события художественной жизни Вены.

Отрадно видеть, что Вена начинает открывать для себя современное венгерское искусство. Некоторые серьезные владельцы галерей специализируются исключительно на нем. Так, Ганс Кнолль содержит галереи как в Вене, так и в Будапеште, продвигая молодых художников, для которых периодически организует персональные выставки. Он просто помогает тем, кого знает, но если что-нибудь продает, то конечно берет за это деньги. Но все больше появляется венских венгров, которые вообще никак не связаны с изобразительным искусством, однако горят энтузиазмом и готовы всячески помочь в организации больших и маленьких выставок. Одни могут предоставить для них свои квартиры, другие ищут банки и страховые компании, которые готовы, исходя из деловых интересов, содействовать культурному обмену в такой форме. Среди посетителей подобных вернисажей фирмы, как правило, находят новых важных партнеров и клиентов. Обычно среди посетителей много клиентов фирм-организаторов, одни что-то покупают, в других просто просыпается интерес к незаслуженно забытым венгерским художникам. Новый круг коллекционеров формируется почти незаметно. Прежде чем любитель искусства станет Леопольдом, Эсслем или Айзенбергером, ему суждено долго жить в безвестности.

Глава девятая

Музыка, музыка, музыка!

В Вене властвует музыка. Так было всегда: богатые и бедные, утонченные ценители и обычные люди, знатоки и необразованные — все любят и знают музыку, хоть и каждый на своем уровне. Трудно отделить историю этого города от музыки.

Семейство Вечера еще не жило на Салезианергассе, И, да и сам переулок назывался еще Вааггассе (Тележная улица), потому что здесь проезжали повозки к рынку Хоймаркт (Сенному), который и сегодня известен под тем же именем. Но и его обитатели, и утонченное общество из окрестных дворцов радовались, когда 5 января 1870 года на соседней площади Карлсплатц открылся концертный зал Музыкального общества (Музикферайн). В тот январский день император Франц-Иосиф лично уложил символический последний камень нового здания, конечно, на этой церемонии присутствовали только избранные, после чего взволнованная таким событием публика направилась в Золотой зал, где уже тогда называвшийся «филармоническим» оркестр исполнил бетховенскую симфонию № 5.

Неделю спустя, когда Клара Шуман давала концерт в небольшом, только что открытом зале Брамса, случился пожар. Тогда много писали о том, что первые венские концертные залы выгорели дотла. Но их отстроили заново в рекордные сроки, и уже через несколько месяцев здесь вновь звучала музыка.

Музыкальная история Вены протекала в стенах залов, принадлежавших Обществу друзей музыки. Прекрасным примером заботы о сохранности традиций является то, что здесь и по сей день главное обстоятельство остается неизменным — как и прежде, здание принадлежит Венской филармонии, которой тогда не исполнилось и четверти века, а сейчас уже 160 лет, и, как и прежде, сияет неустанно обновляемая вычурная отделка Золотого зала. Фирма «Безендорфер» также хранит верность этому месту, она не только поставляет концертные инструменты, но и ее выставочные залы расположены в здании Венской филармонии.

Счастливцев, которые попадают под священные своды старинных концертных залов, очаровывает гармоничное звучание филармонического оркестра, так же как некогда и первых посетителей. Единственное, что изменилось с тех пор, это то, что у нынешнего поколения музыкантов развилась звездная болезнь и некоторые их концерты становятся поводом для вещей, о которых лучше бы ничего не знать: интриг, сплетен, завышенной самооценки и множества нелицеприятных вещей, которые сопровождают их ежедневные битвы и блистательные победы. Правда, всегда остается возможность простить им небольшие грехи, на такие таланты просто невозможно всерьез сердиться.

История Венского филармонического оркестра начинается 28 марта 1842 года, когда Отто Николаи, придворный капельмейстер Кертнертор-театра дирижировал в Танцевальном зале Хофбурга на первом концерте только что созданной Филармонической академии. То был первый, имевший в постоянном составе исключительно профессиональных музыкантов оркестр, который не только обеспечивал музыкальное сопровождение театральных спектаклей, но и исполнял симфонические произведения. Заслуга Отто Николаи прежде всего в том, что он воплотил давно витавшую в воздухе идею. Еще в 1785 году состоялись шесть самостоятельных концертов оркестра Венского придворного и национального театра. С тем же оркестром заключил контракт Бетховен, когда 2 апреля 1800 года впервые представил на суд публики свою симфонию № 1. А движимый желанием руководить постоянным симфоническим оркестром Франц Лахнер, первый капельмейстер Придворного оперного театра, организовал в 1833 году «Союз артистов» («Кюнстлерферайн»). Однако из-за недостатков в структуре и организации всего дела он просуществовал недолго и дал всего четыре концерта. Идея Николаи — демократическое самоуправление как источник инициативы — была революционна и заложила основу для технически и музыкально безупречного исполнения симфонических произведений. Правда, вначале жизнь оркестра вовсе не была стабильной: после того, как Николаи в 1847 году покинул Вену, оркестру трудно было держаться на плаву в течение двенадцати лет. Новая жизнь оркестра связана с именем директора Оперы Карла Экерта. Первый «Филармонический концерт» состоялся 15 января 1860 года и положил начало целой серии выступлений оркестра в рамках программы четырех абонементов. С этого момента для абонементных концертов на год выбирали постоянного дирижера, и это, как правило, был тот маэстро, чье имя называли музыканты оркестра. В 1933 году с подобной практикой было покончено, и по возможности дирижеров начали приглашать со стороны. Перечень дирижеров, работавших с оркестром с 1860-го по 1933 год, впечатляет: Отто Дессофф (до 1875-го) открывает список великих, Густав Малер руководил работой Венского филармонического оркестра с 1889 по 1901 год, Вильгельм Фуртвэнглер — с 1927-го по 1930-й. История свидетельствует, что во время правления национал-социалистов он не только руководил оркестром, но и буквально спас его. Он решительно воспротивился увольнению еврейских музыкантов, ему удалось спасти полуевреев. Этот неоспоримый факт в значительной степени перевешивает предъявленные ему позднее обвинения в том, что он регулярно выступал перед Адольфом Гитлером. Хроника тех мрачных лет сообщает, что, несмотря на постоянную угрозу роспуска оркестра, Клеменс Краусс составил новогоднюю программу 1939 года исключительно из произведений композиторов семьи Штраус, стремясь подчеркнуть истинно австрийский характер оркестра.

Репертуар определился еще при первом дирижере, Отто Дессдорфе, и затем постепенно расширялся; играли в основном венскую классику — Гайдна, Моцарта, Бетховена. Важнейшей частью истории успеха оркестра, по мнению специалистов, было то, что он получил постоянное место для выступлений, что и было одной из целей объединения Общества друзей музыки. Это подтверждается тем, что золотой век оркестра наступил, едва ему передали концертные залы. Этот период расцвета связан с именем нового руководителя, Ганса Рихтера. В период с 1875 по 1882 год свое почтение филармонистам засвидетельствовали Рихард Вагнер, Джузеппе Верди, Ференц Лист, Иоганнес Брамс и Антон Брукнер. А с приходом Густава Малера начались заграничные турне. В 1908 году оркестр внесли в реестр творческих союзов, а в 1922-м он отправился на гастроли в Южную Америку. Среди великих, которые определяли судьбу оркестра до войны, можно назвать Артуро Тосканини, а в послевоенный период — Карла Бема и Герберта фон Караяна.

Посол австрийской кулыуры — Венский филармонический оркестр

Творческий коллектив объединяет 147 музыкантов и похож на маленькое государство с собственными традициями, очень демократичной организацией, которая парадоксальным образом возникла в этой стране именно в оркестре, который очень ревностно хранит и при необходимости отстаивает заложенные некогда в его основу принципы. Эти принципы были сформулированы Отто Николаи еще на заре становления «Филармонической академии». И сегодня в оркестр принимают исключительно музыкантов, работающих по контракту в Венской опере (как когда-то в Придворном оперном театре), ансамбль совершенно самостоятелен и автономен в художественном, организационном и финансовом отношении, важные вопросы решаются на общем собрании полноправных членов коллектива, а административное управление осуществляет избираемая демократическим путем коллегия из двенадцати человек.

Но среди старых традиций есть и такие, которые явно не вписываются в сегодняшнюю реальность: Венский оркестр должен был отменить запрет дамам играть в его составе. Под давлением общественности и угрозой международного бойкота в 1997 году арфистка Анна Лелкеш, выступавшая с оркестром с 1971 года, наконец была зачислена в его состав, и таким образом исчез ореол чисто мужского клуба. Арфистка венгерского происхождения сдала свой «вступительный экзамен» 26 лет назад, пройдя его в соответствии с до сих пор действующим обычаем — за ширмой. Ее игра очаровала мужчин, они проголосовали за безымянного музыканта вслепую и были весьма обескуражены, когда из-за ширмы вышла женщина.

Поэтому Анна Лелкеш была вынуждена играть с оркестром, тщательно прячась от глаз зрителей, а вопрос о ее приеме в состав коллектива постоянно откладывался под любым предлогом. Между тем полноправное членство открывает весьма богатые возможности. В соответствии со своими талантами и обстоятельствами музыканты сначала становятся членами оркестра Государственной оперы, но далеко не сразу членами филармонического оркестра, несмотря на то что оба коллектива фактически идентичны по составу. Лишь после года испытательного срока с музыкантами заключают контракт, но и это еще не означает полноправного членства. Далее следует трехлетний испытательный срок, во время которого новичок в полной мере проявляет себя и как музыкант и как человек, и только затем его принимают в члены филармонического оркестра. Испытательный срок, конечно, может быть продлен, но недопустимо отказывать в приеме, ссылаясь на то, что женщине не положено обладать полнотой прав филармонистов.

При этом никто вовсе не пытается и никогда не пытался отрицать музыкальные таланты женщин. В игру вступают совершенно иные и хорошо известные аргументы: во-первых, молодая женщина будет рожать детей и ей придется давать отпуск и искать замену; во-вторых, дамы хуже переносят тяготы и неудобства гастрольной жизни, нарушающие покой и порядок, и потому для них потребуются дополнительные расходы, что нанесет материальный ущерб оркестру.

Члены филармонического оркестра не только блестящие музыканты, любой средний предприниматель мог бы позавидовать их финансовым успехам. Они организуют свою весьма насыщенную профессиональную деятельность с минимальными расходами и ничтожными административными издержками. В настоящее время оркестр ежегодно дает 80 концертов на родине и за рубежом помимо более 140 выступлений (и 90 репетиций) в Государственной опере. Но если им придется отказаться от своих прямых обязанностей, то они вряд ли останутся без работы. И поэтому лучше, если работодатель, принимая это обстоятельство во внимание, будет советоваться с ними. Вероятно, уже само понимание этого дает ощущение уверенности в своих силах и безопасности, а также основания для неуступчивости, с которой музыканты отстаивают свои финансовые требования. Но при этом они имеют и другие принципы, от которых никогда не отказываются: право выбирать дирижера и определять репертуарную политику. Они весьма неохотно подчиняются, и целый ряд всемирно известных дирижеров — последний из них Клаудио Аббадо, а до него Рикардо Мути, Кристоф фон Донаньи, Николаус Арнонкур — смогли прочувствовать, каково это, когда члены филармонического оркестра оказывают тебе прохладный прием. Неожиданно возникающая обоюдная настороженность со временем проходит, коль скоро речь идет о больших музыкантах, ведь в конечном счете все определяет уровень таланта и профессионализма; и когда наконец дирижер и оркестр обретают взаимопонимание, то, как правило, случается большое музыкальное событие.

Каждый всерьез воспринимает их требования, и в первую очередь те, что касаются оплаты и организации работы, а также связанную с этим угрозу отказа от участия в Зальцбургском фестивале. В Австрии Венский филармонический оркестр вызывает такую бурю восторга, какую в Венгрии не каждый раз способен вызвать футбол. Считается, что здесь все разбираются в музыке, и даже если это и не так, то, во всяком случае, так считается, а потому всем ясно, что оркестр является посланником культуры Австрии: благодаря ему маленькую страну знают во всем мире. Одна только мысль о том, что музыканты не приедут на Зальцбургский фестиваль или Государственная опера заключит контракт с другим оркестром, кажется кощунственной.

В нашем мире, где далеко не все придерживаются своих принципов, следует отдать должное настойчивости и мужеству этих музыкантов, которые отваживаются, ссылаясь на свой независимый статус, отказываться от всех государственных пособий, сохраняя тем самым свою полную самостоятельность. А весной 2000 года они дали отпор тем, кто требовал отказаться от участия в днях памяти в концлагере Маутхаузен. Оркестр просто заявил, что музыка ничего не потеряет от того, что прозвучит в каменоломне. Они верят в гуманистическое послание, которое несет их искусство, и хотят, чтобы мир услышал его. И под управлением сэра Саймона Рэттла оркестр исполнил бетховенскую симфонию № 9 в бывшем концентрационном лагере.

Наиболее жизненно важные вопросы решаются на общем собрании. Оно проводится ежегодно, и каждый филармонист располагает на нем правом голоса. Решение принимается при голосовании простым большинством, и только для вопроса об изменении статуса требуется, чтобы за него проголосовали не менее 80 процентов.


Бесспорно, что филармонический оркестр многим обязан уникальной акустике Золотого зала, расположенного в здании Музыкального общества и вмещающего 1760 человек. Его неповторимые акустические свойства — которые можно объяснять либо свободным пространством вдвое меньшей кубатуры, находящимся под залом, либо свободной, не фиксированной жестко конструкцией потолка — вне всякого сомнения сформировали исполнительскую манеру оркестра и его звучание. Прежняя публика, разбирающаяся в музыкальных тонкостях, быстро оценила превосходное звучание в стенах этого зала, однако строительные решения датчанина Теодора Ханзена, который, будучи модным архитектором, спроектировал немало зданий Ринга, не нашли столь единодушного одобрения. Многие морщились при виде пышно декорированного в стиле Ренессанса Золотого зала, полагая отделку избыточной и безвкусной. Но сегодня зал Музыкального общества, так же как фирма «Безендорфер» и сама Венская филармония, — это страницы истории музыки.


Об успехах говорят много, а о провалах значительно меньше. А ведь именно здесь проходили скандальные концерты Шенберга, во время которых композитора однажды чуть не побили. А во время первого исполнения третьей симфонии Брукнера публика покинула зал прямо посреди концерта, и только два десятка наиболее стойких ценителей музыки (среди которых был также и Густав Малер) дослушали ее до конца. И эти же стены были свидетелями триумфа восьмой симфонии Малера, «Симфонии тысячи участников». Множество других важных событий связано для австрийцев с этим местом. Так, например, здесь состоялось первое общее собрание, положившее начало Зальцбургскому фестивалю. А 14 октября 1946 года здесь заседало жюри, которое должно было выбрать государственный гимн Австрии.

Благодаря телевидению Золотой зал известен всему миру, а новогодние концерты, на которых звучит музыка династии Штраусов, относятся к лучшим здешним традициям. В 1929 году концерт, составленный исключительно из произведений Штраусов, имел такой огромный успех, что его стали повторять ежегодно, вплоть до 1933 года, дополняя программу «новыми» творениями знаменитой музыкальной семьи.

Однако идея новогоднего концерта возникла несколько позже. Первый из них состоялся в канун празднования совершенно неподходящего года, а именно 1939-го. В 1941-м концерт впервые был сыгран в первый день Нового года, в афише значилось «Концерт музыки Штрауса», а пониже стояло: «Филармоническая академия». С тех пор эта традиция не нарушалась ни разу. Клеменс Краусс был убежден, что и в годы войны, и позже эти концерты воплощали в себе музыкальную душу Австрии, а в трудные времена они поддерживали в людях надежду. Музыка Штраусов демонстрировала культурную самобытность и независимость Австрии. До самой смерти, неожиданно настигшей его в 1954 году, Краусс неизменно сам дирижировал на этих концертах (исключениями были лишь 1946 и 1947 годы, когда за пультом стоял Йозеф Крипс), а в более поздние годы стало правилом, что новогодним концертом дирижирует исполняющий обязанности музыкального руководителя филармонического оркестра. С 1955 по 1979 год этим музыкантом был Вилли Босковски. С 1980-го обязанности перешли к Лорин Маазель, но с 1986 года было решено каждый год приглашать дирижировать новогодним концертом кого-нибудь нового и в соответствии с этим менять его программу.

В межвоенный период здание Музыкального общества многократно ремонтировали, но ни одна перестройка не имела такого всеохватывающего характера, как последняя. В 1984 году был отремонтирован только Торжественный зал, а несколько лет назад и все здание было расширено, в том числе и за счет подземных сооружений. Четыре новых зала сначала получили имена в соответствии с материалами, которые использовались в их отделке. Самый красивый, бесспорно, Стеклянный зал, вмещающий 280 человек, он может служить не только для репетиций, но и для концертов и в конце концов был назван Магна аудиториум — Большая аудитория. Спонсорскую поддержку для его создания оказал вернувшийся из Канады мультимиллионер австрийского происхождения Франк Штронах. Сначала финансовую поддержку обещал американский миллиардер и меломан Альберт Вилар, и зал даже собирались назвать его именем. Но затем он отозвал свое обещание, и брешь закрыл Штронах. Деревянный зал, скорее, подходит для камерной музыки, а каменный и металлический залы задуманы явно для особых музыкальных представлений. Реконструкции предшествовал основательный период подготовительных исследований — на первый план выступали требования сохранения существующего и обеспечения нового акустического звучания, а уже затем задачи расширения площади.

Там, где рождается звук: история фирмы «Безендорфер»

Рояли и пианино фирмы «Безендорфер» были в распоряжении Музыкального общества и филармонического оркестра с самого начала. Людвиг, сын и наследник основателя фирмы, сам был талантливым музыкантом и по случаю учреждения столь замечательных организаций подарил им 14 прекрасных и уже знаменитых тогда инструментов. Тесные связи между «Безендорфер» и Музыкальным обществом подчеркивает и то, что выставочный зал фирмы находится в боковом крыле здания общества. Здесь и сегодня проводятся презентации, конечно, прежде всего с деловыми нежели творческими целями, и все, кто хочет получше познакомиться с инструментами этой марки, могут за умеренную плату немного поиграть на них. Но если вы хотите поближе изучить процесс изготовления знаменитых фортепьяно и роялей, то идти вам следует вовсе не сюда. В заблуждение вводит название улицы позади здания Музыкального общества: на Безендорферштрассе находится лишь музыкальная школа, а вовсе не фортепьянная фабрика.

Игнац Безендорфер родился в 1794 году, а ремесло изучал под руководством лучшего тогда специалиста по клавирам и органам, мастера Иозефа Бродманна. Свою собственную мастерскую Игнац Безендорфер устроил на Херренгассе, в боковом флигеле дворца Лихтенштейн.

Ремесленное свидетельство он получил в 1828 году. Продукция мастера быстро распространилась за пределы района Иозефштадт и начала быстро обретать известность и признание. В 1839 году новая модель была удостоена первого приза на выставке венских мастеров, и маленькая мануфактура получила право именоваться Придворным императорским изготовителем клавиров. Сам Игнац не дожил до этого момента, но его сын, который принял управление фабрикой, запатентовал изготовление механизма клавира. В 1870 году быстро растущее производство переехало в 4-й район, который тогда считался пригородом Вены, а точнее, в переулок Графа Штархемберга. Это маленькое одноэтажное здание и сегодня все еще принадлежит фирме.

Зал «Безендорфер» в здании Музыкального общества назван в честь Людвига, хотя бюро и управление фирмы после переезда остались во дворце Лихтенштейн в Иозефштадте, и молодой глава и владелец фирмы регулярно там бывал. Он присмотрел там помещение манежа, в котором ему очень понравилась акустика. Ему удалось увлечь хозяина здания, князя Лихтенштейна, идеей построить концертный зал. В 1872 году на этом месте торжественно открыли зал «Безендорфер» на 700 мест. До 1913 года здесь давали концерты великие музыканты той эпохи, в записях сохранились имена: Листа, Брамса, Рубинштейна, Бартока, Грига и Малера. Но не может быть и речи ни о какой конкуренции между этим залом и залом Музыкального общества — хотя бы потому, что он небольшой и годится только для концертов камерной музыки. Но здание снесли, когда спрямляли Херренгассе, и Вена осталась без зала «Безендорфер». Только в 1983 году удалось вновь создать концертный зал в помещении бывших мастерских, он небольшой, но концерты здесь проходят на весьма высоком уровне.

Четырнадцать клавиров, подаренных Безендорфером Музыкальному обществу, были даже и по сегодняшним меркам солидным красивым жестом и в определенной степени пиар-акцией. Все, кто серьезно разбирался в музыке, посещали Золотой зал и делились своими впечатлениями об этих прекрасных инструментах. Но Людвиг Безендорфер вовсе не был погружен исключительно в деловые расчеты, он сам всецело принадлежал миру музыки. Еще в 1869 году он организовал для пианистов первый творческий «Конкурс Безендорфера», победитель которого получал в награду клавир. Эта традиция сохраняется до сих пор, и только в трудные времена была приостановлена на два года, когда самых талантливых исполнителей просто отмечало компетентное жюри. Кроме того, призами награждались также и композиторы; так, в 1899 году их получил Эрно Донаньи за концерт для фортепьяно № 1 е-моль.


Тридцать лет назад выставочный зал «Безендорфера» переселился из переулка Графа Штархемберга в центральный офис, и существующий при нем маленький музей позволяет бросить беглый взгляд в прошлое. Фотографии прославленных и уникальных моделей клавиров, фортепьяно и роялей дают впечатление о славном прошлом фирмы и династии, ее основавшей. Собственно производство и изготовление фортепьяно разместилось ныне в здании бывшей мебельной фабрики в новой части Вены. Каждая деталь инструментов прославленной марки, изготовленной мастерами, уникальна. Основная конструкция соответствует модели и является одинаковой, однако конкретное ее исполнение всегда индивидуально и контролируется самым педантичным образом и весьма придирчиво. Внешняя отделка и цвет инструмента полностью определяются пожеланиями заказчика. Процесс изготовления одного фортепьяно занимает больше года, не считая подготовки древесины, на одну только сушку которой уходит по меньшей мере год. Технология производства прославленной продукции не претерпела существенных изменений, хотя производство стало лучше и современней. Здесь нет склада готовой продукции, но тем больше места занимают различные исходные материалы, которые требуют строгого соблюдения условий хранения.

Крытый внутренний двор представляет собой склад древесины. Заботливо рассортированные и аккуратно разложенные бревна помечены табличками, где указаны год и происхождение дерева. Это сырье сохнет здесь год, а затем распиливается, после чего дозревает еще полгода. Лишь через полтора года дерево готово к дальнейшей обработке. Материалы для металлических частей поставляются из Чехии и США и тоже выдерживаются добрые полгода, прежде чем пойдут в дело. В производственных залах работают с прецизионной точностью и придирчивостью, чтобы инструмент на каждом этапе обретал свой неповторимый голос и характер, в лучшей, единственной, только ему присущей форме. Тот, кто ожидает увидеть на этой фабрике что-то сенсационное, будет разочарован. Процесс изначально выглядит лишь как длительные столярные работы допотопного образца: люди на станках обтачивают детали. Но даже сборка клавиатуры требует особой тщательности и точности. И все это время никто ни слова не говорит о музыке, в лучшем случае — о звучании и тоне. Но и при этом речь идет вовсе не об истинной гармонии, поскольку каждый тон звучит тысячи раз прежде, чем специалист удостоверится в его полной монотонии и отсутствии малейших отклонений.

Немногое смогло измениться с тех пор, как Игнац Безендорфер нашел механическое воплощение каждого звука, до сих пор остающееся уникальным. Его идею развивал и уточнял сын и преемник, и вот наконец в 1867 году на Венской выставке была представлена модель инструмента, выполненная по «дизайнерскому проекту» Ханса Макарта. Как и в случае с многими другими австрийскими предприятиями, название фирмы напоминает лишь о ее основателе, а сегодняшние владельцы носят совершенно другие имена. Поскольку у Людвига Безендорфера не было собственных наследников, он еще при жизни вынужден был продать предприятие. И таким образом в 1909 году фирма перешла в руки его друга, Карла Хутгерштрассера. Тяжелые времена наступили после Первой мировой войны, когда выпуск пришлось снизить: и если в 1913 году было выпущено 400 инструментов, то в 1916-м лишь 100. Во время Второй мировой войны было еще тяжелее, когда пришлось пустить на дрова практически готовые инструменты. Когда Вена в 1945 году попала под контроль союзников, то почти чудом удалось изготовить 11 роялей и обменять их на продукты. Очень медленно возрождалось производство, но и спрос тоже не спешил расти. В 1966 году фирма была преобразована в акционерное общество, и поскольку вновь не нашлось прямого наследника, который мог бы продолжить традиции, главным акционером стал американский концерн «Кимболл интернешнл». Сегодня предприятие вернулось в австрийские руки и принадлежит «Баваг ПСК Группе».

Сменялись имена и названия, но и на предприятии не все оставалось по-старому, и в 1970-х годах последовал мощный скачок в развитии. В 1975-м впервые удалось выпустить больше инструментов, чем в 1913 году. Каждый год разрабатываются все новые варианты продукции, и в модельном ряду присутствуют как маленькие инструменты в 170 см длиной, так и огромные, длиной в 290 см, на восемь октав, 97-клавишные «Империалы». Вес этих роялей составляет почти шесть центнеров, а их цена в зависимости от декора превышает 60 000 евро. Новые разработки ведутся в ногу со временем: уже существует компьютерная модель. Уникальной была презентация электронной модели рояля, во время которой молодой турецкий музыкальный гений Фазиль Сэй играл сам с собой в четыре руки, вживую сопровождая предварительно загруженное в компьютер собственноручно исполненное произведение. Идея прославила и молодого пианиста, и находку фирмы «Безендорфер». В настоящее время ежегодно фирма выпускает 500 различных роялей и около 100 пианино.

Концертных залов всегда не хватает

Превосходные инструменты, первоклассные концертные залы и блестящие оркестры способствовали расцвету музыкальной жизни Вены, который превзошел все ожидания. Концертных помещений Музыкального общества не хватало уже в начале XX века. Именно благодаря этому среди прелестных маленьких особняков 3-го района было возведено великолепное здание «Концертхаус», неподалеку от величественной церкви Карлскирхе и Ринга и в десяти минутах ходьбы от залов Музыкального общества. В это строительство в 1913 году были инвестированы последние крупные вложения монархии, и старый государь открыл «Концертхаус» собственноручно. В здании были предусмотрены не только концертные залы, но и новые помещения высшего музыкально-педагогического учебного заведения. В перепланированных подвальных помещениях сегодня проходят экспериментальные постановки, а не концерты. Залы «Концертхауса» полностью отделены друг от друга и публике предоставляется стилистически весьма разнородная программа: здесь проходят и абонементные концерты классической музыки, и ежегодный фестиваль «Кино и музыка», в рамках которого демонстрируют редкие немые фильмы, причем, совсем как раньше, они сопровождаются игрой пианиста или маленького камерного оркестра. В отношении джаза дирекция также не имеет никаких предубеждений, и в результате круг постоянной публики непрерывно расширяется.

Запоздалое возвращение Шенберга

Но Вена не только хранит традиции искусства, она по-прежнему способна творить новое. Прекрасным примером этого является Центр Арнольда Шенберга во дворце Фанто, открытый в 1998 году. Место выбрано удачно не только потому, что это прекрасное здание, но и потому, что оно расположено как раз посередине между обоими венскими концертными комплексами, где проистекала творческая жизнь Шенберга до того, как он был вынужден бежать от нацистов из Европы. К тому же и само это здание всегда было родным домом для музыкантов. Несколько квартир принадлежат Пласидо Доминго, и многие другие мировые звезды также живут здесь во время работы по контракту с Венской оперой. Здание спроектировано в 1917–1918 годах Эрнстом фон Готтхильф-Мисколси по заказу миллионера Давида Фантоса, который стремительно разбогател, разрабатывая нефтяные месторождения.

Однако непосредственно с возвращением на родину наследия Шенберга дворец Фанто никак не связан. Эта история была нелегкой и разрешение ее в конечном итоге зависело не от Австрии. В 1998 году страна наконец смогла отпраздновать неожиданную победу, на которую долго лишь тихо надеялась. Проживающие в США наследники композитора, умершего в эмиграции, долго не могли решить вопрос о возвращении архивов отца. Комитет по культуре города Вены был готов на любые жертвы и непреклонно гнул свою линию, пока не убедил наконец наследников. И среди них в первую очередь управляющую наследством Нурию Шенберг-Ноно, дочь композитора, умершего в 1951 году в Лос-Анджелесе. С 1973 года Центр Шенберга находился в университете Южной Калифорнии. Когда в 1996 году правовые споры об основном вопросе исследования начали обостряться, наследники стали подумывать о том, чтобы перевести архив в другое место. Недостатка в аспирантах не будет нигде.

В том, что в конце концов выбрали Вену, эмоциональные аргументы сыграли не меньшую роль, чем рациональные. К последним прежде всего относилось максимально щедрое предложение Вены, располагавшей возможностью соответствующего размещения и превосходной инфраструктурой. Комитет по культуре города был готов не только выплатить 10 миллионов шиллингов (около 730 000 евро) — сумму, выросшую к концу в три раза, — на строительство и обустройство, а также 8 миллионов шиллингов (около 600 000 евро) ежегодно на поддержку и обслуживание архива на должном уровне. И такая щедрость прежде всего объяснялась тем, что вопрос о возвращении наследия в Вену все в большей степени становился вопросом престижа города. Официальная Австрия и гордая своей культурой Вена до сих пор считают вынужденную эмиграцию еврейских деятелей искусств невосполнимой потерей. И хотя никто всерьез не может рассчитывать на восполнение этой утраты, но всегда изыскиваются средства и способы, чтобы хоть как-то уменьшить ее последствия. И одним из таких способов было запоздалое и символическое возвращение изгнанного художника и композитора.

Но помимо этих материальных доводов для наследников имел значение и эмоциональный момент. Сам Шенберг, эмигрировавший в 1933 году со своей второй женой и годовалой дочкой Нурией в США, всегда хотел, если бы родина его позвала, вернуться. И хотя в 1949 году Вена предоставила Шенбергу почетное гражданство, но только ему одному, и потому этого жеста было недостаточно. Но все планы по возвращению на родину прервала смерть композитора, последовавшая через 2 года. Тем не менее, как бы там ни было, в 1996 году в борьбе за архив Станфордский и Йельский университеты быстро сошли с дистанции. Наследники — Нурия и родившиеся уже в США сыновья композитора — считали, что, несмотря на жизнь в США, музыка их отца имеет глубокую внутреннюю связь с Европой. И прежде всего, конечно, с Веной, где Шенберг основал вторую венскую школу, художественное направление которой — и в первую очередь его ученики Альбан Берг и Антон Веберн — по сей день оказывает заметное влияние на музыкальную жизнь Австрии.

Неудивительно, что дети Шенберга приняли наконец правильное решение и перестали затягивать дело. Быстро созданный во дворце Фанто Центр не просто памятное для истории венской музыки место, здесь открыта отличная экспозиция, и исследователи, изучающие музыкальную жизнь конца XIX — начала XX века, часто приходят сюда, чтобы попользоваться электронной библиотекой или принять участие в симпозиумах. Огромной ценности материалы размещены на двух этажах дворца. Общая стоимость рукописных нот, партитур, автографов, личных документов, книг, более 9000 страниц рукописей и 150 картин Шенберга составила, по оценке 1998 года, свыше 700 млн шиллингов (около 51 млн евро), но, как всегда в таких случаях, эта материальная оценка ничего не говорит об огромной духовной ценности материалов. В архиве отсутствует 21 000 писем, которые Шенберг еще при жизни передал библиотеке Конгресса в Вашингтоне, и около дюжины документов находится в частных коллекциях. Но если устраиваются выставки, то недостающие материалы всегда предоставляются в распоряжение Центра. Музыкальных материалов такое количество, что их хватит на множество экспозиций.

А о творчестве Шенберга, родившегося в 1874 году, можно написать целый роман, поскольку талант его удивительно многогранен. После смерти отца он был вынужден прервать свое музыкальное образование и устроиться работать служащим банка. Тем не менее уже тогда он начал сочинять музыку. К 20 годам он закончил свое первое произведение для хора и фортепьяно. В приходском хоре он познакомился с Александром Землински, который стал сначала его наставником, а затем и шурином: в 1902-м Шенберг женился на Матильде Землински. Музыка все более наполняла его жизнь, он дирижировал Медлингским хором, а затем хором Певческого общества. После завершения «Бреттль лидер» он работает как дирижер и композитор в Берлине и преподает по поручению Рихарда Штрауса в «Штерн консерваториум».


Затем Шенберг возвращается в Вену и становится центральной фигурой в музыкальной жизни города, возглавив авангардное направление. А поскольку он не признавал компромиссов, то вызывал много толков. Его выступления в рамках «Объединения для частных музыкальных занятий» и по сей день являют полную противоположность общепринятому тогда романтическому филармоническому музицированию. И, как следствие, его произведения провоцировали один скандал за другим, каждый его поступок был явной провокацией, а абсолютно по-новому звучащие композиции породили как глубоко враждебный лагерь противников, так и не менее громкий стан явных сторонников. Среди последних назовем Рихарда Герстля, гениального художника, который часто навещал композитора на ежегодно арендуемой на лето вилле в Гмундене. Под его влиянием в 1907 году Шенберг начал рисовать. То, что он пытался при этом выразить, волновало не меньше, чем его музыка. Последовали и драматические события в личной жизни: Герстль и Матильда Шенберг полюбили друг друга и стали жить вместе, однако из-за детей Матильда все же вернулась к Шенбергу. Герстль совершает самоубийство, не столько из-за неудачи в любви, сколько из-за разрыва дружеских отношений с Шенбергом. Целая серия картин связана с этими событиями. После ранней смерти Матильды Шенберг женится во второй раз, и в этом браке рождаются Нурия и два ее брата. В тот же период на выставке своих картин он знакомится с Василием Кандинским. Их знакомство прекращается в 1930-е годы, когда русский художник сближается с антисемитскими кругами. От нацистов Шенберг бежит в Америку, где его творчество привлекает значительно меньше внимания. И только яростный спор с Томасом Манном по поводу его романа «Доктор Фаустус» вновь вызывает громкий скандал. Однако сочинять музыку Шенберг продолжал и в глубокой старости, вплоть до самой смерти, настигшей его в 77 лет.

Культ Караяна

Нурия Шенберг не единственная, увековечившая память близкого гениального человека. Элиетте фон Караян, вдова прославленного дирижера, проявила в этой области не меньший талант. Уже через семь лет после смерти маэстро, в 1996 году она открыла Центр Караяна. Но культ дирижера возник не в результате этой инициативы. С 1991 года на площади перед венской ратушей проводятся фестивали оперных фильмов на открытом воздухе, и по крайней мере первые десять лет они были связаны исключительно с именем Караяна. Все эти годы на протяжении двух месяцев формировалось впечатление, что Караяну нет равных. Устроителям удалось постоянно расширять программу, и фестиваль завоевывал все большее пространство. Мечта Элиетте о создании венского музыкального центра неподалеку от обоих концертных комплексов, напротив Оперы, в красивом здании на Рингштрассе наконец стала реальностью. Однако идея этого центра принадлежит не ей. Сам Караян еще при жизни думал не столько о музейном центре, сколько о некоем месте, которое объединило бы воспоминания и творчество на благо будущего музыки. Маэстро сам начал собирать и упорядочивать материалы.

Вена от его честолюбивого замысла только выигрывала. Место было найдено в бывшем особняке Катарины Шратт на Кернтнер Ринг, 4, и круг — «Концертхаус», Центр Шенберга, залы Музыкального общества — замкнулся. Центр, существующий на правах общества с ограниченной ответственностью, занимает обширный первый этаж площадью 500 квадратных метров, посвященный серьезной музыке. Здесь находятся три выставочных зала, архив и музыкальный зал, оборудованный по последнему слову техники.

На открытии Центра выступали такие знаменитости, как Агнес Бальтса и Пласидо Доминго. Целью Центра является сделать доступными широкой публике ценности наследия Караяна. А молодым музыкантам, помимо прочего, предоставляется шанс заявить о себе и наладить необходимые контакты. Но главное даже не организация концертов, а коллекция из 3000 пластинок и кассет. Кроме того, постоянно пополняется подшивка газетных статей, критических отзывов и интервью. Более всего посетителей привлекли выставки, связанные с самим Караяном, сопровождавшиеся демонстрацией аудио- и видеоматериалов о нем и демонстрацией костюмов маэстро, в которых он дирижировал операми. Венская печать регулярно сообщает о проводящихся выставках, концертах и лекциях. В музыкальном зале, оборудованном техникой фирмы «Сони» на 145 тысяч евро, проводятся занятия для школьников. Здесь же фрау Элиетте ежегодно вручает премию Караяна.

Финансируется все это из фонда Караяна, и поскольку выдающиеся деловые качества вдовы маэстро совершенно очевидны, то можно не волноваться о будущем материальном благополучии Центра. В нижнем этаже располагается магазин, где можно приобрести CD-диски и видеозаписи, а также сувениры, не столь величественные, как память о гениальном маэстро, но зато многочисленные и приносящие неплохой доход. В Вене с почтением говорят, что Элиетте фон Караян приумножила унаследованное от мужа состояние в 250 млн евро. Но конечно же, не одна, поддержку ей оказал попечитель над наследственным имуществом д-р Вернер Куппер. Проявляя хорошее чутье и деловую хватку, они учреждали один фонд за другим, умножая славу и состояние и тщательно выбирая месторасположение штаб-квартиры очередной организации. Совместные общества, как правило, базируются в Австрии и Германии, но фактические центры империи расположены в Лихтенштейне, Цюрихе и Монако. Однако главный центр Зальцбургского пасхального фестиваля, основанного еще Караяном и продолженного его женой, находится в Санкт-Морице.

Спрос на Караяна велик, он возглавляет список CD-бестселлеров классической музыки. Маэстро довольно рано оценил возможности электронных средств звукозаписи, поэтому количество его записей огромно — в общей сложности около 3000. Только дискография занимает 400 страниц, продано более 100 миллионов дисков, и ежегодный доход от их продажи, по приблизительным оценкам, составляет несколько миллионов евро. Записи Караяна составляют 10 процентов мирового рынка записей классической музыки, а «Дойче граммофон» обязан маэстро половиной своего годового оборота.

Были когда-то Зофиензэле

Тот день в середине августа 2001 года, когда последний бидермейеровский концертный зал Вены исчез в клубах пламени, поверг всех в глубокий траур. Жертвой пожара стали построенные в XIX веке Зофиензэле, с которыми у большинства людей в этом городе связаны какие-нибудь воспоминания: первый бал, какой-нибудь концерт классической музыки, а в последнее время и эстрадной. Те, кто прибывает в Вену на автобусе, проезжая к автовокзалу через 3-й район, могут еще и сегодня видеть обугленный остов здания на Марксергассе. Некий торговец тканями построил этот дом еще в начале XIX века, но дела пошли не так, как предполагалось, и в 1830-х годах помещения переоборудовали под модную тогда русскую парную баню. Заведение пользовалось большим успехом, и к нему пристроили еще плавательный бассейн. Некоторое время спустя последовала новая перестройка: здесь устроили концертный зал, удивительную акустику которого объясняли находящимся на нижнем этаже бассейном. В 1899 году оформили фасад, выдержанный в югендстиле, и до 1906 года концертный зал и плавательный бассейн мирно сосуществовали.

С этим зданием было связано немало культурно-исторических событий. Так, на открытии бального зала в 1848 году играл оркестр Иоганна Штрауса-старшего под его же управлением, а в 1864 году его сын представил здесь на суд публики новые вальсы. Здесь же находилась колыбель австрийской цифровой звукозаписи: именно в этом зале по договору с «Декка» записывали цикл «Кольцо Нибелунга», дирижировал Георг Шолти, а пели лучшие певцы и певицы. Частыми гостями в Зофиензэле были Герберт фон Караян и Венский филармонический оркестр.

Дальнейшая судьба разрушенного здания еще не решена. Эксперты спорят, венцы надеются: если когда-то удалось почти заново отстроить после пожара здание Музыкального общества (причем в поразительно короткие сроки), то, возможно, и сегодня найдутся средства и способы возродить к жизни и эти стены.

Глава десятая

Тяжелое наследие войны

Ландштрассе, как называют 3-й район Вены, может многим похвастаться. Здесь расположены концертные залы, музеи, театры, большие дворцы и маленькие особняки, не говоря уже о великолепных зданиях и ухоженных парках. Жители Ландштрассе гордятся своим районом и ни за что не переедут ни в какой другой. Когда квартира становится маловата, они подыскивают другую побольше в своем же квартале. И тот, кто врос сюда корнями, быстро понимает их чувства. Многое можно раскопать в исторических хрониках этого района. Нет ничего легче, поскольку архив Вены и окрестностей находится как раз в этом районе. Да и найти что-либо в музее района совсем не трудно: постоянные выставки радуют посетителей, и многие здесь могут найти интересующую их информацию. Нередко случается, что в музейное собрание передают документы и фотографии, хранившиеся в домашних архивах, причем это не особенность 3-го района, все 23 района Вены имеют музеи собственной истории и регулярно проводят выставки.

Распоряжается всем в районном музее, занимающем четыре комнаты в нижнем этаже администрации района, и знает все местные тайны Карл Хауэр, ему за семьдесят, и он руководит музеем уже более 25 лет. Он знает все, что можно знать об окрестностях, истории, настоящем и прошлом, помнит точные даты постройки наиболее примечательных домов и может сказать, кто в них жил. Если что-либо кажется ему интересным, он организует выставку. Но он вовсе не погружен в сладкие воспоминания о старых добрых временах: совсем недавно он представил фотографии и документы, рассказывающие о евреях, живших в Ландштрассе, и их трагических судьбах.

Есть в этих местах и другие напоминания о том времени, которое невозможно забыть. Флактурм — зенитная башня — таким совершенно чужеродным словом называется абсолютно не вписывающаяся в пейзаж уродливая бетонная громадина, на которую постоянно натыкается взгляд. Вполне естественно, что у всякого, кто видит ее впервые, возникают недоуменные вопросы. К тому же эти огромные бетонные сооружения, как правило, располагаются парами, вот и здесь так же, в этой единственной в своем роде части города рядом с посольским кварталом, где царит югендстиль, где некогда стояли дворцы. «Ах да, зенитные башни!» — тяжко вздыхают жители Вены и чуть ли не извиняющимся голосом добавляют, что от этого бесславного осколка нацистского периода вряд ли удастся избавиться.

В общей сложности насчитывается всего семь подобных сооружений, а об одном из них, недостроенном, знают лишь специалисты, поскольку находится оно далеко за пределами Вены. Три оставшиеся парочки в значительной степени изуродовали облик города: с присутствием «монстра» среди изысканных творений югендстиля в Аренбергпарке так же тяжело смириться, как и с его собратом в уникальном барочном парке Аугартен. Администрация 6-го района Вены безуспешно пытается найти полезное применение доставшейся ей девятиэтажной башне противовоздушной обороны в парке Эстерхази. Расположенный внутри «Дом моря» не сделал ее красивее, и никакие огромные аквариумы, разноцветные морские обитатели и красочные мероприятия ничего не смогут здесь изменить.

Единственное преимущество бункера в Эстерхази заключается, пожалуй, в том, что его «дополнение» не торчит в непосредственной близости. В боковой улочке, примыкающей к улице Мариахильфер, за большими стенами ныне действующих казарм австрийских вооруженных сил кое-как скрыто безобразное цилиндрическое здание. Этот заметно возвышающийся бункер до сих пор, как известно, связан подземным туннелем с государственной канцелярией федерации и имеет в наше время одно назначение: защитить руководство страны в случае катастрофы или химического или биологического нападения, поскольку подземные пути ведут к Западному вокзалу, откуда уже вполне можно улететь в безопасное место вертолетом. Но чтобы здание не простаивало зря до столь исключительного момента, в башне, выдерживающей прямое попадание бомбы, размещен разработанный в академии министерства обороны компьютерный центр, который способен координировать действия в случае чрезвычайных ситуаций, таких, как, например, наводнение 2002 года.

Строительство бункеров было начато по указанию Гитлера в 1942 году, чтобы обезопасить Вену от воздушных налетов. Построенные по германскому образцу, но, в отличие от немецких, функционально дополняющие друг друга парные сооружения были готовы к эксплуатации уже через год. Одна башня в каждой паре была артиллерийской и предназначалась для ведения огня, а другая, снабженная сложной системой коммуникаций, была наблюдательной, отсюда управляли огнем. Высота каждой башни 40–50 метров, при этом компенсируется разница в высоте земной поверхности, на которой они расположены. Цилиндрические или же многогранные сооружения насчитывают 8–9 этажей, железобетонные стены достигают 2–3 метров в толщину, а в фасаде нет ни одного окна. Только широкая терраса вокруг последнего этажа предназначена для размещения орудий, а остальные этажи могли быть использованы как вспомогательные госпитали и бомбоубежища.

Желающие узнать об этих унылых зданиях побольше могут найти точную документацию со всеми техническими деталями в Венском городском государственном архиве. Три пары зенитных башен расположены треугольником вокруг Внутреннего города. Но похоже, что нацисты, твердившие о тысячелетнем рейхе, не задумывались о послевоенном использовании бункеров. Только одну громадину, ту, что возвышается вблизи ратушной башни за стенами нынешних казарм, они собирались переделать в монумент победы. К счастью, их планам не суждено было осуществиться. (Проектировщики Музейного квартала тоже мучались над проблемой, как спрятать башню. В конце концов им это тоже не совсем удалось: если посмотреть из Внутреннего города, то уродливые «поля» крыши бункера выступают на заднем плане барочного ансамбля.) Вена, конечно, всегда хотела избавиться от этого тяжкого напоминания, но просто невозможно уничтожить этих монстров. И прежде всего, их нельзя взорвать, не снеся при этом часть города, поскольку Гитлер приказал возвести все башни в плотно населенных районах Вены. (Кажется, уже существует новая технология взрывов, только она пока слишком дорога, уничтожение каждого бункера обойдется в 25 млн евро.) Берлину и Гамбургу повезло больше, потому что там подобные башни противовоздушной обороны построили в ненаселенных местах. Поэтому опустошительные последствия взрывов в расчет не принимали, и обоим городам удалось избавиться от бункеров.

А у Вены есть вечный повод поломать голову, как найти возможность использовать бункеры, не вызывая ненужных мрачных ассоциаций, «скрасить» их или хотя бы сделать не такими заметными. В данный момент наибольшего успеха в этой области добились в районе Мариахильфер. Еще в конце 1950-х в один из бункеров переехал «Дом моря», который как раз подыскивал новое помещение. Правда, занять все восемь этажей ему не удалось. Переезд прошел так удачно, что заведение вскоре даже окрестили «зоопарком». «Дом моря» работает как центр по изучению и сохранению ценных видов обитателей моря в соответствии с программами Евросоюза, причем так успешно, что его и в самом деле можно считать морским зоопарком. Обсуждаются и другие варианты использования. Хотели было устроить здесь музей кофе, но потом решили, что это слишком сложно. Время от времени альпинистский клуб обучает здесь желающих скалолазанию, для спортсменов-любителей проложено более 20 маршрутов. И желающих оказывается немало: за три года стены зенитной башни штурмовали 16 000 скалолазов, но до крыши они так и не добрались.

Кажется, будто жители Леопольдштадта уже отказались от идеи приукрасить как-то башни в Аугартене, которые находятся в самой непосредственной близости от барочного дворца, ставшего родным домом Венскому хору мальчиков. Жители этого района лучше многих знают, что эти жуткие бункеры построены на века, поскольку после войны в 1946 году в одном из них взорвался склад боеприпасов. Мощный взрыв уничтожил перекрытия двух этажей, однако внешние стены даже не дрогнули. Эксперты говорят, что осыпавшийся тогда мусор не так уж безопасен: обогащенный птичьим пометом, он до сих пор лежит внутри, и прежде всего следовало бы убрать его.

А пока одна крупная фирма намеревается занять бункер под электронный архив — не столько для себя, сколько для своих арендаторов. В пожаро- и взрывобезопасных хранилищах для важных и секретных документов, конечно, могут быть заинтересованы банки и крупные предприятия, и в этом случае средства на переоборудование не придется изыскивать государству. Посетители Аугартена, размещенной здесь галереи и летнего фестиваля фильмов-опер под открытом небом, были бы, наверное, удивлены, если бы узнали, что за мрачными стенами скрывается действующее учреждение, но, в конце концов, за столетними деревьями все не так уж лезет в глаза. Некоторое время обсуждался также план размещения подземного гаража в ведущем к башне туннеле, поскольку невозможно уже и дальше наращивать транспортный поток вблизи парка.

Парк Аренберг гораздо меньше, чем Аугартен, и в нем тоже есть какие-то деревья, а великолепные дома в югенд-стиле почти вплотную подходят к обоим бункерам, которые так и лезут на глаза. Между тем парк живет своей собственной жизнью, все любят его детские площадки и маленькую кофейню в павильоне, и многие пользуются расположенной под ним подземной парковкой, поскольку неподалеку находится большая торговая улица с забавным двойным названием Ландштрассер Хауптштрассе.

Но не стоит думать, будто бы все решается легко и просто и обходится без дискуссий о планах использования обеих башен. И в первую очередь эти дискуссии затрагивают не столько представителей районной власти, сколько директора находящегося неподалеку Музея прикладного искусства. Петер Ноевер имеет огромный опыт работы и прекрасно знает свой район, а ввиду постоянной нехватки места в маленьком музее с 1995 года часто использует помещение огневой зенитной башни для проведения инсталляций или размещения громоздких экспонатов. Конечно, отведенная для этого площадь ничтожно мала в сравнении с громадной башней, но именно это место привлекло внимание Петера Ноевера. Башня современного искусства (или CAT, как сокращенно называют ее австрийцы) — так громко именуется этот проект, который призывает отвлечься от внешних ассоциаций с прошлым бункера. Но, поскольку нет денег на реконструкцию, пока все ограничивается планами. Благодаря этому и попыткам время от времени проводить художественные действа, существует возможность рассмотреть немного бункер изнутри. А парная наблюдательная башня пока стоит без дела. Она изначально была оборудована как командный пункт, и ее внутреннее устройство совершенно неприменимо для повседневных нужд.

Едва входишь внутрь этого «монстра», как сразу в лицо веет холодом, и не столько из-за температуры воздуха, сколько из-за мрачного характера этого места. Грубые бетонные залы соединяет запутанная система угловатых коридоров и переходов, а на самом верху находится карниз, похожий на воротник башни, который использовался как орудийная площадка, от которого поднимаются еще четыре жуткого вида цилиндра диаметром по 20 метров каждый. Согласно смелому плану директора Музея прикладного искусства и двух его коллег-проектировщиков, эти цилиндры следует накрыть стеклянным куполом и устроить здесь, а также на карнизе кофейни и панорамный ресторан с видом на крыши и купола Вены.

На средних этажах можно было бы открыть залы современного искусства, для этого потребовалась бы, конечно, определенная перестройка, но по большей части грубая неотделанная поверхность бетонных стен была бы сохранена. Полы необходимо было бы покрыть еще одним слоем бетона, отрегулировав при этом режим влажности. Предусмотрительные создатели башни возвели полностью автономное сооружение, с собственным снабжением питьевой водой и воздушными фильтрами на случай газовой атаки. В ходе инсталляций художники могли бы творить свои произведения с учетом специфики места и оставлять их в этих стенах, где они становились бы частью музея. Планы Ноевера не такие уж краткосрочные: он не верит, что новое музейное собрание сможет возникнуть раньше чем через 15 лет.

Интересующиеся уже сейчас могут попробовать себе представить творческие мастерские: здесь находятся объемные элементы оформления уже прошедших выставок Музея прикладного искусства, а также постоянно демонстрируются творения Франца Веста и огромные инсталляции Ильи и Эмилии Кабаковых, привезенные с биеннале в Венеции, под названием «Не каждого возьмут в будущее». В свое время пресса обсуждала вопрос, не стоит ли отнести это название ко всему проекту создания музея.

Местные обитатели принимают к сведению все эти планы с потрясающим хладнокровием: нет никаких общественных дискуссий, как в 6-м районе, и никто не говорит о местном референдуме. Возможно потому, что все понимают: бункер уже есть, и хуже уже ничего случиться не может. Никакие гражданские инициативы планам не угрожают, просто нет денег, а власти не знают толком, чего они хотят. Если бы нужно было сохранить память о прошлом, они бы не боялись. Критики планов полагают, что неуместно что-то «украшать» и благоустраивать, они считают дальнейшее использование в принципе невозможным: внутри здания нет больших пространств, мало воздуха, и бункер представляется им непригодным для целей хранения. «Реконструкция — это пустая затея», — говорят они. Одна только система климат-контроля, которая обеспечивает необходимые условия для дорогостоящего оборудования в башне военных казарм, съедает миллионы. Однако специалисты понимают, что ущерб от неиспользования построенных на 1000 лет башен тоже огромен. Стальной каркас железобетонных сооружений ржавеет, бетон медленно разрушается. Мало того, что бункеры уродливы и трудно найти им применение, они способны доставить немало проблем городу в будущем.

Глава одиннадцатая

Вопрос о башнях

Башни — проблема не только 3-го района, но и всего города. С тем, что нельзя снести, сложностей ничуть не меньше, чем с тем, что еще не построено. Проектом «Центр Вены» архитекторы, отдел городского планирование, руководство города и, конечно же, общественность занимаются уже почти 20 лет. Вот уже некоторое время этот важный транспортный узел прямо на въезде во Внутренний город, где встречаются линии метрополитена, городская железная дорога и куда прибывают автобусы дальнего следования, представляет собой громадную строительную площадку. Вечные транспортные пробки, автобусный вокзал расположен неудобно и постоянная пыль, пыль, пыль! Обитатели близлежащих домов просто не успевают мыть окна. К тому же почти нет надежды, что земляные работы, чреватые угрозой разрушения фундаментов, будут скоро закончены. В последнее время вообще стало неясно, когда наконец будет что-то построено.

Созданный в 1760 году итальянским художником Каналетто пейзаж является мерой всех вещей, и его необходимо сохранять, — таков строгий приговор комиссии ЮНЕСКО по надзору за защитой памятников. Иными словами, частью мирового культурного наследия является только венский Внутренний город, который должен выглядеть так, как он выглядел в век Каналетто с террасы Бельведера. А четыре 90-метровые башни, которые намечено построить перед входом в старый город восточнее Ринга, находясь на одной линии с собором Святого Стефана, значительно испортят панораму. В случае, если облик города будет испорчен, ЮНЕСКО вообще не признает центр Вены мировым культурным наследием, хоть он и был внесен в список на утверждение всемирной организацией еще в 2001 году.

Расклад таков: возможность утраты еще не присвоенного статуса основательно смешала планы городского развития, и после двухгодичных дебатов все, над чем специалисты трудились годами, было выброшено в мусорную корзину. Необходимо заново начать разрабатывать городской план, и ясным остается одно: еще не один год будут продолжаться беспорядок и строительный шум в кварталах, позади на редкость безобразного здания отеля «Хилтон», на этом месте, позорным пятном лежащем на въезде в центральную часть города, — месте, которое бургомистр с обескураживающей прямолинейностью охарактеризовал как «этот свинарник».

При этом и план и решение дались совсем не просто. Уже в 1989 году стало ясно, что надо что-то делать. Здесь очень дорогая земля для застройки, и одновременно тут же находится важный транспортный узел на границе с 3-м районом, это своего рода визитная карточка города, где ежедневно на землю Вены впервые ступают тысячи иностранных туристов. Сюда прибывают не только междугородние автобусы, но и автобусы городского аэропорта (CAT).

Запланированное строительство нового современного ансамбля зданий отчасти должно было несколько скрыть вокзал и покончить с царящим здесь беспорядком, а также сулило возможности извлечения выгоды и казалось достаточно целесообразным, чтобы привлечь сюда дальнейшее финансирование.

Выступающая в качестве главного инвестора фирма недвижимости «Банка Австрии» остановила свой выбор на португальской строительной фирме, которая имеет достаточный опыт создания бизнес-центров и основываясь на расчетах которой можно надеяться на не очень быструю, но вполне реальную окупаемость проекта. Но что поражало еще больше: даже те, кто опасался небоскребов после событий 11 сентября 2001 года, с восторгом восприняли проект с четырьмя башнями. Три из них возвышались бы над вокзалом «Вена-центр», станциями городской железной дороги и метрополитена, а четвертую — Башню Венского сити — предполагалось возвести немного в стороне. Задуманный восточнее Ринга и старого города новый деловой центр в отдаленном будущем объединился бы в ансамбль с 60-метровым отелем «Хилтон» и другими ранее возведенными современными зданиями. В настоящее время здесь уже существует новый современный киноцентр на несколько залов, который быстро полюбили местные жители. В течение 14 лет продолжалось обсуждение плана, пока наконец специалисты и дотошные жители Вены не пришли к выводу, что новостройки не будут мешать ни переходу метрополитена, построенному по проекту Отто Вагнера на другом конце старого города, ни барочно-бидермейеровскому ансамблю Ландштрассер Хауптштрассе, которая пересекает новостройку. И тут пришло заключение ЮНЕСКО.

Названный по находящимся здесь станциям метрополитена и городской железной дороги проект «Вена-центр» вернулся опять на стадию 1989 года. Только Башня Венского сити уцелела, строительство было начато еще до выдвижения венского Внутреннего города на номинацию мирового культурного наследия, и поскольку башня находится чуть в стороне, то остается надеяться, что она не нарушит общую картину и стройка не будет остановлена. ЮНЕСКО выразило протест против строительства большого количества новых башен. Но если построят только одну, может, это еще и простится. Владеющая Башней Венского сити фирма недвижимости имеет совершенно уникального союзника: все офисы 23-этажного здания, а также подземный гараж на ближайшие 30 лет уже сданы в аренду министерству юстиции и оформлены надлежащим образом.

Таким образом, все теперь начнется сначала. То, что планы отложили, явилось результатом долгой борьбы, охватившей все слои населения. Упрямые заявления бургомистра о том, что Вене не нужны опекуны, постепенно затихли. Разработка новых планов не сделает счастливее тех, кто уже высказал свои сомнения относительно проекта, поскольку и они опасаются полного хаоса транспортного движения и полагают, что блеск и глянец новой краски продержится недолго, старая вокзальная атмосфера быстро вернется вместе с неразберихой и неприглядным видом: грязь и упадок неизбежны, коль скоро вокзалы таковы, каковы они есть.

Новый силуэт города за Дунаем

Пожелание ЮНЕСКО в конце концов было принято общинным советом Вены, все перестали противиться и выдвигать контраргументы. Более того, магистрат молчит. Если и заходит речь о Башне Венского сити, то в сравнении с тем, что уже построено и еще предстоит возвести на другом берегу Дуная, это просто пустяки. Эта необычная для Вены городская панорама открывается сразу за Дунайским каналом: над крышами справа на высоких башнях вас приветствуют огромные рекламные щиты крупных страховых обществ и мультинациональных корпораций. Конечно, ничто уже не может испортить кварталы убогих однообразных зданий, выстроенных вдоль канала сразу же после войны, чтобы как можно быстрее расселить лишившихся жилья людей. Сами по себе они некрасивы и даже ухоженные парки и сады не многое могут здесь изменить. И когда вознесся ввысь первый небоскреб, здесь еще оставались кое-какие пустыри под застройку, но немного дальше, за Дунаем — где некогда планировалось создать выставочный центр, — было еще много места под высотную застройку. Инвесторы, принимая во внимание немалые возможные прибыли, всегда рады поучаствовать в этом проекте.

Если поехать в направлении ООН-Сити и центра конференций, то почти сразу за Пратером, с улицы Лассаль-штрассе, ведущей прямо к мосту Райхсбрюке, вы увидите высотные дома и новостройки. Высота небоскребов здесь никак не меньше 100 метров, но рекорд принадлежит 200-метровой башне «Миллениум», возведенной Георгом Штумпфом еще на этом берегу Дуная. Донау-сити, лежащий на другой стороне реки, называют «городом в городе», здесь есть жилые дома на 1000 квартир и многочисленные высотные офисные центры, названия которых венцы долго не могли запомнить. «Андромеда», «Мишек», «Сатурн», «Твин тауэрс», «Арес» предлагают свои услуги в разделах о недвижимости ежедневных газет: жилье, офисы и производственные помещения с развитой инфраструктурой и отличным транспортным сообщением. Транспортное сообщение осуществляется с помощью хитроумной системы туннелей и автострад на Корнойбург, Придунайской и Восточной.

Сегодня над городом возвышаются 98 высотных домов. Само собой разумеется, около четверти этих зданий весьма высоки, но обсуждение проекта «Вена-центр» не снижает энтузиазма инвесторов. В ближайшем будущем решено построить еще три дюжины небоскребов, несмотря на дискуссии и наличие контраргументов. Внимание общественности прежде всего привлекают те проекты, осуществление которых ведется с отступлениями от первоначально утвержденного плана. Наиболее яркий пример такого рода — башня «Миллениум», общая высота которой согласно плану должна составлять 120 метров, а в результате «небольших изменений» (утверждение которых подпадало под компетенцию властей района) башня подросла на 40 метров. За счет конструкции крыши высота здания составила 180 метров, а с антенной уже и все 200. Обитатели окружающих домов смогли на собственном опыте узнать, какова роль протестов и соображений общей пользы как элементов прямой демократии. Построить центр конференций и поднять таким образом международный престиж Вены было решено еще во времена канцлера Бруно Крайски, и по этому случаю провели всенародное голосование. Примерно полтора миллиона граждан Австрии высказались тогда против строительства. Правительство приняло их мнение к сведению и начало строительные работы, которые в течение шести с половиной лет сводили с ума обитателей ближайших кварталов. Объект был сдан в 1979 году, и конференц-центр действует до сих пор. Со временем выяснилось, что идея себя весьма оправдывает, поскольку все больше участников приезжают на конгрессы и бизнес-туризм развивается, в то время как поток обычных иностранных путешественников сокращается.

Успокаивает, правда, то, что небоскребы не нарушили дух старины. И хотя Кайзермюлен, получившая имя в честь находившейся тут императорской мельницы, проходит в тени 100-метрового жилого небоскреба, спроектированного Гарри Зайдлером, а Шюттаусштрассе названа так, поскольку здесь были некогда пойменные луга и насыпи, но очарование старины живет не только в именах этих улиц и все еще сохраняется в общей атмосфере.

Глава двенадцатая

Радости Дуная

«Купаться в Дунае? Это невозможно!» — удивляются мои гости, которые уверены, что они видели в городе настоящий Дунай. И всякий раз, когда гость думает, будто и в самом деле был на Дунае, стоит ему сесть на корабль, как выясняется, что он ошибся, и это был всего лишь канал. И даже после того, как он минует мост, рассмотрит высокие дамбы и силуэты ООН-Сити и небоскребов, дорогой гость все еще не может представить, что в Дунае можно купаться. Но внезапно появляются многообещающие щиты около станции первой линии метро, предлагающие свернуть к Старому Дунаю как вправо, так и влево от широкой дороги, ведущей на Кагран.

Я должна добавить, что я тоже долго только из вежливости кивала, когда мои австрийские друзья рассказывали о том, как они плавали в Дунае, пока одна моя подруга, венгерка по происхождению, не посвятила меня в тайну. Она показала мне место, где купается летом уже на протяжении десяти лет. Примерно за час она дважды переплывает этот кристально чистый «мертвый» рукав Дуная, затем около машины переодевается в сухое под широкой длинной юбкой и, освежившись, едет домой. Я могла только сожалеть, что не открыла это довольно просторное место раньше.


Так я стала бывать на берегу в хорошую погоду, сначала только с книжками, потом с ноутбуком. Конечно, я здесь не одна, но тут не тесно. Многие сюда приходят с креслами и лежаками. Места, чтобы удобно расположиться, хватает всем. Конечно, можно пойти и на официальный пляж, оборудованный кабинками, душем и другими удобствами, а те, у кого совсем мало времени, могут выбрать какой-нибудь из многочисленных открытых бассейнов.

А еще тут царит идеальная чистота, лужайки ухожены, есть деревянные столики со скамейками, а местные районные службы не забыли и о прочих удобствах. На бесплатных парковках установлены туалеты, повсюду есть лотки с колбасками и павильончики, где можно перекусить, купить воды или чашечку кофе. По всему кварталу вдоль дороги у обоих берегов — яхтклубы, лодочные станции, рыболовные общества, ниже по течению Старого Дуная и в прилегающих улочках — большие и маленькие, но без претензий дачи, коттеджи выходного дня, небольшие кемпинги.

Район, о котором идет речь, огромен, а столь мной любимый Старый Дунай (с непременным дополнением «верхний») всего лишь малая его часть. В 1981 году был официально открыт — когда прорыли второе русло Дуная и возник Новый Дунай — остров на Дунае, который раньше служил первой преградой на пути наводнения, а теперь посвящен досугу горожан и полон увеселительных заведений: площадки для пикников, грилей, спортивных игр, ночные клубы, кафе, большие и маленькие гостиницы. Все это занимает длинный, в 20 километров, но очень узкий остров в самом центре Европы. Ежегодно строго по часам в течение трех дней здесь буйствует молодежь, проводя свои культурные мероприятия и общаясь, это напоминает фестиваль Сигет в Будапеште. В чудесные летние дни здесь бывают до 200 000 человек, и такие известные в городе заведения, как «Копа Каграна» или «Зункен-сити» не могут пожаловаться на нехватку посетителей.

Парк на Дунае, где в 1964 году состоялась Венская международная садовая выставка, известен не только редкими и замечательными растениями, здесь также расположена Дунайская башня. Да еще одна башня, но это не аттракцион — на ней есть обзорная площадка, откуда открывается замечательная панорама, хотя после постройки небоскребов это не столь уж удивительное дело. Жизнь здесь не затихает даже зимой, когда конькобежцы тренируются на замерзшем Дунае.

Все, что предлагается посетителям этой искусственно созданной местности, разительно отличается от мира «мертвого» рукава Дуная. В области нижнего Старого Дуная и еще далее к югу, в Лобау, природа и сегодня кажется нетронутой, и вовсе не случайно эти заливные луга еще в 1906 году были объявлены заповедными территориями.

То, что на Дунае можно привольно отдохнуть и расслабиться, открыли вовсе не в нынешнее время. Уже в конце XVIII века сюда выезжали для прогулок, только вот река в те времена была более своенравна. Здесь, в Вене, ничем не сдерживаемые воды Дуная текли по пяти рукавам, что часто приводило к большим и маленьким разливам и паводкам, пока наконец после большого наводнения 1862 года стихию не усмирили. Основу нового русла заложил, конечно же, император Франц-Иосиф, и весьма вскоре, всего через пять лет, он открыл уже новый рукав Дуная, позволяющий регулировать уровень воды. Стоимость работ оплатили государство, община города и прежняя коронная земля Нижняя Австрия. Аналогичным образом поступают и сейчас при организации больших строек.

Из всех рукавов реки судоходным остался только Дунайский канал. Проложенное к югу новое русло отвело воду и способствовало тому, что другие рукава превратились в стоячие озера и пруды. Так возник Старый Дунай, область в 6 километров длиной, запас воды в которой составляет в зависимости от погоды 3–4 млн кубометров. Горожане, быстро открывшие для себя этот купальный рай, называют его «Венское море». Когда в 1907 году открылась на берегу купальня «Гензехойфель», или «Гусиная стая» (названная так из-за обилия гусей в этих местах), все стали говорить: «Теперь в Вене есть свое собственное Лидо».

После основания первого гребного клуба в 1889 году, к радости поклонников водного спорта, как грибы после дождя появились лодочные станции, парусные клубы, а также большие и маленькие домики для гостей. Культура отдыха на воде развивалась быстро, и в этой связи хочется упомянуть имя Флориана Брендля, который неутомимо занимался пропагандой здорового образа жизни и предоставил для разъяснительной работы свой дом на острове. Его можно считать отцом-основателем Старого Дуная, и ему приписывают знаменитую риторическую фразу, относящуюся к цене за билет в купальню: «Что такое 5 геллеров за вход в рай?»

Одной из целей регулирования уровня воды в Дунае было обеспечить надежность основания для мостов. Переправы через Дунай возникли еще в XIV–XV веках, но только в 1872 году начали строить мост, связавший город со Старым Дунаем, названный в честь кронпринца Рудольфа. И хотя в Вене не принято переименовывать улицы и мосты, но в данном случае дело обстоит несколько иначе, чем обычно. Мост шириной в 11 метров был открыт в 1876 году, и уже после падения монархии по окончании Первой мировой войны его переименовали в Райхсбрюке. Вскоре он стал уже не в состоянии выдерживать возросший транспортный поток и в 1934 году был закрыт на реконструкцию, которая закончилась в 1937-м. Во время Второй мировой войны в Райхсбрюке попала бомба, однако его довольно быстро восстановили, только теперь он получил название мост Красной Армии. Правда, тоже ненадолго, и когда августовским утром 1976-го случилась трагедия и мост обрушился в Дунай, он уже давно опять именовался Райхсбрюке. Это просто чудо, которое можно объяснить лишь ранними утренними часами, что в результате обрушения погиб только один человек. В то время обе части города еще не связывали линии метрополитена, и поэтому последствия утраты такого важного моста через Дунай были весьма ощутимы. Многим даже пришлось увольняться, поскольку они не могли ездить каждый день утром и вечером вкруговую через полгорода.

Восстановительные работы длились до 8 ноября 1980 года. Больше проблем с мостом не возникало, и только недавно его закрыли на профилактику. Работы продолжались почти год и создали немало трудностей несмотря на то, что теперь уже действует метро, а также в эту часть города ведет автострада.

Идиллия Старого Дуная — неотъемлемая часть повседневной жизни венцев. И хотя домики прямо на берегу, рядом с клубами, лодочными станциями и гостиницами есть только у немногих, но дальше, в узких улочках находятся многочисленные небольшие коттеджи, которые можно снять для отдыха на выходные или на более длительный срок. А вдоль нижнего Старого Дуная многие дачные поселки имеют выход к воде, и ухоженные дорожки часто заканчиваются мостками. У многих семей помимо городской квартиры есть здесь дачи, куда они перебираются в мае и при этом не испытывают никаких дополнительных проблем, поскольку на метро отсюда 10 минут езды до центра города.

Душевное настроение этих уютных мест влияет в какой-то степени и на скучную атмосферу окружающих кварталов высотной застройки. В солнечные выходные поверхность озер кажется белой от гребных лодок, а кроме того, как и положено на озерах, здесь живет множество уток и лебедей. Вода тут исключительно чистая, можно разглядеть дно и рыбок, а специалисты следят за тем, чтобы так все и оставалось. Но десять лет назад положение было тревожным: вода в Старом Дунае вдруг превратилась в бурую жижу. Ученые подумали было сразу о химическом загрязнении, но потом построили каналы и шлюзы, чтобы не дать воде застаиваться и обеспечить ей постоянный приток и отток. Воду Старого Дуная время от времени в засушливый период сливают в Лобау, а на ее место устремляются воды Нового Дуная.

Регулярно проводится еще одно «очистительное» мероприятие. Перед началом каждого сезона приходят водолазы, собирают мусор предыдущего сезона и среди прочего обнаруживают множество потерянных и даже намеренно утопленных предметов. До сих пор самой большой находкой был сейф, но порой находят и оружие. Можно уверенно утверждать, что в Австрии с качеством воды все обстоит отлично, и это касается не только Вены и Дуная, но и многочисленных больших и маленьких озер и речек.

Воспоминания о кайзере

Дух императора Франца-Иосифа ощущается в городе повсюду. Не только потому, что правление его было долгим, но и потому, что расцветший при нем австрийский либерализм получил современное развитие в самых различных областях. Неудивительно, что и сегодня на каждом шагу встречаешь воспоминания о нем. Вот, например, здесь, в 22-м районе Вены, у подножия небоскребов на берегу о его правлении напоминает императорская мельница Кайзермюлен. Поселок возник после «усмирения» Дуная. Течение во многих рукавах Дуная замедлилось, и мельницы на его берегах остановились, а в то время они все еще играли заметную роль в снабжении города мукой. Эти мельницы были имуществом Императорской и королевской австрийской армии и отдавались в аренду старшим офицерам за доблестную и верную службу. После «усмирения» реки семьи этих офицеров переехали на другой берег, и так здесь возникли поселок и по сей день существующие императорские мельницы.

Еще один небольшой участок неподалеку также напоминает о названии на географической карте, о Земле Франца-Иосифа. В 1872 году австро-венгерский экспедиционный корпус, отправившийся к Северному полюсу на трехмачтовом корабле «Адмирал Тегетхоф», год дрейфовал во льдах, прежде чем наконец достиг суши. Когда измученная команда заметила наконец неизвестную группу островов, она трижды провозгласила здравицу своему императору. Острова, разумеется, получили название Земли Франца-Иосифа. На родине это событие вызвало общественный подъем и энтузиазм, в результате гостиница «Магеншайн» была переименована в «Гостиницу Земли Франца-Иосифа». Лишь много позднее это место действительно стало популярным. Кафе открывались одно за другим, а за ними и ночные увеселительные заведения, и вскоре уже весь квартал назывался «Землей Франца-Иосифа». А в 1886 году был открыт памятник великому адмиралу Тегетхофу, именем которого назывался героический корабль экспедиции. По сей день он стоит в центре Пратера, возвышаясь над парком развлечений, императорскими лужайками и чудесными каштановыми аллеями.

Глава тринадцатая

Старое и новое чудо — Пратер

Когда венские газеты начинают печатать сообщения о модернизации Пратера, это можно считать верным признаком приближающейся весны. Каждая статья стремится создать впечатление, что приоткрывает огромную тайну, причем зачастую такую, какую тщательно прячут и всячески скрывают от непосвященного читателя, который, конечно же, имеет право знать, какая именно судьба уготована парку развлечений Пратер в ближайшем будущем. Из года в год все взволнованно спорят о том, что же именно должно произойти в XXI веке с этим парком, неизменно воскрешающим в памяти старые добрые времена. И вообще, насколько стоит, модернизировать парк или же его притягательность определяется ностальгической атмосферой? Бернард Пауль, владелец цирка «Ронкалли», коренной венец, придерживается последней точки зрения: нужно восстановить старые детали оформления и постройки, а все, что восстановлению уже не подлежит, заново воссоздать в точных копиях.

Но основная загвоздка в том, что парк развлечений Пратер полностью сгорел в 1945 году. Конечно, герр Пауль сохранил в Кельне аутентичные реликвии, старинное оборудование, оригинальные карусели, полный комплект оборудования для старинных кофеен и рестораций, кресла старинного кинотеатра и множество других рассеянных по всему свету сокровищ, которые он годами собирал и приобретал. Треть из трех миллионов туристов, которые ежегодно посещают Вену, приходят сюда. Артисты Пратера, смотрители достопримечательностей, владельцы ресторанов отмечают упадок и обветшание парка и боятся будущего. Все давно уже согласились, что необходимо обновление, но никто не знает, какое именно. Известен только генеральный подрядчик: эксперт по тематическим паркам Эммануэль Монгон. С банком идей, который поможет осуществить проект, недавно определились, осталось только дождаться следующего шага, когда сформируется концепция реконструкции. Она могла бы содержаться в 75 проектах, отобранных после первого рассмотрения. Объявление конкурса было впрочем уже третьей попыткой: казалось бы, поступало столько самых разных коммерческих предложений, но в конце концов ни на чем так и не остановились. И хотя интересные варианты продолжают возникать, но ни один из них не кажется оптимальным и достаточно убедительным.

В этом деле недостаточно просто одной фантазии, требуются также и технические знания. Поэтому Технический университет создал свою собственную рабочую группу. Даже американцы включились в коллективное решение проблемы: Густав Пейхль, известнейший австрийский архитектор, организовал в Гарвардском университете команду молодых архитекторов, дабы выработать свежие идеи. Для этого он создал из своих самых талантливых учеников и учениц интернациональную группу, которую поддерживает имеющая немалый опыт в данной области компания «Уолт Дисней». Студенты просто выдвигают остроумные и подходящие идеи. Предприятие кажется многообещающим уже хотя бы потому, что участники собраны со всего мира, и поскольку их мышление и воспитание весьма различаются, то и подход будет разноплановый.

Поскольку такие проекты, как «Клоун-таун», «Центр магии» или «Павильон воды», потребуют весьма значительной перестройки, то присутствие в группе юристов не должно удивлять. Процесс организован самым простым образом: все соображения пересылают французскому генеральному подрядчику, которому, собственно, и предстоит мучиться выбором. Все должно быть решено до 2008 года, когда предполагается ввести в строй новую линию метрополитена, а в Австрии и Швейцарии состоятся игры чемпионата Европы по футболу, и конечно, в венский Пратер устремятся невиданные дотоле массы народа.

А до той поры в Пратере будут продолжать работать ежегодно подновляемые и пополняемые новым оборудованием маленькие чудеса. Проблема только в том, что они давно пережили свой золотой век и в 1945 году восстановление после пожара, а потому их становится все меньше. И те, что еще существуют, очень стары, и многие из них уже просто вывеска, а работают вместо них рядом находящиеся «последователи» более нового поколения, и таким образом сохраняются традиции. И не бывает года, когда не надо было бы здесь что-нибудь отпраздновать, всегда находится какой-нибудь юбилей, который непременно отмечают.

А вот колесо обозрения является символом не только Пратера, но и всей Вены, и оно уже подверглось генеральной реконструкции. И не по случаю какой-нибудь круглой даты, а в начале 106 года со дня пуска. Сезон закрыт, но теперь колесо не останавливают на зиму, оно крутится круглый год. И все, кто готов заплатить за то, чтобы испытать страх высоты, теперь получают желаемое. Для их удобства оборудовали новый входной павильон. А через пару лет, когда построят очередной участок второй линии метро, посетители смогут попадать к кассам колеса обозрения прямо через подземный музей «Панорама», не выходя на улицу.

Но еще до того будут продолжать крутиться восемь отлично отреставрированных кабинок, декорированных в соответствии с разными эпохами жизни Пратера и Вены и украшенных соответствующими рисунками и фотографиями. А тех, у кого после взгляда на город с высоты немного закружится голова, выведет на свежий воздух проход, вдоль которого выстроились сувенирные ларьки и ресторанчики, — вот уж поистине экономические соображения правят миром! Но удивление и восхищение вызывает не только ночная панорама города. Немногие знают, но точный механизм колеса обозрения функционирует так же, как гигантские часы: серебристо-золотой луч света сверкает каждый раз за две минуты до окончания очередного часа столько раз, сколько должно было бы «пробить».

Но на излете настоящего и в преддверии будущего стоит вспомнить о прошлом. Вначале к колесу обозрения, как ко всякому техническому новшеству, относились довольно скептически. Когда в 1896 году английский инженер Уолтер Б. Бассет и его венгерский партнер Габор Штайнер выступили с идеей соорудить гигантское колесо в Венском парке развлечений Пратер, все расценили это как удачную первоапрельскую шутку и встретили предложение веселым смехом. Но Штайнер, владелец аттракциона «Венеция в Вене», не сдавался. Он приложил все средства и получил все необходимые согласования, и 4 июля 1897 года, в канун торжеств по случаю 50-й годовщины царствования на австрийском престоле императора Франца-Иосифа, гигантское колесо начало крутиться со скоростью 0,75 метров в секунду. Успех был колоссальным, однако хроника того времени отмечает и траурные события: почему-то самоубийцы также не захотели упускать открывшуюся новую возможность. С целью повышения безопасности были установлены специальные замки.

В 1915 году возникла новая угроза для сооружения. Новый землевладелец отказался продлевать договор с владельцами аттракциона, и колесо подлежало сносу. Но поскольку у владельцев колеса не нашлось денег на проведение дорогостоящего демонтажа, то конструкция в конце концов была спасена. Ко всеобщей радости. И среди прочих также к радости Голливуда, чьи студии снимали все больше фильмов на этой примечательной площадке, используя панораму Вены как задний план.

Своим создателям и инвесторам колесо обозрения счастья не принесло. Бассет умер в бедности в возрасте 44 лет, а Эдуард Штайнер, владевший аттракционом с 1919 по 1938 год, не вернулся из Освенцима. В 1944 году пожар уничтожил конструкцию, и половина кабинок была сильно повреждена. Уже в 1945-м начались восстановительные работы, почти одновременно с реставрацией Государственной оперы и собора Святого Стефана.

В 1947 году колесо вновь предстало во всем блеске. В 1961-м у него сменился хозяин, город Вена получил возможность купить это сооружение, что так и не было осуществлено по сей день. Сегодня колесо уже не принадлежит какой-то отдельной семье, им владеет специально созданная для этой цели фирма. А по случаю 100-летней годовщины была проведена полная профилактика. С конструкции удалили 10 тонн старого лака и нанесли 5 тонн новой краски. Каждый год что-нибудь подновляют, и не только потому, что колесо любят туристы, местные жители тоже порой соблазняются возможностью сделать кружок-другой ради великолепного вида. Подняться вместе наверх стало традицией среди молодоженов, и особенной популярностью пользуются кабинки-люкс, где в интерьере югендстиля можно заказать кофе, закуски и коктейли на 15 персон и веселиться в небе прямо над крышами. За поистине княжеские цены гостей ожидает стол, накрытый со всей элегантностью и изысканностью. Как ни удивительно, но недостатка в желающих не наблюдается. Все больше людей готовы заплатить за столь необычный банкет.

Колесо обозрения видно издалека и является символом Пратера, но оно вместе с другими аттракционами занимает всего лишь треть территории этого уникального заповедника. Первые письменные упоминания об этой местности относятся к XII веку, а в документе венгерского короля Ладислава Постума от 1455 года употребляется уже название «Пратер» применительно к заповедным охотничьим угодьям. Происхождение слова «Пратер», возможно, восходит к латинскому «pratum», что означает «луг». Позднее Пратер становится императорскими охотничьими угодьями, и лишь при Иосифе II, в 1766 году, сюда открывают доступ широкой публике. Тогда же сооружают первые выставочные павильоны и возникает парк развлечений.

Здесь происходило немало достойного внимания. Например, в конце XVIII века отсюда поднялся в небо первый дирижабль, тут также состоялся первый венский фейерверк, а всякие невиданные достопримечательности, карусели, панорамы и волшебные замки начали свое победное шествие по паркам именно отсюда. Здесь в 1896 году распахнул свои двери первый венский кинотеатр. Множество технических новшеств, дирижабль и самолет быстро заняли свои места рядом с другими средствами передвижения на карусели, а также на открывшейся в 1928 году лилипутской железной дороге.

С Пратером у каждого связано что-то свое. Для деловых людей и тех, кто занимается торговлей, это место старинной ярмарки, которую — спасибо новому владельцу английской компании «Рид Эксгибишнз» — как раз недавно подновили. Любители футбола прежде всего, конечно, вспомнят о стадионе «Эрнст Хаппель», как и каждый, кому довелось тут побывать на концертах.

Но с одним здешним «старожилом» пришлось распроститься навсегда. В конце 2004 года переехал ипподром «Фройденау». Это сооружение тоже возникло не вчера. Оно открылось в 1839 году, в 1858-м император Франц-Иосиф повелел возвести новые трибуны, после чего пришлось ждать еще 10 лет, прежде чем состоялось первое большое австрийское дерби. Оно возымело такой успех, что уже в 1870 году была воздвигнута придворная трибуна с императорской ложей. Во время войны площадку использовали немцы, а в 1945 году британцы помогли восстановить дорожки и трибуны. Позднее ипподром расширился и похорошел, но уже в 1991 году появились первые признаки кризиса, и в 1996-м ипподром приватизировали. Новый владелец, «Интеррэйс реннбан менеджмент», изъявил желание перевести скачки в Эбрайхсдорф. Мультимиллионер Франк Штронах построил в Нижней Австрии ипподром, во много раз превышающий по размеру «Фройденау». Новые владельцы ипподрома обещают, что иногда бега еще будут проводить на территории Пратера, но каждому ясно, что они, скорее всего, обманут и оставят это дело на произвол судьбы.

Нет ни одного уголка в Пратере, где не было бы маленького уютного ресторанчика. Некоторые просуществовали лет сто и носят столь же старое имя. У каждого из них есть свое фирменное блюдо, и все как один утверждают, что весной у них самая вкусная в Вене спаржа. В конце недели, как правило, все столики заняты, потому что многие семьи по воскресеньям ходят сюда из поколения в поколение. Им уже не требуется меню, поскольку они и так знают, что закажут. Тут царит прекрасное настроение, кельнеры не устают подносить кружки на столы, где течет неспешная беседа на языке, в котором моментально узнаешь настоящий венский выговор, который, благодаря периодическим представлениям в «Лилиом», все более приходит на смену обычному верхненемецкому. К общему смущению всех, для кого венский диалект не является родным.

Многие приходят в Пратер просто для того, чтобы прогуляться и подышать свежим воздухом. А когда зацветают каштаны, подобные прогулки становятся почти обязательными. Кажется, что высаженные вдоль широких аллей деревья сплошь покрыты цветами, такого больше нигде не увидишь. Поэтому неудивительно, что город употребляет все средства, включая дорогостоящие меры, чтобы спасти уникальные деревья от нашествия минирующей моли.

Вдоль аллеи друг за другом располагаются теннисные площадки. Как правило, они принадлежат теннисным клубам, и рядом находятся клубные павильоны с кофейнями. Есть клубы, которым принадлежат несколько площадок, и многие из них имеют длинную историю. Прекрасное здание в стиле венского модерна, которое принадлежит спортивному обществу «Шварц-Блау", было выстроено по проекту талантливого архитектора Иозефа Ольбриха, ученика Отто Вагнера. Это единственное его творение в Вене, за исключением Сецессиона. Он начал проектировать клубное здание в 1898 году, когда спортивному обществу было всего два года. Первоначально это был вовсе не теннисный клуб, а Общество велосипедистов для придворных и государственных служащих императорского и королевского двора. Но в 1907 году всех охватила пришедшая в Пратер из Англии мода на теннис, и клубные владения были незамедлительно расширены для удовлетворения потребностей одержимых новым спортивным увлечением.

Фотокопии удостоверений первых членов клуба, а также фотографии их самих и их детей вошли в юбилейный том, выпущенный в 1996 году по случаю столетия организации. Среди сегодняшних членов клуба много старожилов, и некоторые из них в самом буквальном смысле слова здесь выросли. В упомянутом уже издании мы можем видеть удостоверение на имя Ами Русс, выданное в 1898 году, а также детскую фотографию ее дочки. Теперь той маленькой девочке уже 80 лет, но она приходит в клуб каждый день и иногда даже играет, хотя и не всегда успевает добежать до мяча. Она не единственная в клубе, кому уже за восемьдесят: многие регулярно приезжают сюда из домов престарелых, расположенных в удаленных районах, просто потому, что они привыкли к клубной жизни. Те, кто уже не играет в теннис, играют в карты, общаются, дышат свежим воздухом. В этом клубе могут играть только его члены, но они имеют право приводить своих друзей. А чуть подальше есть теннисные площадки, где можно поиграть без лишних расспросов, в крайнем случае, с вас возьмут более высокую плату.

Собачий мир

Широкая аллея приведет вас к так называемому Собачьему лугу. Здесь на огромной территории, удаленной от городской части Пратера и отведенной исключительно для собак, четвероногие друзья могут наконец насладиться свободой, да и хозяевам их не приходится постоянно опасаться, что они нарушат какой-нибудь запрет. Во многих парковых заведениях и частях парка вход с собаками строго воспрещен (между прочим, на берегах Старого Дуная есть территория, где собакам разрешается свободно бегать и даже заходить в воду). Как правило, указана строгая граница, за которой собаки могут ходить только на поводке и в наморднике. Собачьи экскременты — это тоже, конечно, постоянная тема. На этот счет существуют определенные предписания, но кто может проверить их исполнение?

В Вене все должно быть оформлено надлежащим образом, а такие важные вопросы недопустимо решать наспех: почему бы не создать специальную собачью комиссию? Она была учреждена еще при легендарном Гельмуте Цильке, который более десяти лет пребывал на посту бургомистра Вены. Однако руководителя комиссии отстранили от дел за допущенные в последние годы промахи. И каждую весну город вновь принимается за работу и испытывает всевозможные методы уборки собачьих территорий. Пылесосы французского производства не годятся, потому что консистенции «конечного продукта» венских и французских собак существенно различаются и пылесосы здесь забиваются. Наиболее простое решение — использовать обычные лопаты и метлы — австрийцам не нравится. Они бойкотируют далеко не повсеместно расставленные автоматы, заряженные специальными маленькими пластиковыми пакетами.

Последняя надежда на установленные в некоторых парках и ясно обозначенные «собачьи клозеты». Причем никто не понимает, кому пришло в голову, будто собаку можно заставить справлять нужду в точно обозначенном месте. Педантичных венцев, и отнюдь не только владельцев собак, глубоко волнует эта вечная тема, и даже на нашем столь толерантном доме есть маленькая табличка, очень дружелюбно напоминающая, что не стоит рассматривать двор как туалет для собак. Прекрасный образчик плаката на эту тему можно в течение всего года видеть прямо напротив нашего дома, на щите газовщиков на здании, которое было построено на месте дворца Вечера: «О каждом загрязнении моего подъезда собаками будет доложено в надлежащие инстанции». Прекрасный образчик несколько невразумительного бюрократического немецкого языка, с любовью выписанный разукрашенными буквами.

Таким образом, у собак и их владельцев имеется тысяча и одна причина любить Пратер. В Вене зарегистрировано 50 000 собак, и за каждую хозяин платит налог в 43,6 евро, но нелегальных владельцев собак еще примерно столько же. Так что неудивительно, что на огромной площадке в Пратере многие заводят знакомства. Собакам здесь можно бегать, играть и резвиться, а хозяева оценивают друг друга по поведению собак, и неудивительно, что собачий мир не очень-то отличается от нашего. На Собачьем лугу возникают свои группировки и кланы, которые интригуют, устанавливают границы, нападают и защищаются, и жизнь течет, подчиняясь своей внутренней логике.

Ярмарочный городок и колесо обозрения

Не стоит нынче рассчитывать найти старинную ярмарку такой, как ее описывали в старых воспоминаниях. Место ее расположения не изменилось, но все стало другим. Широкомасштабное обновление проходило под девизом «Покончим с провинциальностью!», мучительно длилось годами, разрушение сменялось восстановлением. Но теперь всякий вам скажет, что результат того стоил. Впечатляет уже первый взгляд: 95-метровую башню венчает стеклянный шпиль, он подсвечивается ночью и задуман как новый символ Ярмарочного городка. Конкурс на лучший проект выиграл известный архитектор с большим опытом. А отель, расположенный в башне, и оформление входа в городок доверили молодому архитектору. Ко входу ведет бетонный переход, окруженный с двух сторон газонами и водой, он не только прекрасно гармонирует с Пратером и соответствует представлениям об экологическом равновесии, но и оставляет оригинальное впечатление у пешеходов, идущих от станции метро к ярмарке.


Ярмарка, конечно же, имеет собственные традиции. В 1873 году здесь состоялась знаменитая Венская Всемирная выставка, для которой была возведена ротонда, которая с 1921 года стала постоянным местом проведения регулярных ярмарок. После осенней ярмарки 1937 года здание сгорело до основания. Через два года посетители весенней ярмарки увидели новый современный главный вход, возведенный в стиле, модном тогда среди немецких архитекторов.

Во время Второй мировой войны большая часть ярмарочных павильонов была уничтожена, тем не менее уже 5 октября 1946 года распахнула свои двери первая послевоенная осенняя ярмарка. До 1960-го все сооружения были полностью восстановлены, а в следующее десятилетие территория была значительно расширена. С тех пор стало традицией в дополнение к весенним и осенним Венским ярмаркам проводить еще и специализированные выставки. В 1990-х годах сезонные ярмарки прекратились. Специалисты признали, что наиболее перспективным стало развитие небольших специализированных выставок-ярмарок. Альфред Вашль окончательно провозгласил новую концепцию, которая позволяла проявлять большую деловую гибкость. Он ввел новый формат подобных мероприятий, который позволял рассчитывать на успех у широкой публики и дополнялся конференциями и симпозиумами для специалистов. Для этой цели выставочные залы были дополнены конференц-центром.

Какое-то время главным акционером была община Вены, а точнее, специально учрежденная организация на правах общества с ограниченной ответственностью, но заботы о ярмарке показались слишком обременительными, и после долгих размышлений решено было передать до 2011 года права владения, а также и связанные с ними проблемы английской компании «Рид Эксгибишнз». Новые хозяева не раздумывают мучительно, насколько оправдает себя концепция специализированных выставок и узкопрофессиональных семинаров, потому что в течение столь короткого периода это дело явно выгодное. А для Вены тоже есть определенная выгода, потому что постоянные конгрессы способны обеспечить приток иностранных бизнес-туристов в любое время.

Новые владельцы снесли большую часть существовавших помещений, а уже через год построили четыре новых конференц-центра и провели Всемирный конгресс кардиологов, в котором приняли участие 30 000 человек. Стоимость инвестиций в строительные работы составила 170 миллионов евро. Отель — это единственное новое сооружение, которое будет возведено несколько позже, но при этом все же раньше, чем пустят в строй соответствующий участок второй линии метрополитена. Новая станция метро кардинально изменит жизнь Пратера, поскольку позволит добраться до Старого города за четверть часа.

Конечно, пролегающие территории страдают от этого строительного бума. У входа в Пратер находится Пратер-штерн, отсюда, словно звездные лучи, расходятся в разных направлениях дороги парка и здесь возвышается памятник адмиралу Тегетхофу. Это место в течение нескольких лет напоминало поле боя, хотя обычно стройки в Вене аккуратно локализованы и незаметны. Уже давно требующий реконструкции Северный вокзал также изменит свой облик, поскольку при строительстве нового участка метро в любом случае все будет перекопано. Ныне действующая первая линия метрополитена огибает парк развлечений и ярмарку по широкой дуге. Необходимо согласовать работу новых и старых станций, чтобы оптимизировать поток посетителей. Наверное, быть архитектором в Вене — это совершенно специфическая задача, поскольку город всегда готов профинансировать какую-либо модернизацию.

Глава четырнадцатая

Обновленные дворцы Старого города

В Вене всегда что-нибудь строят. Здесь постоянно ремонтируют и обновляют дома, которые, на мой венгерский взгляд, при самом близком рассмотрении выглядят безупречно, и трудно себе представить, почему здесь постоянно так боятся тотального обветшания. Существуют здания, которые десятилетиями скрыты от взгляда за строительными лесами. Тем более поразительно, когда вдруг фасад открывается в полном блеске — так, как это случилось неподалеку от отеля «Мариотт» на Ринге. Годами окна находившегося здесь венгерского торгового представительства смотрели на разрушающуюся громаду, которая наконец превратилась в огромную стройку.

Прежде казалось, что дворец Кобург — это мощная крепость. А сегодня — белоснежный и чарующий — он взирает на безликие современные здания, расположенные напротив. Это просто удача, что офисные центры, в которых расположены редакция «Прессе» и американское посольство, возвышаются на некотором расстоянии друг от друга, и поэтому колоннада фасада дворца видна с Ринга. Кто хоть немного знаком с историей Вены, тот не удивляется, что это здание, выдержанное в стиле классицизма, обрело окончательный вид лишь в 1864 году, через несколько лет после того, как император Франц-Иосиф решил украсить свою столицу. Скорее всего, неслучайно Август фон Саксен-Кобург-Кохари, который незадолго до того унаследовал дворец, ощутил необходимость его перестройки именно в это время и пристроил к прежнему фасаду портик с колоннами. Оборонительный характер сооружения занимал мысли архитектора значительно менее, нежели стремление сохранить в облике дворца благородную преемственность прошлых веков.

История здания восходит к XIII веку, когда укрепляли город, бывший тогда владением герцогского рода Бабенбергеров. Во времена османской угрозы система укреплений была признана утратившей оборонное значение и перестроена по итальянскому образцу эпохи Ренессанса — город окружили стеной и рвом. Остатки системы бастионов и средневековых стен до сих пор можно встретить в самых разных местах. Некоторые названия в Старом городе также связаны с этими сооружениями, например Доминиканский бастион или название улицы, на которой находится дворец, — Кобургбастай (Бастион Кобург). Обновленный ныне дворец был возведен в 1840 году известным архитектором Карлом Шлепсом по заказу пехотного генерала князя Фердинанда фон Саксен-Кобурга. Щедрое финансирование проекта стало возможным благодаря состоянию супруги князя Кобурга — Антония фон Кохари происходила из очень богатой семьи. В 1845 году было закончено возведение дворца, однако он простоял пустым в последующий революционный 1848 год. В 1850-м князь наконец переехал сюда и почти сразу же начал новую переделку здания. С этим дворцом и его владельцами был тесно связан Иоганн Штраус — многие произведения короля вальсов посвящены Кобургам.

Нынешняя реставрация заняла много времени, и совершенно неудивительно, что те, кто лелеял относительно использования его помещений грандиозные планы, просто не смогли дождаться комплексной сдачи объекта. Строители еще доделывали детали, когда в 2002 году в полностью отделанных залах проводились аукционы, а крупные галереи арендовали просторные помещения. Таким образом, установилась тесная связь дворца с искусством, и все были убеждены, что именно таким и должно стать окончательное предназначение здания. Но в результате все повернулось иначе: с 2003 года дворец стал эксклюзивным отелем, и за впечатляющим историческим фасадом и великолепным декором скрыты самые современные удобства роскошных апартаментов, предоставляемых, само собой разумеется, за астрономические цены. Галереи также существуют, и известны они прежде всего вернисажами. Вопрос только в том, удастся ли удержать планку коммерческого успеха на достаточно высоком уровне.

Во дворце Даун-Кински это удается уже в течение нескольких лет. Здесь развернуло свою деятельность общество с ограниченной ответственностью «Венский аукцион», известное под названием «Им Кински» («В Кински»), которое составляет растущую конкуренцию аукциону «Доротеум». Даже место проведения торгов — в другом конце Старого города на Херренгассе, рядом с памятником архитектуры, в котором расположилось венгерское посольство, — исключительно удачное: по роскошной, украшенной статуями лестнице участники попадают в великолепный зал, и вся обстановка полностью соответствует высокому уровню аукционов предметов искусства, которые здесь проводятся.

У тетушки Доротеи

Конкуренция, конечно же, в некоторой степени существует, но, естественно, «Им Кински» не может представлять серьезной опасности для такого крупного и заслуженного аукционного дома, как «Доротеум», который пользуется широкой международной известностью уже не один десяток лет. Эта крупная организация проводит ежегодно 600 аукционов, имеет филиалы в федеральных провинциях Австрии, в Германии и в Праге, насчитывает 400 штатных сотрудников и привлекает для консультаций по различным направлениям искусства многочисленных специалистов. Такую организацию трудно превзойти. «Доротеум» занимается не только аукционами, он также является ломбардом. Венцы любя называют его «Тетушка Доротея». «Пора навестить тетушку Доротею» звучит гораздо лучше, чем «Пора что-нибудь заложить». И конечно, бывает, что люди рады возможности перехватить наличных денег, если они срочно понадобились, заложив что-нибудь, — ростовщичество как-никак. Учреждению этому почти 300 лет: император Иосиф I лично открыл ломбард в 1707 году, событие увековечено художником, и картина, выставленная здесь на всеобщее обозрение, не подлежит продаже с молотка. Имя, под которым старинный ломбард известен нам сегодня, он получил в 1787 году после переезда в помещение монастыря Святой Доротеи. На месте монастыря в 1901 году был возведен дворец в стиле нового барокко, и сам кайзер Франц-Иосиф присутствовал на торжественном открытии нового здания «Доротеума».

Но история не пощадила «Доротеум» — ему не удалось сохранить репутацию незапятнанной во время Второй мировой войны. И ничего хорошего нет в том, что это учреждение долго пыталось скрыть обстоятельства приобретения предметов искусства, а его руководители всячески препятствовали возвращению ценностей законным хозяевам и бесконечно долго оттягивали открытие запасников и хранилищ документов в то время, когда душные подвалы таили в себе подлинные сокровища для историков и архивариусов. Причина проста: точно и тщательно составленные инвентарные листы документально свидетельствовали, как произведения искусства, украденные у депортированных жертв, были проданы с аукциона (и таким образом «отмыты») руководству национал-социалистической партии. Хотя и с весьма большим опозданием, но подвалы были все-таки открыты, и началась обработка архивных материалов. В 2001 году учреждение, находившееся в 100-процентной государственной собственности Австрии, было в конце концов приватизировано, и теперь уже новому владельцу предстояло разбираться с наследием прошлого.

«Доротеум» был продан примерно за миллиард шиллингов (72 миллиона евро) и принадлежит теперь обществу с ограниченной ответственностью «Уан Ту Солд» — фирме, ставшей известной благодаря интернет-аукционам. Ее стараниями деятельность «Доротеума» сегодня стала гораздо разнообразнее, чем прежде. Проводились торги мебели нестандартных размеров, были проданы с аукциона старые музыкальные инструменты и введено еще множество всяческих новшеств. Купив несколько родственных учреждений в соседних странах, «Доротеум» стал крупнейшим в Центральной Европе и шестым в мире аукционом. Общественность, которая хотела видеть австрийские ценности в австрийских руках, приняла известие о приватизации весьма спокойно, потому что, несмотря на английское название, консорциум, купивший «Доротеум», — полностью австрийское предприятие. Смена хозяев еще и потому прошла так гладко, что не влекла за собой никакой угрозы будущему дворца, охраняемого как памятник культуры, поскольку для новых владельцев ценность прошлого страны так же неоспорима, как и для прежних.

«Доротеум» проводит торги в назначенные сроки, в любой день недели имеется возможность обсудить предметы, которые пойдут с молотка. Обо всех сроках и событиях можно найти подробную информацию на удобно составленной домашней странице аукциона в интернете.

Пианист из бара и владелец дворца

Дворец Кински, в котором, как уже говорилось, расположен новый аукционный дом, также имеет свою историю. Выдающийся архитектор своего времени Лукаш фон Хильдебрандт построил дворец в стиле барокко между 1713 и 1716 годами для барона Лауренца фон унд цу Дауна, как раз в тот период, когда знать открыла для себя этот квартал, так же как и стремившиеся тут поселиться государственные чиновники. В 1784 году в бывший особняк барона переехала графиня Роза Кински, ее семье принадлежит похожее здание в центре Праги. За все это время венский дворец трижды основательно перестраивался.

Когда во второй половине 1990-х годов он вновь сменил хозяев, ему уже просто необходимы были серьезные восстановительные работы. К счастью, новый владелец (который графов и баронов в лучшем случае мог видеть только рядом со своим фортепьяно) имел достаточно средств на современное переоборудование систем здания. Таким образом, реставрация прошла без затруднений и с полным сохранением первозданных, исторически примечательных деталей.

Этого могущественного человека, Карла Влашека, знает вся Австрия. Его известность обеспечивается не только деятельностью в сфере приобретения недвижимости. Миллиардером он стал после продажи торговой сети продовольственных универсамов «Билла», и только затем у него обнаружилась слабость к дворцам. Его судьба является почти невероятной историей успеха, и даже кажется, будто это случилось где-нибудь в Америке. Влашек исключительно маленького роста, и после Второй мировой войны он начинал свою карьеру под сценическим псевдонимом Чарли Уолкер как пианист в баре. В 1953-м он сменил профессию и открыл аптеку. Его бизнес вырос за семь лет в торговую сеть, которая в 1961 году стала называться «Биллигер ладен» («Дешевый магазин»), а позже появился сокращенный вариант имени — «Билла». С 1966 года он начал продавать продукты, в 1969-м возникла новая торговая сеть «Меркур», затем «Мондо», «Бипа» и магазины «Либро», торгующие книгами и канцелярскими принадлежностями. Влашек пережил все экономические кризисы и потрясения, а среди последних гениальных нововведений стоит назвать открытие во всех его магазинах отделов биопродуктов. Десятки лет он, любимец венского высшего общества, разъезжает на красном «кадиллаке» и по определенным дням играет в баре на пианино, а также время от времени женится. Когда в 1996 году он продал сеть «Билла», в его концерне работали 20 000 сотрудников. Уже тогда он добрых 15 лет активно занимался общественными делами и обрел наконец душевный покой рядом со своей четвертой женой (к сожалению, она трагически погибла).

Его дух предпринимательства неизменен. Продавая сеть «Билла» за 1,1 миллиарда евро, он не видел ни малейшей причины волноваться из-за того, что образцовое австрийское предприятие попадет в немецкие руки, успокаивая всех тем, что из деловых соображений новый немецкий владелец сохранит хорошо зарекомендовавший себя австрийский бренд. Значительная сумма от продажи поступила в результате хитроумных шахматных комбинаций (причем налоговые службы удалось обойти совершенно легально) на счет личного фонда Влашека.

Этот пожилой господин начал потихоньку коллекционировать дворцы уже в возрасте 80 лет. Дворец Кински — лишь одно из его приобретений, ему также принадлежит расположенный неподалеку дворец Ферштель, где находится кафе «Централь». Дворец Ферштель построен значительно позже, чем дворец Кински, как раз в период застройки Рингштрассе. Здание возвели для барона Генриха Ферштеля в 1860 году. Одно время здесь располагалась биржа, сегодня это место проведения конференций и культурных мероприятий. Кафе «Централь», бывшее некогда излюбленным местом встреч писателей (здесь бывал Стефан Цвейг), Влашек перестроил в артистическое кафе с ежедневной концертной программой. Фонду Влашека принадлежат и другие дворцы. Например, дворец Венской биржи на Рингштрассе. Правда, с тех пор, как продажу акций начали осуществлять электронными средствами, здесь не увидишь ни одного брокера. На реконструкции здания биржи не экономили, и она обошлась в 6 миллионов евро, а на один только дворец Кински потратили втрое больше.

Влашек, который занимает почетное место в списке самых богатых австрийцев, получает на реконструкцию старинных зданий от фонда Венского городского обновления существенные дотации, которых, впрочем, было бы совершенно недостаточно для обеспечения нужд города в этой области. И поэтому страсть Влашека к коллекционированию особняков особенно ценна. Выигрывает город, поскольку становится еще прекрасней, выигрывает культура, поскольку получает новые, вполне представительные объекты. И в ответ Влашеку прощают то, что он становится все богаче. Но ему уже недостаточно просто вкладывать деньги в недвижимость, его интересы в последнее время несколько изменились. Недавно он купил небоскреб и занялся строительством офисов и жилых домов, потому что эта область по-прежнему является самой доходной. Только в Донауштадте фирме недвижимости Влашека принадлежат две башни: «Арес» и «Андромеда». Это очень выгодное вложение капитала: даже если рынок будет почти насыщен, Влашек всегда найдет себе временных арендаторов.

Но несмотря ни на что, этот невысокий пожилой господин по-прежнему увлечен джазом и неизменно садится за пианино в своем маленьком баре поиграть для широкой публики.

Альбертина в новом блеске

После войны выросло целое поколение, которое никогда не видело Альбертину в первозданном виде. Этот большой дворец в старом городе, где жили Габсбурги, является частью Хофбурга и связан с Пальмовым павильоном. Однако не только из-за разрушений во время последней войны здание, временно залатанное не слишком эстетичной бетонной стеной, так долго спало непробудным сном. Еще сразу после падения монархии постоянно не хватало денег, чтобы поддерживать в должном виде его великолепные помещения, и вследствие этого более 20 000 квадратных метров площади использовались просто как хранилища.

Восстановительные работы, начатые в 1990-е годы, пролились долго, но и этого было недостаточно для окончательного завершения работ. Произошел невиданный в Вене случай — к моменту торжественного открытия в 2003 году еще не все было готово. Фасад со стороны Пальмового павильона был еще закрыт: русская фирма, которая единственная имела необходимый опыт в производстве космической техники и потому могла изготовить титановую конструкцию уникальной крыши над входом (проект архитектора Ганса Холляйна), еще не согласилась подписать контракт. Еще даже не начали сооружать новооборудованные читальные залы и хранилища под бастионом, не говоря уже о многочисленных деталях, которые требовали завершающей отделки. Но никто не принимал эти обстоятельства в расчет. Посетители были очарованы и восхищены непривычным даже для Вены великолепием: роскошным зданием в стиле классицизма, его 18-ю залами, крытым с помощью стальных конструкций внутренним двором, связывающей комплекс воедино системой лестниц и переходов, шелковыми драпировками, золоченой лепниной и оригинальной мебелью. Некоторые все же высказывали недовольство, что не хватает старинной патины, все слишком новенькое, слишком чистенькое и слишком блестит, кому-то не нравились драпировки со слишком яркими красками, другим казалось, что многовато позолоты. «Оригинал был изначально именно таким», — пожимал плечами директор и специалист по истории искусств, чьи выдающиеся способности находить спонсоров весьма пригодились во время строительных работ. Реконструкция обошлась в 100 миллионов евро, большую часть расходов покрыло государство, но без участия частных спонсоров, крупных австрийских и зарубежных фирм вряд ли удалось бы реализовать планы строительных работ.

Вход в Альбертину вернули на исходное место, на узкий фронтальный фасад. До того эта часть здания со стороны Оперы поддерживалась бетонной стеной, которую наскоро возвели, чтобы предотвратить дальнейшее обрушение после прямого попадания бомбы в 1945 году. Разницу в уровнях с нижерасположенной улицей можно было компенсировать только с помощью лифтов и эскалаторов. Изготовленная наконец новая крыша защищает от непогоды, но многие полагают, что необычная возвышающаяся над старинным бастионом металлическая конструкция в форме трамплина резко диссонирует со всем ансамблем.

Августинский бастион, на который надо подняться, чтобы попасть в Альбертину, остался от старой системы оборонных сооружений времен османской угрозы, так же как и тот бастион, что позднее превратился во дворец Кобург.

Сохранилась и высокая крепостная стена, потому что в тот момент, когда император Франц-Иосиф утверждал план сноса оставшихся крепостных сооружений и прокладывал Рингштрассе, на этом месте уже стояло здание. В конце XVII века здесь находилась придворная канцелярия по строительству, которую в 1745 году граф Сильва Тарукка повелел перестроить во дворец. Своим вторым рождением здание не в последнюю очередь обязано Марии-Терезии — дворец стал ее свадебным подарком любимой дочери (к тому же дата бракосочетания совпала с днем ее рождения) и ее молодому супругу герцогу Альберту фон Саксен-Тешен.

Молодая семья пользовалась исключительным расположением императрицы, и Альберт занимал многочисленные важные посты, в частности был наместником Венгрии и генерал-губернатором Нижней Австрии. Его жена интересовалась искусством и была страстной рисовальщицей. Увлечение искусством, и прежде всего графикой, передалось и ему. Его связи и частые поездки в Брюссель, Париж и Лондон открывали богатые возможности, чтобы познакомиться с творчеством разных мастеров, и с 1765 года он начал коллекционировать их произведения. Когда в 1801 году он вернулся в Вену с весьма внушительной коллекцией, то поручил архитектору Луису Монтойеру перестроить и расширить дворец. Архитектор, по сути, пристроил новый корпус для размещения коллекции. Обстановка в основном была привезена из Брюсселя. Большую ее часть удалось найти в запасниках, а отдельные недостающие предметы были воссозданы заново по сохранившимся за границей старинным образцам. Также поступили при последнем восстановлении с драпировками, люстрами и позолоченными деталями.

Альберт фон Саксен-Тешен был открыт прогрессивным идеям: директор Венского придворного театра убедил его в необходимости издать художественную энциклопедию, и с этой целью были приобретены 30 000 гравюр, преимущественно итальянских мастеров. После смерти Альберта в 1822 году его наследники, которым передалось также и его увлечение, продолжили собирать коллекцию и открыли к ней доступ широкой публике. Последним обитателем дворца в канун падения монархии был эрцгерцог Фридрих.

В 1920 году дворец стал собственностью Австрийской Республики и получил название Альбертина. Богатую художественную коллекцию объединили с отделом графики бывшей Императорской и королевской придворной библиотеки, и сегодня она насчитывает в общей сложности миллион единиц хранения, среди которых есть шедевры Дюрера, Микеланджело, Сезанна и Шиле. Особый интерес представляет архитектурный раздел собрания, где истинными сокровищами являются подлинные планы, наброски и рисунки Фишера фон Эрлаха и Адольфа Лооса. Более молодой отдел фотографического искусства размещается в великолепно оборудованных полуподвальных залах, где на площади 1000 квадратных метров действует постоянная выставка. Роскошные залы верхней части здания были дополнены такими же большими и прекрасными помещениями, которые, однако, вовсе не предназначены для широкой публики. А до завершения сооружения собственных подземных хранилищ значительная часть коллекции останется в соседнем здании Национальной библиотеки, куда она была переведена после пожара в танцевальном зале в 1992 году.

Эйфория по случаю открытия музея быстро сменилась отчаянной скрытой борьбой. Амбициозный директор Клаус Альбрехт Шредер, который известен широкой общественности по выступлениям на темы искусства и получил свою должность благодаря профессиональным знаниям и известным всему городу организаторским способностям, потребовал повышения дотаций на эксплуатационные расходы. С помощью небольшого, но изящного шантажа он достиг своей цели: сославшись на нехватку денежных средств, он отказался от проведения торжественных мероприятий по случаю завершения пользовавшейся сенсационным успехом выставки произведений норвежского художника Эдварда Мунка. В результате государственный кошелек раскрылся моментально, правда, финансирование было предложено все-таки не в желаемом размере.

Меценат старой школы

Вене выпало необычайное счастье: сегодня, когда настоящего мецената, щедрость которого не зависит от роста акций на бирже, отыскать труднее, чем иголку в стоге сена, этот город смог такого найти. Князь Лихтенштейн ремонтирует, открывает и помогает обслуживать музеи Вены. Любителям изобразительного искусства хорошо известен великолепный особняк в 9-м районе, расположенный несколько в стороне от центра. Здесь до переезда в Музейный квартал располагался Музей современного искусства. Ганс-Адам II, глава старейшей европейской династии, не захотел продлевать договор об аренде и вскоре начал сам проводить восстановительные работы.

Одно время даже полагали, что великий князь вернется в Вену, что он, как бы это поточнее сказать, выбрал добровольное изгнание. Но в итоге до этого не дошло. Подавляющее большинство из 16 000 обладающих правом голоса граждан великого (160 квадратных километров) княжества проголосовали за изменение конституции, которое продлило полномочия князя. Таким образом, князь Ганс-Адам II остался в своей стране. Великий князь родился в Цюрихе в 1945 году, окончил школу в Вене и университет в Санкт-Галлене и хотел, если бы граждане Лихтенштейна не продлили его полномочия, передать власть парламенту.

Но если бы длившийся десять лет конституционный спор разрешился иначе, то это бы не повлекло никаких изменений в вопросе дальнейшего использования венского дворца князя. Поскольку план переезда музея и возвращения из Вадуца легендарной коллекции, которой теперь уже ничто не угрожает, был бы осуществлен в любом случае, даже если бы великий князь переселился в Вену. То, что Ганс-Адам II передал регентство своему сыну Филиппу в августе 2004 года, также не повлекло никаких радикальных изменений. Большая часть имущества княжеского рода находится в Австрии: огромные дворцы в Вене и в ее окрестностях, 3000 гектаров сельскохозяйственных земель, 40 гектаров виноградников. В целом, состояние великого князя оценивается (без имущества, конфискованного в Чехословакии во времена декретов Бенеша) в три миллиарда евро.

Местом жительства князей фон Лихтенштейн столетиями, вплоть до 1939 года была Вена. В том году князь Франц-Иозеф (отец Ганса-Адама) из-за войны переселился в Вадуц, куда он также увез для большей безопасности, но довольно авантюрными путями свою художественную коллекцию. Тем не менее род князей фон Лихтенштейн можно причислить к старейшим аристократическим династиям Нижней Австрии. Целый ряд полководцев, политиков и дипломатов носили это имя и служили империи. Сегодняшнее княжество Лихтенштейн некогда было лишь одним из множества владений этой семьи. Приобретенный в 1699 году Вадуц, позднее ставший столицей княжества, получил статус имперского княжества почти 300 лет назад, в 1719 году, в знак признания за службу государю Карлу VI, отцу Марии-Терезии. Руководствуясь девизом «Деньгами может владеть всякий, а картинами — нет», члены княжеского рода на протяжении столетий живо интересовались искусством и пополняли свою коллекцию, которая, благодаря их увлеченности, сегодня стоит немалых денег. Среди 30 000 произведений искусства есть творения Рубенса, Ван Дейка, Рафаэля, Брейгеля и Рембрандта.

Венский дворец строился по проекту итальянца Доменико Мартелли с 1657 по 1712 год, его расписывали выдающиеся художники, а уже с начала XIX века он стал открытым музеем, задолго до прославленного Музея истории искусств. На зиму из-за невозможности полноценно протапливать помещение музей закрывался. Сразу после Второй мировой войны здание постигла весьма незавидная участь: до 1979 года его арендовала у фон Лихтенштейнов Австрийская Республика и в этих стенах размещался Австрийский строительный комитет. Затем вплоть до 2000 года здесь размещалась коллекция Людвига и находился Музей современного искусства, который летом 2002 окончательно переехал в Музейный квартал. Таким образом, у Ганса-Адама II появилась возможность осуществить свою мечту и открыть для широкой публики великолепную коллекцию, возвращенную из Вадуца. Для перемещения коллекции имелась и еще одна причина. Лихтенштейнцы не утвердили план создания музея в княжестве, и большая часть собрания хранилась на хорошо оборудованном складе в столице государства, ожидая лучших времен. Конечно, это был не простой склад: сохранность заботливо развешенных на выдвижных перегородках картин обеспечивалась не только подходящей системой климат-контроля, но и внимательным надзором реставраторов. За два года до возвращения в центре Вадуца была открыта галерея, где демонстрировались отдельные экспонаты, но конечно, это был вовсе не тот масштаб, как в музее, о котором мечтал князь.

Восстановлением венского музея князь занялся по велению сердца. Он с самого начала пристально следил за работами, иногда лично водил своих знакомых или журналистов по залам, делился с ними новостями, сообщил, что на стенах одной из лестниц под толстым слоем краски была — в удивительно хорошем состоянии — обнаружена роспись, выполненная в 1705 году Иоанном Михаэлем Роттмейером, и что незначительные повреждения могут быть устранены по имеющимся рисункам. Особенно счастливым моментом стало открытие библиотеки, в которой читателей ждут сотни бесценных книг, а в будущем планируется проводить литературные вечера.

Возрождение венского дворца обошлось в двадцать миллионов евро, князь взял на себя не только расходы на перестройку, но и на эксплуатацию музея. Удалось также достичь соглашения с австрийскими властями об особом статусе музея в дополнение к закону об охране памятников от 1938 года. Снят запрет на перемещение находящихся в музее картин, скульптур и мебели, и теперь произведения искусства можно беспрепятственно перевозить из Вены в Вадуц и обратно. В коллекции находятся уникальные шедевры, например произведения Рубенса. Музей Лихтенштейна может составить серьезную конкуренцию Музею истории искусств, где экспонируется коллекция Габсбургов. Таким образом, мы снова наблюдаем неразрывность и развитие исторических связей: эти две династии соперничали с XIV столетия, но если прежде — в политических интригах и на поле брани, то теперь — в области искусства.

Глава пятнадцатая

Габсбурги на каждом шагу

Когда удивляешься сокровищам Музея истории искусств, то забываешь о том, что речь идет о частной коллекции Габсбургов, хотя директор Вильфред Зайпель весьма охотно уделяет внимание этому моменту. Он посвятил великим меценатам и выдающимся правителям этой династии множество выставок. Это, впрочем, относится и ко всей Вене: тут невозможно шагу ступить, не наткнувшись на память о Габсбургах, не говоря уж о том, что это имя упоминается в связи с самыми различными событиями. Недавно прозвучало сообщение, подобное разорвавшейся бомбе: бывшая правящая фамилия собирается требовать возвращения своего имущества, отчужденного (во второй раз) в результате аншлюса Австрии в 1938 году, и намерена обратиться в Фонд жертв нацизма. И теперь возникает неизбежный вопрос: а что же не подлежит включению в перечень их имущества?

Так как сумма притязаний оценивается в 200 миллионов евро, то сразу становится понятно, что речь идет не о Хофбурге, Шенбрунне и подобных местах, ставших уже государственной собственностью, и не о музеях или предметах искусства, а исключительно о личном недвижимом имуществе семьи.

Сегодня насчитывается около 160 наследников Габсбург-Лотарингов, от имени которых племянник последнего кайзера, Христиан Габсбург, выставил претензии. Обладатели этого имени живут по всему свету и имеют (за исключением Отто Габсбурга) вполне обычные профессии. Став простыми смертными, они очень по-разному отнеслись к потере статуса и имущества, но совершенно иначе обстоит дело с теми, кто и сегодня не готов отказаться от притязаний на австрийский трон. Заявление претензий на возвращение собственности, возможно, потому вызвало такой переполох, что официальная Австрия привыкла иметь дело только с главой рода, Отто, а он уже неоднократно давал понять, как мало его интересуют трон и имущество. Также никакого одобрения не вызвало у него объявление Карла последним императором Австрии и королем Венгрии, так что идея выдвигать какие-либо имущественные требования республике явно принадлежит не ему. Они были выдвинуты от имени отца племянника кайзера, Карла Людвига, его дяди Феликса и, конечно, с согласия Отто. Оба этих господина, которым далеко за восемьдесят, раньше уже обращались с нелицеприятными письмами в службу федеральной канцелярии, но, как правило, ответа не получали.

Кому принадлежит имущество?

Отношения между республикой и напоминающей о монархии династией не были безоблачными последние восемьдесят лет. Молодая республика впервые обратила внимание на имущество Габсбургов сразу после падения монархии в 1919 году. Принятый тогда и такой выгодный сегодня закон о Габсбургах выслал из страны обладателей этого имени, запретил им возвращение в Австрию, национализировал их владения и упразднил столь предусмотрительно организованный еще Марией-Терезией Фонд семейного обеспечения, в котором было сосредоточено личное имущество семьи. Канцлер Шушнигг вновь признал правомочность существования этого фонда в 1935 году, при этом были приняты поправки к закону, не в последнюю очередь потому, что канцлер рассчитывал на политическую поддержку. На основании этого состоялось возвращение на родину одной из представительниц правившего некогда рода — Циты, которая тогда уже 13 лет была вдовой, но наследника трона Отто все это никак не затрагивало. Часть доходов фонда была выплачена мужским представителям рода Габсбургов. Все это длилось недолго: после присоединения Австрии к Германии по личному указанию Гитлера фонд опять был заморожен с условием, что никому из членов семьи не будет возмещен убыток. Отчужденное личное имущество было не маленьким: 20 000 гектаров леса, 7000 гектаров сельскохозяйственных угодий, четыре доходных дома в Вене, еще 120 домов и ресторанов, 11 замков и еще те, что были разрушены и охранялись как исторические объекты, графитовый завод и маленькие фабрики. Большая часть недвижимости (за исключением венской, замки Лаксенбург и Везендорф, а также некоторые доходные дома) по халатности, а также из-за того, что многие документы были утрачены, не была внесена в реестр к 12 марта 1938 года. Замки Лаксенбург и Везендорф в 1945 году перешли в собственность республики. Закон о Габсбургах стал в 1955 году частью Австрийского государственного договора, дабы защитить республику от притязаний бывших правителей. Возвращение возможно только при условии официального отказа от притязаний на трон и принадлежность к династии.

В отношении возмещения убытка Габсбургам республика сопротивлялась активнее, чем в отношении возвращения собственности пострадавшим во времена нацизма, чье отобранное нацистами имущество «унаследовала» Австрийская Республика. В этих случаях вопросы решались почти полюбовно, хоть и половинчато, и иногда выжившим жертвам удалось вернуть себе какие-то крохи бывшего имущества. Настоящая реституция началась спустя полвека под международным давлением и при американском посредничестве. С точки зрения Габсбургов, это были позитивные изменения. Помимо прочего, специальная историческая комиссия признала правомочность притязаний Габсбургов, но бывшие владельцы и наследники личного имущества обрели право на реституцию не как представители правившей монархической династии, пострадавшей от Австрийской Республики, а как жертвы режима национал-социалистов. Но гнев Гитлера в 1938 году вызвали не бывшая монархия и ее деяния, а распространившаяся по всему миру антинацистская деятельность влиятельных представителей династии. По своему собственному признанию, Отто Габсбург тогда даже думал о возвращении на родину, но не для того, чтобы вернуть трон, а как антифашист, чтобы воспрепятствовать аншлюсу. Он не скрывал своих взглядов, не скрывает их и сейчас, но осознание бесперспективности этой смелой затеи заставило его отказаться от рискованных планов. Его младший брат Феликс, всегда такой аполитичный, лишь однажды вмешался в политическую и общественную жизнь: в 1938-м он выступал в Канаде и США с агитационными призывами выступить против демарша Гитлера и потому был заочно приговорен к смерти за измену родине.

Восстановившаяся после разгрома фашизма республика не приняла это все во внимание, для нее Габсбурги остались злодеями, мечтающими о возвращении на трон. Так обстоит дело до настоящего времени, по крайней мере на бумаге, и во времена Евросоюза с прозрачными межгосударственными границами требование письменного заявления об отказе в принадлежности к династии выглядит смехотворно. Из всех Габсбургов только Отто выполнил это требование, еще в 1961 году. В результате в 1966 году он обрел право вернуться на родину и в 1972 году удостоился теплого рукопожатия канцлера Крайски, которого трудно заподозрить в каких-либо симпатиях к монархии. Отто никогда — ни до, ни после — не выказывал ни малейшего интереса к возвращению на трон. Он отстаивал свои принципы с достойной уважения непреклонностью, делился своим видением объединенной Европы, в результате чего быстро завоевал в Австрии определенное признание. Прошли десятилетия, он пользуется всеобщим признанием, его уважают как примерного семьянина и, возможно, простят большие и малые промахи его сыну Карлу, которого он всегда защищает, у которого в свидетельстве о рождении, выданном в 1961 году, в графе «род занятий отца» должно стоять «его величество император Австрии и король Венгрии».

Упрямые братья Отто так и не подписали заявления о своем отказе от притязаний. И конечно же, это ни в коей мере никому не мешает, поскольку члены семейства имеют паспорта других европейских стран и могут путешествовать совершенно свободно. То, что этот устаревший закон, закрепленный Австрийским государственным договором и являющийся частью международного права, не стал препятствием при вступлении Австрии в ЕС, прежде всего, заслуга Отто Габсбурга. Другой причиной стало то, что пересмотр Австрийского государственного договора весьма затруднен, поскольку одно из подписавших его государств, Советский Союз, более не существует, а вопрос о правопреемнике спорен.

Судя по всему, закону о Габсбургах суждено жить на бумаге вечно. Ясно только, что вовсе не из-за австрийских юридических сложностей далеко не все семейство присутствовало в 1993 году в базилике Мариацелля на венчании Карла с Франческой Борнемисца-Тиссен, хотя обычно все представители династии воспринимают подобные события с радостью и собираются в полном составе. Братья и так с осуждением отнеслись к капитуляции Отто, а подобный мезальянс для семьи, известной своими весьма разборчивыми и расчетливыми браками, уже просто полное падение.

Через три года, в 1996-м, Феликс Габсбург-Лотаринг, которому исполнилось 77 лет, вновь ступил на австрийскую землю. Он не предавал огласке свои намерения и не выделялся из толпы иностранных туристов, посещавших семейный склеп Габсбургов. И в глаза не бросалось, что этот визит означает для него нечто большее, чем праздное любопытство путешественника или исторический интерес причастного лица. Почти восьмидесятилетний человек впервые приехал на могилу своей матери, королевы Циты, умершей в 1989 году. Феликсу повезло: его не узнали на границе, точнее, уже не было никакой границы, и проживающий в Мексике бизнесмен прибыл в Австрию на автомашине с бельгийским паспортом. В Вене он вовсе не скрывал своего намерения вернуться и на пресс-конференции ясно дал всем понять, каким смешным, нелепым и несовместимым с принципами Евросоюза является этот закон. Он мог бы легко отказаться от претензий на трон (который ему по праву наследования ни в коей мере не принадлежит), но невозможно отречься от принадлежности к семье и династии. Всем уже было известно, что его младший брат и любимый сын Циты Карл Людвиг, надежда монархистов, никогда не откажется от притязаний на конфискованное фамильное достояние. Он постоянно затевает судебные процессы, и вот совсем недавно опять — безрезультатно — за возвращение используемого на дипломатических приемах фамильного столового прибора с эмблемами двуглавых орлов. Проживающий в Брюсселе банкир отказался наконец от трона, но то, что его материальные притязания, несмотря на множество отрицательных ответов и разъяснений, все еще не исчерпаны, выяснилось только после выдвижения требований о реституции.

Возвращение Феликса в 1996 году вызвало довольно вялую реакцию властей: в случае повторного нарушения закона будет назначен денежный штраф. Республика дала понять, что сначала будет достаточно устного заявления об отказе, который можно подтвердить письменно позже. Все разыграли этот опереточный фарс, и видимость приличий была соблюдена. Феликс тоже не стал выполнять свою угрозу устроить в следующий раз скандал и зарегистрировать свои документы еще в аэропорту и спровоцировать таким образом получение отказа на въезд и громкое выдворение из страны.

За это время многое радикально изменилось. Антигабсбургские настроения австрийских властей поостыли, вопрос о возвращении имущества обрел надлежащий статус: он находится в ведении реституционной комиссии и может быть разыгран в политической игре. Перед лицом объединенной Европы неплохо было бы напомнить, что у старой доброй монархии было много полезных традиций, поскольку нет ничего лучше, чем многонациональный государственный союз, сохраняющий культурное разнообразие и объединенный экономически. Совсем недавно по случаю открытия Венской фестивальной недели состоялся музыкальный вечер, на котором специально приглашенные коллективы исполняли музыку народов, входивших некогда в состав одного государства — бывшей монархии, и это обстоятельство сдержанно подчеркивалось.

Личность Отто фон Габсбург-Лотаринга, его уравновешенность и юмор в значительной степени способствовали тому, чтобы преодолеть напряженность в настроениях последнего десятилетия. Он никак не показал своего разочарования по случаю того, например, что к своему юбилею (а день его рождения отмечается в Австрии уже 12 лет) не получил в качестве подарка аннулирования закона о Габсбургах.

Конечно, мы никогда не узнаем, что он почувствовал, когда по случаю своего 90-летия был приглашен в Хофбург, на вечер в Зеркальный зал дворца Шенбрунн. Не узнаем и того, какие мысли проносились у него в голове — независимо от того, что он думает о значении бывшей монархии и правившей в ней династии, — когда он слушал торжественную речь канцлера во дворце, дважды отобранном у его семьи. Сын последнего императора, которому нравится, чтобы его называли «господин депутат» или «герр доктор», и который только в самом узком семейном кругу разрешает обращаться к себе «ваше императорское величество», конечно, уже бывал здесь прежде. Именно под его эгидой в этих залах зарождалось панъевропейское движение. Но самое удивительное произошло в завершение официального празднования его 90-летия: репортеры немецкого телевидения попросили Отто стать их гидом, и старший сын последнего австрийского кайзера согласился и поделился своими воспоминаниями со всеми. Знакомые всем залы императорских апартаментов наполнились детскими впечатлениями старого господина и предстали совсем в ином свете.

Позднее Отто рассказывал, что сокровищница, которую он посетил всего второй раз в жизни, произвела на него большое впечатление. Он даже не мог себе представить, что так поразит присутствовавших там туристов; он раздавал автографы и общался с детьми, и это доставило ему громадную радость. С лукавой улыбкой сын последнего кайзера сообщил юным слушателям о том, что обладание столь желанным троном связано со многими обязанностями: так, например, в Австро-Венгерской империи говорили на 12 языках, и император был обязан знать их все. Изучение такого количества языков — нелегкая задача, и он говорит только на семи. С большой любовью он рассказывал о своей матери и о том, как благодарен ей за строгость, с которой она его воспитывала и требовала от него выполнения всех заданий.

Хофбург и его «домоправитель»

Материальные претензии Габсбургов вызвали в обществе жесткую ответную реакцию. Многие считают их требования необоснованными и полагают, что они не выдержат более тщательной проверки. Реституционный фонд был создан вовсе не для этой цели, и если требования Габсбургов будут удовлетворены, то до настоящих пострадавших и их наследников дело может и не дойти. Эта ситуация довольно неприятна еще и потому, что династия незамедлительно основала специальный фонд, чтобы на законных основаниях разместить ожидаемые деньги во второй Австрийской Республике. И хотя Отто и держится в стороне от этого дела и фонд находится в ведении Карла Людвига Габсбурга, но его молчаливое согласие все же неприятно и разочаровывает: он так много лет не обнаруживал никаких признаков корыстолюбия. Создание фонда потребовалось только потому, что союз членов династии не обладал никакими доверительными правами. Благодаря созданию фонда семья сможет разместить ожидаемые 200 миллионов евро на выгодных условиях, практически избежав налогов, и распоряжаться ими по своему усмотрению.

Растерянность перед маневром Габсбургов и жесткость в отношении к ним могут показаться противоречивыми со стороны республики. И хотя республика в течение десятилетий пребывает под гнетом возможных притязаний Габсбургов на имущество и трон, но доставшееся ей культурное наследие прочно заняло место в сердцах ее граждан. Жители Вены никогда не возражали против того, чтобы их город связывали с именем кайзера. Они гордятся всеми своими достопримечательностями и зданиями, которые появились, к их общей радости, по воле Габсбургов, и никому не приходит в голову что-либо изменять в сложившейся картине. Совсем напротив, наверное, никто в мире не старается в такой степени сохранить традиции прошлого. Самой важной персоной в Хофбурге является не глава государства — о нет! — а отвечающий за все технические дела домоправитель — бургхауптман, который носит этот титул как и в те века, когда человек на столь ответственном посту подчинялся непосредственно императору. Он, конечно, не принадлежит к кругу видных общественных деятелей, но если в его «ведомстве» вдруг случится какая-нибудь беда, все сразу же заговорят о том, имело ли место какое-нибудь упущение с его стороны.


Хофбург — самый большой архитектурный ансамбль Европы. Он занимает территорию в 240 000 квадратных метров, которая подлежит регулярному и тщательному осмотру бургхауптмана. Он, как хозяин дома, заглядывает в каждый угол, залезает в узкие проходы между стропилами на чердаках и в маленькие ниши в подвалах. Его задача — выявить неполадки, которые надлежит немедленно устранить, его архитектурное образование и опыт восьми лет работы позволяют находить даже скрытые дефекты. Около 5000 рабочих готовы выполнять его указания, и даже во времена кайзера их численность не была больше. Естественно, что и сегодня в Хофбурге жизнь кипит: в конференц-центре в Новом Хофбурге постоянно проходят международные конгрессы. В бывших апартаментах императора теперь никто не живет, зато здесь много посетителей. Группы туристов осматривают императорские покои в сопровождении гидов, поскольку самостоятельно бродить по залам, которые Сиси и Франц-Иосиф некогда называли личными, не разрешается. Выставленные в соседних залах столовые приборы и фарфор притягивают посетителей, которые не знают, что за этими открытыми для широкой публики помещениями с бесчисленными витринами тянутся бесконечные переходы и множество других залов. Здесь хранятся столовые приборы — причем каждый предмет неукоснительно занесен в каталог, — которые используются на торжественных приемах в настоящее время. Фарфоровый сервиз, которого императору Францу-Иосифу хватало для приема на 150 персон, уменьшился вдвое, и к тому же изначально в нем не было суповых тарелок. Лишь позже удалось его укомплектовать, но новые тарелки оказались слишком большими, полная поварешка едва покрывала дно. В результате продолжали использовать бульонные чашки. В последнее время большой проблемой было реставрировать уникальные предметы или заменить их подобными. Где-то стерся золотой ободок, как-то разбился хрустальный стакан (фирма Лоб-мейер изготовила аналогичный за 450 евро).

Новый фарфоровый сервиз еще можно сделать, а серебро остается старым. Но более всего удивляют скатерти и сервировочные салфетки из замка Сиси в Корфу. Конечно, сохранением снежной белизны дамаста занимается специальный реставратор, а то, как складывают скатерти, это непостижимая тайна. Хранительницей этой тайны до недавнего времени была специальная служащая, никаких письменных инструкций не существует, все передается устно и только на практике. В данный момент подобными знаниями обладают две дамы: возможно, теперь и столы накрывают, и традиционным приемам обучают быстрее.

Только в кошмарном сне бургхауптману может присниться повторение того утра в 1992 году, когда по не установленным до сих пор причинам в корпусе на Иозеф-платц взметнулось пламя. Огонь распространился за считанные минуты и уже угрожал зданию Национальной библиотеки, где служащие Хофбурга начали эвакуировать бесценное старейшее собрание книг, насчитывающее миллионы томов. Окрестным жителям тоже нашлось дело: надо было вывести до смерти перепуганных липиццанских лошадей из Испанской школы верховой езды. Венцы, в куртках или пальто, наспех накинутых прямо поверх пижам и ночных рубашек, отводили их в парк, пока наконец не вывели всех лошадей. Возник ли огонь в результате короткого замыкания или из-за небрежности участников международной конференции, бросивших непотушенную сигарету, так и не удалось установить, тем не менее все соответствующие выводы были сделаны. Парковка на Иозефплатц теперь запрещена, поскольку из-за машин пожарная бригада не смогла подъехать вовремя. С тех пор бургхауптман лично контролирует каждую розетку и ежедневно осматривает библиотеку и прилегающие к ней помещения. Вдобавок к этому Хофбург имеет теперь собственную пожарную службу и систему пожарного оповещения, которая функционирует слишком чутко, поскольку постоянно случаются ложные вызовы.

Самое прекрасное место работы в мире

Один раз в году глава государства проводит день открытых дверей в своем офисе, расположенном в Леопольдинском крыле в Хофбурге. И сюда устремляется поток людей: каждый хочет пожать руку президенту страны и обменяться с ним парой слов. Проходят в канцелярию президента не с Хельденплатц, а с Баллхаусплатц. Площадь находится в конце маленького переулка, десятки лет остававшегося безымянным и лишь недавно названного в честь Бруно Крайски. В переулке не обозначен ни один номер дома, нет подворотен, и потому нет ни одного почтового адреса.

Леопольдинское крыло не представляет собой ничего необычного. Когда вы поднимаетесь по устланной красной ковровой дорожкой лестнице, то попадаете в интерьер, каких много в самом Хофбурге и других подобных местах. Никакие особенные приметы, указывающие на то, что это место работы президента страны, в глаза не бросаются, поскольку помещение находится в ведении службы охраны памятников и здесь с минимальными изменениями интерьера установлено только необходимое для работы оборудование. Из окон служебных помещений президента страны открывается удивительный исторический вид на городские ворота и Ринг, поскольку украшенные двуглавыми орлами шторы закрывают очень редко. Окно, из которого можно видеть эту уникальную панораму, имеет 5 метров в высоту, а само помещение высотой 8 метров. Помпезность императорского и королевского двора видна здесь в полной мере: красно-золотая и черно-желтая цветовая гамма убранства; портьеры, люстры, мебель, портреты и картины на исторические сюжеты — все рассчитано на то, чтобы поразить посетителя величием.

С тех пор, когда в середине XVII века по проекту Филиберто Луччезе построили это здание, конечно, здесь кое-что изменилось, но тем не менее тут всегда старались сохранить память о прошедших временах. В просторном зале не бросаются в глаза портреты президентов Австрийской Республики, и очень удачно, что эти безыскусные работы находятся в специальной комнате за потайной дверью. Скрытых комнат и потайных дверей здесь хватает, ведь прежние обитатели этих помещений любили подслушивать и подглядывать, и вряд ли во времена интриг можно было выжить иначе. Самым захватывающим было, конечно, тайно пробраться в чужую спальню. Правда, сегодняшние президенты этого могут не бояться, поскольку их резиденция находится совершенно в другом месте. До лета 2004 года их вилла находилась в 20 минутах езды от Хофбурга и имела гораздо более понятную планировку. А ныне действующий президент проживает в своей квартире, расположенной в районе Иозефштадт, где обстановка более приватная, чем некогда была в Леопольдинском крыле. Но те, для кого собственно был построен Хофбург, предпочитали жить именно здесь, особенно зимой. Память о них, несмотря на все распри и сложные взаимоотношения, республика бережно хранит.

В служебные помещения президента посетители попадают, минуя дюжину других залов, и высокие гости могут понять, что глава государства специально для них проводит небольшую экскурсию, поскольку здесь представлены описания картин и различных предметов меблировки. И истории и рассказов здесь с избытком, поскольку именно в этих стенах разыгрывалась ежедневная драма из жизни Марии-Терезии, Иосифа II и Франца-Иосифа, в этих переходах бегали дети Марии-Терезии, звучали рояли, стоящие здесь и по сей день. И именно здесь совсем уже в наше время была сделана сенсационная находка: в 1957 году, во время большого ремонта, в спальне Марии-Терезии был обнаружен маленький замурованный алтарь.

Модернизации подлежат, как правило, санитарные и гигиенические помещения, водопровод и канализация, отопление и освещение, а также бесконечный сбор и хранение информации, ставшие сегодня рутиной. Прекрасные кафельные камины выполняют сейчас в основном декоративную функцию, а компьютеры тактично спрятаны. Наиболее удивительным и совершенно чужеродным выглядит здесь лифт, но когда узнаешь о причинах его появления, то понимаешь, что и это тоже часть истории. Лифт был установлен для Леонида Брежнева, чтобы он, уже будучи тяжелобольным человеком, мог попасть в приемную президента.

В этих почтенных стенах, вопреки внешнему впечатлению, довольно много и напряженно работают: президент страны, хоть сегодня его позиция и не ключевая, решает достаточно важные задачи. От 70 сотрудников и сотрудниц президентской канцелярии требуются уважение к работе, скромность, отличные организационные способности и любовь к порядку. За год корреспонденция президента составляет почти 10 000 посланий, которые требуют большого внимания. За крохотным столиком, которого вполне хватало Марии-Терезии, сегодняшний глава правительства работать не сможет. А с другой стороны, где же те славные времена, когда в Хофбурге вершили мировую политику?

Глава шестнадцатая

Летом в Шенбрунн или Лайнц

По крайней мере до лета 2004 года высшее руководство Австрийской Республики проживало не в тесноте каменного города, предпочитая ежедневно приезжать на рабочее место с вилл, расположенных в зеленом поясе. Их монархические предшественники, вершившие судьбу этой страны, зимой довольствовались жизнью в Хофбурге, но в жаркие летние дни крайне неохотно оставались в городе, не таком уж и многолюдном тогда, да и автомобильных выхлопов не было, разве что конский навоз несколько портил воздух, впрочем, это вполне сельский запах. Но тяга к природе была свойственна не только правящей династии. Состоятельные горожане всегда заботились о том, чтобы рядом с их городским особняком всегда было место для сада с фонтаном, где можно было бы укрыться в летнюю жару.

В этих многочисленных летних дворцах располагаются сегодня музеи, дипломатические представительства и посольства. Но я больше всего люблю виллу Гермес в Лайнцском зоопарке. Она удалена от старых границ города, во всяком случае, находится значительно дальше от центра, чем Бельведер или другие летние резиденции. Но в этом случае путешествие на край города того стоит. Название Лайнц имеет славянские корни и впервые упомянуто в письменных источниках в 1313 году. Лайнцштрассе, которая ведет к бывшим императорским охотничьим угодьям, к нынешнему зоопарку и дальше, на виллу, проходила в этих местах еще в XI столетии и была частью римской дороги. Эта местность, так же как и соседний Шпайзинг, является частью Венского леса, и здешние жители традиционно занимаются лесным хозяйством. Тут свежий здоровый воздух и отличные места, а потому в начале XX века здесь возникли многочисленные оздоровительные заведения, санатории и дома престарелых, многие из которых функционируют и по сей день. Здесь работали известные венские архитекторы, такие как, например, Адольф Лоос, который спроектировал жилой квартал Фриденсштадт. Его начали строить в 1921 году.

В 1882 году император Франц-Иосиф повелел построить здесь замок, чтобы развеять депрессию своей жены Сиси. Тогда охотничьи угодья все еще были закрытой территорией, и, возможно, поэтому архитектор Карл фон Ха-зенауэр хотел возвести охотничий замок, который, впрочем, несмотря на громкое название, следует считать скорее виллой, которая после передачи в 1886 году стала любимым местом Елизаветы в Вене. Не было года, чтобы она хоть какое-то, пусть и короткое время не провела здесь. И это в те годы, когда она в основном много и бесцельно путешествовала по всему миру. Как правило, она проводила здесь май и июнь. Из детей она всегда сюда брала с собой Марию-Валерию, которая позже и унаследовала этот дом. Во время Первой мировой войны здесь поселился барон Лайош Хатвани.

От ворот Гермеса нас ведет к зданию приятная, огороженная с двух сторон дорожка через вольер, где «на воле» живут весьма ухоженные звери. За парком хорошо ухаживают, однако он выглядит вполне естественно. Многие венцы собирают здесь ягоды для варенья и грибы. Сама вилла скрыта под сенью столетних деревьев, и надо следить за указателями, чтобы ее отыскать. Но все усилия будут вознаграждены: вилла похожа на волшебный сказочный замок с настоящими сокровищами. В гостиной Сиси мы видим плафон с фреской кисти Франца Матча, стены расписывал Густав Климт. Его редко упоминаемый брат Эрнст также принимал участие в оформлении интерьеров. В спальне Сиси мы видим сцены из «Сна в летнюю ночь», выполненные по эскизам Ганса Макарта. Даже в ее спортивном зале есть картины, заслуживающие внимания. А среди мебели встречаются отдельные предметы, которые относятся к еще более давним временам, например кровать Марии-Терезии XVIII века. Маленькая постоянная экспозиция знакомит нас с историей виллы, сообщает об изменениях, внесенных Марией-Валерией, запустении в 1950-е годы, этапах акции спасения «Общества друзей виллы Гермес». Здание уже несколько лет находится в ведении Музея Вены, и как минимум дважды в год здесь устраиваются еще и тематические выставки. Как правило, они представляют экспонаты из богатого собрания музея, часто посвящены теме моды.

Вилла Гермес — это маленькая жемчужина, и не все гости Вены находят время прийти сюда. Совсем иначе обстоит дело с расположенным внутри города замком Шенбрунн, который является обязательным пунктом программы всех туристов в Вене. Выкрашенный в любимый императором желтый цвет, великолепный архитектурный ансамбль всегда полон посетителей, и, судя по их количеству, замок принадлежит к числу главных венских достопримечательностей, хотя для осмотра и только в сопровождении гида открыта лишь небольшая часть из имеющихся 1500 помещений и залов. Прежде, во времена монархии, здесь ежедневно готовили еду для 1000 человек, и если мы возьмем путеводитель для иностранцев, то сможем немало узнать из истории замка. В Средние века на этом месте были непроходимые леса, а на берегу реки Вены стояли мельницы. Имя замку (Шенбрунн в переводе означает «прекрасный источник») дал маленький лесной родник, а предшественницей дворца была мельница, которую император Максимилиан II приказал в 1568 году перестроить в охотничий замок. В те времена здешний лес стал императорскими охотничьими угодьями. Основание зоопарка (правда, не в нынешней его форме) также относится к тем годам. Османы разрушили находящийся на подступах к Вене замок, и по приказу Леопольда I архитектор Иоганн Бернгард Фишер фон Эрлах начал проектировать дворец и парк по образцу Версаля. Строительные работы начались на холме, где теперь возвышается ротонда «Глориетта», но очень быстро деньги закончились. То, что в результате было сделано в 1700 году, совершенно не соответствовало первоначальным планам. Тем не менее Иосиф I любил здесь бывать. А его сын император Карл VI совершенно не интересовался детищем отца. Свой окончательный вид, известный нам сегодня, дворец Шенбрунн обрел во времена Марии-Терезии. Здание строили по проекту Николауса Пакасси в течение 20 лет, с 1743 по 1763 год, фасад выдержан в стиле барокко, а интерьеры оформлены в стиле рококо. Раскинувшийся вокруг на 200 гектаров парк относится к более раннему времени, в 1705 году его устройством занимался Жан Треэ, и в полном соответствии с вычурным французским вкусом здесь можно найти тысячу маленьких секретов и причуд.

Если вам наскучили роскошные, но выполненные по одному и тому же образцу императорские апартаменты и вы уже побывали в спальне Франца-Иосифа, где он скончался в 1916 году, то непременно посетите уникальный каретный двор Вагенбург. Здесь находятся императорские и королевские кареты и экипажи, и среди них те, что принадлежали Наполеону и Карлу VI, а также паланкин и катафалк Марии-Терезии. Истинное удовольствие доставит парк с его неожиданными большими и маленькими чудесами: спрятанными за живыми изгородями укромными уголками, многочисленными лабиринтами, по которым можно блуждать часами. Нетрудно представить себе, как по пустынным дорожкам вышагивает седой, одинокий Франц-Иосиф, перенесший столько горя и потерявший стольких близких.

Примечательного здесь много: например, выстроенный на холме колонный зал в 20 метров высотой — отреставрированная ротонда «Глориетта», воздвигнутая в 1757 году в память о победе при Колине. Среднюю часть ее несколько лет назад поместили за стекло, а внутреннее пространство восстановили, благодаря чему воссоздана еще одна часть имперского прошлого. В устроенном здесь кофейном доме, из окон которого открывается великолепный вид на парк и дворец, кельнер подает вам меню с названиями из давно ушедших времен, эти вкусности заказывали гости заведения в лучшие времена «Глориетты», с 1773 по 1918 год.

В 1996-м, по случаю открытия после реставрации шутки ради, целый день за кофе и выпечку рассчитывались по старым ценам (как гласит рекламное объявление), все получалось практически бесплатно. Эти времена, конечно, давно миновали. Сегодня здесь нет недостатка в посетителях, и часто помещение арендуют для закрытых мероприятий.

Восхитительны фонтан «Нептун», цветочные часы и множество маленьких розариев с узкими тропинками внутри. Привлекает посетителей и Пальмовый павильон, сооруженный жарким летом 1880 года. Римские руины парка оживают, когда здесь проводят летние оперные представления. Уже несколько лет назад стало ясно, что их пора основательно подновить. Только не подумайте, что речь идет о настоящих римских руинах. Дворец был уже давно построен, когда Мария-Терезия в 1757 году — как раз сооружались фонтан «Нептун» и «Глориетта» — решила, что без римских руин парк много проигрывает. И тогда их и построили, почти такие же, как настоящие. И вот несколько лет назад Венская камерная опера оценила по достоинству эти «декорации». С начала 1990-х проводятся Моцартовские фестивали, они обладают собственным волшебством — благодаря чарующей «Волшебной флейте». Пейзаж дополняет сказочные костюмы, и даже стрекотание кузнечиков не мешает музыке, а, скорее, дополняет спектакль. Единственной проблемой было то, что многочисленная публика и громкая музыка разрушали старые камни, а восстановление развалин было бы слишком длительным и дорогим. Но все-таки этим местом занялись, заменили все посадки и поменяли почву под столетними деревьями. А чтобы руинам больше ничего не угрожало, фестиваль перенесли в прекрасный бывший дворцовый театр Франца-Иосифа. Как правило, здесь играют Моцарта, но иногда — и это исключительно подходит месту — ставят оперетты и мюзиклы из жизни Сиси. А среди руин раз в году проводят заключительные экзамены для выпускных классов семинара Рейнхардта Университета изобразительных искусств.

Счастье в клетке — зоопарк Шенбрунн

Если вы хотите получить удовольствие от прогулки, то ни в коем случае не пропустите зоопарк Шенбрунн. Не только потому, что его павильоны уникальны и охраняются как памятники архитектуры, но и потому, что приятно посмотреть на довольных и ухоженных зверей.

Последнее обстоятельство, так же как и явное процветание зоопарка, является заслугой ветеринара и директора зоопарка Гельмута Пехланера, который был сюда переведен 10 лет назад, после образцовой работы в Иннсбрукском альпийском зоопарке. Пехланер — личность известная и популярная в Австрии, его часто фотографируют и снимают в киносюжетах с его любимыми животными: с орангутангом Ноней (картины которого могут посрамить современных художников) или с особенно редкими новорожденными четвероногими — слоненком или бегемотиком. Этому всегда улыбающемуся и увлеченному своим делом человеку удается сохранять поголовье уникальных животных, окружая их всяческой заботой и создавая им подходящие условия обитания, благодаря не только любви к ним, но и серьезной научно-исследовательской работе.

Разведение и образцовое содержание в неволе животных конечно не достижение только этого директора — с 1920-х годов здесь содержат редких животных. Сегодня эта программа распространяется на 30 видов животных, среди них берберские обезьяны, пингвины и пеликаны. За два года родились два слоненка, первый в результате искусственного оплодотворения, а второй естественным образом. Первую партию родившихся в Шенбрунне лошадей Пржевальского Пехланер сам отвез на родину в Монголию. По телевидению показывали фильм о том, как выращенные в зоопарке лошади после первых неуверенных шагов носились по дикой степи, как они подружились со своими дикими родичами.

Руководить зоопарком приходится под бременем традиций. Тут ничего не поделаешь, поскольку зоопарк тоже охраняется как исторический памятник и с 1996 года, как и дворец, является частью культурного наследия, находящегося под защитой ЮНЕСКО.

В том виде, в каком мы его знаем, зоопарк возник в 1752 году, и именно эта дата является официальной точкой отсчета для всех юбилеев, которые в Вене так любят праздновать пышно. Франц Стефан фон Лотаринг, супруг Марии-Терезии, после того как он получил верблюда в подарок от посла Высокой Порты, построил для собственного удовольствия и с познавательными целями первый зверинец, для которого в следующем году голландцы подарили носорога.

В таком огромном парке, как Шенбрунн, было нелегко правильно разместить этих животных. Наконец подходящее место нашли — в стороне от дворца, там, где не было регулярного парка, в местности, где еще с 1568 года жили дикие звери, но не в клетках, а на воле, для охоты. В 1778 году, еще при жизни Марии-Терезии, зоопарк, выстроенный по проекту Жана Николя Жадо де Вилль Исси, открыли для посещения широкой публики. Радиально расположенные в полукруге клетки и сегодня составляют основу плана многократно расширившегося с тех пор зоосада.

Во времена Марии-Терезии здесь проживали 23 вида птиц и семь млекопитающих, среди них оба «подарка». Основатель Франц-Стефан фон Лотаринг прежде всего интересовался редкими водоплавающими птицами, индийскими фазанами и экзотическими видами. Аристократические носы раздражал запах хищников и обезьян, и этих зверей удалили из зверинца. Возможно, поэтому сначала зверинец не пользовался популярностью, вплоть до того момента, когда Франц II не повелел привезти жирафа. Сегодня даже трудно себе представить, каких затрат и какого риска стоило организовать доставку пойманного в Судане огромного животного и доставить его в Александрию, а затем в резиденцию кайзера. Журналисты того времени сообщали, что Вену охватила настоящая массовая истерия, «жирафомания» перехлестывала через край, публика валом валила в зверинец, желая поглазеть на длинношеее животное. «Жирафные» торты, прически, шляпы и даже духи пользовались в тот год особым спросом. Что подорвало здоровье животного — трудности путешествия или поток любопытных, мы так и не узнаем, но только через год, в еще юном возрасте, оно погибло. Тем не менее с тех пор зоологический парк Шенбрунн неуклонно разрастался и вот наконец возникла дилемма: что, собственно, является его приоритетной целью — исследования или массовое разведение?

Кажется, что Гельмуту Пехланеру удалось преодолеть это «противоречие». Он с поразительной изобретательностью вводит одно новшество за другим, так — к 250-летнему юбилею был открыт Павильон джунглей (Дом муссонного леса).

Идея возымела успех. Даже летом посетителям приятно попасть в климат, где постоянно поддерживается температура +25 градусов и влажность воздуха в 80 процентов. На трех уровнях создана полная иллюзия дикого леса. Густая экзотическая растительность, птицы, рептилии, черепахи, водопады, — в «дикую природу» иногда вклиниваются рисовые поля и болота, а периодические внезапные дожди дополняют впечатление настоящего нетронутого леса. На создание всего этого было затрачено 14 миллионов евро. Десятую часть внес сам зоологический сад, а остальное — государство и частные спонсоры. Количество последних превышает 60 000 человек, деньги обычных людей участвовали в общем деле наряду с вкладами больших фирм и крупных предпринимателей.

Гельмут Пехланер не только талантливый руководитель и пытливый исследователь — и это вам подтвердят все его сотрудники, он еще и успешный предприниматель, что совершенно не противоречит местным традициям. После того как в 1992 году было принято решение о приватизации зоопарка Шенбрунн, появилось немало скептиков и сомневающихся, которые предсказывали трудное будущее всей этой затее. Тем более, что приватизация не была полной. Республика вовсе не хотела уступать свои 100 процентов прав владения, был объявлен конкурс, и на работу в новообразованное общество с ограниченной ответственностью приняли двух менеджеров. Они договорились о функционировании всего учреждения на правах частного предприятия при условии замороженных на очень низком уровне государственных дотаций. Это относилось и к дворцу, и к зоопарку.

Изменения стали заметны сразу. Результатом рационализации, согласованного руководства и централизации деятельности различных подразделений стало снижение роста расходов. Затем, благодаря настоящему фейерверку новых идей (который подразумевал вовсе не повышение входной платы, а создание новых источников дохода) удалось увеличить прибыль.

Нововведения в зоопарке примечательны, но они также и выгодны — различные акции, дни защиты животных и самые разнообразные праздники пользуются большой популярностью. Многие расходы покрываются благодаря частному патронажу над животными. Отдельные фирмы и известные в обществе люди постоянно жертвуют деньги.

Проектов дальнейших изменений, конечно, хватает. По последним данным, планируется построить новый центр для выездки и представлений липиццанских лошадей: с одной стороны, это поможет избавиться от тесноты в помещениях Испанской школы верховой езды, а с другой стороны, появится новый аттракцион для посетителей парка. И конное шоу будет проводиться не на охраняемой и потому весьма ограниченной в отношении сценических возможностей территории зоосада, а в другом конце парка, рядом с казармами полка Марии-Терезии.

Об этом говорят редко: во дворце Шенбрунн есть постоянные обитатели, так же как и в Хофбурге. Но если в Хофбурге старые, служившие при дворе люди просто остались жить в своих прежних служебных квартирах, то здесь все живут непосредственно в 150 метрах от Шенбрунна, они очень любят это место, да и адрес звучит впечатляюще: ИЗО, Вена, дворец Шенбрунн… Конечно, у них есть определенные сложности с покупками. Каждый год они должны отвоевывать право продолжать ездить на автомобиле до дома, да и туристы тоже шумят. Но вид освещенного утренней зарей дворца, пышного летнего парка, зимняя романтика снега, иней, туман, белки — от этого невозможно просто так оторваться. Да и Франц-Иосиф тоже так полагал.

Глава семнадцатая

Жизнь в газометре

Но бывают и другие необычные жилые дома. Когда приближаешься к Вене со стороны въезда A4, то, взглянув на Зиммеринг, сразу замечаешь крайне странный комплекс зданий. О них можно подумать все что угодно, только не то, что в этих огромных цилиндрах находятся жилые квартиры. Даже после подробных и убедительных объяснений слышны скорее сочувственные, чем завистливые слова: «Да-да, когда это отремонтируют, то, наверное, будет интересно, но как там жить?» Восторги тех, кто прилетел самолетом и едет из аэропорта, моментально остывают, и после ответов водителей такси (и кто знает, сколько раз в день!) на восторженные вопросы неизменно слышится: «Да, как достопримечательность это прекрасно, но разве можно здесь жить?»

Если кто-то захочет сам осмотреть столь примечательное сооружение, то сделать это очень просто. Газометр-сити имеет собственную станцию метро, и поезда 3-й линии вас доставят сюда из Внутреннего города быстрее чем за 10 минут. Пассажиры выходят из вагонов перед входом (в полном смысле слова) в этот новый жилой, торговый и развлекательный квартал. Едва покидаешь стеклянный павильон станции, как сразу же оказываешься перед первым цилиндром из красного обожженного кирпича. Вблизи он выглядит еще внушительней!

Комплекс, который состоит из четырех бывших газометров (каждый 72 метра высотой и 56 метров в диаметре), не так давно стал гордостью города. Старые, кайзеровских времен резервуары для газа, которым прежде освещали улицы, сохранили в их прежнем облике, а новый, будто приклеенный к одной из них, надломленный в середине высотный дом привлекает еще больше внимания и интереса. «Вот лучший пример того, как из чего-то старого можно сделать нечто совершенно новое», — говорят те, кто гордится удачным проектом.

Все, кто восторгаются преображением промышленного памятника XIX века в современный квартал, и те, кто здесь живут, совершенно не могут понять сомнений по поводу пригодности этих домов для жилья. Три тысячи человек — и это не только квартиросъемщики, но и владельцы квартир — рады, что в свое время не пошли на поводу у многочисленных скептиков и сомневающихся. Им постоянно твердили о том, что недостаток света и ощущение тесноты приведут к развитию депрессии, а многие опасались шума магазинов и развлекательных заведений, расположенных в нижних этажах. Тем, кто здесь живут сейчас — а среди них обитатели студенческого общежития, — вообще не приходят в голову все эти важные соображения. Их оптимистичный жизненный настрой поддерживают и оригинальность этого места, и отличное транспортное сообщение, и прекрасные возможности для шопинга и развлечений. Особенно привлекательна не совсем обычная для венских будней дружеская атмосфера. Возможно, именно сходство вкусов сплачивает жителей, и все они уверены, что просто влюблены в этот странный квартал.

Здесь принято общаться с соседями и при случае по их просьбе присматривать за детьми. Уже два года, как в этом громадном комплексе существует своего рода домовое товарищество, что не часто случается в Вене, за исключением разве что дома на Салезианергассе, 8.

Старинные промышленные корпуса появились в конце XIX века, во время бурного развития Вены. В 1896 году община города решила сама заняться снабжением газом, чтобы избавиться от монополии английских поставщиков газа и снизить непомерно высокие цены. Газовые резервуары возводили в течение трех лет по проекту Теодора Херманна. Трубопровод длиной 700 км смонтировали из 140 000 труб. Уже 13 октября 1899 года на Рингштрассе зажглись первые газовые фонари, а в 1914 году 40 000 фонарей освещали почти все переулки и улицы Вены, и для этого использовался газ из построенных газовых резервуаров. Эта странная форма хранения становилась все менее востребованной по мере того, как все более широкое применение находил природный газ. Газометры стали совсем ненужными после того, как в 1981 году последний из них вышел из употребления. Между тем здания газометров охранялись как памятники культуры и уже поэтому не могли быть снесены. Но, помимо запрета и ностальгии, существовали еще причины, почему Вена дорожила этими сооружениями. Предприимчивые менеджеры шоу-бизнеса быстро оценили особые акустические свойства встроенных в кирпичные здания громадных полых металлических цилиндров и устраивали здесь потрясающие вечеринки, на которые молодежь валила валом. Здесь даже фильм однажды показывали: о Джеймсе Бонде с Тимоти Далтоном в главной роли.

Идея сохранить старый фасад и построить внутри квартиры для молодежи сначала казалась чересчур смелой, таким образом заброшенный пригород Зиммеринг превращался в полноценный район Вены. В Зиммеринге есть свои преимущества: близко проходит шоссе, до аэропорта всего четверть часа езды, рядом раскинулся зеленый Пратер. Необычная решительность, с которой приняли этот план, объясняется и тем, что помимо дефицита жилья и офисных площадей Вена ощущает еще острую нехватку торговых центров, но тогда лишь самые смелые могли рассчитывать продать поистине огромные площади. Подгадав к моменту, когда были сформированы первые очертания Газометр-сити, строительные компании попридержали новые инвестиции, чтобы оживить дефицитный спрос на вялом рынке жилья. Поэтому нет ничего удивительного в том, что при таких условиях соискатели не заставили себя ждать, едва в 1997 году община Вены, владельцы газометра и прилежащего района, объявили открытый конкурс.


«Нужно было немало воображения и смелости, чтобы вообще взяться за этот проект», — говорили позже инвестор и строительная компания. Победитель не отрицал, что особенно его привлекли обещания Венской администрации оказывать всяческую поддержку проекту. Не пришлось долго ждать, чтобы нашли инвестиции для строительства ветки метро, и продолженная до Зиммеринга третья линия метрополитена начала действовать задолго до ввода в строй нового жилья. Исключительно быстро была разработана специальная льготная система оплаты для съемщиков и владельцев жилья, которая была чрезвычайно выгодной для будущих обитателей Газометр-сити. Существенные изменения первоначальных планов вылились в тривиальные экономические решения: квартиры и офисы было нецелесообразно размещать в нижних этажах. Расчеты показали, что количество пригодных для использования и продажи под недвижимость площадей значительно меньше уровня рентабельности. В результате появилась столь внешне необычная, надломленная, «прилепленная» ко второму резервуару высотная башня. Ее существование обусловлено исключительно соображениями экономической целесообразности, поскольку резко возросло количество пригодных для жилья и приносящих застройщику прибыль квартир.

Всего через четыре года после того, как был объявлен конкурс на строительство, первые жильцы смогли въехать в новые квартиры. И инвестиции оказались совсем не маленькими: общая стоимость строительства составила 180 миллионов евро, при этом община Вены внесла чуть более 10 процентов. Торговым предприятиям, общественным заведениям и бизнес-офисам здесь также нашлось место. В бывших газометрах прорубили 4000 окон и множество дверей. Первоначальные купола заменили новыми крышами.

В проекте преобразования газометров воплотились творческие идеи четырех архитекторов, каждый из которых имел собственное представление о том, как должно быть организовано пространство за внешним фасадом. Работы шли легко до тех пор, пока не потребовались совместные решения. Лишь после двух лет жарких споров все наконец пришли к согласию о том, как надо оформить единое обрамление квартала и связать его со стеклянной станцией метрополитена. Относительно каждого бывшего газового резервуара теперь существовала своя концепция, конечно, весьма отличающаяся по стилю, что тем не менее гарантировало многоплановость их оформления и функциональное разнообразие. Поэтому в соответствии с собственной «миссией» в каждом из них была разная «начинка». Единственное, что объединяет все газометры, — это подземный гараж, который продолжен на поверхности торговой улицей, связавшей газометры «В» и «С». В корпусе «С» над гаражом и магазинами расположены в основном офисы. Над ними есть также и квартиры, но лучшие элитные квартиры класса «люкс» вне всякого сомнения находятся в корпусе «D». А в первых четырех его этажах, тех, что в других башнях отведены под офисы, разместился архив города и округа Вены.

Прежние закрытые конструкции крыши снесли и заменили одной изящной купольной конструкцией, накрывающей цилиндрические фасады и открытой сверху, в то время как пространство под ней разные архитекторы оформили по-разному. Отдельная крытая деловая улица замыкает корпуса Газометр-сити в единое общее пространство. Упомянутый уже архив Вены занимает особое место в комплексе, поскольку в нем хранятся такие сокровища, как, например, наследие Бетховена, письма Моцарта и множество других более старых документов, рукописей, фрагментов, исторических редкостей и очень важных сведений о жителях и жительницах этого города.

Городской архив существует уже давно, и его сотрудники всегда стремились не только содержать его в должном порядке, но и сделать доступным для всех интересующихся, однако в последние годы это было почти невозможно из-за недостатка места. Документы хранились уже в 10 разных филиалах, пока наконец в 1998 году городской совет не решил использовать для нужд архива помещения Газометр-сити, задуманного как жилой и деловой квартал.

Четыре резервуара — четыре концепции

Различия в архитектурных концепциях четырех газометров чрезвычайно интересны. Французский архитектор Жан Нувель — создатель берлинской кофейни «Галерея Лафайетт» — прежде всего стремился организовать внутреннее пространство газометра «А». Его атриум разделен девятью колоннами и разгорожен стеклянными стенами, чтобы внутрь поступало как можно больше естественного света. Все квартиры этого здания обращены окнами на город, а внутри можно прогуливаться, и такой внутренний двор, можно сказать, является достопримечательностью.

Для команды архитекторов «Кооп химмельб(л)ау» главной задачей было создать концертный зал в ограниченном пространстве башни. И решение выглядит весьма оригинально: вопреки обычной практике, зал начали возводить не снизу вверх, а сверху, в кольцо уже имевшихся старинных стен опустили заранее изготовленную бетонную оболочку будущего зала. Благодаря этому звукоизоляция совершенно уникальна и студенты в общежитии, размещенном между новой бетонной и старой кирпичной стеной, не слышат проходящих концертов и не ощущают никаких вибраций. Студенческие квартиры рассчитаны на четырех человек, каждый из которых имеет отдельную комнату.

Газометр «С» проектировал Манфред Ведорн, известный по многочисленным реконструкциям дворцов Внутреннего города. Он постарался сделать внутренний двор максимально просторным и избегал всяческого загромождения. Обилие зелени среди шести воздвигнутых им башен создает ощущение легкости и воздушности.

Элитные двухэтажные квартиры корпуса «D» также включают маленькие садики. Но родившемуся в Зальцбурге и много работавшему в Канаде и США Вильгельму Хольцбауэру это показалось недостаточным, и он придумал еще три совершенно удивительных общих сада. Из этой башни открывается вид не только на квартал, но и в другую сторону — на Вену. Квартиры размещаются также и в толстых стенах, которые в других корпусах используются для проходов и лестничных клеток.

Планировка квартир разрабатывалась с учетом пожеланий их будущих жильцов и владельцев. В результате удалось преодолеть ощущение замкнутости и серого однообразия, а после того, как сюда переехали жильцы, возник собственный мир, расцвеченный разными стилистическими решениями, множеством растений и красочным текстилем. Самые большие квартиры имеют площадь 120 квадратных метров, а самые маленькие — 35. И все они (за исключением тех, что распложены в примыкающей башне) объединены лоджией.

Кто здесь живет — это тема для отдельного разговора: в основном сюда тянутся молодые и холостые, в лучшем случае молодожены. Верхняя возрастная граница — 35 лет. Еще одну группу составляют люди из других земель Австрии, которым требуется жилье в Вене. Для них важно, что рядом находятся автотрасса и аэропорт, а также удобное транспортное сообщение с центром города. Ну и помимо прочего, квартира в Газометр-сити отнюдь не дешевеет и является неплохим вложением средств.

Все неудобства и разрушения, причиненные прилегающей округе строителями, были оперативно устранены, как и в случаях с другими масштабными проектами. Маленький садовый поселок частично сохранился, но многие охотно продали свои участки земли коммерческим предприятиям, привлеченным сюда новыми возможностями. Здесь непросто ориентироваться, и тому, кто неуверенно блуждает среди газометров, надо внимательно следить, как бы не оказаться в совершенно другой местности, где среди не слишком ухоженных, но зато огороженных участков ходят лошади и все немного напоминает о не таких уж и давних временах. Подобная картина относится к лучшим воспоминаниям о Зиммеринге. Еще несколько лет назад здесь бесконечными рядами тянулись маленькие предприятия, неприметные мастерские и кустарные цеха, перемежаясь со скучными поселками. Трудно представить, но служащие из организации защиты государственных памятников имели право отклонить любой проект под лозунгом «Сделай из старого новое!». Они не только хотели сохранить башни в их первозданном уродстве, им совершенно претила мысль о новом использовании промышленных памятников. Споры о том, что именно надо делать, казалось, никогда не кончатся, каждая точка зрения имела многочисленных сторонников. Но в Вене никому даже в голову не пришло снести эти памятники культуры.

Так живите на крыше!

Когда гуляешь по городу, то бросается в глаза, что во многих крышах прорезаны окна. В Вене стали чрезвычайно популярны мансарды. Венцам нравится необычное жилье, которое всегда получается при перестройке чердака. Сколько квартир — столько и творческих решений. То, что под самой крышей можно найти совершенно другие решения, свидетельствует не только о богатой фантазии и находчивости архитекторов, тут еще приходится приспосабливаться к особенным условиям.

Лучшие мансардные квартиры — это те, где удалось создать просторное помещение, залитое светом. Своды этих квартир не всегда вписаны в скат крыши, нередко можно видеть окна, выпирающие из крыши на манер собачьей конуры и вертикальные, как в обычной квартире. Существует такое разнообразие форм окон, что часто уже одно это делает квартиру удивительной и странной: например, круглые «иллюминаторы» в комнатах под куполом. А по-настоящему эффектно здесь смотрятся комнаты с огромными окнами. Хотя и спрятанные под встроенным козырьком, узкие окна порой тоже бывают вполне уместны, например на кухне, поскольку именно форма крыши определяет, как именно можно в нее врезать окно. Поэтому здесь даже часто устраивают зимние сады или террасы.

Большая притягательность мансардных квартир объясняется еще и тем, что, как правило, они размещаются на чердаках красивых старинных домов, и нередко обычные квартиры, выходящие на красивую лестничную клетку представительного подъезда, выглядят не столь эффектно. Часто в них ванная комната встроена в прихожую, и, как правило, это полутемное маленькое помещение с крохотным окном — какой контраст с потоком света, льющимся из окна в потолке!

Перестройка чердаков вовсе не простое дело: она ставит перед архитекторами специфические проблемы, поскольку доставляет неудобства жильцам и не очень-то нужна домовладельцам. Привлекает, однако, то, что городские власти выделяют дотации на реконструкцию чердачных помещений. В архитектурных бюро говорят, что все труднее находить подходящие чердаки. Бывает, что домовладельцы перестраивают чердаки в порядке капитального ремонта дома. В таком случае открывается множество возможностей: архитектор может выкупить чердак или начать реконструкцию, вступив в долю с домовладельцем, иногда в процессе участвует и будущий хозяин квартиры.

В этом деле существует немало подводных камней. Во-первых, нужно заручиться согласием домовладельца, а когда оно получено, необходимо выяснить, не охраняется ли дом как памятник архитектуры. Стоит также узнать, насколько все согласуется с общим планом застройки. Ответственные за облик города градостроительные власти следят не только за охраной памятников, но и требуют согласования с общегородской планировкой.

Коль скоро дело дошло до практического воплощения замысла, то решений может быть множество. Часто, если крыша находится в аварийном состоянии, ее дешевле снести и построить новую, но только обязательно ни на миллиметр выше прежней и ровно той высоты, которую утвердят власти. Угол наклона ската также должен остаться прежним, на этот счет существуют строжайшие указания. Доставлять строительные материалы наверх тоже непросто и почти всегда требуется поломать голову над постройкой строительного лифта. На создании лифта настаивают органы строительного надзора, да и трудно представить себе квартиру на крыше без лифта. Во многих старых домах вообще именно таким образом и появляется лифт, что увеличивает для старых жильцов квартплату.

Обладатели мансардных квартир, как правило, гордятся своими владениями, и им нравится здесь жить. И в ответ на то, что летом воздух под крышей раскаляется, они заявляют, что зато и зимой им тепло, а те, что плохо переносят жару, в конце концов покупают себе систему климат-контроля. Они бывают счастливы устроить маленький садик на крыше, коль скоро существует такая возможность. Это стремление совпадает с общегородской программой «Зеленая крыша», действующей вполне в духе господина Хундертвассера.

100 фокусов господина Хундертвассера

Обитатели более чем странного дома Хундертвассера имели бы 101 причину переселиться из него, не будь они столь преданы этому зданию, этому диковатому и гармоничному в своей дисгармонии творению, с его китчевыми колонночками, изгибами и перекосами, с зелеными насаждениями в самых немыслимых местах, и менее всего напоминающему человеческое жилье. Самым серьезным их доводом, без сомнения, является то, что здание, расположенное на Левенгассе, в довольно скучной части 3-го района, это их родной дом и к тому же им интересуется множество туристов, которые бродят вокруг и внутри. Каждый, кто с 1986 года смог продержаться в этих квартирах, еще более странных и необычных, чем в Газометр-Сити, гордится, что живет в таком знаменитом месте.

Дом принадлежит муниципалитету и является обязательным пунктом программы всех туристов в Вене. Жильцы охотно рассказывают, что они лично были знакомы с мастером, который еще в 1958 году наделал много шуму в архитектурных кругах своим сенсационным манифестом «Против прямых линий». Фридрих Стовассер, родившийся в 1928 году и известный всему свету как художник Фриденсрайх Хундертвассер, всегда воевал со всем миром по самым разным поводам: он боролся за сохранение окружающей среды, и его решительное неприятие «стерильной эстетики» было принято в штыки теми, кого он затем эпатировал своим творчеством. В конце 1970-х бургомистр Вены дал Хундертвассеру возможность построить дом его мечты таким, как он себе его представляет в соответствии с провозглашенным им принципом природного замкнутого цикла и переработки стоков в гумус, а также (что еще дороже) из природных материалов, с кривыми стенами и садами на крыше, то есть наиболее полно интегрированным в природу. Но прежде всего, в соответствии с принципами архитектора, в ходе строительства не должно было пострадать ни одно дерево.

В 1985 году творение было завершено, и, кажется, эксперимент удался. Жильцы уже 20 лет пребывают в восторге, и, как и в самом начале, их совершенно не смущает, что во всем доме нет ни одной прямой стены и ровного участка пола. Заметно подросшие деревья и кусты на крышах, балконах и в самых неожиданных укромных уголках чувствуют себя вполне вольготно.

Стремление к протесту и противоречивость, нашедшие свое выражение в творчестве, причем не только в архитектуре, но и в живописи, присущи личности Хундертвассера. Это интриговало публику еще до того, как он решил перебраться на постоянное место жительства в Новую Зеландию. Вокруг него хватало скандалов: папарацци стремились раскопать что-нибудь извращенное в его стремлении соблюдать естественный — и конечно же нудистский — образ жизни, жертвой их стараний стал маленький сын подруги художника. Доказать никто ничего не смог, но писали об этом чрезвычайно много. Даже смерть настигла Хундертвассера не где-нибудь, а на борту «Куин Элизабет», посреди океана, на пути из Новой Зеландии.

Тот, кто был знаком с его беспорядочной жизнью, не слишком удивился, когда через три года после смерти художника разгорелся новый, связанный с его именем скандал. На этот раз в центре истории оказался его коллега-архитектор Иозеф Кравина, который в судебном порядке заставил остановить продажу сувениров с изображением дома Хундертвассера. Вплоть до 1981 года Кравина был компаньоном и соавтором Хундертвассера, они вместе разрабатывали проект биодома, пока Кравина не прекратил сотрудничество из-за изменений, которые с ним не согласовали.

Архитектор хотел получить свою долю в весьма немалых доходах, а также добивался, чтобы здание официально именовалось «Дом Хундертвассера — Кравины». Суд счел его притязания небезосновательными, однако потребуется еще некоторое время, чтобы установить, какой должна быть доля доходов. А туристы тем временем будут тщетно искать открытки, шелковые платки, сувениры и книжки с изображением знаменитого дома. Конечно, это только часть ассортимента, потому что, кроме тех сувениров, где явно изображен дом, существует еще множество других с характерными и узнаваемыми деталями творений Хундертвассера. И дело не в жадности или нечестности бизнеса, здесь все происходит в полном соответствии с волей мастера. Например, галстуки не продаются, потому что Хундертвассер их терпеть не мог.

Кравина, помимо прочего, возможно, спустил настоящую лавину. Кроме него, был и другой архитектор, Бернд Пфистер, который сотрудничал с Хундертвассером на протяжении всего проекта и вклад которого можно оценить достаточно точно. Именно ему принадлежит идея, как можно сэкономить место за счет лестничных клеток, а также разработка подземного гаража, — и это высоко оценил сам Хундертвассер. Тем не менее имени Пфистера также нигде не видно. Если бы он, как и Кравина, предъявил судебный иск, то у него тоже были бы неплохие шансы получить свою долю доходов.

Но обитателей дома совершенно не волнуют эти дрязги, и они наслаждаются плодами сотрудничества всех троих архитекторов, а популярность Хундертвассера со временем только растет. Подготовленный им каталог собственных произведений появился только недавно, вряд ли художник предчувствовал, что готовит к изданию труд всей своей жизни. В двух томах, вышедших в 2002 году, на 1780 страницах представлено 1900 фотографий. В последние годы Хундертвассер увлекся проектированием купален и оздоровительных центров и столь близкой его жизненной философии культурой вэллнесса, именно к этой области и относятся его неоконченные работы.

Чем хорош мусоросжигающий завод?

Тот, кто видел хоть одно здание Хундертвассера, уже издалека узнает и любое другое — это не очень-то трудно. Находящийся неподалеку от дома Хундертвассера музей посещают не только из-за его необычного вида, но и из-за довольно интересной экспозиции. Если выйти из музея через второй выход и пройти тенистым сквером, то попадешь к каналу, прямо к маленькой пристани, также творению Хундертвассера. Проплывая мимо вилл Старого Дуная, его стиль узнаешь сразу, и уж вне всякого сомнения, мусоросжигающий завод в Шпиттелау, расположенный по Дунайскому каналу ближе к Внутреннему городу, — это самый настоящий «Хундертвассер», хотя его дымовые трубы и не вполне укладываются в концепцию мировоззрения мастера.

Вряд ли кто-нибудь сегодня усомнится, что уговорить Хундертвассера на этот проект было нелегко, но в конце концов он уступил просьбам своего друга, бургомистра Гельмута Цилька. И вот в результате мусоросжигающий завод муниципалитета Вены расцвел великолепием красок, фейерверком идей, воплощенных в самые необычные формы: пестрая корона из щитов на крыше, сверкающие на солнце золотые и серебряные купола и шары, венчающие капители разноцветных колонн. Сооружение, официально именуемое теплоцентралью Шпиттелау, благодаря отличной системе теплопроводов отапливает 200 000 венских квартир и 4500 крупных предприятий. Тепло получается в результате сжигания мусора. Основание здания старше, чем творение Хундертвассера: оно было построено в 1970 году, затем случился пожар, после которого Хундертвассер все перестроил.

Будучи убежденным защитником природы, мастер приступил к работе над проектом, только предварительно уверившись в том, что завод в полной мере и во всех отношениях соответствует строгим австрийским законам об охране окружающей среды. То, что именно он проектировал завод, и сегодня является гарантией того, что теплоцентраль не загрязняет природу. Ведь чтобы склонить его согласиться работать, восстанавливаемое после пожара предприятие оборудовали самыми лучшими современными фильтрами. Результаты их работы, благодаря развитию современной техники, могут наблюдать все: данные замеров, передаваемые онлайн непосредственно в ратушу, высвечиваются на огромном экране рядом с теплоцентралью.

В ходе реконструкции завода было предусмотрено использовать его помещения для целей искусства. В главном вестибюле теплоцентрали Шпиттелау регулярно проводятся выставки и вернисажи современных художников, которые прочно вошли в венскую художественную жизнь. Раз в году, в начале лета, венцев приглашают на настоящий фольклорный фестиваль: разнообразная музыкальная программа и фейерверк еще добавляют красок и без того нескучному двору этого здания.

Глава восемнадцатая

Крошечный мирок Мёлькерштайга

Творения Хундертвассера практически невозможно пропустить, они неизбежно притягивают к себе взгляд, поблескивая каким-нибудь золотым шаром на неожиданно выглянувшем солнце. Но в Вене есть красоты, мимо которых можно пройти, не обратив внимания, если не знать, куда именно смотреть. И не просто смотреть, а видеть — это, можно сказать, обязательное требование относится как раз к следующему случаях Архитектор Аттила Батар уже лет десять живет в Нью-Йорке, однако именно его книжка «Мёлькерштайг»[9] поможет нам. Именно сегодня, когда путешествия стали модными, вошли в привычку и для них открылось столько возможностей, становится особенно стыдным проходить мимо достопримечательностей, ссылаясь на недостаток времени.

Батара в Вену привел случай: тогда, в 1976 году, он с первого взгляда влюбился в незаслуженно забытый квартал в окрестностях лестницы Мёлькерштайг во Внутреннем городе. Архитектор пришел туда не один. Его сопровождал специалист по творчеству Ле Корбюзье фотограф Люсьен Эрви, которого прежде, до того, как он обосновался в Париже, звали Ласло Эркан. Несмотря на преклонный возраст и соответствующие ограничения в подвижности, он забирался в самые невероятные места и фотографировал, фотографировал, фотографировал… Собственно с Веной его не связывало почти ничего, но зато многое — с архитектурой. Еще в 1949 году он по заказу одного швейцарского архитектора должен был увековечить на фотографиях все творения Корбюзье, и во время работы ему удалось совершенно по-новому увидеть известные шедевры. А в результате той совместной поездки Батара и Эрви в Вену появилась богато иллюстрированная книжка с подробными архитектурными описаниями. Фактически она доступна небольшому кругу читателей, но на всех, кому попадается в руки, производит неизгладимое впечатление.

Без особой приметы этот квартал трудно найти, поскольку слишком легко пройти мимо вполне обычных старинных улочек, но там, где Шоттенгассе, ведущая от Ринга к Фрейунгу, сужается, от маленькой площади вверх и практически в никуда отходит крутая лестница. Тот, кто вскарабкается по ее ступеням, попадет не только в узкий изломанный переулок, но и ощутит себя в другом времени. Через несколько шагов и поворотов вы увидите гостиницу «Драймэдерльхаус» («Дом трех девиц») — удивительное здание в стиле позднего рококо. Если сюда прийти с другой стороны, как раз от гостиницы, и посмотреть в направлении лестницы, то совершенно не видно, куда ведет этот узенький переулок, и только пытливые и любопытные исследователи и открыватели города способны обнаружить и приметить такое место длиной в несколько домов.

И оно того стоит, поскольку здесь открывается маленький мир чудес. Самые различные архитектурные стили представлены на этом коротком отрезке рядом, и кажется, будто проходишь через столетия. Только архитектор может сформулировать так емко: «Это как специальная иллюстрация, микромир, в котором, как в фокусе, отразилась вся история этого города: игра внешних и внутренних сил, сформировавших Вену».

Этот особенный ряд домов вырос вдоль военной и торговой дороги, возникшей еще во времена античности. Соответственно и улица была названа Лимесштрассе[10] и являлась частью системы крепостных сооружений, так называемой Бабенбергской стены.

В период турецкой осады в 1529 году в порядке укрепления уже тогда обветшавшей стены здесь был возведен бастион, который позже получил название Мёлькербастай и в дальнейшем еще надстраивался и усиливался. Затем в этом месте полюбили селиться венская знать и чиновники. Во время наполеоновских войн окончательно устаревшую крепостную стену превратили в променад и на месте позднебарочных бюргерских домов расквартировали городскую стражу. В середине XIX века, когда сносили городскую стену, чтобы построить Рингштрассе, здесь появились эклектические доходные дома, где разместились различные конторы.

Облик города неповторим и узнаваем сам по себе, но здесь есть еще и нечто особенное. Если заглянуть во внутренние дворы аккуратной Шоттенгассе между Фрейунгом и Рингом, то можно обнаружить еще одну тайну: к новым дворам примыкают старые, охваченные аркадами дворы, в которых угадываются огромные подвальные своды.

Ответы на все вопросы можно получить в магазине женского национального платья — дирндлъ — Гекси Тостман: к магазину на Шоттенгассе (истинному царству для покупателя) сзади примыкают мастерская и контора, в которые надо пройти через двор. Сюда фрау Тостман (конечно же, она всегда в дирндле) вас охотно проведет через систему подвальных переходов со множеством углов и поворотов. Этот скрытый лабиринт подземных и наземных помещений, кажется, следует вдоль переулка наверху и лестницы между площадью и проходом. Дверь во внутренние помещения, через которую вы наконец попадаете наружу, находится на уровне окончания лестницы, как раз напротив таблички с названием улицы «Мёлькербастай». Вы проходите то через чердаки, то через подвалы. Этот лабиринт сводов и переходов — настоящее Средневековье, почти нетронутое и лишь слегка электрифицированное, с отличной, более ста лет действующей вентиляцией. То, что в этих помещениях и переходах все заставлено сувенирами, продукцией здешних мастерских, предметами национального костюма и многочисленными аксессуарами к нему, — целиком заслуга фрау Тостман. Как и то, что здесь регулярно проходят большие и маленькие особые мероприятия. На доклады основанного 20 лет назад «Общества Мёлькерштайге» регулярно собираются не только его члены, но нередко заглядывают и гости.

Заблуждается тот, кто думает, будто это общество просто союз предпринимателей близлежащей округи, некий кружок по интересам для украшения этого переулка и прилегающей местности. Нет, подобные объединения вовсе не распространены в торговых кварталах и улочках, особенно там, где торговля не слишком бойкая. «Общество Мёлькерштайга» изначально установило себе высокую планку. Душой объединения является владелица магазина национальной одежды, и ее амбиции играют большую роль в его деятельности. Эта гражданская инициатива не ограничивается интересами собственного квартала и ставит себе высокие цели в деле сохранения исторической атмосферы всего города — и никак иначе.

Мода на дирндль

Заметим, что историк и искусствовед доктор Гекси Тостман родом из Зеевальхен в Верхней Австрии, а вовсе не из округи Мёлькерштайга. А точнее, даже из одного живописного местечка на берегу озера Аттер-Зе, где и сегодня существуют магазин и мастерская национальной одежды Тостман, делами которых заправляет уже пятое поколение этой семьи. Половину недели фрау Тостман проводит дома, а другую — в Вене. И хотя все три ныне живущих поколения этой династии, так же как и их предки, носили, носят и считают нужным носить национальную одежду, но никто не выказывал большего желания вести семейный бизнес, чем фрау Тостман. Поэтому она и взвалила на себя все разъезды, лишь бы удержать дело на плаву.

Работы хватает, поскольку костюмы идут нарасхват. Магазин в самом сердце Вены растет и набирает обороты, склад и производственные помещения слишком малы и уже не вмещают готовую продукцию, особенно в сезон танцевальных праздников.

Социологи и историки давно ломают себе головы над тем, почему же альпийский национальный костюм становится все популярнее? И чем, собственно, является этот «дирндль»? Модной штучкой? Повседневным платьем или праздничной одеждой? Или проявлением упорного стремления сохранить национальные корни? Это указывает на что-то или за этим что-то скрывается? Быть может, это способ выделиться?

Недаром фрау Тостман изучала историю и прикладное искусство, а потому просто не смогла устоять, чтобы не опубликовать свою диссертацию по теме «Альпийский дирндль — традиция и мода» в виде обычной книжки. Ей это было не слишком трудно, она воссоздала семейную хронику и нашла редкие и очень интересные фотографии. Некоторые из них просто уникальны: кайзер Франц-Иосиф в национальном альпийском костюме. На следующих страницах есть совсем неожиданные сюрпризы: Наташа Подгорная, дочь бывшего главы правительства Советского Союза Николая Подгорного, в дриндле во время посещения Вены в 1996 году. Есть тут и иллюстрации, относящиеся к XVI веку. Сегодняшний вид национального костюма сформировался в XVIII веке, когда городские модные салоны открыли для себя красоту деревенского платья. Сначала дирндль стал популярен среди зажиточной еврейской буржуазии, здесь грубое крестьянское платье обрело некую утонченность, романтический ореол, ткани и выкройки стали более изысканными. Императорский двор тоже был не чужд национального костюма, как видно по портрету эрцгерцога Иоганна. Общеизвестно, что император Франц-Иосиф, который много времени проводил на летней вилле в Бад-Ишле, на охоту всегда надевал кожаные штаны.

Проблему сейчас создает то обстоятельство, что история этого костюма, как и многое другое, запачкана коричневыми пятнами национал-социализма. Идеологи Третьего рейха использовали национальный костюм не столько во имя «народного единения», сколько для того, чтобы разделить общество на своих и изгоев. Последним — австрийцам еврейского происхождения — местные власти Зальцбурга сразу же после аншлюса в 1938 году запретили носить дирндль, штирийский национальный костюм и кожаные штаны, и за этим первым унижением последовали многие другие гораздо более серьезные. Запрет на выражение своей индивидуальности таким способом был тем более горьким, что разрушал глубоко укоренившиеся традиции. К началу XX века в Зальцкаммергуте, модном тогда летнем курорте, сформировался своеобразный симбиоз между коренным населением, императорским двором, еврейской интеллигенцией и миром искусства. Аристократы, буржуа и интеллектуалы стремились «смешаться с народом», и национальный костюм явился символом этого стремления. В уже упомянутой книге фрау Тостман есть архивные фотографии того периода, например Зигмунд Фрейд с дочерью Анной, одетой в дирндль, или Теодор Герцль в Альтаузе с дочерьми в австрийских национальных платьях.


Дискуссии о национальном костюме вновь разгорелись в последнее время, особенно после того, как о нем заговорили члены австрийского правительства. Модельеры, которые постоянно нацелены на поиски нового — то есть в будущее, а мы говорим о возврате к прошлому, — не испытывают, конечно, никаких сожалений. Велико было разочарование главы модного дома «Диор», когда во время одного из визитов в Вену он узнал, что ему не стоило бы включать такой подходящий костюм в свою международную коллекцию по чисто идеологическим причинам. «Разве платье виновато в том, как его используют? Разве существуют какие-то методы, позволяющие решать, кто что может носить?» — разочарованно задавал Джанфранко Ферре риторические вопросы.

Ответ венского специалиста по истории культуры Глории Султано должен был бы разочаровать его еще больше. Она полагает, что невозможно закрывать глаза на содержание знаковой системы, с помощью которой этот костюм был интегрирован в общество. Если целью костюма было выражение национальной идентичности, принадлежности к определенному идеологическому сообществу и отграничению от чужаков и он стал прообразом своего рода униформы, то этот код все еще узнаваем как своеобразное послание и сейчас. В вышедшей несколько лет назад книге «Мода в Третьем рейхе» Султано упоминает в этой связи, что ношение белых гольфов в Австрии до 1938 года было тайным знаком принадлежности к нелегальной тогда национал-социалистической партии.

С точки зрения приверженцев костюма, это все лишь чистая теория, и у них есть неопровержимый довод: альпийский национальный костюм нравится и правым и левым. Да и в самом деле: женщины носят дирндль, мужчины — штирийские куртки, тирольские штаны и охотничьи шапки. И это относится ко всем, от молодежи до министров. А некоторые выглядят так, будто родились в этих костюмах. В первую очередь речь о политиках из восточных федеральных провинций, которые одеваются так с детства. А когда видишь обитателей буржуазного Хитцинга, одного из самых элегантных предместий Вены, в отлично скроенных штирийских куртках из самой высококачественной кожи, то никак не отделаться от мысли, будто костюм они взяли напрокат, причем выбрали его не очень удачно. Поэтому специалисты советуют носить национальный костюм лишь тем, кто в нем себя органично чувствует, а это определяется вовсе не той весьма немалой суммой, которую вы за него выложите. И лишь немногие принимают в расчет соображения об идеологической или политической подоплеке ношения национального костюма. Новые тенденции моды haute couture в основном подвержены влиянию глобализации. А проще говоря, альпийский костюм прекрасен, он особенный и очень индивидуальный в сравнении с длинными рядами всей той одежды, что вывешена на стойках торговых залов.


Фрау Тостман не беспокоится за будущее альпийского национального костюма. Она полагает, рано или поздно все поймут, что речь идет о направлении моды, которое формировалось веками, со временем обретая все более утонченные и нарядные черты. Смешно говорить об альпийском костюме как о воплощении какой-то идеи борьбы или военной униформы, пусть дирндль остается подчеркивающей индивидуальность, многоцветной и веселой повседневной одеждой и пусть кожаные штаны и куртки по-прежнему сохраняют черты деревенской одежды. Фрау Тостман заботится о сохранении народных обычаев и традиций, и организованное ею «Общество Мёлькерштайга» призвано служить благородному развитию местного патриотизма в повседневной жизни. Никто не станет отрицать ее право на это, поскольку вовсе не требуются столетия, чтобы возникли сильные связи с каким-либо местом. Вспомните хотя бы обитателей дома Хундертвассера или жителей Газометр-сити. Требуются несколько лет и достаточно привлекательный объект, чтобы мог проявиться местный патриотизм — либо в форме нового объединения, либо в соответствии с современными веяниями в форме интернет-сайта. Можно совершенно не волноваться о сохранении традиций в Австрии — здесь для этого совершенно не нужны специальные предписания властей.

Глава девятнадцатая

Традиции — эмоции и коммерция

Венцы проявляют каждый раз потрясающую изобретательность, чтобы найти очередной способ связать как минимум две своих любимых традиции общим юбилеем или, за неимением такового, другим праздничным поводом. В результате всюду выступает Венский хор мальчиков и всегда происходит представление Испанской школы верховой езды, во время которого лошади танцуют под звуки вальса «На прекрасном голубом Дунае». А потом почтенной публике, точнее ее заморской части, приходится задуматься, что же в первую очередь приходит в голову при упоминании Вены: конный завод, хор мальчиков или музыка Иоганна Штрауса. Всё это любят здесь, но не как исторические реликвии или культурные раритеты, а как неотъемлемые части повседневной жизни. В случае опасности венцы незамедлительно и с одинаковой решимостью ринутся спасать каждую из них. Они даже готовы на жертвы, и это не пустые слова, они проверены делом. Однажды им уже доводилось в буквальном смысле бросаться в огонь, чтобы спасти светло-серых лошадей во время пожара в Хофбурге в ноябре 1992 года. Этот день лишь в очередной раз подтвердил, насколько австрийцы привязаны к своим липиццанам.

Прославленных коней Испанской школы верховой езды разводят в штирском Пибере, а объезжают по венской методике. Родина этих лошадей, как и видно по названию породы, — Липицца. Это место в ходе прошедшего столетия пережило несколько потрясений: сначала после падения монархии оно отошло к Италии, а сейчас является частью Словении. Тем не менее роль Австрии в создании конного завода не вызывает никаких сомнений. Выводить новую породу лошадей — изящных, грациозных и очень чутких — начал еще брат Максимилиана II, когда в 1580 году основал под Триестом в Липицце конный завод для нужд Испанской школы верховой езды, к тому моменту существовавшей в Вене уже восемь лет. Работу по дальнейшему облагораживанию он начал с восемью племенными животными местной породы, сформировавшейся в суровых климатических условиях возвышенности Опичины. Местных лошадей использовали еще римляне, они прославились также и во время средневековых рыцарских турниров. В жилах нынешних липиццанов течет кровь испанских, арабских, неаполитанских и венгерских коней.

Школа верховой езды обязана своим появлением Леопольду I, увлекавшемуся выездкой. Известное нам сегодня здание было построено в 1735 году по приказу императора Карла IV. К этому моменту на заводе насчитывалось уже 150 лошадей. Из-за наполеоновских войн завод вынужден был неоднократно переезжать, а в 1802 году, когда Триест взяли французы, чуть было не погиб. Несколько племенных животных попало в Мезёхедьеш на юго-западе сегодняшней Венгрии, где начали разводить венгерских лошадей.

Очередной поворот судьбы произошел во время падения монархии. Липиццанов сначала перевели в замок Лак-сенбург под Веной, а затем, в 1920 году, — в Штирию в Пибер, где их и разводят по сей день. Различные эпидемии сократили поголовье почти на 10 процентов, и в 1983 году, когда вдруг напал вирус герпеса, погибших животных заменили лошадьми из Венгрии. К счастью, здесь еще сохранилась часть липиццанов, попавших в Мезёхедьеш во время многократных переездов в 1880 году. А основная часть лошадей в конце XIX века была переведена в Южные Карпаты на территории нынешней Румынии, где климат напоминал родину липиццанов.

После Первой мировой войны лошади попали сначала в Баблону под Дьёром, а затем, в 1950-е годы, в Сильвашварад под Мишкольцем. Сегодня поголовье насчитывает 250 лошадей, из которых примерно четверть — племенные производители. В частных конных хозяйствах также содержат липиццанов, и некоторые из них даже выигрывали уже на скачках. Венгерские представители породы считаются более сильными, чем австрийские, и идеально подходят для упряжки. Липиццаны очень элегантны, великолепно смотрятся и славятся как парадные каретные лошади. Как правило, они светло-серые, но встречаются также вороные и гнедые.

Кому по праву принадлежит порода?

К счастью, в последнее время пожары и эпидемии не угрожали липиццанам. Сейчас в Австрии опасаются другого. Развернулась борьба за право разведения маточных семейств и линий породы. Тот, кто добудет себе это право или отнимет его у Австрии, может диктовать правила разведения и критерии отбора. Сначала о своих притязаниях заявили итальянцы, а словенцы нетерпеливо дожидаются дня, когда они будут приняты в ЕС, чтобы тут же, в Брюсселе предъявить собственные претензии. Рим при этом ссылается на два условия Сен-Жерменского мирного договора 1919 года. Во-первых, территории, где вывели породу липиццанов, перешли тогда под управление Италии. Во-вторых, при этом Австрия, пусть и не добровольно, но передала тогда 70 племенных лошадей из маточных семейств. Когда после Второй мировой войны Липицца стала частью Югославии, итальянцы построили конный завод в Монтеротондо и продолжили разведение чистопородных липиццанов. Это, как полагают итальянцы, дает им право считать липиццанов своей породой.

Европейская комиссия, которая должна решать этот вопрос, прежде всего хочет потянуть время. Конечно, ей непросто, потому что документ о вступлении Австрии в ЕС содержит специальный пункт о том, что именно Австрия является страной, в которой разводят знаменитую ли-пиццанскую породу лошадей. В конце концов никакого вразумительного решения так и не последовало, но тем не менее Австрии удалось убедить Рим добровольно отказаться от права на разведение породы. Неизвестно только, насколько это окончательное решение. Но даже если и так, то Словения в любой момент может заявить о своем праве использовать название липиццанов исключительно для лошадей, которых разводят сегодня на конном заводе в Липицце. Но эмоции — вовсе не главное в вопросе о том, кому предстоит работать над будущим породы. Во всяком случае, для Австрии, которая не только относится к этому делу с большой любовью, но и имеет в нем немалый опыт. Поскольку порода находится под угрозой вымирания, то очень важно знать, как его избежать. Венские специалисты в этой области играют ведущую роль, поскольку Венский ветеринарный университет работает над специальной программой по устранению передающихся по наследству нежелательных свойств. Задача не из легких, поскольку надо еще следить и за тем, чтобы порода не слишком разрослась и не стала менее ценной.

Какими бы ни были традиции и эмоции, но речь еще идет и о бизнесе. Вена уже давно у всех на виду со своим музыкальным шоу танцующих лошадей Испанской школы верховой езды. Но и Словения в последнее время рассчитывает на большой прилив иностранных туристов и потому построила в Липицце настоящий туристический рай. Ежегодно 70 000 посетителей здесь смогут ездить верхом и любоваться конными выступлениями и, разумеется, будут платить за это деньги. Большинство из них, заслышав имя, не задумается о том, что это не совсем те кони, которые официально считаются липиццанами. Но больше всего в Австрии опасаются конкуренции с венграми и ревниво следят за всем, что хотя бы отдаленно напоминает Испанскую школу верховой езды.

С 1997 года существует музей липиццанской породы. Бывшую придворную аптеку Марии-Терезии, что напротив Хофбурга, удалось перестроить, сохранив историческую часть здания, в которой разместили сувенирные прилавки и гардероб. В постоянной экспозиции выставлены живописные полотна с изображением знаменитых жеребцов, фотографии и документы, рассказывающие об истории школы верховой езды. В новом музее через стеклянную стену можно видеть стойла и наблюдать кормление животных во время их недолгого отдыха, но сами они не видят при этом посетителей. Это зрелище заставляет с предвкушением ожидать представления. А также вызывает сожаление у тех, кто не смог купить входной билет: на утреннюю репетицию он стоит в два раза дороже, чем билет в музей, не говоря уже о цене на вечернее представление.

Место размещения лошадей в Вене постоянно обновляется. Летом здесь можно спокойно вести строительные работы, пока лошади находятся на выпасе в Лайнце. А о том, где будет построен новый тренировочный комплекс, в Шенбрунне или еще где-нибудь, рассуждать будут бесконечно. Подобное всеобщее обсуждение тоже является частью венских традиций.

Хор радости (или все же страдания?)

Пение венского хора мальчиков — это еще более старая традиция города, чем выступления светло-серых лошадей. Император Максимилиан I учредил для своего собственного удовольствия в 1498 году хор мальчиков. Тогда никто и не думал, что он просуществует века. Хор до сих пор пользуется большим успехом, билеты на его выступления расходятся быстро, но тем не менее его существование тоже порой находится под вопросом. Судьба и прежде то возносила его на гребень волны, то опускала в трудные времена. Хроника упоминает всегда лишь последний кризис, и в результате остаются только прекрасные воспоминания.

Хор — который с самого начала носил имя модного в то или иное время композитора: то Гайдна, то Шуберта — уже при жизни Максимилиана I служил не только для развлечения императора. Он быстро приобрел известность и привлекал все большее внимание публики. Его искусство не вызывало никаких сомнений, и приглашения выступить следовали одно за другим. Состав постоянно менялся, поскольку мальчишеские голоса ломались, и на смену выбывшим приходили новые хористы, чтобы петь чисто и звонко. И не только качество звучания, но и мастерство коллектива оставалось неизменным, несмотря на постоянную смену состава. Их выступления сопровождали примечательные события, упомянутые в хрониках. Мальчики пели при открытии рейхстага в Аугсбурге в 1548 году, их пригласили спеть на свадебных торжествах Марии-Терезии, они выступали перед гостями Венского конгресса. Даже падение монархии лишь ненадолго помешало их процветанию. Уже в 1924 году Австрийской Республике стало ясно, что коллектив надо обязательно сохранить. Сегодняшний хор отсчитывает свою историю именно с этой даты, когда он начал именоваться Венским хором мальчиков.

В составе хора 100 мальчиков десяти и одиннадцати лет, они разделены на четыре группы и выступают в матросских костюмах, часть хора постоянно находится на зарубежных гастролях, зарабатывая лавры для Австрии. Секрет их успеха, помимо таланта, заключается еще и в напряженной и прекрасно организованной работе. В Вене хор размещается во дворце Аугартен (2-й район). И хотя местность вокруг совершенно волшебная независимо от того, утопает ли белоснежный дворец в зимнем сверкающем снегу или в летней роскоши цветущего парка, тем не менее жизнь ребят, скорее, напоминает тюремное заточение. В интернате довольно напряженная учебная программа, потому что необходимо выделить время на репетиции и турне, которые, как правило, приходятся на время школьных каникул. И пока все обычные мальчишки гоняют футбольный мяч, этим приходится бесконечно репетировать и развивать голоса.

Футбол, игры и прочая вольная жизнь вычеркнуты из расписания этих детей. Они никогда не ходят вместе в кино, не бегают на роликах и не ходят на вечеринки. Все их свободное время проходит в утомительных репетициях. По воскресеньям они, вместо того чтобы есть венский шницель в кругу семьи, выступают. Суровая, почти военная дисциплина не позволяет им свободно общаться с родителями, братьями и сестрами. Их жизнь не идет ни в какое сравнение с буднями тех мальчишек, что обитают за воротами дворца. После обеда и перед репетициями им отводится на игры один час, а в весьма плотное расписание включены индивидуальные занятия по развитию голоса и слуха.

Преемственность постоянно меняющегося состава обеспечивается следующим образом: четырехлетние дети, отобранные по результатам прослушивания, посещают специализированный детский сад, в шесть лет они ходят в начальную школу, также находящуюся во дворце. Все это время дети еще продолжают жить дома с родителями. Лишь на четвертом году школьного обучения их принимают петь в хоре, и начинается их спартанская жизнь в интернате. Суровости этой жизни избежать невозможно, потому что преподаватели следят за тем, чтобы уровень усвоения общеобразовательных предметов не был ниже, чем в обычных школах. Участие в хоре непродолжительно, и надо помнить, что возраст неизбежно прибавит к этому отрезку жизни приставку «экс». Тем не менее такое детство играет особенную роль для каждого, кто в будущем связывает свою жизнь с музыкой. Но подобные интересы сохраняют очень немногие. Подавляющее большин-ство «певчих мальчиков» делают успешную карьеру на совершенно других поприщах, и это неслучайно: дисциплина, самоорганизованность и усердие приносят плоды в любой области.

Жизнь мальчиков в синих матросках вызывает живейший интерес, их судьба — национальное достояние. Пару лет назад из дворца поступали тревожные сигналы, и ужас был понятен: в хоре проблемы, нет достойной смены, удовлетворяющей высокому уровню требований. Постепенно выступления становятся не столько предметом национальной гордости, сколько вызывают некоторую неловкость, и это просто позор. Так заявил главный властитель музыкальной жизни Вены, директор Государственной оперы Иоан Холендер, который объяснил вызывающее озабоченность качество подготовки снижением уровня дисциплины в хоре и несоразмерной заносчивостью. Затем прозвучал приговор: их больше не допустят к репетициям, они слишком привередливы и не готовы петь в современной опере, после чего директор заявил, что собирается искать другой хор мальчиков.

Его слова не разошлись с делом: для исполнения партии лесных птиц в вагнеровском «Зигфриде» он заключил договор с участником хора мальчиков из Тёльца, а другие мальчики из этого хора пели в «Волшебной флейте» Моцарта. Но еще больший переполох вызвало то, что Холендер организовал собственное обучение детей пению при Государственной опере. Его начинание породило бурю возмущения и обвинений в святотатстве и попрании традиций.

Претензии специалистов к качеству подготовки и сообщения о каторжном распорядке жизни во дворце способствовали снижению количества желающих попасть в хор. У австрийских матерей все еще накатываются на глаза слезы, когда звонкие мальчишеские голоса поют в телевизоре по случаю празднования Дня матери, и многие родители по-прежнему мечтают видеть своего сына в Венском хоре мальчиков. Только вот осуществлению этой мечты мешают невыносимо жесткая дисциплина и непомерные нагрузки. Лишь очень немногие сегодня действительно готовы лишить своих сыновей детства, пусть даже у тех и есть явный талант и подходящий чистый голос.

Как и бывает в подобных случаях, последовали неоднократные смены руководства хора, но это не помогало. В конце концов наиболее подходящей кандидатурой оказалась женщина-дирижер, которая сама выросла в стенах дворца Аугартен, — Агнесс Гроссман. Ее отец в течение 30 лет был художественным руководителем хора. Она старается найти гармоничное равновесие между серьезной работой и радостями жизни, чтобы пение доставляло удовольствие, и при этом руководствуется принципом: талантливых детей необходимо увлечь музыкой, нужно предоставить им возможность полностью раскрыть свой талант. Это — самое важное, а концертные турне должны, скорее, способствовать этому процессу. Важнее всего, как убеждена Агнесс Гроссман, вызвать у мальчишек интерес к жизни, научить их разбираться в ней просто для того, чтобы они могли стать счастливыми людьми, когда покинут хор. Неясно, почему ее идеи услышаны только сейчас. Вот, например, ее план сделать традиционно австрийское учреждение открытым для участия в музыкальной жизни Центральной Европы и начать принимать детей из других стран региона. Это ведь пришло в голову не на голом месте: в хоре уже бывали участники родом из Словении и Венгрии, и зарекомендовали они себя очень хорошо.

Сообщения о всевозможных нововведениях продолжают поступать. Венский хор мальчиков начал исполнять современную поп-музыку! «Поющие посланцы Вены» в синих матросских костюмчиках наряду с традиционным репертуаром начали работать над программой «Венские мальчики поют поп-музыку». Песни выбирают демократическим путем. Ребята решают, над чем именно они хотели бы поработать. Существенно, что поп-музыка исполняется на достаточно высоком уровне, которого и ждут от хора по всему миру. Детям, во всяком случае, нравится петь такую музыку, и руководители надеются, что вскоре можно будет говорить об увеличении приема в хор. А другие покачивают головами и говорят о возросших нагрузках. Из четырех составов хора (в каждом по 25 участников) два постоянно гастролируют, и лишь перед летними экзаменами все встречаются в Вене, а потом снова сразу же дают концерты. Обязательным пунктом программы — в промежутках между точно утвержденными планом выступлениями — являются воскресные мессы в капелле в Хофбурге, в которых хор (все составы по очереди) принимает участие уже на протяжении почти пятисот лет. Увлеченность хористов своим призванием основывается не на воле родителей и не на соображениях о материальной выгоде. Хор мальчиков — это частное общественное объединение, чистая выручка которого от 500 ежегодных концертов составляет приблизительно 100 000 евро, а доход от продажи фильмов и дисков превышает эту сумму приблизительно в 25 раз. Мальчики не получают гонораров, содержание выплачивают только сотрудникам хора. Все доходы идут на финансирование преподавания и содержания в интернате, бесплатных для учащихся. Объединение вкладывает свои средства в ценные бумаги и недвижимость, а дворец Аугартен республика предоставляет ему бесплатно.

Звуки улицы

Если меня спросят, какой звук в Вене я люблю больше всего, я не буду долго раздумывать. Нет более отрадного звука, чем неизменное задорное цоканье копыт по мостовым узких окрестных переулков ранним летним утром. В надежде на удачную выручку повозки тянутся к Бельведеру. Всегда, когда в час пик меня тормозит неспешно катящаяся конная повозка, стоит мне вспомнить это мирное настроение, и я легко могу сдержать нетерпение. С весны и до осени этого почти не избежать, поскольку внутри Ринга автомобилями просто не пользуются.

Должна добавить, что я никогда еще не сидела в такой колымаге. Во-первых, это дорого, а во-вторых, я давно уже не чувствую себя в Вене туристкой. Среди туристов эта дорогостоящее традиционное венское средство передвижения весьма популярно, но о его грядущей судьбе тоже постоянно ведутся бесконечные дебаты.

Самая большая проблема заключается в том, что надо что-то делать с конским навозом, который в жаркие летние дни нещадно смердит, а в дни с особо оживленным движением довольно точно отмечает маршруты следования фиакров. Мало того, что это задает дополнительную работу ответственному за уборку мусора подразделению общины Вены МА 48, но время от времени возмущаются деловые люди, имеющие бизнес в центре города.

Торговцы, разместившиеся вокруг «Стеффлс», собора Святого Стефана, в один голос заявляют, что вонь от стоянки фиакров заметно мешает ходу торговли. На Стефан-платц находится главная стоянка на 160 фиакров. Впряженные в повозки лошади порой простаивают здесь часами и, конечно, живут естественной для себя жизнью. С недавних пор город начал взимать специальный налог с владельцев фиакров, который частично покрывается за счет подскочившей платы за проезд, но совершенно не способен уменьшить вонь и обеспечить чистоту, поскольку трудно как-либо регламентировать отправления естественных потребностей лошадей.

Владельцы фиакров утверждают, что несправедливо во всем обвинять только их, поскольку лошади — лишь источник проблемы, а в дальнейшем навоз равномерно размазывается по улицам автомобильными шинами. Существенно то, что они очень неохотно платят новый налог. Конечно же, имеются способы и средства решить назревшую проблему. Тот, кто готов пользоваться «лошадиными подгузниками», привязывать мешок под хвост лошади и собирать навоз, освобождается от уплаты налога. Но против этого протестуют защитники животных, да и сами владельцы фиакров. Подвязанный под хвостом у лошади мешок неестественен, он мешает и мучает бедное животное, его применение противозаконно — таков аргумент защитников животных. После двух лет раздумий и опять-таки все еще незавершившихся дебатов был наконец предложен одноразовый мешок новой конструкции, разработанный в соответствии с требованиями защитников животных. Для участия в творческом процессе были приглашены ветеринары в надежде, что теперь маленький «подгузник» не будет стеснять движения животных, и даже самые ярые защитники животных не смогут возразить против его применения.

Несколько лет назад отцы города предписали использовать специальные опознавательные знаки для фиакров. Это сделано в интересах туристов, а также для безопасности других фиакров, чтобы извозчики могли опознавать друг друга сзади и не возникали связанные с этим аварии. Но проблема состоит еще и в другом: стало слишком много фиакров, и трехсотлетней профессии грозит исчезновение. Настоящих профессионалов становится все меньше, и они жалуются, что теперь их делом занимается слишком много всякого сброда, то есть людей случайных и абсолютно неподготовленных. Настоящие извозчики старого образца — в цилиндрах и черном одеянии с ног до головы — могут поведать вам тайны города на многих языках и расскажут не только о зданиях, но и о жителях города. Но и те, кто говорит исключительно на венском диалекте, одеваются в особое подобающее платье. Только новички в этом деле носят джинсы, садятся на облучки без шляпы и ничего не знают о городе.

А контролеры, встречающиеся сегодня все чаще, говорят о еще одной проблеме. Ветеринарный надзор, осуществляемый в рамках программы общества защиты животных «Четыре лапы», выявил, что более половины лошадей в результате нещадной эксплуатации просто ослабели и место им не на улицах, а в стойле. Избыток фиакров только усугубляет ситуацию, простои становятся все чаще: много извозчиков — мало желающих прокатиться. А если падает спрос на услуги, то страдают в первую очередь лошади, поскольку владельцы вынуждены на них экономить.

Прогулка на фиакре и так стоит недешево: за двадцать минут берут 40 евро, за 40 минут — 60 евро, а часовая поездка обойдется уже в 95 евро.

Заметим, что фиакры это вовсе не австрийское изобретение, а, скорее, парижское. В Вене рассказывают, что они названы по имени ирландского миссионера Фиакриуса, который жил отшельником и умер в 670 году, но основал во Франции монастырь Брейль-Мо. Отшельник был объявлен святым. Сегодня о нем напоминают монастырь Святого Фиакра в Париже и улица — рю Фиакре. И именно в тех местах появились первые наемные извозчики. В 1690 году идея была осуществлена в Вене, а слово «фиакр» начали употреблять в 1720 году. К этому времени действовали уже узаконенные тарифы, а к 1785 году существовало две стоянки фиакров. Время расцвета пришлось на 1860 год. Тогда в Вене свои услуги предлагали 3000 извозчиков, правившие самыми разными экипажами. А в 1900 году бывших королей улиц потеснили автомобили, с которыми они конкурировать уже не смогли.

История заведений «Майнл»

Рядом с моим домом нет ни одного «Майнла». Когда в 1999 году из города исчез известный половине Европы мавр в красной феске, это имело для нас даже некоторую положительную сторону — можно было экономить на продуктах, купленных на углу по дороге домой, за которыми невозможно было раньше не забежать в маленькие, но очень уж славные продуктовые магазинчики одного семейного предприятия. Но такого рода эгоистические аргументы не должны приниматься в расчет в подобных случаях. Венцы очень опечалились, простившись с еще одной частицей своего прошлого. Тем не менее привычный логотип «Майнл» не исчез окончательно. Один-единственный магазин все же сохранился в качестве образца. И отнюдь не абы какой: этот прекрасный большой магазин находится на Ам Грабен, занимает два этажа, торгует исключительно дорогими деликатесами, рассчитан на истинных венских гурме, и к тому же при нем есть ресторан — внешне очень изысканный. Благодаря этой идее становятся возможными не принятые в Австрии вечерние покупки. И хотя торговый отдел с открытым доступом к витринам, как и предписано, закрывается в половине седьмого, но персонал ресторана, имеющий туда особый доступ, охотно принимает продуктовые заказы. Пока уважаемый посетитель вкушает свой поздний ужин, ему собирают пакет с продуктовым заказом. Специализация этого заведения не повседневные продукты питания, а деликатесы, которые нигде в другом месте не купишь.

Семья Майнл не продала бренд и логотип вместе с сетью своих продуктовых магазинов новым владельцам. Остались пищевые предприятия, занятые изготовлением мармелада и обжаркой кофе. И хотя изображение мавра есть лишь на дверях магазина на Ам Грабен, знакомая картинка украшает еще множество грузовых продуктовых фургонов, а в последнее время знакомая черная головка красуется на зонтиках летних кофеен там, где ароматный напиток варят из кофе, обжаренном в ростерии «Майнл».

Фамилия Майнл пока не исчезла из списка элитарных предприятий Вены. Юный Юлиус Майнл, шестой по счету, еще не окончил школу и неизвестно, захочет ли заниматься хлопотной торговлей продуктами. Профессию ему выбирать предстоит еще нескоро, но если изучить генетическое древо этого семейства, то совершенно невозможно подумать, что он займется банковским делом, как его отец. Совершенно непонятно, с какими чувствами глава семейства, Юлиус IV, и его сын, Юлиус V, который, собственно, и вел дела, принимали решение отказаться от своей торговой империи. С тяжелым сердцем или с чувством некоторого облегчения?

Эта тайна так и останется нераскрытой, поскольку это состоятельное семейство, в отличие от других миллиардеров, ведет весьма уединенную и замкнутую жизнь. Они отклоняют любые интервью с изяществом и отстраненностью, присущими всему их образу жизни. Журналисты, живущие тем, что копаются в частной жизни других, никак не могут рассчитывать заполучить кого-нибудь из семьи Майнл перед микрофоном или объективом. Легенд сочинили уже предостаточно, обсуждают имущество Майнлов, виллу Юлиуса III с 28 комнатами и парком в 16 000 квадратных метров, а также дворецкого в белых перчатках, но уважение к семье, которая заработала свое состояние честным трудом, заставляет любопытствующих умерить свой пыл.

История фирмы, которую основали шесть поколений назад, тесно связана с историей Австрии, с экономическими изменениями в стране, неразрывно следовавшими за развитием промышленности в Центральной Европе, а также со всем, что постигло монархию после распада, — двумя мировыми войнами и позднейшими значительными преобразованиями. Семья Майнл не была пассивным наблюдателем происходящего. Еще сын основателя фирмы, как и все его потомки, принимал самое деятельное участие в формировании облика своей эпохи и использовал для этого инструментарий политического и экономического либерализма, духом которого проникся, получая образование в Англии.

Основатель фирмы Юлиус Майнл I родился в 1824 году в Чехии, неподалеку от границы с Саксонией, в местечке Граслитц (Краслице). Семья поселилась здесь еще со времен Тридцатилетней войны, а до того, скорее всего, проживала в Эгере, нынешнем Хебе, где упоминания о ней прослеживаются до 1378 года. Первый письменный документ сообщает о некоем Кунраде Майнле, который занесен в списки горожан в 1406 году. В 1499 году император Максимиллиан I даровал роду Майнл дворянство. Родовой герб — козел, перепрыгивающий падающую преграду, — до сих пор можно видеть на некоторых продуктах фирмы «Майнл». Мужчины в семье, как правило, занимались горным делом и так продолжалось вплоть до 1706 года, пока от несчастного случая не погиб глава семьи.

Юлиус Майнл I тоже не последовал в выборе профессии по стопам отца-пекаря, а поступил в учение к дядюшке по материнской линии, имевшему дело в Праге. Имея при себе свидетельство о профессии, после нескольких лет странствий он наконец объявился в Вене. Это случилось после восшествия на престол императора Франца-Иосифа I. В 1862 году, в условиях уже довольно либерального ремесленного устава и расцвета биржи, он открыл в квартале рядом с Фляйшмаркт свое первое дело — торговлю чаем и сырым кофе. Дела шли плохо, и в начале 1870-х он начал подыскивать более дешевое место для конторы. Но переезд ничего не дал, и Юлиус I вынужден был в 1879 году объявить о своем банкротстве. Доверителям оставалось десятилетиями ждать своих денег, но примечательно, что позднее Юлиус II, после того как прошло уже очень много времени, рассчитался по всем долгам до последнего пфеннига.

Жесткая экономия и организационная перестройка работы, а более всего идея, которая, как выяснилось, оказалась гениальной, позволили спасти дело. Кофе, вошедший в общее употребление еще в XVII веке, постепенно стал излюбленным напитком к завтраку и полднику. Но сырой кофе, который продавался в лавках, домохозяйки должны были обжаривать сами, чтобы сделать его вкусным. Обжарка была тонким процессом и сопровождалась дымом и неприятным запахом. Юлиус I решил взять связанные с этим хлопоты на себя, и его торговля обжаренным кофе пошла так успешно, что в 1891 году он открыл в Вене первое предприятие по обжарке кофе — ростерию. Позже на этой же фабрике стали производить какао и шоколад. В 1899 году Юлиус I наконец открыл свой первый настоящий магазин «Майнл» в доме 7 на Фляйшмаркт.

В 1913 году, когда основателю исполнилось уже 89 лет и он переписывал семейный бизнес на имя своего сына, фирма стала маленькой империей, а семья очень богатой. Новый глава фирмы, Юлиус II, использовал на практике все знания, усвоенные им в Англии, а также обретенные там связи и создал целую сеть изысканных и чрезвычайно притягательных для покупателей магазинов, специализировавшихся на колониальных товарах. Перед началом Первой мировой войны ему уже принадлежали самая большая в империи сеть продуктовых магазинов, насчитывавшая 1200 филиалов от Лемберга до Триеста, 6 кофейных ростерий (среди них одна в Праге и одна в Будапеште), собственное представительство компании в Лондоне и фабрики по производству и упаковке шоколада, вафель, печенья, мармелада, какао и чая.

Даже во время Первой мировой войны дело расширялось. Только от военного министерства поступил заказ на 100 000 килограммов печенья. Юлиус II был известен как чрезвычайно компетентный бизнесмен и все чаще выступал как специалист по экономике, когда дело касалось теоретических вопросов. Во время войны он консультировал министерство по вопросам снабжения, и поскольку он находился в самом тесном контакте с руководителями своих филиалов по всей империи, то располагал точными сведениями о состоянии дел и обстановке в стране. В 1915 году было основано Австрийское политическое общество, ставшее своеобразным форумом для всех интересующихся подобными вопросами.

После падения монархии Юлиус приложил все силы, чтобы отстоять интересы свободной торговли в условиях новообразовавшегося государства. Когда в соответствии с условиями мирного Сен-Жерменского договора Австрия (а с ней и империя «Майнл») потеряла свои важнейшие рынки, он выступил с целым рядом статей по самым животрепещущим экономическим вопросам, в которых неизменно проводил идею о преимуществах многонационального сотрудничества и возможностях организации более дешевого производства за рубежом.

С 1927 по 1933 год директором сети «Майнл» был Курт Шехнер. Его агрессивная бизнес-политика, жесткий рациональный подход к делу, введение современных методов продаж, беспощадные требования к дисциплине сотрудников и налаженная внутренняя система повышения их квалификации сделали свое дело и вывели фирму из депрессии, и даже более того — она вновь начала расти.

С 1928 года приступил к работе маленький исследовательский институт при фирме, он занимался изучением и разработкой методов хозяйствования на предприятии, выяснял также, в какой цвет должны быть покрашены стены в производственных помещениях, как влияет на работу персонала и на покупателей освещение. Юлиусу II принадлежит также идея (возникшая, когда он изучал национальную экономику в Англии), можно сказать, провидческая для того региона и того времени и вызванная первыми признаками социальных волнений, — идея создания специального фонда, который мог бы помочь пережить кризисные времена. Его стремление к укреплению межнационального взаимопонимания и сотрудничества выразилось на практике в инициативе проведения фольклорного фестиваля. «Праздник наций» был одним из первых мероприятий такого рода в Европе, он состоялся в Вене в 1929 году и стал ярким запоминающимся событием, на котором были представлены национальные костюмы, обычаи и танцы разных народов. Ну и, конечно, при оформлении мероприятий нашлось место для эмблемы мавра в красной феске и японской гравюры, изображавшей традиционную чайную церемонию. Юлиус II был неистощим на выдумки, а империя «Майнл» была полем его деятельности: театральные представления для специально приглашенных гостей в Бургтеатре, балы «Майнл», встречи руководителей филиалов и конгрессы «Майнл». Он также активно занимался благотворительной деятельностью и регулярно организовывал бесплатные обеды для бедных детей.

Бурный рост компании так резал кому-то глаза, что в 1934 году специальный закон о фирме «Майнл» запретил расширение сети свыше имевшихся 400 филиалов. Но вместо того чтобы ограничить рост империи «Майнл», этот закон привел к дальнейшему ее развитию и появлению предприятий пищевой промышленности. Позже, к моменту аншлюса, этот закон отменили, и вновь появилась возможность открывать магазины. Их количество быстро росло и к 1944 году составило более 600, а в 1999 году, когда сеть была продана, в Австрии оставалось чуть более половины магазинов.

После гитлеровской аннексии акционерное общество «Майнл» попало под власть национал-социалистического руководства, в центральном офисе фирмы гестапо даже разместило собственное отделение. Юлиус II, у которого были проблемы из-за еврейского происхождения жены, сделал все, чтобы их избежать. Он усыновил юношу нееврейского происхождения и надеялся, что Фриц Майнл как глава фирмы не вызовет возражений нацистов. Перед смертью в 1944 году Юлиус оставил два завещания, которые должны были вступить в силу после окончания войны. История распорядилась в пользу его родного сына Юлиуса III. В этот период, стремясь избежать претензий иностранных властей, фирма очень быстро перешла в собственность лихтенштейнского фонда, империи мавра еще раз предстояло потрудиться над собственным возрождением.

Юлиус III справлялся с этим сложным заданием, сочетая его с учебой в Лондоне. Обоих своих сыновей — Томаса и Юлиуса IV — он также в будущем намеревался отправить в Лондон. Та часть семейной империи, которая в новом государстве-правопреемнике попала под управление и национализацию коммунистических властей, была потеряна, но это удалось вскоре компенсировать благодаря быстрому восстановлению австрийской экономики. В австрийских филиалах акционерного общества «Майнл» все строилось в первую очередь на контакте между закупщиком и продавцом, что открывало перед сотрудниками отличные перспективы карьерного роста. При этом всегда подчеркивалось, как почетно принадлежать к одной большой семье сотрудников, и помимо прочего, эта мысль подкреплялась денежными выплатами. С 1950 года премии «за верность» выплачивались в виде акций предприятия каждому, кто достаточно долго проработал в фирме, а постоянным клиентам «Майнл» всегда предоставлял льготы. Введенная с 1962 года система самообслуживания мало что изменила в этом отношении, и когда после очередного поворота истории черный мавр опять вернулся (благодаря приватизации) на свое место в реформированном государстве, его успех в центральноевропейских странах был вполне закономерен.

Сменявшие друг друга на посту главы фирмы Юлиусы учились не только в Англии. Их обучение начиналось в их семейной фирме. Нынешний президент наблюдательного совета акционерного общества, Юлиус IV, который лишь в 60 лет принял бразды правления фирмой от своего 80-летнего отца, начал свою карьеру продавцом после того, как получил диплом в Кембридже и 16 лет прожил в Англии. Его брат Томас, ныне тоже член наблюдательного совета, начал свою трудовую жизнь с работы практиканта. И если легенда правдива, однажды руководитель филиала потребовал у него удостоверение, чтобы убедиться, действительно ли у него работает Майнл. Юлиуса IV тоже было бы трудно узнать в лицо, поскольку в офисе нет ни одного его портрета.

Слухи об этом семействе возникают, как правило, только если речь заходит о женщинах. Юлиус II, например, в возрасте 63 лет оставил мать своих детей — дочь владельца отелей в Праге, чтобы жениться на 24-летней японской оперной певице. Для нее он построил в Гринцинге виллу в японском стиле и устраивал праздники цветения сакуры. Через пять лет он расстался с ней ради одной актрисы. На их свадьбе в качестве свидетеля присутствовал Юлиус II, который заявил, что в качестве свадебного подарка он включил в свое завещание пункт о выплате молодоженам после его смерти очень приличного пожизненного содержания.

Юлиус V также нарушил фамильные традиции сдержанности из-за женщины, приоткрыв завесу над семейными отношениями взору любопытных. По настоянию своего отца он в последний момент отменил свадьбу с красавицей-фотомоделью. Позднее они все-таки зарегистрировали свой брак и по сей день живут счастливо и растят своего маленького Юлиуса вдали от суетного света на вилле в Гринцинге.


Юлиус V соединил в себе лучшие черты своих предшественников. И в частности, он усвоил, что его предки передавали управление фирмой своим великовозрастным сыновьям, сами будучи уже в весьма преклонных годах. Так Юлиусу I было 89 лет, а Юлиусу III, как уже говорилось, 80 лет. Поэтому Юлиус V не стал ждать и еще в 23 года выбрал совершенно иной путь, решив заниматься «Майнлбанком». И нарушив таким образом традиции предков, он заработал, будучи молодым человеком, больше, чем кто-либо другой из Майнлов. Этот финансовый институт в первую очередь занимается инвестициями и управлением имуществом, а также совместно с другими банками осуществляет закупки для фирмы в Восточной Европе. Его оборот стабилен, а производство столь полюбившихся всем пищевых продуктов отошло на второй план. Возможно, Юлиус V и прав: время романтических чувств прошло, и нельзя вечно хранить верность мавру в красной феске.

Глава двадцатая

Праздновать тоже нужно учиться

В Вене любят праздники и знают в них толк. С ранней весны и до поздней осени здесь просто переизбыток праздников, в конце каждой недели что-нибудь происходит. Тому, кто приезжает в город всего на несколько дней, стоит заранее подумать, куда бы он хотел попасть в первую очередь. Это могут быть и многочисленные районные ярмарки, на которых предлагаются не только изделия прикладного искусства или местная сельхозпродукция, но и организуются своеобразные блошиные рынки. Стар и млад из прилегающей округи стараются избавиться от надоевших вещей, из которых выросли, которые стали слишком узки, или, наоборот, велики, или просто не нужны в домашнем хозяйстве. А бывают дни, когда все идут покупать балконные цветы и это оформляется как праздник. Но во всех районах на первом месте в «цветочные дни» всегда пеларгония, а затем уже все остальное. Конечно, рядом продают и другие зеленые и цветущие растения, интерес всегда огромен, многие приходят просто посмотреть, но многие и охотно покупают.

Праздники — и среди них невозможно не упомянуть большой летний праздник на Салезианергассе, 8, — отличаются друг от друга уже тем, сколько людей о них говорят и насколько они престижны. Некоторые из них имеют давние традиции, другие возникли лишь в последние годы, но совершенно ясно: все их надо сохранять. Хотя, конечно, случается, что некоторые идеи себя не оправдывают и умирают.

Фильмы-оперы на площади

Хотя никто и не называет фестиваль оперных фильмов на площади праздником, но тем не менее это именно так. С июля и до сентября, если нет дождя, венцы и туристы спешат попасть на площадь перед неоготическим зданием. Многие жители соседних стран знают, что хотя бы на один вечер стоит вырваться из обычной жизни и пересечь границу. О просмотрах фильмов с записями опер и концертов под управлением Караяна мы уже говорили. Для их демонстрации вдова Караяна совместно с фондом, который управляет наследством ее мужа, заручилась необходимой поддержкой и предприняла необходимые меры. «Сони» предоставила необходимую технику, городские власти договорились с международной организацией владельцев ресторанов и закусочных, с которыми уже сотрудничали во время рождественской недели. Казалось бы, концепция фестивалей, которые уже десять лет проходят с неизменным успехом, сформировалась, но в 2002 году акцент начал немного смещаться. По просьбам публики постепенно в программу начали включать оперетты и исполнять произведения легкого жанра. Сегодня на Ратушной площади можно услышать попурри из оперетт Легара и Кальмана, мюзиклы и даже джазовые концерты. Здесь даже состоялась презентация первой в Австрии сценической постановки на музыку сюиты «Щелкунчик» Мориса Бежара.

За сезон фестиваль, проходящий в течение двух летних месяцев, посещают, как правило, от 500 000 до 700 000 зрителей, и надо сказать, что удовольствие от музыки и фильмов здесь все получают по-разному и не так, как это принято в обычных залах. Некоторые приходят с пледами, подушками и программками в руках специально на какой-то заранее выбранный фильм, другие просто заходят посмотреть и остаются, если им понравилось. Многие приходят перекусить и поболтать, но раз уж они тут, то посматривают на экран с пивной кружкой в руке. Нет никаких правил, и то, что одни уходят, а другие приходят, не мешает на этой огромной площади никому смотреть фильм, который понравился. Это прекрасный способ приобщать к музыкальной культуре. Может статься, кто-нибудь здесь заинтересуется оперой и зимой придет послушать ее в театр, а потом превратится в настоящего любителя классической музыки.

В центре внимания, без сомнения, находятся многочисленные стойки с деликатесами и лакомствами. Но и здесь кое-что изменилось: ограничили выдачу лицензий, поскольку хозяева ресторанов за десять лет оценили выгодность этого места и заполнили всю округу столиками, креслами и скамейками, так что пробиться к месту показа стало весьма непросто.

Сегодня только 20 владельцев имеют разрешение возвести павильон на арендованном месте. За лицензию приходится побороться и, конечно же, заплатить. Но обороты огромны, и предприниматели изо всех сил стараются работать хорошо, поскольку дело того стоит. Всем строго предписано соблюдать чистоту территории. Здесь всегда веселая толчея, у людей хорошее настроение, и потому они много покупают, но тут никогда не увидишь беспорядка или гор мусора. Голоса сливаются в легкий гул и едва слышны на другом конце площади, где слушают музыку. Техническая сторона дела превосходна, и ни звук, ни качество изображения не вызывают никаких нареканий.


В результате накопленного за годы фестиваля опыта устроители пришли к выводу, что необходимо организовать детский уголок. Нянек здесь нет, но столиков, чтобы поменять пеленки, хватает. Многие семьи приходят на просмотры в прохладные летние вечера, и среди них есть родители с маленькими детьми, которым так редко выпадает возможность пообщаться и расслабиться.

Еще одно нововведение — то, что окончание оперного кинофестиваля совпадает с торжественным открытием сезона в Государственной опере и прямой репортаж с места события можно видеть на большом экране на площади.

Подобные трансляции устраиваются и по другим поводам. В конце Венской фестивальной недели, во второй половине июня, заключительный спектакль сезона транслируется из Оперы точно таким же образом, и его могут посмотреть все желающие. В последнее время подобные мероприятия в качестве эксперимента устраивают и в маленьких городах, и в столицах австрийских земель.

Но ратуша является не только стеной для экрана летнего оперного кинофестиваля, иногда она становится частью настоящих театральных кулис. Открытие Венской фестивальной недели в пятницу вечером в конце первой декады мая всегда становится настоящим праздником. По случаю торжеств фестиваля, который возглавляет венский авангард, возводят огромные трибуны и крытую сцену, которая в случае непогоды защитит артистов от дождя. Вход на мероприятие бесплатный, и как правило хотят присутствовать всегда больше людей, чем может вместить площадь, однако благодаря огромному экрану наблюдать за происходящим можно со ступеней Бургтеатра на другой стороне Ринга. Любители комфорта конечно остаются дома и смотрят спектакль по телевизору. Но вряд ли нужно объяснять разницу между живым впечатлением от происходящего и телепросмотром.

Зимой Ратушная площадь тоже не простаивает без дела. Каждый год, правда, со временем все раньше и раньше, здесь открывается большая рождественская ярмарка. Тридцатиметровую елку нынче привозят из других земель и устанавливают задолго до Рождества. Но еще за неделю до этого здесь разворачиваются подготовительные работы. Все должно быть смонтировано и установлено к тому моменту, когда засияют елочные огни и зазвучат исполненные удовлетворения собственной работой речи на официальном открытии.

Тем, кто из года в год стремятся удивить посетителей этой зимней сказки чем-нибудь новеньким, приходится нелегко. Но устроители не унывают отчасти потому, что у них всегда в запасе есть свежие идеи, отчасти потому, что успех гарантированно всегда на их стороне. Последнее вовсе не само собой разумеется хотя бы уже потому, что это далеко не единственный праздник такого рода. Не только в каждом районе Вены, но и в городах по всей Австрии, да и за ее пределами проводятся рождественские ярмарки. И их хозяева тоже стараются сделать все возможное, чтобы добиться успеха. Но эта Венская ярмарка особенная. Возможно, и потому, что общинный совет земли Вена и все служащие магистрата понимают, что здесь нельзя экономить, и благодаря этому все затраты в конце концов с лихвой окупаются. Но уникальны не только инвестиции, но и концепция: в то время как обычно повсюду рождественские ярмарки ориентированы на детей, здесь и взрослых не оставляют без внимания.

Историю ярмарки можно проследить от XIII века. В 1294 году король Альбрехт даровал торговцам и ремесленникам право держать товары на складе и учредил, заботясь о процветании подданных, рынок. Позднее назначение, вид и название рынка изменились, и он стал частью истории городской культуры. Так, в XVI веке он назывался Томасмаркт, и именно тогда появились здесь первые торговцы пряниками. Праздновать Рождество также стали иначе: с 1814 года, после Венского конгресса, появилась традиция складывать подарки под елку, и соответственно расширился ассортимент товаров на ярмарке. Рождественская ярмарка тогда проводилась на одной из площадей Старого города. Традиция проводить ее на Ратушной площади закрепилась с 1975 года, когда венские городские власти поняли, что освещенная подобающим образом ратушная башня является отличным фоном для всех мероприятий, поскольку сама привлекает к себе внимание венцев и гостей города.

Нет ничего удивительного в том, что конкуренция между продавцами огромна. Это прибыльное дело, поскольку никто не уходит отсюда без покупки. В общей сложности посетителей ожидают 140 прилавков, владельцы которых получили лицензию на торговлю по результатам конкурсного отбора. Жюри строго следит за тем, чтобы товары соответствовали утвержденному ассортименту. Запрещено продавать пластиковые игрушки, у военных игрушек тоже нет никаких шансов, а вот такие традиционные товары, как пряники, обязательно должны быть на прилавке. Уделяется внимание тому, чтобы перечень представленных на ярмарке товаров был сбалансирован и все выглядело гармонично. Запрещается продавать пунш и глинтвейн в пластиковых стаканчиках, чтобы не было мусора. Стоимость фаянсовых стаканчиков, обновляемых каждый год, включена в цену напитков, а посетитель сам решает, заберет он стаканчик с собой или оставит для повторного использования. В любом случае выбросить можно только разбитую посуду.

Ни венская торговая палата, ни городская община не экономят на рождественской ярмарке. Поскольку ежедневно ее посещает очень много народа, то после закрытия, когда все расходятся, вывозят мусор. Второй большой статьей городских расходов является подобающая реклама, которая становится все важнее, поскольку из-за возрастающей угрозы терроризма во всем мире люди все меньше хотят покидать окрестности своего дома ради посещения столь традиционно многолюдных мест.

Рождественская ярмарка и ее культурная программа популярны и свой экзамен уже выдержали. С того момента, как ярмарка переехала на Ратушную площадь, количество встречающих рождественскую ночь на площади удвоилось, на ярмарке работают 500 человек, и хотя трудно подсчитать число посетителей, но, по приблизительным оценкам, ярмарку в течение шести недель ее работы посещают около трех миллионов покупателей.

Способов провести здесь время множество, не говоря уже о том, что можно и просто что-нибудь покупать. Один только Ратушный парк чего стоит: на старых деревьях развешаны удивительные украшения, которые имеют собственные названия, указанные на плане ярмарки. Самое любимое — «дерево сердечек» — херцерльбаум, многим нравятся «дерево мишек» — бэренбаум, «леденцовое дерево» — цукерльбаум или же «дерево всех времен года». Каждое дерево интересно рассматривать, на их ветвях висят вырезанные из бумаги фигурки, очень красиво смотрятся леденцы, они сверкают, как хрусталь. Дети могут здесь повстречать знакомых сказочных героев фильмов и телепередач, и когда они начинают общаться с малышами, то истории в полном смысле слова оживают. Большим успехом пользуются оборудованные внутри ратуши маленькие мастерские: гончарная, стеклодувная, для резьбы по дереву и росписи по шелку, и тут же пекарня. Заплатив пару евро за материал, ребята могут здесь сделать подарки своими руками и стать не просто посетителями, а участниками. Фестиваль хоров — это тоже часть ярмарки. По выходным в течение четырех предрождественских недель в ратуше проводятся концерты, где выступают ансамбли профессионалов и любителей из самых разных уголков страны. В другом зале проходят спектакли марионеток, а завершает все вечерняя предрождественская программа, которая позволяет отвлечь детей на время, пока им готовят подарки.

С января Ратушная площадь превращается в каток, а позже здесь вырастает цирковой шатер. Настоящая жизнь начинается весной, когда здесь проводятся самые разнообразные парады и мотоциклы сменяются автомобилями, а затем и ретромашинами. В ратуше каждый год проводится благотворительный «Бал жизни», средства от которого идут в фонд борьбы со СПИДом. Цены на билеты внутрь ратуши высокие, и танцы продолжаются до утра, а на площади праздник проходит бесплатно, и здесь все могут поглазеть на парад самых экстравагантных костюмов. Не говоря уже о вполне доступном для всех благотворительном концерте, который ежегодно дает здесь сэр Элтон Джон в рамках собственной программы поддержки больных СПИДом. В последний раз на нем присутствовали 40 000 человек.

Мультикулыурная кавалькада

Одно из самых ярких и красочных событий в Вене вовсе не имеет давних традиций, да и не нуждается в них. Примерно в середине 1990-х годов его устроители задались вопросом, каким максимально дружелюбным и веселым способом можно вытеснить из жизни ксенофобию и неприятие чужого образа жизни. Серия этих мультикультурных представлений вошла в историю города под названием «Халламаш-фестиваль». Организаторы его клянутся, что это словечко на старинном венском диалекте означает просто «мулат» и имеет венгерские корни. Тому нет никакого подтверждения, но, в конце концов, это и не важно. Существенно то, что фестиваль во всей своей красе целую неделю поет и цветет на улицах яркими красками и сегодня уже занял постоянное место в расписании жизни Вены. Музыкальные и танцевальные коллективы, которые на 90 процентов состоят из приезжих и эмигрантов, стремящихся сохранить культуру своей родины, представляют свое искусство широкой публике на площадках по всему городу. Среди них тоже есть и профессионалы и любители. Большинство приехали из очень далеких мест, и здесь, в сердце Европы, они совершенно ассимилировались в обыденной жизни, говорят на венском диалекте, интегрированы, но тем не менее не хотят забывать о своих культурных корнях. Частично мероприятия проходят на немецком языке, во всяком случае, поэтические и литературные вечера. Писатели самого разного происхождения представляют на суд публики свои произведения, в которых отражены традиции и обычаи их народа или же освещаются проблемы интеграции. Уличные артисты и художники демонстрируют свои порой удивительные таланты на десятках сцен и трибун. Народные игры, обычаи и мифы оживают более чем в 150 выступлениях. Более миллиона человек посещают мероприятия фестиваля, длящегося неделю, и могут оценить, как многогранна эта глобальная культура, как разнообразны способы выражения того, что волнует людей по всему земному шару: жизнь, смерть, любовь, радость, боль и борьба. Завершается фестиваль показом фильмов, который тоже имеет большой успех. Где еще мы могли бы увидеть, например, филиппинский фильм? Никто во время фестиваля не задается воспитательной целью: это просто радостный праздник с веселыми танцами, музыкой и, конечно, кулинарными затеями. Те, кто принимал активное участие в подготовке, могут посмотреть бесплатно почти две трети выступлений, а остальным приходится покупать билеты только потому, что слишком высока плата за аренду зала.

Уже более 20 лет в начале лета обязательно проводится фестиваль на Дунайских островах. В течение трех дней полтора миллиона устремляются на самые потрясающие и оглушительные выступления, какие только можно представить, и никакая плохая погода не в силах этому помешать. И хотя этот островной фестиваль похож на многие такие же в других городах, но здесь его считают самым веселым и большим, и уже в этом залог половины его успеха.

Но не все праздники смогли выдержать проверку временем. «Праздник любви» с его такими яркими и вызывавшими немалый интерес «Парадами любви» тихо сошел на нет. И не потому, что пропал интерес, а из-за нехватки денег: устроители обанкротились. Возможно, в этом сыграло свою роль и то, что одновременно появился очень похожий, шумный и красочный «Парад радуги», который своими многочисленными акциями был призван шокировать и привлечь внимание граждан к проблемам 100 000 гомосексуалистов, выступающих за свои права. Эти люди, которые в чопорной Австрии все еще вынуждены бороться с дискриминацией или просто с презрительным отношением, в последние годы смогли добиться некоторых побед, возможно, именно благодаря своим выступлениям. Например, был пересмотрен закон, который ограничивал более строгой возрастной границей половые контакты гомосексуальных мужчин по сравнению с гетеросексуальными. И теперь и гетеросексуалы и гомосексуалы имеют в этой сфере равные права начиная с 14 лет. Одновременно был пересмотрен другой параграф с целью усилить защищенность от сексуального насилия молодежь в возрасте от 14 до 16 лет независимо от пола и ориентации.


Поводы для праздника венцы находят постоянно. Всем запомнилось трехдневное празднование открытия музейного квартала. Именно поэтому в каждую годовщину на этом месте всегда вновь полно народу. «Длинная ночь музеев» — когда по одному входному билету и благодаря специально организованной работе транспорта можно посетить десятки музеев, которые работают до рассвета и даже представляют оригинальные ночные программы, — имела такой оглушительный успех, что вызвала зависть в музыкальном мире. И теперь любители музыки тоже празднуют всю ночь, окунаясь в многообразие музыкальных направлений, представленных на концертных площадках по всему городу.

И если где-то проходит праздник духовых оркестров, или вдруг по всему городу поют хоры, или наступает праздник молодого вина и сердце города наполняет веселье хой-ригена — все это находит самый радостный прием у жителей и властей города. Полюбился и ежегодный городской праздник австрийской народной партии, совершенно свободный от политики, как оказалось на деле. Отцы города очень хорошо понимают, что праздники, помимо прочего, — это еще и способ сделать дополнительный акцент на их выдающихся достижениях в деле развития города. Открытие новой линии или станции метрополитена происходит с небывалым подъемом. А открытие Газометр-сити сопровождалось поистине безумным трехдневным празднеством. Даже вручение ключей от нового здания Венской городской библиотеки — это повод для праздника.

Глава двадцать первая

Прошлое и будущее книжных стеллажей

Новый главный корпус Венской городской библиотеки находится не в самом красивом месте и несколько в стороне от Внутреннего города, у старых оборонительных стен рядом с Гюртелем, но сюда легко добраться: электрички метро привозят вас прямиком в читальный зал. Конструкция здания весьма интересна и удачно вписывается в окружение. Здание имеет два флигеля в виде башен, между ними проходят рельсы наземного на этом перегоне участка шестой ветки метрополитена. «Это единственная библиотека со своей собственной станцией метро», — гордо заявляет директор библиотеки.

Прежде всего, возможно, это было сделано с учетом того, что австрийцы в большинстве своем вовсе не завсегдатаи библиотек, и предполагалось, что такое решение как-то поможет исправить положение. Однако гораздо важнее, что здесь можно хранить гораздо больше экземпляров книг, чем в старом здании в 8-м районе. Общая площадь библиотеки составляет 6000 квадратных метров, и треть ее занимают читальные залы. В общей сложности читателей ожидают 300 000 наименований книг и журналов, и часть из них выставлена в открытом доступе. Одновременно читальным залом могут пользоваться 150 посетителей, половина мест оборудована выходом в интернет, и, конечно же, предусмотрены розетки для личного ноутбука. Система каталогов и учета соответствует самым современным требованиям. Каждая книга снабжена микрочипом, при выдаче ее код считывается и попадает в банк данных. Собственно библиотека начинается на высоте 22 метров, и едва вы покидаете лифт, как перед вами открывается совершенно невероятная панорама. Для полного удовольствия здесь есть еще и терраса на крыше.

Как уже указывалось, венцы не испытывают особенного энтузиазма в отношении пользования библиотекой, хотя книги в этом городе ценили всегда — во всяком случае, в каждом приличном дворце правителей обязательно надлежало быть библиотеке. И в некоторых из них и по сей день захватывает дух не только при виде книг, которые поистине прекрасно оформлены, но и из-за росписей, выполненных известными мастерами, качества стеллажей и продуманного оснащения. Городские власти и здесь постарались отличиться. Самая большая и красивая Австрийская национальная библиотека (некогда придворная) не только сохраняется сама во всем своем внешнем и внутреннем убранстве как бесценное достояние истории, но и предоставляет своим читателям и научным работникам все возможные современные технические услуги: ее книжные сокровища полностью переведены в цифровой формат и доступны. Таким образом, она исполняет свою общественную миссию в полном соответствии с замыслом основателей.

Но чрезмерная архитектурная помпезность здания отпугивает, обычное повседневное пользование этой библиотекой представляется затруднительным. Кажется, что даже найти вход в здание в этом огромном Хофбурге — целая проблема и что внутри все будет так же старомодно, как и снаружи. И только постепенно удается избавиться от этого ошибочного впечатления. А все гости Вены, когда попадают в пышный барочный Парадный зал, никак не могут уяснить, где на основательных стеллажах и в маленьких сводчатых нишах могли уместиться 200 000 книг. Среди них есть истинное сокровище — 15 000 томов библиотеки принца Евгения. Известно, между прочим, что принц был настоящим книгочеем. Он прочитывал 250 книг за год, правда, это не идет ни в какое сравнение с нынешними временами, поскольку прежде иллюстрации и разукрашенные страницы в книжках встречались гораздо чаще, порой даже чаще, чем текст.

Возможность посетить Парадный зал выпадает довольно часто, поскольку одна выставка здесь сменяет другую. Тематические экспозиции, материалы для которых в избытке имеются и в собственном богатом собрании, а также дополняются документами небольших музеев, всегда интересны и довольно часто по причине общей истории связаны с Венгрией.


Помимо тех книг, что выставлены на стеллажах для читателей, еще семь миллионов томов хранятся на различных складах. Половина из них могут быть выданы на руки, а остальное — рукописи и манускрипты. Склады были построены не так давно, в 1990-х годах, и, конечно, соответственно оснащены технически. Благодаря электронной системе доставки и постепенно охватившему все книги электронному каталогу посетителю не приходится ждать заказа более двух часов. Все популярнее становятся электронные заказы: по электронному каталогу заказ можно оформить через Интернет из дома, и когда попадаешь в библиотеку, то книга уже ждет.

Национальная библиотека — пятая по величине в мире среди подобных учреждений. Относительно даты основания и формирования книжного фонда данные весьма противоречивы. Принято считать основателем герцога Альбрехта III. Известно, что во второй половине XIV века он владел ценными книгами и хранил их в ризнице. Более поздние правители держали эти книги вместе с неусыпно охраняемыми драгоценностями в своих сокровищницах.

Заслуга создания первого специального здания библиотеки принадлежит германскому императору Священной Римской империи Карлу VI. Хроника указывает, что эту идею подсказал ему философ Готфрид Вильгельм Лейбниц. Выполнение заказа было поручено в 1723 году конечно же самому выдающемуся архитектору того времени — Иоганну Бернгарду Фишеру фон Эрлаху, который также является и автором проекта. Через три года после его смерти строительство завершил уже его сын Эммануил. Первоначально Фишер фон Эрлах-старший планировал поручить изготовление фресок Михаэлю Роттмейеру, но его сын решил заказать их весьма ценившемуся тогда декоратору Даниэлю Грану. Над тем местом, где император должен был вступать в зал, художник разместил безмятежные небесные сюжеты, они прославляют императора и рассказывают историю библиотеки, а также аллегорически представляют отдельные науки. В середине зала возвышается статуя Карла VI в образе Геркулеса, великого полководца и повелителя. Батальные сцены расположены в той части, где сегодня находится вход в зал. Теперь в этом помещении увековечен каждый из правивших Габсбургов, который покровительствовал наукам. Размеры помещения впечатляют: 77 метров в длину, 14 метров в ширину, высота подкупольного пространства 30 метров. Во времена строительства здания все измерения проводились в венских футах[11], и историки искусства полагают, что размеры, выраженные в этих единицах измерения, не просто цифры — в них скрыты секреты гармоничных соотношений. Овальный купольный зал, ранее служивший для императорских торжественных приемов, сегодня используется под выставки.

Как и все здания той эпохи, Национальная библиотека имеет свои секреты. Так, например, только каждое второе из огромных торжественных окон является настоящим и пропускает дневной свет с улицы. За фальшивыми окнами находятся стеллажи, а другие стеллажи, под которые замаскированы двери, ведут в узкие каморки. Прежде в них размещались рабочие места библиотекарей, хотя тут даже письменный стол не всегда удавалось втиснуть, а только конторку для работы стоя. Сегодня и эти помещения заполнены книгами.

В здании Национальной библиотеки много входов: от входа с Иозефплатц можно попасть на выставки в Парадном зале, а в главный читальный зал проходят от площади Героев (Хельденплатц). К Библиотеке относятся также Музей папирусов, большая и очень ценная коллекция глобусов и единственный в мире Музей эсперанто со всевозможными объектами и документами, посвященными этому искусственному языку. В фондах рукописного отдела хранятся литературные документы и личные архивы писателей и композиторов. Документы собраны явно с венгерским уклоном, что и неудивительно, поскольку собирать их начал еще Иоанн Самбук (Янош Жамбоки)[12]. Среди особенно ценных сокровищ в спецхране находится библиотека короля Матиаша, о которой подробно рассказывалось на совместной австрийско-венгерской выставке 2001 года «Император и король. Австрия и Венгрия. Историческое путешествие». Особенно заманчива коллекция фотографий, портретов и рисунков из императорских альбомов, которая продолжает пополняться за счет новых приобретений.

Реставрация обветшавших книг — работа кропотливая и дорогостоящая. В 1994 году книги сняли с полок, пропылесосили стеллажи и определили очередность реставрации. С тех пор работа не останавливается, но, несмотря на новейшую дорогую аппаратуру, очень многое необходимо делать вручную.


Попав в царство реставраторов в белых халатах и перчатках, не перестаешь удивляться той будничной работе, которую они выполняют. Иссохшие страницы надо правильно промыть, высушить и проклеить. Здесь работают с книгами, на которые простой смертный даже взглянуть не отваживается. Результат всегда превосходный, специалисты пользуются международной известностью и иногда выполняют по договору иностранные заказы. И не всегда ради гонорара: когда в Чешской Республике во время наводнения была затоплена библиотека, венские специалисты сразу бросились на помощь. И конечно же, никаких денег не хватило бы на оплату этой непосильной и бесконечной работы.

Более десяти лет действует программа «усыновления» книг. Тот, кто принимает патронаж и спонсирует консервацию ценной старинной книги, увековечивает свое имя на экслибрисе, не говоря уже о почетных грамотах и бесконечной признательности. Более 10 000 книг уже находятся под патронажем.

Главный реставратор утверждает, что основной враг книги после читателя — это пыль. Причем, говорит он, если с первыми еще можно как-то бороться (так, например, в Зале августинцев разрешено использовать только простые карандаши, чтобы избежать непроизвольных пометок шариковой ручкой на страницах книг), то пыль просто въедается в стеллажи, и книжный фонд следовало бы чуть ли не ежедневно пылесосить. Температура в Парадном зале и на складах постоянно поддерживается прохладная, но даже если очень хорошо защищаться от медленного разложения материала, то избежать его все равно нельзя. Это относится и к зданию. Купол, который значительно младше многих книг, поддерживается тонким металлическим каркасом, и, к счастью, только специалисты знают о том, что эта конструкция появилась значительно позднее здания и вовсе не предусматривалась его создателями.


Среди небольших районных библиотек и специализированных библиотек предприятий и институтов явно выделяется библиотека Венского университета. Собственно университет под именем Альма матер Рудольфина был основан в 1365 году герцогом Рудольфом, история его длинна и потому полна всяческими интересными событиями. Ныне известное здание, которое университет уже перерос более чем в 100 раз, возводилось с 1873 по 1883 год. Двор с галереями, восемь маленьких площадей, причудливо украшенное здание с широкими лестницами и бюстами знаменитых ученых — все это творения Генриха Фер-стеля.

Прежняя библиотека с 1492 года занимала отдельное здание на Почтовой улице (Постгассе). Книжный фонд библиотеки, с 1884 года размещающейся в главном здании на Ринге, не менее достоин внимания, чем знаменитое помещение читального зала. Здесь также есть бесценные сокровища, например рукописная «Библия Рейнских земель» времен открытия Америки. Недостаток средств временами пытаются компенсировать, продав какой-либо особенно ценный экземпляр. Самая крупная сделка такого рода состоялась, когда на лондонском аукционе «Сотби» за 200 миллионов шиллингов (около 14,4 миллионов евро) с молотка ушло рукописное Евангелие на немецком языке.

Основные читатели в университетской библиотеке — студенты и аспиранты, а во время сессии практически невозможно найти на месте соответствующих тематике экзаменов книг, хотя библиотекари все силы прикладывают, чтобы защитить фонды. Есть даже студенческая песня о том, как трудно здесь взять книгу.

Но в Вене есть еще одно библиотечное здание, которое вряд ли возможно сравнить с этими традиционными учреждениями. Здесь ничего нельзя почитать, отсюда не выносят книг с собой, и даже названия расставленных на стеллажах томов не видны. Эта вывернутая наизнанку библиотека стоит посередине площади, стеллажи вдоль ее стен обращены к площади, и соответственно книги на них расположены корешками внутрь, а потому надписи на них прочитать невозможно. Этот новый памятник жертвам Холокоста символизирует родство еврейства и книги. Символом является и каменная дверь, которая никогда не сможет открыться, на ее створках нет ручек. Запечатанное безжизненное внутреннее пространство хранит память об исчезнувших в никуда людях, жертвах катастрофы еврейского народа.

Глава двадцать вторая

Еврейская Вена

Это здание вывернутой наизнанку библиотеки объединяет в себе множество символов в память о 65 000 погибших австрийских евреях. Мемориал был открыт в вечер накануне национального праздника Австрии в 2000 году, что само по себе означало: все, с чем он связан, является частью национальной истории Австрии. Место, где он установлен, тоже выбрано неслучайно: здесь, на Юден-платц, находилась самая большая в Центральной Европе синагога, которая была разрушена во время погрома в 1421 году.

В 1994 году Симон Визенталь, известный охотник за нацистскими преступниками, впервые публично поднял вопрос о том, что в Вене до сих пор нет памятника жертвам Холокоста и настало время создать его. Бургомистр Михаэль Хойпль незамедлительно с ним согласился и утвердил предложенное для мемориала место на Юденплатц.

Предложению восьмидесятилетнего Симона Визенталя, пользовавшегося большим уважением в Вене, предшествовала бурная предыстория. Вена никогда не забудет ужасы войны и фашизма, и поэтому в 1988 году был установлен монумент на площади перед Альбертиной, на месте бывшего Филиппхофа, где во время английского воздушного налета 12 марта 1945 года погибли сотни людей. Четыре огромных каменных блока с высеченными на них словами «В память об ужасах войны и фашизма» и скульптурная группа были изготовлены по проекту Альфреда Хрдлички, но монумент с самого начала вызвал дискуссию, и сердцем жители Вены его так и не приняли. Многие просто считали его уродливым и непонятным — не зря скульптор в конце концов счел необходимым пояснить, что и как собственно символизируют эти блоки и как следует это все понимать. Но и после этих пояснений многие возмущались, полагая, что фигура уползающего на четвереньках человека на асфальте оскорбительна для евреев. Визенталь тоже считал, что эта фигура не отражает глубины горя, постигшего еврейский народ. Она говорит об унижении, но не о массовом истреблении людей, не о Катастрофе еврейского народа. Дискуссия протекала в истинно венском духе, пока художник, сам называвший себя «евросталинистом», не позволил себе публичных (и к тому же в печати) антисемитских высказываний, чем незамедлительно подписал приговор своему творению. Это случилось в пылу политических споров, которые Хрдличка вел с бывшим восточногерманским диссидентом и певцом Вольфом Бирманом, резко осуждавшим новую деятельность в объединенной Германии известных еще в ГДР левых политических активистов Стефана Гейма и Грегора Гизи. Хрдличка счел своим долгом поспешить на помощь старым коммунистам и выступил с грубым открытым письмом в «Нойес Дойчланд». Его пассаж в адрес Вольфа Бирмана завершался пожеланием тому повесить себе на шею нюрнбергские законы[13], таким образом Хрдличка явно указывал на еврейское происхождение Бирмана. Подобные выступления (которые он в дальнейшем еще счел необходимым развить самым недвусмысленным образом) в Австрии просто неприличны. Критики заклеймили Хрдличку как леворадикального фашиста и, поскольку его скульптурная композиция уже давно оскорбляла художественный вкус венцев, потребовали убрать монумент.

Затем последовало предложение Визенталя, в определенной степени как новое и компромиссное решение, как знак памяти и разделяемой с евреями скорби. В рамках заключенного международного договора жюри остановило свой выбор на проекте англичанки Рейчел Уайтхед. По мнению жюри, «вывернутая» библиотека и ее метафорическая глубина, а также аскетическая выразительность четырехугольного монумента гораздо больше соответствовали идее памятника, чем любые скульптурные группы. Это должно было быть строгое бетонное кубическое здание в 7—10 метров длиной и 4 метра высотой. Развернутые наружу стеллажи с книгами, названия которых не прочесть, и замкнутое пустое внутреннее пространство заставляют о многом задуматься. Это символ, не требующий никаких разъяснений. Форма памятника позволяет перечислить лагеря смерти.

Но решение жюри не прекратило дебаты, а только подлило масла в огонь. Общественность не разделяла мнения автора, что евреи — это народ книги, а именно эта идея лежала в основе произведения. В конце концов победило мнение жюри и право художника на свободу самовыражения. Однако не учли мнения живущих на Юден-платц, они не соглашались с внешним видом сооружения, считая, что бетонный куб разрушает очарование маленькой площади и абсолютно в нее не вписывается. Руководство города — а это было незадолго до выборов — отложило окончательное решение и предложило уменьшить размеры памятника.

Строительство замедлилось вновь, когда в 1996 году в ходе строительных работ обнаружилось, что от разрушенной в 1421 году синагоги в земле сохранилось гораздо больше, чем первоначально предполагали. Археологи приступили к раскопкам, и находок становилось все больше. Результаты их работы, снабженные подписями, все это время можно было видеть за ограждением, в своеобразном музее под открытым небом. И вот в 1998 году иудейская община Вены совершенно неожиданно выступила против идеи Визенталя и предложила перенести памятник на Морцинплатц, к входу в бывшее гетто, или же вообще отказаться от его сооружения. Разве может быть какое-либо лучшее предостережение и напоминание, чем свидетельство бессмысленной средневековой ярости разрушения? Любой памятник, возведенный на руинах, будет искусственным и потребует сложных толкований. Таковы были выдвинутые аргументы.

В этом споре победили Визенталь и поддержавшие его городские власти. Сегодня руководители иудейской общины признают значение памятника. А прошедшая дискуссия была необходима, поскольку помогла многое осознать. После перерыва в два года наконец приняли соломоново решение: мемориал передвинули на несколько метров в направлении к памятнику Лессингу, в место, расположенное точно над раскопками старой синагоги. Руины решено было открыть широкой публике для осмотра. Вход в них находится в примыкающем к Юденплатц и отремонтированном для этой цели доме Мизрахи.

Более 600 лет истории на одной площади

На Юденплатц далекое и близкое прошлое смешивается с настоящим, которое представлено в современной Вене ежегодным Еврейским фестивалем. С тех пор как здесь установлен мемориал, здесь проводят уличные представления: перед «вывернутой библиотекой» оживает, возвращаясь из небытия, Средневековье.

Первыми на месте нынешней Юденплатц поселились еще римляне в конце I века. Сначала они установили здесь, на месте, расчищенном от леса, деревянные казармы, на смену которым во II веке пришли каменные дома. После падения Римской империи здесь долго никто не селился. Хроника более позднего периода, датируемая 1274 годом, содержит упоминания о синагоге на этом месте, именуемом Шульхоф, вероятно, тогда же здесь возникло еврейское поселение. Однако больше о том времени ничего не известно. Во время последующего строительства старые стены разрушили. По имеющимся на данный момент сведениям, этот молитвенный дом после всех расширений к началу XV века стал крупнейшей в Центральной Европе синагогой. В двухэтажных домах вокруг нее жили около 800 человек, что составляло примерно 8 процентов от всего населения Вены того периода. Еврейский квартал был отделен от остального города, на всех ведущих отсюда улицах и переулках имелись ворота, которые запирались на ночь. Сегодня расположенные здесь дома относятся к более позднему периоду, но все они хранят следы Средневековья.

Свое имя дом Мизрахи на Юденплатц, 8 получил по названию ортодоксально-сионистского движения, штаб-квартира которого находится по этому адресу по сей день. На втором этаже располагается синагога, здесь можно прочесть имена всех 65 000 австрийских евреев, павших жертвами национал-социалистов. Экспозиция музея, оборудованного на первом этаже, рассказывает о жизни еврейства в средневековой Вене, о разрушении этого квартала, о добровольной смерти в огне евреев, запершихся в синагоге. Здесь также находится проход к ее руинам, где сохранились бима — основание, на котором стоял шкаф со свитками Торы, пол и стены помещения, где молились женщины.

Поводом для погрома стали слухи, обвиняющие евреев в ритуальном убийстве, якобы случившемся в Верхней Австрии. В 1420 году по аналогичному подозрению (в те времена вовсе не казавшемуся беспочвенным) в Энсе были казнены два еврея. А годом позже, используя те же обвинения, толпа решила разделаться с венскими евреями: 200 членов общины были сожжены за стенами города, других посадили в лодки без руля и весел и пустили по течению Дуная. Особую участь избрали те 80 человек, которые заперлись в синагоге и, когда толпа начала крушить двери, подожгли себя. И люди, и здание стали добычей пламени. Позднее дома в округе были проданы, остатки синагоги использовали при строительстве университета. Только в 1500 году и за высокую подушную подать евреям разрешено было вновь селиться в Вене, несмотря на это время от времени случались погромы.

И только в XVIII веке Иосиф II издал вердикт о толерантности, определяющий права евреев, и появилась возможность спокойно вздохнуть.

После установки мемориала жертвам Холокоста площадь сама превратилась в памятное место иудейско-христианского примирения. Дом номер 2 по Юденплатц известен как Иорданхаус. На стене дома многие века красуется рельеф, изображающий крещение Христа, с антисемитской подписью на латыни, памятующей о событиях 1421 года. Архиепископ Вены счел необходимым в надписи, помещенной на фасаде дома напротив, на Юденплатц, 6, признать несправедливость преследования иудеев со стороны католической церкви и дистанцироваться от всех обвинений в их адрес. В свою очередь, иудейская община поместила доску на доме Мизрахи, где выразила благодарность всем, кто помогал евреям в годы нацистского режима.

Господин инженер, который нашел убийц

Эти жесты примирения и справедливые оценки, сделанные людьми, представляющими обе стороны, находятся в полном согласии с памятью о Симоне Визентале, который так рьяно отстаивал венский памятник жертвам Холокоста. Его длившаяся десятилетия поисковая работа была объективна и лишена ненависти, но тем не менее часто становилась мишенью для низких нападок. Противникам досаждало его фантастическое упорство, а сторонники упрекали его в чрезмерной объективности. Но сам Визенталь просто не позволял никому и ничему сбить его с толку.

Этот человек родился в Галиции в 1908 году и на собственном опыте убедился, что нельзя доверять никаким обобщениям. Визенталь, инженер-строитель по профессии (поэтому в Вене его часто называют «господин инженер»), был депортирован с родины и побывал в аду 12 концентрационных лагерей. Счастливый случай и исключительная воля к жизни помогли ему выжить — американцы освободили его вместе с другими заключенными лагеря Маунтаузен в мае 1945 года. Своей жизнью он обязан двум нацистам. Именно поэтому Визенталь всегда выступал против идеи коллективной вины. После освобождения Визенталь убрал подальше свой диплом и начал активно помогать американцам вести допросы предателей и нацистских преступников, а также собирать документы по этой теме и наконец открыл в Линце собственный исследовательский центр. Во времена «холодной войны» подобная деятельность изначально была обречена на провал. Тогда Визенталь передал собранные материалы в архив мемориала Яд Вашем под Иерусалимом, а сам переехал в Вену и продолжил свою работу. После судебного процесса по делу Эйхмана он организовал Венский еврейский центр документации. Подобные центры Визенталя существуют в Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Париже, Торонто и Буэнос-Айресе.

Визенталь не примкнул ни к одной политической партии, однако не остался в стороне от политики. Когда в 1970-х годах Социалистическая партия Австрии (СПА), возглавляемая Бруно Крайски, потеряла абсолютное большинство и вступила в коалицию с довольно либеральной в то время Австрийской партией свободы (АПС), Визенталь опубликовал документы об эсэсовском прошлом тогдашнего лидера АПС Фридриха Петера. Тем самым по прихоти судьбы были перечеркнуты политические планы бывшего федерального канцлера еврейского происхождения. Крайски объявил настоящий крестовый поход против Визенталя. И хотя ничего существенного возразить не мог, но работе Визенталя это противостояние заметно мешало. Австрийцы молчаливо поддерживали столь любимого ими Бруно Крайски.

Лишь незадолго до своей смерти в 2005 году Визенталь объявил, что считает свою работу выполненной и больше ничего по розыску нацистских убийц сделать не сможет. Он нашел всех ответственных за массовое истребление людей, кого стремился найти, а те, кто еще живы, либо слишком больны, либо слишком стары, чтобы предстать перед судом. При этом он подчеркнул, что вовсе не собирается отправиться на пенсию, а просто несколько меняет точку приложения своих усилий. Он продолжал наблюдать за развитием событий в мире, отвечал на письма и выступал с заявлениями, когда считал необходимым. Когда требовалось, он вступал в спор с теми, кто отрицал Холокост. Он был убежден, что его голос свидетеля, пережившего и знавшего многих, знакомого с многими тысячами судеб, фактов и документов, всегда в конце концов перевесит недоверие.

Помещение центра, куда он ежедневно ходил до самого последнего дня, находится неподалеку от Юденплатц. Обычная табличка на неприметном доме неподалеку от Дунайского канала сообщает, что здесь находится Венский еврейский центр документации. На лестничной площадке дежурит вооруженный охранник, и это уже не совсем обычно. Центр и его руководитель нуждаются в особой защите. На стеллажах архива, занимающего пятикомнатную квартиру, хранятся 7000 папок. Их содержимое — результат тяжелой поисковой работы: материалы с доказательствами преступного прошлого многих военных убийц, ставших после войны уважаемыми гражданами. И хотя больше не появляются новые папки, все же остается еще очень много работы. Четверо сотрудников, сидящих рядом с секретаршей, занимаются оцифровкой документации. Когда они завершат свою работу, материалы станут доступны в электронном виде. «Господин инженер» — человек основательный и предусмотрительно позаботился о дальнейшей судьбе центра. После его смерти документы переедут в Исследовательский центр, создание которого уже запланировано. Его нынешний офис со всем оборудованием превратится в музей, а ставшиеся в работе материалы будут переданы в Лос-Анджелесский центр.

Инвентаризации подлежит многое. В прошедшие годы проведена настоящая розыскная и детективная работа, исполненная неожиданных поворотов и весьма напряженных моментов. Визенталь лично участвовал в розыске 3000 военных преступников, на его счету много достижений, но были и поражения. В основном он терпел неудачи в столкновениях с юридической системой отдельных государств, в том числе и в США. Несмотря на убедительные доказательства и показания свидетелей, часто существуют пробелы в законодательстве, из-за которых преступников невозможно привлечь к ответственности. В частности, это относится к тем, кто успел получить американское гражданство. В таких случаях необходимой предпосылкой для ведения судебного разбирательства было решение американских властей о лишении гражданства упомянутых лиц.

Но во многих случаях успех вызывал смешанные чувства, даже когда, казалось бы, завершенный розыск становился сенсацией, как, например, в истории с Эйхманом или с другими немногочисленными известными массовыми убийцами. Многие в Австрии считали, что Визенталь непримирим, поскольку им движет жажда отмщения. Выражение «охотник за нацистами» отражает не только одобрение. То, что он номинировался на Нобелевскую премию, но не получил ее, тоже говорит о многом. Тем не менее приписываемая ему «жажда преследования» находится в полном противоречии с его убеждениями. При этом находятся также люди, ставящие Визенталю в вину его гибкость и считающие его стремление к справедливости чрезмерным, и в связи с этим прежде всего вспоминают историю с Вальдхаймом, когда Визенталь попытался утихомирить международную общественность, доказывая, что глава австрийского правительства хоть и состоял в прошлом в штурмовом отряде, но никогда не имел ничего общего с массовым уничтожением людей.

Эта работа требует терпения и выдержки. Так, например, Эйхмана (о точном месте пребывания которого сообщил один из депортированных венгров еще осенью 1945 года) выслеживали 15 лет, а однажды чуть было не арестовали в Австрии. В 1960 году израильская агентура наконец смогла захватить Эйхмана в Аргентине, и опять с помощью депортированного в войну венгра. Но самой большой победой Визенталя был арест «палача Треблинки» Франца Штангля. Бывший комендант лагеря, лично ответственный за уничтожение 870 000 людей, предстал перед судом лишь в 1970 году, после того, как он несколько лет прожил в Бразилии под своим собственным именем. Визенталя, наверное, огорчало, что так и не удалось поймать «правую руку» Эйхмана, Алоиса Бруннера, который нашел убежище в Сирии.

Каждый успешный розыск — это уже почти детективный роман, и потому книги Визенталя так захватывают. «Убийцы среди нас» — так называлась его первая книга. А в последней — «Закон, а не месть» — он с большой признательностью и очень детально пишет о своих волонтерах, которые проводят тщательную розыскную работу в самых удаленных странах мира. Многими из них движут муки совести за нацистское прошлое их родителей.

Визенталь смог также найти многих из тех, кто спасал жизни преследуемых во время войны людей. По его инициативе их имена занесены в «Список праведников», в честь них посажены деревья в Яд Вашеме. Немалую роль сыграл он и в реабилитации графа Яноша (Яна) Эстерхази, единственного депутата словацкого парламента, который 18 мая 1942 года проголосовал против «Закона о евреях». В 1945 году Эстерхази был арестован по приказу Густава Гусака, сослан в ГУЛАГ и заочно приговорен к смерти. Позже, в 1957 году, Эстерхази вернули и изменили приговор на пожизненное заключение. Он умер в тюрьме. Визенталь наладил связь с его дочерью, Алисой Малфатти, которая жила в Риме, он собирал доказательства, искал свидетелей, переписывался с освобожденными и, наконец, добился, что Словацкая Республика реабилитировала Эстерхази, венгра, антифашиста и аристократа, которого столь многие ненавидели в послевоенной Братиславе.


Памятник на Юденплатц — это одна из больших побед Визенталя. Он опубликовал книгу об истории создания, о многочисленных дебатах, о далеком и недавнем прошлом этого мемориала и сам написал к ней предисловие. Авторы этого сборника весьма известные люди, которым есть что рассказать. Оформление площади, музей, археологические раскопки и ансамбль памятников были удостоены архитектурной премии «Дедал и Минос» в городе Виченце в 2002 году. Особенностью этой награды является то, что ее вручают не только авторам проекта, но и заказчику, без которого разработки нельзя было бы воплотить в жизнь. Премия названа по имени создателя лабиринта на острове Крит — греческого архитектора Дедала. Ее получили бургомистр Вены и два архитектора, Кристиан Яборнегг и Андрас Пальффи, создавшие новый образ площади.

В ноябре 1993 года в маленьком дворце на улице рядом с Грабеном, точнее на Доротеергассе, состоялся особенный праздник, на котором присутствовал потомок рода Эскелей, бывших владельцев этого дома. Сюда также был приглашен и бывший мэр Иерусалима Тедди Коллек, родившийся в Венгрии и выросший в Вене. Торжество состоялось по случаю открытия в этом дворце Еврейского музея Вены. Создание Музея Холокоста было заветной мечтой Симона Визенталя, а открытие этого музея стало возможным благодаря усилиям тогдашнего венского бургомистра Гельмута Цилька. И хотя в Вене еще в 1859 году появился первый в мире Еврейский музей, но после его уничтожения в 1938 году долгое время не было ни достаточных сил, ни времени, ни желания его восстанавливать. Основой музея стала коллекция Макса Бергера, приобретенная в 1980-е годы, а с 1990-х годов ее можно было видеть в здании Израильского культурного общества.

Венская городская община и в первую очередь Гельмут Цильк еще перед открытием этого музея очень многое сделали для того, чтобы всем дать понять: Вена и еврейская культура неразрывно связаны друг с другом, и как для города, так и для страны изгнанные и убитые нацистами художники, ученые и другие выдающиеся личности — горькая и невосполнимая потеря. Все чаще эта долгое время табуированная тема звучала в публичных выступлениях, ей посвящались выставки и спектакли. Вена хотела знать как можно больше о художниках, в чьих биографиях стыдливо указывалось «умер в эмиграции», и их произведениях.

Венцы всегда гордились своей родиной — «столицей оперетты» — и восторгались композиторами, актерами и звездами венских кабаре, носивших зачастую по-венгерски звучащие имена, они пели их песни и куплеты, наизусть помня все слова. В 1980-е годы им довелось — не без помощи извне — узнать, что все это имело глубокие еврейские корни и что множество словечек, звучащих немного не по-немецки, но привычных с детства, заимствованы из идиша, и в частности такое любимое венцами выражение, как «Zores»[14].

В это время в Вену начали приезжать с визитами известные эмигранты, такие как Билли Уайлдер (Самуил Вильдер) и Леон Эскин. И каждый такой приезд давал возможность продолжить знакомство. Возвращение в Австрию наследия Шенберга перестало быть несбыточной мечтой, музыка из фильмов, написанная убитыми еврейскими композиторами, звучала во время многих фестивалей, авторов уже знали по именам, отношение к еврейским корням директора Оперы Густава Малера перестало быть запретной темой, так же как и причины, по которым Вену покинул Зигмунд Фрейд. А количество экспонатов в музее все прибавлялось, люди отдавали то, что относилось к иудаике, и памятные предметы, сохранившиеся со времен войны.

В Еврейском музее эта коллекция смогла наконец обрести свое постоянное место. В витринах на третьем этаже находятся религиозные предметы, которые удалось спасти из-под обломков 90 австрийских синагог, сожженных в 1938 году, — многие из них тайно хранились в семьях долгие годы. Ответы на все вопросы по истории венского еврейства можно получить на втором этаже, оснащенном самой современной техникой. Здесь выставлена 21 голограмма, иллюстрирующая историю развития австрийско-еврейских отношений. Коллекция голограмм существует в двух экземплярах, и поэтому выставка постоянно экспонируется по всему свету, неизменно вызывая самый живой интерес. Была она также и в Венгрии. Картинка меняется в зависимости от того, под каким углом на нее смотришь. И существует точка, когда изображение вообще исчезает. Это лишь доказывает, что не существует какой-то застывшей единственной истории, что увиденное всегда не точно отражает картину, которая претерпевает множество смещений, запечатлеваясь в нашем сознании.

Задача постоянной экспозиции состоит в том, чтобы оживить воспоминания. Этой же идеей руководствуются и устроители временных выставок с привлечением материалов других музеев. Той же темой проникнуты демонстрации произведений искусств и презентации, часто посвященные какому-то одному деятелю культуры, художнику, музыканту, писателю или подробному освещению периода эмиграции. Это точно сформулировал бургомистр Вены Цильк: «Без своих еврейских земляков Вена никогда не стала бы тем, что она есть, потому что множество чисто венских явлений возникло именно в еврейской Вене».

На открытии музея Цильк присутствовал еще до ранения, месяц спустя в результате взрыва при распечатывании посылки ему оторвало все пальцы на левой руке. Это событие однозначно указывало на то, что выступления против расизма и дискриминации привлекли к нему внимание.

Малер в Опере

Нет, наверное, ни одного жителя Вены, которому не было бы дорого это здание на Ринге. Едва войдя, вы сразу же видите перед собой бюст Густава Малера. И если вам это еще неизвестно, то знайте: этот гений, влияние которого ощущается в Государственной опере до сих пор, в течение 10 лет (1897–1907) своего пребывания на посту главного дирижера и директора подвергался жестоким антисемитским нападкам. Впервые Малер дирижировал в Опере 11 мая 1897 года, а уже через месяц император Франц-Иосиф назначил его новым директором. Малер был противоречивой личностью: он стравливал своих поклонников и врагов и обеспечивал себе абсолютное превосходство. При этом он бескомпромиссно добивался высочайшего художественного уровня, требовал безупречного исполнения, точнейшей передачи произведения. Его директорство было своеобразным шоу «все в одном» того времени: менеджер, дирижер, композитор, режиссер и организатор одновременно.

Причиной постоянных конфликтов в стенах этого здания было то, что от своих подчиненных он требовал такой же самоотдачи, как от себя. Он покончил со многими прежними традициями в Опере. Он запретил оплаченные рецензии, клакеров, приказал выключать свет в зрительном зале во время представления, не пускал опаздывавших зрителей, устроил оркестровую яму перед сценой, где музыканты играли во время представления. Бруно Вальтер описывал его так: «Он был абсолютно лишен лоска светской жизни и представлял собой натуру, склонную к крайностям, бессердечную и жесткую». Однако в своем дневнике его жена, Альма Малер-Верфель (Шиндлер) отмечает, что венская публика, помимо всех перечисленных недостатков, не могла простить ему прежде всего еврейского происхождения. Но тогда вся эпоха была такой. В культуре возникли новые политические устремления, питаемые вагнеровским антисемитизмом. Накаляло обстановку и то, что в культурной жизни принимало участие огромное множество талантливых еврейских музыкантов. Самой большой противницей Малера была Козима Вагнер, которая всегда сопровождала свои нападки антисемитскими заявлениями.

И хотя Малер довольно часто давал основание для жесткой критики как композитор и директор, но как дирижер он безусловно пользовался уважением. Он добился большей гармонии музыки и текста, поставив «Фиделио» в новом прочтении. Но в конце концов под давлением жесткой критики и постоянных нападок Малер ушел из Венской оперы в 1907 году. Многие его нововведения сегодня стали традициями, и нынешний директор Государственной оперы Иоан Холендер отводит самое почетное место памяти великого музыканта, работавшего в этих стенах. Его имя носят концертные залы, ему посвящаются выставки. В витрине Театрального музея несколько лет назад можно было прочесть собственные слова композитора о его одиночестве:

«Я трижды лишен отчизны: как чех среди австрийцев, как австриец среди немцев и как еврей во всем мире».

Город Фрейда

Небольшой кабинет, в котором основатель психоанализа вел частную практику до эмиграции в Англию в 1938 году, расположен неподалеку от университета и многочисленных клиник; здесь обосновалось и уже более 35 лет действует Общество Зигмунда Фрейда. Кабинет доктора выглядит так же, как в те времена, когда он вел здесь прием. С 1993 года все это вместе с библиотекой является музеем, но, как и прежде, Общество Зигмунда Фрейда проводит здесь свои мероприятия, посвященные изучению наследия ученого, а также организует их и за стенами этого здания. Публикации общества интересны: так, например, была издана переписка Фрейда и Шандора Ференци[15].

Достоверное воспроизведение обстановки кабинета Фрейда стало возможным благодаря рискованному поступку мужественного человека, фотографа Эдмунда Энгельмана (род. 1907). Он должен был эмигрировать вместе с Фрейдом, однако ему удалось проникнуть в уже опечатанную гестапо квартиру и сделать там около 200 снимков. Гестапо уничтожило часть негативов, но Энгельману все же удалось сбежать во время Хрустальной ночи и спасти несколько десятков снимков. Эти фотографии недавно оказались вновь в центре венских новостей. На их основе нью-йоркский художник Роберт Лонго создал большие графические работы, которые вызвали большой интерес. Общее ощущение от кабинета захватывающее и поразительное: в атмосферу медицинской приемной конца XIX — начала XX века вплетается тема древнеегипетского искусства, — Фрейд увлеченно коллекционировал древности. Фотографии увековечили не только знаменитую кушетку, но и письменный стол с китайскими нецке и тысячи маленьких статуэток, которые даже выставлялись отдельно.

В 1999 году по случаю столетия выхода в свет «Толкования сновидений» Австрийской национальной библиотеке были предоставлены материалы из архива Фрейда в Библиотеке Конгресса в Вашингтоне. Выставка, дополненная рукописями из собственных архивов и документами Музея Фрейда в Лондоне, позволяла проследить практически всю историю создания психоанализа. В том же году имя ученого оказалось связанным с совершенно другим мероприятием: во время традиционных новогодних празднеств даже самые далекие от психоанализа горожане прошествовали вдоль «фрейдовского» пути, украшенного статуями и танцовщицами, иллюстрировавшими «Толкование сновидений».


Еще один человек является выдающимся представителем венской культуры и выходцем из ее еврейского мира. У него нет собственного музея, но его жизнь и преданность науке стали источником неоценимого личностного опыта и еще одной психотерапевтической теории, которая помогла не только его пациентам, но и австрийскому обществу в преодолении и осмыслении ошибок прошлого. Виктор Эмиль Франкл скончался в Вене в 1997 году, он был учеником Зигмунда Фрейда и Альфреда Адлера. Со временем он отошел от пути своих учителей и основал третью венскую психоаналитическую школу, разработав метод логотерапии. Всю свою жизнь он был сторонником позитивного образа мыслей, неустанно искавшим смысл жизни, однако в Вене его ценят не только за научные заслуги. Три года Франкл провел в четырех фашистских концлагерях, его мать и жена стали жертвами Холокоста, но после войны он без колебаний вернулся в Вену и таким, скорее редким, поступком на всю жизнь расположил к себе этот город. Позднее он вспоминал не об ужасах пережитого ада, а о хороших людях: об одной баронессе, об адвокате, о политике социал-демократе, которые с риском для собственной жизни спасали его. Он добавлял всегда, что никогда не понимал, какие обстоятельства могли бы заставить его не вернуться в Вену. Как и Визенталь, он ни на мгновение не верил в коллективную вину и не хотел отмщения. Но он пошел дальше Визенталя и советовал молодым людям послевоенного поколения не погрязать в недавнем прошлом и не тратить время на поиски козлов отпущения, а больше заботиться о будущем, коль скоро они действительно хотят что-то понять. Тот, кто знает ответ на вопрос «почему?», знает и ответ на вопрос «как?», — сформулировал доктор Франкл позднее. Основой его терапевтического метода является помощь пациенту в наполнении его жизни смыслом.

В основе терапии Франкла, которую он разрабатывал еще перед депортацией, находится воля к будущему, позднее именно она помогла ему выжить в лагере смерти. Еще в 1930-х годах он организовал на основе своего подхода психологическую помощь во время вручения аттестатов об образовании для тех, кто не выдержал испытания, и помог избежать волны самоубийств среди провалившихся учеников. Франкл всегда считал необходимым определить смысл жизни. С самого начала молодой ученый обладал независимым складом ума и самостоятельностью и всегда подчеркивал, что многому научился у своих пациентов. Для него всегда было важным, чтобы пациенты сами могли работать над улучшением своего состояния. В 1938 году, когда в институтских и университетских коридорах уже звенели подкованные военные сапоги, молодому доктору совместно с главврачом удалось не допустить уничтожения психических больных неврологического отделения в клинике Ротшильда. Теория Франкла не смогла спасти членов его семьи, однако на себе ему довелось проверить собственные выводы. Его первая книга, вышедшая после войны, носит необычное название «…И все же сказать жизни “Да”». Франкл твердо убежден, что достаточно найти смысл в жизни для того, чтобы все душевные раны оказались излечимы. И он переносит это убеждение на сегодняшние психические травмы. Его теория, которую многие считают важной, без сомнения, сыграла заметную роль в тяжело давшемся австрийскому общественному сознанию преодолении груза прошедшей войны.

Оказывается, не всегда просто отвернуться от прошлого и устремить свой взор в будущее, преисполнившись радостных надежд. Если вам доводилось бродить в Штайнхофе (14-й район) в поисках относящегося к венскому югенд-стилю здания церкви, творения Отто Вагнера, вы обязательно обратили внимание на маленькую, но потрясающую экспозицию. Снимки и документы напоминают об ужасах нацистской программы эвтаназии. В детском отделении психиатрической клиники в Штайнхофе были умерщвлены 800 детей, которых комиссия медиков, защищающих расовую чистоту, признала непригодными для жизни на основании заключений их домашних лечащих врачей. Их отбирали не по происхождению, религиозному или расовому признаку: их преступлением было врожденное увечье, наследственная болезнь или просто необычное поведение. У родителей отбирали детей и подростков в возрасте до 17 лет, обещая их подлечить. Однако вслед за этим внезапно приходило извещение о внезапной смерти ребенка. Причину указывали какую-нибудь обычную. Как все обстояло на самом деле, многие узнали лишь через десять лет. Дети становились подопытными кроликами для экспериментов, в ходе которых выясняли, например, как долго они способны обходиться без пищи. После чего их убивали смертельной инъекцией, чтобы использовать их отличающийся от нормального мозг для «научных "исследований».

Эта фабрика смерти функционировала с 1940 по 1944 год, и прошло более 55 лет, прежде чем американская съемочная группа обнаружила одного из врачей этого отделения, благополучно вышедшего на пенсию, абсолютно добропорядочного и все еще живого. Бывшие медсестры впервые рассказывали о том, что происходило в клинике, срывающимися голосами. Зато довольно быстро установили, что врач еще очень долго в ходе своей научной карьеры изучал хранящиеся в формалине детские мозги и даже получил некоторую известность и признание в научных кругах. Генрих Гросс по сей день по той или иной уже затасканной причине все еще не привлечен к ответственности, а в память о его юных жертвах венцы создали мемориальную экспозицию. Она рассказывает об ужасе тех дней в великолепном здании среди павильонов, построенных Отто Вагнером.

Вена внимательно изучает свое прошлое и открывает при этом важные взаимосвязи с современностью. Когда на международной конференции заходит речь об ответственности врачей или об эвтаназии, то именно в прошлом следует искать ответ на вопрос, почему здесь к этой теме относятся особенно осторожно.


Преодоление груза прошлого, теории, которые позволяют осознать прошлое, — эти темы бывают затронуты на многих симпозиумах высокого ранга. Тем не менее актуальной задачей ежегодного симпозиума Теодора Герцля, равно как и многих других конференций, скорее, является преодоление резкого падения уровня научной работы, длящегося последние десятилетия. Многие исследователи, которых еще детьми увезли из Вены, спасая от угрозы национал-социализма, сделавшие научную карьеру в других странах, стремятся теперь восполнить образовавшуюся в венской науке брешь. Совсем недавно два исследователя из США, получившие Нобелевскую премию, приняли участие в одном из симпозиумов в Вене. Австрийцы, живущие за рубежом, основали лучшие экономические институты страны. Во время празднования 40-летия Института высшего образования зашел разговор о том, как много ученых австрийская экономическая наука потеряла в результате войны и как тяжело было создавать с нуля систему обучения и исследовательской работы.

Жизнь венских евреев сегодня

Запоздалое переосмысление груза прошлого, исследовательская работа комиссии историков в этой области, учреждение Фонда примирения — никакие из этих мер не могут изменить того факта, что некогда процветающая и в лучшие годы достигавшая численности 180 00 человек община насчитывает ныне от 7000 до 10 000 человек. Но несмотря на столь малое количество народа, еврейская жизнь в городе весьма насыщена.

На одной из первых выставок в еврейском музее фотограф Гарри Вебер представил жизнь современной еврейской общины Вены. Вебер начал снимать в 1994 году. Он хотел рассказать о людях, о жизни за фасадами домов и при этом совершенно не стремился подчеркивать воспоминания о старой еврейской Вене. На снимках Вебера видно, как богата и разнообразна эта жизнь, какая история стоит за теми лицами, которые на них запечатлены. Малочисленной иудейской религиозной общине все чаще приходится преодолевать материальные трудности. Обеспечение безопасности съедает все государственные дотации, собственных сил едва хватает, чтобы содержать социальные учреждения, но тем не менее почти ежедневно где-нибудь проходит культурное мероприятие. Выставки в Еврейском музее, презентации книг, концерты, выступления хоровых и танцевальных коллективов, фестивали и кинопросмотры — их количество достигает более 350 в год. Количество социальных учреждений весьма невелико: четыре детских сада для самых маленьких, две 12-летние школы и религиозная ортодоксальная школа с раздельным обучением мальчиков и девочек. Кроме этого, в Вене есть также еврейское профессиональное училище и одна йешива. Из 1200 детей еврейской общины 800 человек занимаются в каком-либо из этих учебных заведений. Для пожилых религиозная община также организовала социальную поддержку: доставку продуктов, дом престарелых, амбулаторное и домашнее медицинское обслуживание — все это бесплатно.

Психическому здоровью уделяется особое внимание: терапевты объединения «Эзра» пытаются со всем сочувствием облегчить травмы, нанесенные Холокостом. Здравоохранительным учреждениям большую поддержку оказывают проходящие альтернативную службу призывники австрийской армии. Те, кто по религиозным или другим причинам не могут шесть месяцев служить в армии с оружием в руках, должны отработать восемь месяцев на гражданских объектах, и, как правило, они находят место в подобных социальных заведениях. Большинство еврейских парней призывного возраста стремятся проходить службу в социальных учреждениях общины. Как правило их пожелания учитываются. Таким образом молодые люди вносят свежую струю в жизнь стариков.

Проявление доброй воли находит выражение во многих важных начинаниях. В 1992 году объединение «Шалом» организовало движение по спасению и сохранению старых еврейских кладбищ. Несколько лет назад они издали брошюры с подробными картами, точными описаниями и фотографиями большей частью забытых маленьких еврейских кладбищ, разбросанных по всей стране. В этой работе приняли участие более 3000 человек, отдавших ей немало часов своего свободного времени. Кроме того, многочисленные добровольцы помогают в работе профессиональным службам охраны в религиозных зданиях общины.

Когда наступает вечер четверга, еврейские семьи Вены (независимо от того, насколько они соблюдают обряды) не могут рассчитывать увидеть своих детей от 18 до 24 лет. По четвергам еврейские студенты устраивают еженедельные встречи. Вечеринки проходят в не очень элегантной, но достаточно просторной квартире, неподалеку от экономического университета, в котором многие ребята получают высшее образование. Они все прекрасно знакомы, поскольку ходили в одни и те же детские сады и школы. Их круг почти не расширяется, только если к ним очень захочет присоединиться кто-нибудь из студентов, приехавших из другого города или соседней страны. Как правило, тех, кто очень хочет, сюда пускают.


Того, кто рассчитывает на общеизвестную венскую приветливость и надеется быстро влиться в здешнее общество, ждет разочарование: молодежь в Вене довольно замкнутая, и в отношении новоприбывших особенно. Только очень общительный человек, завязавший большое количество знакомств, может рассчитывать на некоторую ответную реакцию. Университетские дружеские связи строго ограничены рамками учебных дней, и хотя люди неделями вместе работают и учатся, по выходным они не звонят друг другу и на вечеринки зовут далеко не всех и не сразу. Невозможно представить, чтобы кто-то, проходя мимо, просто так заглянул в гости. Многие посещают в течение 5 лет одни и те же занятия, но за все это время ни разу не побывали друг у друга дома. Хорошо еще, если они обращаются друг к другу на «ты», поскольку здесь не всегда это принято. Таким образом, для «чужака» просто везение, когда он наконец находит кого-то, кто поможет ему разорвать этот замкнутый круг. Религиозные взгляды не играют особенной роли, иногда контакт может легко возникнуть лишь потому, что аморфные и наскучившие приятельские отношения в сложившихся компаниях требуют обновления и перемен. Иногда подобные связи перерастают в дружбу и любовь, и хотя вечеринки по четвергам со временем теряют свое очарование, но каждый, кто здесь побывал, стремится поддерживать этот обычай. Пока не выйдет из этого возраста…

Средоточием религиозной и светской жизни остается иудейская религиозная община. Именно так назвал ее император Франц-Иосиф, впервые обращаясь к делегации венских евреев в апреле 1849 года. С этой даты начинается отсчет развития политических и хозяйственных контактов с австрийскими властями для сегодняшних преемников тех делегатов.

Вплоть до прихода к власти нацистов продолжался расцвет венской еврейской общины, третьей по величине в Европе. Это был удивительный перекресток, где встречалось восточное и западное еврейство, здесь произошли многие знаменательные события, неслучайно именно в Вене зародился сионизм. В 1945-м, после войны, сложилась просто катастрофическая ситуация. В общей сложности в Вене проживали около 2000 евреев, многие из них состояли в смешанных браках и только чудом выжили. Позже постепенно начали возвращаться люди из концлагерей, из Палестины и из Шанхая. В 1948-м в иудейской общине наконец появился главный раввин, им стал Акиба Айзенберг из Венгрии. Он оставался раввином до 1983 года, затем это место занял его сын, Хаим Айзенберг.

Уже в 1945 году начались финансовые трудности, прежде всего потому, что была разрушена вся инфраструктура, численность общины резко сократилась, ее члены обеднели. И хотя государство профинансировало восстановление построенной в 1824 году синагоги, но оставалось еще строительство еврейского центра, в основание которого был заложен лишь первый камень. Чтобы покрыть ежегодный дефицит, еврейской общине приходилось постепенно распродавать недвижимость, и в первую очередь среди своих членов, а потому по крайне низким ценам. Лишь в 1970-х годах община города Вены и Федерация австрийских земель выразили готовность оказать помощь в создании учреждения, столь важного для жизни и будущего еврейской общины. Была выделена государственная дотация, и возник еврейский общинный центр, в котором разместились школа «Цви Перец Хайес», школа «Лаудер-ХА-БАД», Институт еврейского образования для взрослых, Еврейский центр профессионального образования, еврейская служба «welcome service», Еврейский музей, объединение «Эзра» и другие социальные и медицинские учреждения. Теперь к финансовым трудностям всех этих учреждений прибавились еще и трудности, связанные с резким разрастанием общины. Приезд евреев из Восточной Европы в девять-десять раз перекрывает естественный прирост численности общины.

Здание религиозной общины во Внутреннем городе, к которому примыкает городская синагога, постоянно охраняется. Оба конца узкой улочки находятся под непрерывным наблюдением с тех пор, как в 1981 году здесь пролилась кровь. Сам дом открыт для доступа только во время публичных мероприятий и только после строгого досмотра службы безопасности.

Старинный еврейский квартал города находится напротив, на другой стороне Дунайского канала, в Леопольдштадте. Переселенцы из Галиции прибывали раньше со стороны Северного вокзала на Пратерстерн. И согласно легенде, они останавливались поблизости, чтобы не кружить долго по окрестностям. Так ли это — еще неизвестно, но фактом является то, что вокруг Кармелитского рынка до сих пор существует множество кошерных продуктовых магазинчиков, пекарен и мясных лавок, а также домов, которые из-за религиозности их обитателей с вечера пятницы до вечера субботы стоят открытыми, пока не кончится шаббат.

Еврейское население Вены гордится и своими австрийскими, и своими иудейскими культурными корнями. Последнее особенно важно, поскольку ортодоксальные иудеи — это хранители традиций всей общины, которая, что бы там ни творилось в душах и сердцах людей, свято сохраняла свою обособленность и при этом не раз снискала славу, защищая интересы Австрии. Конечно, межнациональные отношения охраняются юридически, но это лишь следствие того, что еврейская община издавна является органичной частью города.

Глава двадцать третья

Иностранцы и иностранки

А кем здесь являемся мы — венгры и венгерки? Нам в Вене проще, поскольку мы здесь не совсем чужие, не «иностранцы». И хотя разрешение на работу нам тоже нелегко получить (а то и вовсе не получить), но все же, едва узнав, что перед ними венгр, люди начинают улыбаться и пытаются с грехом пополам говорить по-венгерски. Нас узнают, стоит только нам открыть рот, наш акцент не перепутают ни с чем. Это заслуга наших земляков, которые живут здесь десятки лет. У австрийцев наши интонации не вызывают неприятия, наоборот, они им нравятся и не создают никаких преград в общении. Самый наглядный пример — это профессор Пал Лендвай, или, как его здесь называют, Пауль Лендвай, который до сих пор ведет свои передачи из «Евростудии» на телевидении с очень заметным венгерским акцентом, но на превосходном немецком языке. В Австрии нет более уважаемого и популярного публициста и телеведущего, чем он.

Приведу также отрывок из передачи «Круглый стол» в прямом эфире из студии Пауля Лендвая:

Венгерская журналистка заметно волнуется и обращается к своей австрийской коллеге:

— Конечно, тебе легче, ты ведь говоришь на своем родном языке.

Ответ австрийской участницы:

— А тебе легче, потому что ты можешь говорить все, что взбредет тебе в голову, и тебя все равно будут любить из-за твоего акцента!


В последнее десятилетие, как раз когда я уже жила и работала в Вене, произошел взлет популярности партии, которая всячески разжигала ксенофобию и связанные с ней эмоции, но затем последовал такой же внезапный ее провал. В это время произошел вопиющий погром в цыганском поселке в Бургенланде. Но в эти же годы, в ответ на подобные случаи, возникло и выросло активное и хорошо организованное движение, которое решительно и воинственно выступало и выступает против любых форм дискриминации. Конечно, тяжело судить, какие следы оставят в головах и сердцах искусственно раздуваемые чувства и как далеко зайдут в своих речах и призывах воскресные ораторы. Но фактом является то, что ни одна ксенофобская акция по сбору подписей или опрос не увенчались с тех пор успехом. И даже взлет популярности партии, поднявшей ксенофобию как знамя, в конце концов сошел на нет.

И еще одно совершенно неоспоримо: нас, венгров, ксенофобия не затрагивает. И не потому, что никто не боится, что мы посягнем на его рабочее место, — просто глубокая симпатия пересиливает страх.


Когда говорят о том, что бывают хорошие и плохие иностранцы, я всегда вспоминаю одну телепередачу, которую посмотрела в 1997 году. Она прекрасно иллюстрирует вопрос. Я не отношусь к постоянным зрителям краеведческих викторин немецкоязычного канала, но я присела перед экраном, когда Томас Готтшалк, ведущий шоу «Поспорим, что…» начал задавать вопросы маленькому мальчишке. Вопросы сыпались один за другим о том, как доехать самым простым способом с помощью общественного транспорта с одной улицы Вены до другой, и вот прозвучали два совершенно неизвестных названия. Глаз паренька почти не было видно под опущенными длинными черными ресницами, он крепко сжал голову руками, совсем как взрослый, и сосредоточился. В студии на секунду повисла тишина. Но тут он взглянул на ведущего, который ему совершенно явно симпатизировал, повернулся к камере и, глядя прямо в глаза публике в студии и миллионам телезрителей, спокойно и четко ответил. Его ответ сопровождался демонстрацией на плане города, видного только зрителям, и сразу стало ясно, что все указания о том, каким видом транспорта надо ехать и где на что пересаживаться, описывали кратчайший и точный маршрут к этим маленьким улочкам, затерянным на окраинах города. Игра в вопросы и ответы повторилась еще несколько раз и с тем же неизменным успехом. Парнишка уверенно выбирал наиболее подходящий из 400 венских маршрутов общественного транспорта и нужную остановку из 11000. Так девятилетний мальчик, Оливер Эль Сайед, родившийся в Вене и свободно говорящий на венском диалекте сын египтянина-почтальона, стал любимцем всей Австрии. Его даже принял у себя федеральный канцлер, и репортаж об этом показали по телевидению. Оливер стал примером «хорошего иностранца». Конечно, это совершенно не помешало полиции вскоре арестовать при облаве двух темнокожих, весьма похожих на египтян, просто на основании чисто умозрительных подозрений, что они могут быть наркоторговцами, а позже отпустить их без всяких извинений, поскольку оказалось, что они приехали в Австрию по приглашению именитого университетского профессора. И никакой Оливер Эль Сайед не заставит правительство страны пересмотреть суровые законы о предоставлении убежища. Но у этого мальчика было то, что заставило забыть о том, что он иностранец. И поэтому он стал своим.

Нам, венграм, совершенно необязательно прикладывать огромные усилия, чтобы стать своими. Указания на объявлениях о сдаче квартир «Только для коренных жителей» к нам не относятся, — об этом мне сказал маклер, когда я искала квартиру. Другое дело, что каждый волен решать, как относиться к человеку, считающему подобную приписку важной.


И поскольку Вена не выглядит для нас чужой, то и ориентируемся мы в городе легко. Конечно, нам далеко до достижений маленького венца-египтянина, но нам все кажется знакомым в Вене с первого взгляда. Этот город больше, просторнее, гораздо более ухожен и во всем на одну ступеньку выше, чем наш Будапешт, но тем не менее многие здания, закоулки и улицы напоминают венгерскую столицу. Как нельзя лучше это демонстрирует выставка «Время пробуждения. Вена и Будапешт между историзмом и авангардом», открывшаяся во дворце Харрах. Можно прочитать в пояснениях или наглядно увидеть на макетах, что многие здания в обоих городах строились одними и теми же архитекторами или приверженцами одной и той же архитектурной школы. Иногда это совершенно очевидно: так, например, венский Народный театр (Фольксте-атр) неслучайно напоминает будапештский театр комедии «Вичсинхаз». Но и в других местах постоянно возникает это ощущение дежа вю. Я лично особенно люблю вход в подъезд неподалеку от Ботанического сада (который тоже стоит того, чтобы в нем погулять) — полукупол козырька из кованого железа и стекла совершенно такой же, как над входной дверью в доме моего детства в 7-м районе Будапешта. Я люблю туда ходить, потому что очень приятно видеть такое точное совпадение.

Ощущение, что ты дома, возникает почти у всех венгров (а не только у таких стопроцентных австрийцев, как господин Ниуль) и усиливается при виде многочисленных вывесок с фамилиями Фекетес, Ковасч, Сабос. Очень многие говорят на ломаном венгерском, но, как правило, сразу слышно, что для большей части из них это родной язык. Их лица сразу светлеют, когда они слышат наш — а точнее, также и свой — акцент.

Поистине отличные условия сложились здесь в свое время для венгерской журналистки, так, например, обязанности пресс-секретаря СПА исполнял Андреас Рудас, брат психолога Стефана Рудаса, эмигрировавшего в Вену в 1956 году, а также было совсем нелишним и то, что правую руку и верного помощника федерального канцлера Виктора Климы звали Чаба Секели. Когда я работала в пресс-службе федерального правительства, то в течение десятка лет ощущала поддержку Петера Штигница. И даже сейчас, хоть он уже на пенсии, он всегда дает мне хороший совет, когда я к нему обращаюсь. Все чаще издаются его книги, интересные прежде всего с точки зрения социологии. На их презентациях, куда автор меня неизменно приглашает, всегда можно встретить интересных людей. Успешная деятельность менеджера концертно-культурного центра «EVN Форум» Юдит Фелькер также объясняется ее тесными венгерскими связями. Ее бывший шеф, вышедший на пенсию директор нижнеавстрийской компании EVN Рудольф Грубер, является в последние годы почетным консулом Венгрии в самой большой австрийской федеральной провинции, и помимо прочего, венгерские связи здесь тоже сыграли не последнюю роль. В ратуше, конечно, тоже есть свои «венгерские контакты», и даже невозможно перечислить, где они есть еще.


Особого разговора заслуживают те венские венгры, которые стремятся что-либо сделать в самых различных областях для недавно приехавших соотечественников. В небольшом пансионе семьи Тарнай венгерским гостям предоставляют маленькую скидку, в аптеке Микеса сбрасывают несколько процентов на отпускаемые лекарства. Некоторые придумали другие формы поддержки земляков: в витринах модных магазинов Кати Коллер постоянно крутят короткие видеофильмы, которые заставляют прохожих остановиться. Все фильмы длятся пару минут и являются творческими работами студентов и студенток Академии изобразительных искусств. Среди имен авторов всегда находится парочка венгерских, но Кати показалось, что этого недостаточно, и она составила отдельную программу видеофильмов студентов из Будапешта. Она не пропускает ни одного венгерского мероприятия в Вене и на маленькой частной презентации всегда покупает творение какого-нибудь еще неизвестного художника, если оно ей понравится.

Другие местные венгры организуют выставки. Ева Фучик, жена крупного австрийского производителя бумаги, время от времени устраивает вернисажи в своей квартире в центре города. Авторы отобранных работ общаются с гостями, и круг тех, кто пользуется такой возможностью приобрести картину, скульптуру или керамику, непрерывно растет. Для приглашенных из Венгрии художников это уникальная возможность заявить о себе. Все чаще подобные выставки организуют в банках и учреждениях, и, как правило, всегда за этим стоит какой-нибудь сотрудник из местного руководства, венгр по происхождению.

Продолжает действовать «Общество Борнемиссы», литературный салон в большой квартире на улице Мариа-хильфер. После смерти возглавлявшего его пастора евангелической церкви Иштвана Сефалуси и его недавно скончавшейся жены Марты Ваннер их дело продолжают сыновья: организуют собрания, издают журнал общества. Полевых социологических исследований о венграх в Австрии нет. И хотя точные данные Сефалуси получил еще в 1990-е годы, но их оценка и интерпретация все еще не завершены. В настоящий момент, кажется, никто не может этого сделать, и, таким образом, собранные в одном томе социологические данные об австрийских венграх ограничиваются 1980-ми годами.

Еще одна выдающаяся личность — меценат Габор Чургай. В сердце квартала художников, в его изысканном салоне на Шпиттельберг можно видеть картины и скульптуры малой формы венгерских художников. Чургай давно известен как архитектор и дизайнер по интерьерам, к нему обращаются за советом множество австрийских клиентов. Время от времени он устраивает небольшие выставки. А вот Бела Кореньи действует совсем иначе. Этот виртуозный пианист и актер — один из самых известных в Вене эмигрантов 1956 года: многие венцы заходят к нему в «Пиано-бар “Бродвей”» во Внутреннем городе. Всем известно, что завсегдатаи этого заведения в высшей степени интересные люди. В телефонном справочнике этот бар, где часто звучит фортепьянная музыка и все выступления происходят на очень высоком уровне, значится в отдельной рубрике раздела «Искусство». Начинающие или переживающие творческий кризис и материальные трудности люди искусства, и среди них немало венгров, всегда найдут здесь работу, а ящики стола администратора набиты долговыми расписками со скрупулезно указанными суммами, которые никто никогда не станет взыскивать. Владелец бара получил в Вене классическое образование концертирующего пианиста, позднее влюбился в джаз и начал писать музыку к фильмам, в том числе и совместно с Иштваном Сотсом. Сейчас Бела Кореньи осваивает новые большие площадки, выступая в Академическом театре, на летнем фестивале, а совсем недавно — в Райхенау. Круг его респектабельных друзей постоянно растет: так, например, кулисы для его театрализованных выступлений изготовлены по рисункам одного из самых известных современных австрийских художников Кристиана Аттерзее. Картины Аттерзее висят также в баре еще с тех «героических времен», когда бар только был открыт 20 лет назад. Артисты здесь выступают не ради заработка, а из дружеского расположения, просто потому, что им хочется пообщаться. И это не кто-нибудь, а люди, чьи имена на слуху: здесь когда-то играл начинающий пианист Леонард Бернстайн, и до сих пор сюда приходят звезды венского кабаре, театрального и музыкального мира; здесь все приятели — «хавара» (любимое венское словечко Жа Жа Габор).

Венгры здесь повсюду, на всех уровнях. Знаменитые фамилии встречаются не только в названиях улиц или над входом в исторические дворцы. Моника Эстерхази, например, является одной из самых заметных фигур в клубе «Паннония», который был основан 10 лет назад и призван содействовать развитию контактов между Австрией и Венгрией. Анталь Фестетич — «наш милый Тони», называет его здешняя элита — тоже весьма популярный в Вене человек, не говоря уж об уважении, которое он вызывает как ученый. Фестетич совершенно не кичится своим аристократическим происхождением. («Голубая кровь? Чепуха! У обезьян ее нет, а все мы произошли от них», — отмахивается он, едва кто-то касается этой темы.) По профессии он биолог, ученик Конрада Лоренца, и к тому же явно обладает немалым актерским дарованием, что находит свое воплощение не столько в общественной жизни, сколько в тех замечательных фильмах о природе, которые он снимает для телевидения. Граф Венкхайм сейчас уже на пенсии, он владеет пивоварней в Оттакринге и несколькими венгерскими пивоварнями. И как известный пивной барон, он любит рассказывать на венгерском о своем детстве в комитате Бекеш в восточной Венгрии. Венгерский язык является родным и для владельца дворца Паллавичини, неслучайно в этом здании в центре города часто проводятся различные посвященные Венгрии мероприятия, проходят официальные обеды и ужины.

Некоторые оказывают покровительство Венгрии, поскольку вступили в брак и породнились со знатными венгерскими фамилиями. Так, у министра здравоохранения Марии Раух-Каллат интерес к своей родине пробудил ее муж. И в результате активистка Австрийской народной партии, а также известная своими экстравагантными шляпками графиня, стала президентом маленького австрийско-венгерского объединения, которое восторженно содействует каждой венгерской инициативе.

Польская Вена

Но вот вопрос: куда отнести Лилиану Нисильску, одну из лучших венгерско-немецких и польско-итальянских синхронных переводчиц? Она сама не знает, полька она или венгерка. А может, австриячка? Так же, как нелегко решить, какой у нее родной язык: польский, венгерский, а скорее всего, оба. Лилиана в этом отношении многогранна, и ее национальная идентичность собирательная.

«Ах, наша семья имеет типичную центральноевропейскую судьбу», — отмахивается она. Ее отец имел преуспевающую адвокатскую контору в Лемберге. Во время Второй мировой войны он с самого начала пытался спасать своих еврейских друзей и очень скоро сам был вынужден уйти в подполье и скрываться от гестапо. В 1943-м польские офицеры помогли ему перебраться в Будапешт, где он обосновался вместе с женой. Он знал восемь языков, и поэтому после войны ему легко было найти работу. Лилиана родилась уже в Будапеште и до десяти лет жила там, будучи гражданкой Польши. А ее отец, который вел юридические дела в представительствах фирм «Филипс» и «Дженерал моторс», все более и более становился неугоден новым коммунистическим властям Венгрии. В результате Австрия стала их третьей родиной.

Лилиана прошла обучение в студии Рейнхардта и сейчас продолжает работать как актриса, но при этом она очень востребована как переводчица. Она посещает мероприятия венгерского клуба «Паннония», а также следит за программой польского общества. Довольно часто ей приходится ломать голову, выбирая, куда же лучше пойти, поскольку расписания обоих обществ очень насыщенны и все вызывает интерес.


О том, сколь оживленную жизнь ведут поляки в Вене, я знаю не только от Лилианы. Мне достаточно пройтись в воскресенье или в какой-нибудь католический праздник по округе, и я повсюду слышу польскую речь, а на мессе в Гардекирхе и в церкви салезианок полным-полно народу. В Гардекирхе, которую в Вене также называют Польской церковью, для верующих открывают не только главный вход, но и боковые ворота, но все равно многие не попадают в маленькую церковь, что, впрочем, отнюдь не умеряет их религиозного рвения. В 1763 году Мария-Терезия повелела построить эту маленькую церковь с интерьером в стиле рококо для своей лейб-гвардии из поляков. А своей любимой личной охране, в которой служили венгры, она выразила признательность еще более щедро: государыня перевела венгерскую гвардию в 1760 году во дворец Траутсон и пожаловала «своим венграм» это великолепное здание, спроектированное Фишером фон Эрлахом. Позднее здесь размещалось студенческое общежитие, а затем — Институт культуры вплоть до 1959 года, когда Венгерская Народная Республика из-за стесненных финансовых обстоятельств вынуждена была продать (за гроши) это здание Австрийской Республике. Институт, Коллегиум Хунгарикум, переехал на другой берег Дунайского канала, в абсолютно невыразительное здание, которое лишь в 1999 году было реконструировано по проекту Ласло Райка и теперь выглядит весьма стильно. Во дворце Траутсон в настоящее время размещается министерство юстиции, но конечно, сердце каждого венгра сокрушается при мысли, что этот дворец мог бы остаться венгерским.

В нашем районе можно проследить и другие связи с Польшей, Польская церковь была построена здесь неслучайно. Принц Евгений, которому принадлежал Бельведер, воевал в XVII веке с османами, имея в союзниках польского короля Яна Собеского. Польских церквей в Вене с избытком, и хотя не все так хорошо посещаются, как наша, но список польских священников в Австрии занимает несколько страниц.

Перед торжественной мессой вся округа становится польской. Двери телефонных будок и все деревья облеплены объявлениями, маленькие магазинчики, пустующие в будни, распахивают двери и оживленно торгуют всем — от польских видеофильмов, газет и книг до продуктов и бесчисленных маленьких сладостей. Предлагаются дешевые туры в Краков и услуги интернет-телефонии за ничтожную часть тарифа стационарной сети. Народ толпится на улицах, общается небольшими компаниями, повсюду носятся празднично наряженные дети. Все это напоминает карнавалы времен монархии, только с польским уклоном. В нашем районе много небольших польских галерей, здесь же находится венское представительство польской Академии наук, а также множество объединений и обществ, многие из которых имеют столетнюю историю, издают собственные журналы, а также выпускают программу мероприятий, на страницах которой помимо прочего можно найти бесконечный список польских врачей и всевозможных объявлений об услугах, которые поляки готовы оказать полякам. Даже у инженеров есть свой собственный польский союз. Трудно поверить статистике, согласно которой в Вене проживают 13 000 поляков. По неофициальным данным, их в городе как минимум в четыре раза больше, и это число кажется гораздо более правдоподобным.

Так случайно сложилось, что многие из них живут в районе улицы Реннвег, как и в других землячествах, мало кто из поляков имеет собственные квартиры, чтобы можно было говорить о каком-то польском квартале. Вызывает зависть, как отлично налажена торговля польскими книгами и журналами: видимо, это стоит отнести в заслугу польской оборотистости. На первом этаже перестроенного здания Коллегиум Хунгарикум существует кофейня, которая очень мало посещается, там одно время продавали венгерскую прессу, и там даже есть крохотный книжный киоск. Хотя, конечно, венгров в Вене в четыре раза меньше, чем поляков.

Но, с другой стороны, следует сказать, что австрийцы, как правило, с трудом выносят поляков и показывают это на каждом шагу: перед началом туристического сезона пресса полна тревожными сообщениями о том, каким придиркам подвергаются туристы из Польши.

Чехи и чешки

Чехи также не могут рассчитывать на особенную любезность, причем никто не знает почему, ведь практически в каждой венской семье есть чешские корни, и известные люди совершенно открыто при случае сообщают о своих чешских предках в той или иной форме. Бывший вице-канцлер Эрхард Бусек на презентации книги, написанной в соавторстве с его секретарем Вернером Микуличем и вышедшей в издательстве «Визер», заметил: «Здесь, за столом, по всей видимости, сидит лишь один настоящий австриец, господин Лойзе Визер, но и он, как известно, наполовину словенец». А бывший федеральный канцлер Враницкий тоже был не единственным главой правительства Австрии, у которого дома говорили по-чешски.

В нашем районе воплощением чешского, или, точнее, богемского, присутствия является прежде всего дворец Шварценберг, благородный владелец которого — общественно активный чех (со швейцарским паспортом), хороший друг и советник экс-президента Гавела. Карл Шварценберг не пропускает ни одной дискуссии, в которой речь идет о Чешской Республике. Он играет в определенной степени уравновешивающую роль, поскольку в последнее время в отношениях между Прагой и Веной возникало немало напряжений. Его дворец, помимо прочего, является люкс-отелем, и в его залах часто проводят конференции.

Сам князь с семьей живет в боковом крыле, с входом с улицы Принца Евгения. Кроме того, часть парка также используется в приватных семейных целях. Князя, которого в Вене называют Кари, часто упоминают в разделах светских сплетен бульварной прессы. Очень долго его развод с женой был темой номер один, на всеобщее обозрение вытащили даже ее детей от другого отца, а в последнее время всех волнует его связь с дамой моложе его на 30 лет, принадлежащей к венскому высшему обществу и носящей аристократическую венгерскую фамилию. Князь, владелец бескрайних лесных угодий на территории Австрии и Чешской Республики, постоянно ведет имущественные споры со своим сводным братом, и конечно пресса внимательно отслеживает все перипетии этого процесса.

Одно время я ставила машину на автомобильную парковку дворца и смогла немного приобщиться к его тайнам.

Плата за стоянку поступает на счет лихтенштейнской ветви княжеской фамилии, а во всем, что касается его земляков, князь безупречен. Его гаражом заведует чех, он руководствуется девизом: «Мы, жители Центральной Европы, должны держаться вместе» — и всегда исключительно дружелюбен.

Другие чехи также не способны скрывать свои симпатии. Первым хозяином моей достохвальной квартиры на Салезианергассе был некий Манфред Дубски, толстощекий и жизнерадостный. По его лицу я сразу поняла, что он не из тех, кто будет досаждать своим съемщикам. И я оказалась права: когда он захотел продать квартиру и поэтому расторг со мной договор, то он бесконечно долго и терпеливо наблюдал мои безуспешные попытки найти себе подходящее жилье, пока наконец не произошло чудо и не нашелся покупатель, который захотел приобрести квартиру со съемщиком. И я распаковала вещи, осталась на месте и теперь перечисляю арендную плату одному живущему за городом графу, который во время наших очень редких встреч со слезами на глазах предается воспоминаниям о милой его сердцу монархии.

Русские

Если вдруг участникам одного из постоянно проходящих во дворце Шварценберг симпозиумов станет скучно и они начнут смотреть в окно, то они смогут увидеть нечто неожиданное. Нет, не в парке, который поистине прекрасен, а в другой стороне, где виден памятник советским героям. Этот памятник, который по проекту советских архитекторов и скульпторов изготавливали в девяти цехах 400 австрийских рабочих, совершенно некрасив, и в общем-то удачно, что спереди его отчасти закрывает фонтан. Полукруглая колоннада за скульптурой увековечивает славу Красной Армии, освободившей Вену. На цоколе памятника помещен текст соответствующего военного приказа на русском языке. Прибывающие из Москвы делегации и по сей день всегда находят время возложить сюда венок. А обычно в последнее время летом рядом на площади сооружается небольшая сцена, где выступают поп-группы, а вокруг за столиками сидят люди, продают пиво и сосиски. Вечерами почти все места заняты, а от фонтана веет приятной прохладой. Подсветка играющих струй меняет цвет, и все это создает необычное настроение. Над всем этим возвышается фигура советского солдата-победителя, которая совершенно не нарушает царящей вокруг идиллической картины. И когда по случаю очередной круглой даты некоторые репортеры принимаются опрашивать венцев, не мешает ли им памятник, те в ответ просто пожимают плечами. Какой смысл спрашивать, если республика, согласно Австрийскому государственному договору, обязалась сохранять памятник и содержать его в надлежащем виде? То же самое чувство долга, а отчасти и полное равнодушие австрийцев позволило им сохранить и маленький барельеф на стене дома номер 30 по улице Шенбруннер Шлоссштрассе. Сегодня в этом здании находится пансион, а в 1913 году в квартире номер 7 здесь несколько недель жил Сталин. Мемориальная доска об этом была установлена в 1949 году в связи с семидесятилетием коммунистического вождя, и ее сохранность через шесть лет тоже была оговорена в договоре.

Неподалеку от памятника солдату-освободителю располагается русское посольство, совсем рядом с которым стоит единственная русская церковь, увенчанная луковицей купола. По большим православным праздникам — 6 января или в Пасху — здесь проходит служба и собирается народ. Столь разных людей, связанных лишь общим русским языком и традицией, нечасто можно увидеть собравшимися вместе. Весьма подозрительного вида громилы, зализанные молодые люди, одетые как банковские работники или брокеры, и дамы, держащиеся подчеркнуто аристократично, — все они приходят сюда помолиться.

Округа нашего дома, несмотря на обилие в ней поляков, чехов и русских, вовсе еще не превратилась в кварталы иностранцев. Самые большие землячества в Вене — это, как и раньше, выходцы из бывшей Югославии (прежде всего боснийцы) и турки. Они проживают в 10-м, 15-м и 16-м районах. Множество иностранцев, преимущественно темнокожих, живут в 20-м, 21-м и 22-м районах, и эти люди очень отличаются от проживающих там же служащих ООН-Сити. В Донау-парке построена единственная в городе мечеть. Но в Вене еще не вошло в моду тревожиться и испытывать ужас из-за иностранцев или угрозы огромного наплыва беженцев. Австрийцы, которые и так выглядят вполне великодушными по отношению к нуждающимся, приезжающим к ним на родину, становятся еще щедрее, когда речь заходит о добровольных пожертвованиях, — наверное, это потому, что им самим очень хорошо дома.

Вена и ее бедняки

Община Вены постоянно стремится поддержать нуждающихся и бедняков самыми различными способами, особенно с тех пор, как после выборов в ландтаг и общинный совет городское правительство стало однотонно социал-демократическим. В последнее время прожившим определенный срок иностранцам даже предоставили пассивное избирательное право, конечно, только в пределах районных выборов. Социальное попечение общины распространяется на неимущих, среди которых есть и иностранцы и коренные жители.

Благодаря этой заботе на улицах Вены редко можно встретить бездомного. Исключительно редко нищие пристают к прохожим, а к автомобилистам — вообще никогда. Их почти не видно, но у них есть своя газета «Либер Августин» («Милый Августин»), но и она продается в строго определенных местах, как правило на станциях метрополитена. Социальная служба общины Вены совместно с благотворительными организациями создает для тех, у кого нет постоянного места жительства, главное — рабочие места. Несколько лет назад остановили промежуточный проект реинтеграции, по которому обитателям ночлежных приютов через некоторое время предоставляли право на квартиру от городского правительства. Официально зарегистрированных бездомных с каждым годом становится все меньше, в настоящий момент их не больше 1000 человек.

В четырех отремонтированных и подходящих жилых домах городской общины находят кров и еду 1500 человек, еще 4000 мест предоставляют частные благотворительные организации. Для них это прежде всего организационная работа, поскольку 90 процентов расходов все равно покрывает городская община. Разные дома состоят из квартир определенного вида: для семей или же для одиноких женщин. Недавно был обустроен дом для престарелых бездомных на 60 человек, с квартирами-студиями для одиноких и чуть большими квартирами для супружеских пар.

Община также берет на себя обязанности по техническому содержанию этих зданий, решая, какие из них надо ремонтировать, а какие — снести и заменить новыми. Так, например, два года назад на Сименсштрассе построили совсем новое, современное, с комнатами на одного, общежитие для бездомных вместо обветшавшего дома на Мельдеманштрассе. Этот старый дом требует ремонта, а некогда его построили на деньги семьи Ротшильд, и он отвечал самым современным требованиям своей эпохи, с 1910 по 1913 год в нем жил Адольф Гитлер, а потом Маннергейм.

Помимо ночлежных домов, бывают еще и дневные. Важно, чтобы каждый нуждающийся получил не только горячее питание и спальное место, но и мог обратиться к социальному работнику. Неимущему нужно помочь принять чужую помощь так, чтобы он не был травмирован стыдом. Специальная служба помогает найти работу людям, которые оказались на обочине жизни по самым разным причинам: развод, утраты, безработица. Главной целью является реинтеграция в общество, десятки социальных работников специального отдела городского магистрата постоянно занимаются этой проблемой. Расходы покрываются из бюджетных средств и пожертвований. Жертвуют не только деньги или необходимые вещи, иногда благотворительные организации устраивают распродажу ненужных вещей в собственных магазинах, а вырученные деньги идут на социальные нужды.


Австрийцы чрезвычайно щедры по отношению к своим нуждающимся, но и любая акция, направленная на помощь людям за пределами их страны, проходит с неизменным успехом. Но следует принимать во внимание и тех, чье мнение порой слышишь в радиопрограммах, куда они звонят, чтобы высказаться во время прямого эфира. Какими эпитетами эти слушатели — как правило, с явно оттакрингским акцентом — награждают тех, кто заботится о крове для ждущих решения о предоставлении убежища, для иностранцев, которые не в состоянии найти работу! Все эти люди, оказавшиеся в трудном положении, как думает средний австриец, становятся средой для роста преступности, наркомании и наркоторговли, поскольку, согласно расхожему мнению, каждый, кто захочет, сможет найти работу. И, как это обычно бывает с такими людьми, позвонивший совершенно не в состоянии воспринимать какие-либо контраргументы.

Но, несмотря на все, изменения огромны. Возможно, это особенно порадовало бы тех, кто десятилетия назад уехал из Вены за границу, поскольку этот город был слишком замкнут, слишком закрыт по отношению к миру. Когда сегодня они снова приезжают «домой» из Германии, Англии, Америки, они поражаются: «Это больше не та старая Вена, она стала гораздо более открытой», и многие начинают в результате подумывать о том, чтобы вернуться.

Глава двадцать четвертая

Наследие Томаса Бернхарда

А что сказал бы о сегодняшней Вене Томас Бернхард, который до самой смерти в 1989 году слова доброго об Австрии не вымолвил? Произвели бы на него впечатление эти изменения или он продолжал бы свои страстные и такие модернистски выразительные монологи об австрийских ксенофобии и провинциализме?

Но и абстрагируясь от того, что Австрия стала действительно более открытой, Бернхарду пришлось бы пережить еще одно потрясение (и возможно, оно заставило бы его приехать сюда еще раз) — то обстоятельство, что его пьесы не выходят из репертуаров почти всех театров, несмотря на его завещание. И мало того, публика сопереживает и ни в коем случае не позволяет себе отбросить все обвинения и издевки, сыплющиеся на нее со сцены. С бурным восторгом (и быть может, с растущим пониманием?) принимает она неприкрытую ненависть и презрение автора к своей родине и ее народу. Так было не всегда. «Весьма показательно!» — вероятно, подумал Бернхард по поводу последнего пережитого им большого театрального события, связанного с его именем. Тогда, в ноябре 1988 года, почтенная публика, присутствовавшая на премьере его «Площади Героев» в Бургтеатре, выражая свой протест против этой постановки, вышла на улицы, чуть не побила камнями режиссера, заклеймила автора пьесы как предателя отечества, а пресса и политики с редким единодушием требовали запрещения спектакля.

Вероятно, эта шокирующая история только укрепила Берхарда во мнении, что австрийцы не выносят критики в свой адрес, их ксенофобия неизлечима, а провинциализм попросту невыносим, а потому есть только одно адекватное решение: прервать все контакты с этой страной. В физическом смысле это произошло 5 февраля 1989 года, когда умер писатель. Ему было всего 58 лет, но, несмотря на все трудности и недуги, у него хватило сил бороться с родиной до последней своей строчки. В завещании он очень выразительно запретил издавать и ставить на сцене свои произведения в Австрии с момента его смерти и до истечения срока действия авторских прав. Исключение составили лишь четыре пьесы, постановку которых еще при жизни автора осуществил режиссер Клаус Пейманн в Бургтеатре и в Академическом театре. Бернхард расторг договор с зальцбургским издательством «Резиденц» и передал права на публикацию своих произведений франкфуртскому издательству «Зуркамп», а также поручил распоряжаться своим творческим наследием сводному брату Иоганнесу Петеру Фабиану и его преемникам, а также издательскому редактору. Он счел важным еще раз подчеркнуть, что отказывается от всякого сотрудничества с австрийским государством и запрещает ему любое вмешательство и упоминание в отношении себя лично и своих произведений. Дабы исключить любое неверное толкование, он употребил в тексте завещания слова «австрийское государство» вместо «Австрийская Республика» или «Австрия», чем еще раз подчеркнул, что его волеизъявление окончательно и не зависит от официального наименования Австрии.

Так или иначе, но Австрии пришлось считаться с этим завещанием. Разумеется, все это вызвало очередной взрыв эмоций, но так было всегда с любой строчкой, написанной Бернхардом. На протяжении девяти лет воля автора неукоснительно выполнялась.


И только в Академическом театре и Бургтеатре в репертуаре продолжали значиться четыре пьесы Бернхарда — каждая из них настоящий кошмар для австрийского гражданского самосознания и каждая всегда собирала полный зрительный зал. Директором Бургтеатра в то время был немец Клаус Пейманн, друг Бернхарда, разделявший его мнение об Австрии. Он даже позволял себе назначать спектакль «Площадь Героев» в дни национальных австрийских праздников — при том, что Бургтеатр считается национальным театром. Но еще ужаснее было то, что австрийцам приходилось все это время беспомощно наблюдать, что творческие прозрения Бернхарда ускользают от них. В то время, как на родине с ним продолжали лишь спорить, Европа, напротив, приняла этого выдающегося и едкого писателя и восторгалась его мастерством. Здесь с сочувствием говорили о его ужасном детстве, проведенном в Баварии и Зальцбурге, о болезни легких, о лживой атмосфере в послевоенной Австрии и о непреодоленных, иногда открытых, а иногда завуалированных проявлениях фашизма в этой стране, за что он, собственно, и наказал эту страну. Конечно, зарубежные театры и издательства быстро оценили и принялись использовать все преимущества, предоставленные им завещанием Бернхарда, причем не только в немецкоязычном пространстве. Австрийские читатели продолжали читать его книги благодаря усилиям «Зуркампа», а особенно ярые театральные поклонники ездили на спектакли в близлежащие немецкие города.


Тем временем австрийское издательство «Силентиум» осаждало все больше людей. Австрийские интеллектуалы раскололись на два лагеря: одни считали возвращение произведений Бернхарда на родину своим моральным долгом, а другие, напротив, — неуважением к его памяти. Официальные круги отбросили былую враждебность и вспомнили о десятой годовщине смерти писателя; они просто не могли примириться с тем, что Бернхард в результате одержал моральную победу, и стремились преодолеть волю умершего, продвигая идею возращения писателя на родину. Их главный аргумент состоял в том, что за последние девять лет очень многое изменилось: Австрия весьма продвинулась в процессе преодоления прошлого, федеральный канцлер Враницки хоть и поздно — в начале 1990-х, — но все же отказался от более или менее официальной традиции представлять Австрию в роли жертвы аншлюса. Сняли табу с документальных кадров, где восторженная толпа приветствует Гитлера на площади Героев, а именно на площадь Героев выходят окна квартиры главного действующего лица в одноименной пьесе Бернхарда. После долгих-долгих лет теперь нет уже ничего особенного в упоминании всеобщего ликования, с которым австрийцы приняли присоединение к Германии. И хотя по-прежнему неприятна главная мысль пьесы о том, что Австрия не изменилась и остается такой же нацистской, как и в 1938 году, но теперь она уже не кажется кощунственной. А слова Бернхарда: «Где австрийцы, там нацисты» — не воспринимаются так жестко. Все это осталось в 1988 году, говорили сторонники «возвращения» Бернхарда. Да, и по справедливости перед Берхардом стоило бы даже извиниться, поскольку в ходе работы над ошибками прошлого выяснилось, что обвинения, казавшиеся клеветническими девять лет назад, оказались правдой. Выставление напоказ австрийского провинциализма, клерикализма, лицемерия и нацизма по прошествии многих лет стали значительно менее болезненными, и все менее образ страны в зеркале пьес Бернхарда является отражением нынешнего австрийского общества. Следующим аргументом было то, что Бернхард всегда вызывает ярость, не желая ничего опровергать и слушать возражения. Поэтому пораженные зрители и читатели с необъяснимым мазохизмом вслушиваются и вчитываются в его текст, чтобы точно установить, где Бернхард исказил действительность, и опровергнуть его.

Официальная культура, руководствуясь лозунгом: «Только мертвый писатель — это хороший писатель», также жадно захотела воссоздать нового Бернхарда, как и его брат и редактор, которые управляют наследством. Последние приводят другие аргументы и заявляют, что запрет лишает доступа к произведениям Бернхарда тех, кому они адресованы, и если бы писатель был жив, то, возможно, пересмотрел бы свое решение. После привычных дебатов и обсуждений наконец создали частный фонд для управления наследием и пересмотра условий завещания.

В качестве завершающей акции, которую вполне можно было бы озаглавить «Империя наносит последний удар», государство инвестировало в созданный фонд миллион шиллингов (72 000 евро). После этого новая интерпретация условий завещания превратилась в пустую формальность и было уже совершенно избыточным искать какие-либо сложные правовые обоснования, чтобы лишить силы запреты писателя. (По мнению юристов предписания завещания ни в коей мере никого не связывают, поскольку не оговорены санкции в случае их нарушения. Ведь Бернхард назвал управляющих наследием, но не потрудился назначить кого-нибудь, кто отвечал бы за исполнение завещания.)

Фонд снял не все запреты, так, например, неопубликованные заметки, письма, фрагменты переписки все еще недоступны общественности, и все права первой публикации находятся у издательства «Зуркамп». Общество Томаса Бернхарда немедленно развернуло собственную научную деятельность, и архив, исследованием которого занимался один из лучших специалистов по творчеству Бернхарда Мартин Губер, был перенесен на виллу Стонборо-Витгенштейнов в Гмундене. Обладатель этого имени, Пауль Витгенштейн, познакомился с Бернхардом в санатории, их дружеские отношения описаны в повести «Племянник Витгенштейна». Таким образом, рукописи, кино- и магнитофонные пленки хранятся на фамильной вилле, а не на вражеской территории. Сюда нет доступа широкой публике, и материалами может пользоваться только узкий круг специалистов-исследователей. Архив служит основой для подготовки 22-томного собрания сочинений, запланированного в издательстве «Зуркамп». Список произведений открывает опубликованный в 1960-х годах роман «Стужа», в него также войдет вышедший в 1970-м «Известковый карьер», где Бернхард впервые демонстрирует ту горькую, саркастическую манеру изложения, которая потом стала характерной для его пьес, прозы, стихов, а также завещания. В каждый том готовящегося собрания сочинений войдет история создания и дальнейшей судьбы произведений.

Когда пали последние препятствия на пути постановки никогда прежде не игравшихся в Австрии пьес, ничто уже не сдерживало лавину бесчисленных премьер и литературных вечеров. «Австрийское государство» позабыло обо всех своих болезнях и не знало уже, как еще превознести своего великого сына. Об истории «Площади Героев» была выпущена отдельная книга. В Ольсдорфе, в Верхней Австрии, в доме, где мизантроп Бернхард скрывался от бога и людей, открыли постоянно действующий музей.

В Зальцбурге, городе, который он в своих воспоминаниях о годах, проведенных в интернате, называет «преисподней», основано Международное общество Бернхарда. В его любимом венском кафе поклонники устраивают литературные вечера и задумчиво декламируют его стихи и прозу, глядя в отксерокопированные листочки.

Бернхардом «заболел» и преемник Клауса Пейманна, увидев, что успех пьесам некогда опального писателя гарантирован. Современный директор Бургтеатра внезапно решил поставить ранее входившую только в репертуары немецких театров пьесу «Елизавета II», действие которой разворачивается в одной из квартир на Рингштрассе в преддверии государственного визита английской королевы. Венская публика с восторгом погружается в уничижение Австрии, в ходе которого обличаются все ее жители, и следовательно, сами зрители. Монологи, где даже опытным актерам тяжело уследить за постоянно сменяющимися повторениями шокирующих формулировок, неизменно срывают бурные аплодисменты, поражая даже избалованных в этом отношении венских артистов.

Прежде всего в Вене сталкиваешься с именем Бернхарда в кафе Бройнерхоф на Штальбургштрассе. Каждый официант знает, где обычно сиживал писатель. Вот только на кладбище в Гринцинге трудно отыскать его могилу. Он лежит вместе с человеком, с которым прожил жизнь, и нет надгробия, которое бы об этом возвестило. Все происходило в тесном семейном и дружеском кругу, его положили в могилу Хедвиг Ставианичек (и ее мужа), о чем позже известили общественность. О том, где он жил в Вене, тоже знают немногие. На входной двери квартиры 10 в доме номер 3 на Обкирхергассе ничто не указывает, что здесь иногда проживал писатель Томас Бернхард. На дверной табличке прежде значилось имя Хедвиг Ставианичек, умершей в 1984 году. В жизни Бернхарда эта женщина (старше писателя на 37 лет) была ему другом. Девятнадцатилетний юноша, выросший без любви и участия, рано повзрослел, он познакомился с несколько лет назад овдовевшей дамой в санатории для легочных больных Графенхоф. С этого момента они стали неразлучны. Хедвиг была хорошо обеспечена и помогала ему преодолевать все материальные затруднения. Она была его первым и самым строгим критиком и сопровождала его во всех путешествиях. Отношения, не имевшие ничего общего с сексуальными, оборвались только со смертью Хедес в 1984-м. И только после этого Бернхард создал литературный памятник этой выдающейся личности в новелле «Старые мастера», где он горько оплакивает свою утрату. Об этой связи, как и о частной жизни писателя вообще, мир знает очень мало: редкие документы, до того, как их отправили в гмунденский архив, лишь однажды можно было видеть на выставке, посвященной 70-летию Бернхарда, в Венской национальной библиотеке.

Тот, кто хочет больше узнать о Бернхарде, должен поехать в Гмунден или в деревню Ольсдорф, которая находится в десяти километрах от этого чудесного города на Траунском озере. Коричневые ворота ничем не примечательного крестьянского дома в конце деревни открывают по будням после обеда, чтобы все интересующиеся, прибывшие из самых разных мест, могли увидеть это культовое место.

Большой крестьянский дом, в котором Бернхард искал уединения и творческого покоя, таит много неожиданного. Прекрасно оборудованная столярная мастерская в отдельном флигеле рядом с сараем — неожиданное свидетельство того, как писатель боялся нужды и лишений. Бернхард родился в 1931 году в Голландии, отца он не знал. Его детство в Зальцбурге было самым тесным образом связано с дедом по материнской линии Иоганном Фройм-бихлером. Но в воспоминаниях Томаса Бернхарда осталась не только большая любовь к рано умершему деду, но и упорная борьба за выживание, которую вел этот не знавший успеха писатель. Поэтому его внук оборудовал мастерскую как источник возможного заработка, позволяющего и ему не зависеть от литературного признания. Он действительно пользовался до сих пор сохранившимся верстаком — в доме много мебели сделано его руками.

Обстановка в доме, предусматривающая максимальный комфорт, свидетельствует о том, сколь необоснованны были его страхи, и укрепляет во мнении, что Бернхард умел вести свои литературные дела. Лишь здесь видишь, как много раз ненавидимое и обличаемое им государство поощряло писателя морально и материально, и он принимал эти награды. (При этом, например, вручение Малой государственной австрийской премии 1968 года закончилось скандалом, когда Бернхард в ответной благодарственной речи осыпал Австрию оскорблениями.)

О том, кто будет вести этот дом в Ольсдорфе, в определенный момент возник спор между фондом Петера Фабиана и единственным местным доверенным лицом Бернхарда, Карлом Игнацем Хеннетмайром. Хеннетмайр даже решился затеять небольшую интригу и несколько лет назад обвинил Фабиана (исполнявшего также обязанности домашнего врача своего брата), что он якобы с помощью укола отправил на тот свет прикованного болезнью к кровати Бернхарда. Но тело писателя, несмотря на требования Хеннетмайра, так и не было эксгумировано. Дело неоднократно возбуждалось, но прокуратура считала обвинения смехотворными. Намеренно сфабрикованное уголовное преступление превратилось в фарс. Единственный друг, которого Бернхард благодарит в одной из своих книг особенно теплыми словами, решил утешиться тем, что выступил в роли писателя и быстро распродал книжку, в которой увековечил свои дружеские беседы с Бернхардом. Фабиан в ответ громко заявил, что дружба, видимо, разрушилась, когда этот торговец недвижимостью включал магнитофон, чтобы записать каждое слово Бернхарда.

Тем не менее безусловной заслугой Хеннетмайра остается то, что он сохранил дом в Ольсдорфе в первоначальном виде и превратил его в музей. Здесь регулярно проводятся чтения, которые дают возможность ознакомиться с забытыми или никогда не публиковавшимися рукописями Бернхарда. В репортажах из зала суда, которые он писал в начале своей журналистской деятельности, видно такое же мастерство, как и в никогда не публиковавшихся стихах из сборника «Стужа». Это название впоследствии было дано первому роману, буквально ворвавшемуся на литературную сцену Австрии в 1960-х годах.

Но Бернхард никогда не перестает удивлять: совсем недавно некий антиквар выставил на аукцион до сих пор неизвестную рукопись писателя, относящуюся к 1957 году и по сути представляющую собой переработку пьесы «Господский дом» американского драматурга Томаса Вулфа. На 68 страницах содержится множество собственноручно переделанных Бернхардом концовок, заметок и указаний режиссеру. Однако Мартин Губер не видит в этой находке ничего сенсационного и говорит, что подобных рукописей еще много в архиве в Гмундене. Петер Фабиан пытается судебным путем прояснить, откуда взялась эта рукопись и может ли она считаться частью наследия. А устроители Зальцбургского фестиваля уже заявили о своем намерении поставить эту пьесу, не прочитав из нее ни строчки.

Еще одним потрясением было, когда немецкая художница Эрика Шмид заявила перед началом своего венского вернисажа, что ее связывали с Бернхардом очень тесные отношения и что этот неудобный обществу человек в личном общении был дружелюбен и весьма жизнелюбив. Позднее, уже после смерти писателя, фотохудожница посетила с фотокамерой в руках места, где разворачиваются события 27 его прозаических сочинений и 18 театральных пьес. Она рассказала, что Бернхард в своих произведениях ничего не преувеличил, поскольку все эти места действительно оставляют ощущение безысходности и отчужденности.

Пейманн, истинный друг

Клаус Пейманн никогда не рассказывал, каким человеком был его старший друг. Он просто упорно ставил на сцене его пьесы, невзирая ни на какие протесты. Благодаря ему в 1970 году автор дебютировал как драматург на гамбургской сцене, а в 1972 году состоялась австрийская премьера в рамках Зальцбургского фестиваля. В 1974 году, будучи приглашенным режиссером западногерманского театра, он поставил в Бургтеатре спектакль «Общество на охоте», а позднее повторил постановку в Штутгарте и наконец в городском театре Бохума, это принесло ему мировую славу, и с тех пор ни один театральный сезон в Бохуме не обходился без пьес Бернхарда. В Бохуме его нашел венский бургомистр Гельмут Цильк и в 1986 году пригласил занять место директора Бургтеатра несмотря на то, что слава режиссера была не лучшей. Он слыл неисправимым бунтарем 1968 года, ему даже приписывали контакты с западногерманскими экстремистами из фракции «Красная армия». Конечно, именно он был режиссером скандальной постановки «Площади Героев» в 1988 году и был счастлив этим обстоятельством, поскольку полностью разделял мнение Бернхарда об австрийцах. Хотя лучше было бы, если бы это мнение донес до них австриец.

«Что? Театр? В этой душной атмосфере?» С этих риторических вопросов началась в 1986 году работа Клауса Пейманна в Бургтеатре и ими же она закончилась в 1999-м. Не он поставил эти вопросы, он просто процитировал слова из пьесы Бернхарда «Лицедей». С самого начала Пейманн задевал австрийские слабости. Едва приступив к работе, он вызвал бурю эмоций тем, что привез с собой своих западногерманских актеров и актрис. Их профессионализм никто не оспаривал, но австрийско-немецкие отношения — вещь щекотливая: если у австрийцев и есть нездоровые слабости, так это их неистребимый комплекс неполноценности перед немцами.

Прямолинейность и правдоискательство Пейманна, прозрачные и открытые, не очень-то согласовывались с австрийским лицемерием. Большая реорганизация и последовавшие за ней разногласия, несколько диктаторский (по мнению людей сведущих и вхожих в театральный мир) стиль руководства, а также постоянное стремление доказывать свою правоту привели к тому, что из Бургтеатра ушли многие актеры из «старой гвардии». Одни сменили труппу, другие даже профессию (заметим, что бывшего актера Бургтеатра, подавшегося в политики, вряд ли кто может считать действительно талантливым). Но нельзя было терять время, и с самого начала Пейманн задал сумасшедший темп работы — и с такой же скоростью его невзлюбили. Тем не менее за те 13 лет, что он возглавлял театр, наполненные спорами, ссорами и протестами, ему удалось поставить поистине гениальные спектакли. После смерти Бернхарда и авторского запрета ставить его пьесы в Австрии Пейманн, имя которого неизменно сопровождало венское жаргонное словечко пифке[16], быстро нашел выход и принялся искать и продвигать австрийских авторов, которые шли по стопам Бернхарда и вызывали не меньшее возмущение. Будущий лауреат Нобелевской премии Эльфрида Елинек, Петер Хандке, Петер Туррини критиковали современную Австрию не менее зло и вызывали столь же острую полемику и бурные эмоции, как некогда и сам Мастер. Пейманн заставлял писать современных драматургов и незамедлительно ставил их пьесы.

Случались и действительно скандальные спектакли — например, «Спортивная пьеса» Елинек, когда в течение шести часов подряд под знаком борьбы с насилием зрителя шокируют дикими сценами, не связанными никаким последовательным сюжетом. Пьеса, которая любому способна потрепать нервы, имела громадный успех, несмотря на трудно выносимый звуковой фон, в котором постоянно присутствует хор, да еще порой в течение 20 минут громоподобно декламирует. Пейманн умел рисковать: перед каким-то спектаклем он попросил публику явиться в спортивных костюмах. И довольно снобистская публика фланировала по роскошным залам Бурга в лыжных костюмах, футбольной и боксерской форме и ощущала себя частью сценического действа. А на одном весьма натуралистичном представлении другой пьесы Елинек, где речь шла о нападении на цыганский поселок в Бургенланде, царило настроение суда Линча.

Произведения Туррини или Хандке тоже нельзя назвать далекими от политики. Так, написанная Петером Туррини по заказу Пейманна пьеса «Все, наконец» вовсе не лишена политических намеков. Эта премьера была сама по себе подарком для Пейманна: он сам был режиссером своего любимого автора, пьеса ему нравилась, роли распределились удачно, и в спектакле был занят его любимый актер Герт Фосс. Название можно было интерпретировать как намек на столь нетерпеливо ожидаемый им уход из Бургтеатра, и это имело свою историю. В приступе ярости Пейманн однажды письменно заявил, что отказывается продлевать свой договор в четвертый раз. Вопреки обычной практике руководство не было готово просить и умолять его остаться, и таким образом дело было решено бесповоротно. В пьесе Туррини речь идет о разрушительной силе успеха, о том, как на вершине успеха наступает крах, как рвутся человеческие отношения и тот, кто достиг, казалось бы, всего, остается в полном одиночестве. И каждый при желании может понять это как последнее послание Пейманна венцам.

На сцене, или перед камерой, или на пресс-конференции Пейманн не любил много и пространно рассуждать. Однажды во время телепередачи он сказал, что дело художника — привлечь внимание общества к опасным явлениям, а если ничего больше уже не сделать, то просто честно высказать свое мнение. Чувствует ли он себя причастным к внутренним проблемам Австрии? «Никогда!» — вырвалось у него в ответ. Но разве мог он при этом молча наблюдать, когда австрийская жандармерия еще 24 часа после нападения в Оберварте подозревала в преступлении самих жертв, а настоящие преступники тем временем скрылись? И разве мог он в этом случае не заговорить об австрийской ксенофобии только потому, что родился в Бремене, а не в Австрии? Он отлично знал, что у него есть враги, и немало, но абсолютно ими не интересовался: без них жизнь была бы просто невыносимо скучной.

Искусство может быть только радикальным, поиски компромиссов — задача политиков, а искусству надлежит быть максимально поляризованным, чтобы привлекать внимание. При этом в искусстве должны отражаться внутренние противоречия художника, говорил режиссер и пояснял на примере: с одной стороны, существует его интервью журналу «Цайт», которое постоянно цитируют уже многие годы и где он охарактеризовал венскую атмосферу одним словом «дерьмо» (Scheisse), а с другой стороны, в «Шпигеле» он утверждает, что в Вене нашел просто фантастические возможности для театрального творчества; но почему бы не считать оба этих утверждения правдой?

Не жаль ли ему расставаться с прекрасной венской публикой? Испытывает ли он по этому случаю горечь? Неизвестно. Его прощальные слова были, как всегда, неоднозначны: «Я очень многим обязан Вене, но и Вена задолжала мне кое-что».

Его прощание было в любом случае примечательным уже само по себе. Он устроил для себя народный праздник и нимало не заботился о том, что снова может вызывать радикальные эмоции своей вечной самонадеянной убежденностью в своей правоте, с которой он вмешивался во внутренние австрийские проблемы, всегда считая ведущих политиков дураками и нимало не скрывая своих симпатий левым, которые ничуть не изменились с 1968-го. Перед прощальным спектаклем он вместе с коллегами расставил в венском Народном парке (Фольксгартен) огромные плюшевые фигуры из театрального реквизита, скопившегося за 13 лет его директорства. Тысячи людей стремились пожать ему руку и поднять с ним последний прощальный бокал шампанского за Бургтеатр.

Было бы немного странно, если бы человек, который так любит говорить о собственных успехах и так многих раздражает своим здоровым смехом, не захотел бы соорудить себе памятник. Пейманн собрал все 13 лет своего директорства в увесистый (несколько килограммов) солидный двухтомник в 1300 страниц с 1000 фотографий. В этих томах встречаются и венгерские имена: Тамаш Ашер, которого Пейманн приглашал ставить спектакли и о котором Иштван Эрши написал хвалебную статью.

Пейманн отправился в Берлин, и многие, как, например, Дьердь Табори, последовали за ним. А в Бургтеатре жизнь продолжала идти своим чередом с Клаусом Бахлером, только уже без таких громких сенсаций. Но в Вене продолжают ревниво следить за деятельностью Пейманна, каждый раз испытывая злорадство, когда доносится весть о его неудаче. Но видимо, он все-таки остался жить в сердце публики, раз венское жюри недавно учрежденной премии Нестроя наградило Пейманна в номинации «За дело всей жизни». Пейманн не был бы Пейманном, если бы он принял награду просто.

Он медлил, кокетничал и наконец принял ее. Он даже приехал в Вену на вручение премии — и скандал получился отменный. Причем в этот раз не он сам выступал в главной роли: Андре Хеллер, который произносил ответную торжественную речь и придерживался, скорее, левых взглядов, верил, раз уж речь зашла о Пейманне, что политика должна присутствовать всегда. Его в целом довольно остроумная хвалебная речь могла бы служить предвыборным выступлением, направленным против австрийского правительства. Он огласил неизвестное до сих пор письмо Томаса Бернхарда, где писатель заявляет: если Пейманна уволят или он сам уйдет из Бургтеатра, то и он там не останется и запретит ставить свои пьесы. И все это сопровождалось соответствующим стилистическим оформлением, присущими Бернхарду едкостью, четкостью формулировок и витиеватостью фраз.

Скандал превзошел все ожидания. Вена восприняла это как предательство, что немецкий режиссер, которому, так сказать, хотели принести публичные извинения, опять перешел допустимые границы. Некоторые даже ставили под сомнение правомерность присуждения премии. Это длилось недолго, и вскоре Пейманн ответил венцам: он отказался от премии и заявил, что отказывается от любых контактов с австрийцами в будущем. Тем не менее он использует каждый случай, чтобы задеть австрийское самолюбие. Даже когда Нобелевский комитет присудил премию Эльфриде Елинек, Пейманн не смог промолчать. В хвалебной речи писательнице он вновь заговорил о зависти и недоброжелательстве в маленькой стране, где все должно происходить в соответствии с мнением среднего человека.

Когда общий язык разделяет

Противостояние и перебранка с немцами во всех областях жизни ощущается постоянно. Общий язык скорее разделяет, чем связывает. Географическая близость, общие исторические и культурные традиции могут означать многое, но не всегда дружбу. Сложившееся в течение столетий отношение Австрии к Германии противоречиво, оно характеризуется и высокомерием, и верноподданническими чувствами, и малодушием, и хвастливостью, и восхищением, и завистью.

Вопрос заключается в том, что неизвестно, когда именно одержала верх эта карикатура австрийской ревности, зависти и постоянного соперничества. Историки говорят: австрийцев всегда раздражало, что речь об их стране всегда ведется в контексте определения, что такое Германия. Образ Германии всегда несет отпечаток конкретной исторической ситуации. Революционные события 1848 года сформировали иллюзию новой, прогрессивной Германии: позднее (по крайней мере до того, как австрийцы потерпели поражение от Пруссии под Кениггратцем) Габсбурги мечтали о великой Германии под своим управлением; основатели Австрийской Республики мечтали о германоавстрийском государстве, даже отец австрийской социал-демократии Отто Бауэр фантазировал о великой Германии, разумеется, в свете социалистической революции и ее завоеваний.

В марте 1938 года все мечтания пришли к своему завершению. Австрия отныне перестала существовать, появилась Восточная Марка — Остмарк, и то, что это было воспринято массами с энтузиазмом, в наше время уже не является тайной. Так же как и то, что многие были очарованы национал-социализмом, и ужас и террор не вызывали у них отторжения. После Второй мировой войны существовало много мнений по поводу отношения к Германии. И если Адольф Шерф, позднее ставший председателем Социалистической партии Австрии, еще в 1943 году заявил, что австрийцы «исчерпали свою любовь к Германии», то более половины населения еще в 1950-х годах не ощущали себя единым австрийским народом. И только в 1999 году на вопрос, существует ли единый австрийский народ, 83 процента населения однозначно ответили «да».

Историки относят возникновение, мягко говоря, смешанных антигерманских настроений к моменту франко-германской войны 1870–1871 годов. По их мнению, австрийцы так и не смогли оправиться от травмы, когда Германская империя смогла образоваться после победы Пруссии над Францией без них. И неслучайно, что до сих пор существующее презрительное словечко пифке, которым австрийцы называют немцев, возникло как раз в связи с этой решившей все войной. Бывший начальник штаба Готфрид Пифке сочинил марш, с которым немецкие полки ровными рядами шли в наступление. Молодая Германская империя казалась современным, прогрессивным и сильным государством, а Австрия — одряхлевшей, реакционной и увядающей. Саркастические слова прусского историка Теодора Моммзена относятся как раз к этому времени: «Баварец — это своего рода промежуточная ступень между человеком и австрийцем».

Этот штамп глубоко отпечатался в сознании и пережил все последующие времена, хотя Австрия все время стремилась представить свои слабости как сильные стороны. Возможно, из-за этой бессильной злобы до сих пор каждый немец, на которого австрийцы сердятся, которого презирают или ненавидят, по сей день остается пифке. Почему? Исследование австрийского комплекса неполноценности открывает перед психологами поистине бездонные глубины. Ко всему прочему этот комплекс, видимо, питается и убийственным отношением со стороны немцев. Они считают австрийцев дружелюбными и «милыми», но в то же время расхлябанными и не заслуживающими уважения. А в Австрии считают, что немецкие усердие, исполнительность, пристрастие к точности и порядку вызваны тупой ограниченностью и скудостью фантазии.

По мнению многих, до сих пор сказываются последствия стремления Австрии после войны приукрасить свою роль и очернить Германию. С 1945 по 1955 год 73 процента высказываний австрийских политиков о Германии были однозначно негативными, а какое-то время даже старались избегать слова «немецкий». В школьных расписаниях значилось «Изучение языка», а не «Немецкий». Все это вызвало также и обратную реакцию. Так, в 1951 году политик и член Австрийской народной партии Фердинанд Граф отнюдь не только от своего имени высказал соображения о великом германском единстве на одном из мероприятий баварского Христианско-социального союза.

Бруно Крайски в 1954 году согласился с Аденауэром в том, что Австрия является частью немецкого культурного пространства. В 1955 году велись острые дебаты по поводу того, какой спектакль должен открыть заново отстроенный Бургтеатр: «Эгмонт» Гёте или старая австрийская пьеса Грильпарцера «Король Оттокар». И выбрали в конце концов австрийскую пьесу.

Это противостояние до сих пор наблюдается в текущей австрийской политике. Австрия без энтузиазма восприняла объединение Германии, поскольку опасалась задержки собственного вступления в ЕС. И это не было лишено оснований, хотя в результате именно Германия содействовала вступлению Австрии в ЕС. Позже немцы опять вызвали волну раздражения, когда выступили против интересов Австрии, объединившись с новыми членами Евросоюза в борьбе за отказ от использования ядерной энергии. Когда Германия в 1998 году во время первого председательства Австрии в ЕС предложила ей организационную помощь, австрийцы, конечно, отклонили предложение. В результате в течение полугода Австрия оттягивала принятие любого важного решения и, в конце концов, все открытые вопросы унаследовала сменившая ее страна, а именно — Германия. Собственно и в отношении использования общего языка отсутствует какая-либо лояльность: не так давно, впрочем без особого желания, Австрии был объявлен бойкот, и об этом сообщили на немецком языке, после чего общеевропейские встречи министров перестали переводить на немецкий.

Отношения были почти заморожены, когда Берлин поддержал наконец санкции ЕС, которые до того находились в подвешенном состоянии, в результате чего в подвешенном состоянии в австрийском правительстве оказались уже правые экстремисты во главе с Йоргом Хайдером. Возникла некоторая враждебность: в эти трудные месяцы немецкие министры, которые заседали в соответствии с учрежденным французами алфавитным порядком рядом со своими австрийскими коллегами, старались держаться от них как можно дальше. Но тут проявил себя австрийский федеральный канцлер, потребовав в письме к главе правительства ЕС отменить санкции и послав это же письмо в Берлин на английском.

Когда немцы начинают целенаправленно скупать австрийские фирмы, это вызывает не столько раздражение, сколько настоящую панику, — и все больше австрийских предприятий с давними традициями попадают в немецкие руки. Присутствие других иностранных концернов также неприятно, но настоящее смятение вызывают только немецкие владельцы.

Глава двадцать пятая

Писатели, вызывающие восхищение

Как правило, многие хорошие писатели и писательницы становятся знаменитыми после своей смерти. В Австрии стараются проявлять благодарность своим писателям и вспоминать о них при каждой возможности, поскольку здесь любят соблюдать традиции и праздновать. На каждом шагу встречаются таблички с указанием, кто и когда здесь жил. На нашей улице есть бидермейеровский дом под номером 12 с маленькой табличкой о том, что здесь в 1874 году родился Гуго фон Гофмансталь.


Одной из самых значительных заслуг Гофмансталя явилось учреждение Зальцбургского фестиваля. Он начал разрабатывать его концепцию еще в 1917 году вместе с Рихардом Штраусом и Максом Рейнхардом, и наконец в 1920-м, когда состоялся первый фестиваль, она воплотилась. Уже тогда он открылся представлением притчи «Имярек» — и с тех пор так и повелось. Это настоящий зальцбургский аттракцион (во всяком случае, по мнению австрийцев). Без этого спектакля почти невозможно представить это немецкоязычное пространство с его гостями и столь важными для Зальцбурга снобами из прежних и новоявленных богачей в праздничном шестинедельном шествии культуры. Кажется, что эта средневековая игра-мистерия существовала всегда. Возможно, это потому, что главным действующим лицом, как уже понятно из названия, может оказаться каждый, любой представитель любого слоя общества, даже символизирующий зло Люцифер. Действие может происходить по желанию в любое время, и это дает возможность изображать на сцене все стороны человеческой натуры, ее грехи и добродетели. Главное действующее лицо — богач, тема — его жизнь, а в еще большей степени его смерть и мучительные ожидания, возьмут ли его на небеса.

Эта традиция неоднократно была описана, и можно не напоминать, насколько она покрылась уже пылью веков и как трудно поэтому ее обновить. И если кто-нибудь и решается на такой подвиг (как это случилось несколько лет назад), то все равно получается неудачно: всегда найдутся те, кто еще более решительно захочет сокрушить старый сюжет.

В Вене имя Гофмансталя всегда ассоциируется с представлением притчи «Имярек», что, конечно, не совсем корректно, поскольку он написал множество других пьес и все либретто к операм Рихарда Штрауса. «Женщина без тени» и «Ариадна на Наксосе» чрезвычайно популярны и постоянно находятся в репертуаре венских театров, а также время от времени их играют в Зальцбурге. С другой стороны, Гофмансталь стал для литературы тем, кем был для изобразительного искусства Климт. Вокруг него в XIX веке собрались молодые писатели в кружке «Молодая Вена». Они стремились к тому же, что и их товарищи в изобразительном искусстве: к обновлению, к современности, к модерну. Совершенно определенно они полагали современным погружение в глубины действительности, а созданный в их произведениях мир — реальным. «Человек или исследует анатомию своей собственной духовной жизни, или грезит. Рефлексия или фантазия, отражение в зеркале или видение…» — писал молодой Гофмансталь. А что современно? Слушать, как растет трава, внимать каждому движению души. Инстинктивная полная самоотдача, интуитивное преклонение перед любым проявлением прекрасного. Истерия, неврозы, сны задолго до Фрейда были любимыми темами — и симптомами болезней — образованной элиты. В самом начале «Молодая Вена» возникла как далекое от реализма литературное движение.

В Вене до сих пор очень ценят представителей этого направления. И вполне естественно, что все, кто когда-либо были связаны с Зальцбургским фестивалем, часто бывали в городе Моцарта или находили удовлетворение в том, что придумывали фестиваль, оставили произведения, где отражались эти события. Теперь это гордость Зальцбурга: ведь за последние 85 лет в Зальцбурге побывали все величайшие мастера и деятели культуры: от Стефана Цвейга и Артура Шницлера до Франца Молнара, и этот ряд можно еще продолжить длинным перечнем композиторов и дирижеров. Многие из них проводили в здешних местах, на озерах Зальцкаммергута летние месяцы, творили, наслаждались праздничной атмосферой фестиваля, проникнутой «красотой, игрой и искусством», как говорил Макс Рейнхард.

Во время Зальцбургского фестиваля распределение ролей в пьесе Гофмансталя имеет в высшей степени глубокое общенациональное значение. Актеры немецкоязычного региона, сыгравшие здесь парадную роль, на всю жизнь становятся популярными. Но, однако, в этом присутствует определенный риск — за ними постоянно наблюдают: можно ведь стать звездой, а можно и осрамиться на всю жизнь. В Вене неделями потом обсуждают, как было сыграно: скорее интеллектуально или эмоционально, насколько все соответствовало замыслу. Одно время даже на телевидении была специальная передача (не очень удачная), где актеры и режиссеры вели об этом дискуссии.

Но и Гофмансталь хорош не на все случаи жизни, как доказывает фильм «Праздник Имярек» («Jedermanns Fest»). Он должен был стать самым дорогостоящим, грандиозным, героическим, эпическим и роскошным фильмом, который создавала медленно восстанавливающаяся после войны австрийская кинопромышленность. Концепция сценария предполагала нечто вроде альпийского варианта «Титаника», но не в смысле сюжета, а в смысле обеспечения голливудского успеха. Однако вместо этого произошло грандиозное фиаско, примерно того же масштаба, что и гибель знаменитого океанского лайнера в свое время. Режиссер перенес сюжет классической истории на современную почву. Главный герой — «его играл Клаус Мария Брандауэр — Ян Имярек (Ян Иедерман) становится успешным модельером. По сценарию, это замкнутый человек, способный на все ради карьеры, им движет в жизни и даже в смерти (он гибнет в автомобильной катастрофе в шикарной машине, до последнего момента стараясь вырулить) единственное желание — остаться в людской памяти и тем самым обеспечить себе бессмертие. Действительность добавила фильму актуальности: сценарий был уже написан, когда странная смерть настигла короля моды Версаче и произошли две трагические автокатастрофы: одна унесла жизнь принцессы Дианы, а вторая — жизнь Фалько[17]. Было немало впечатляющих съемок: многие сцены снимали в верхних ложах оперного театра, зачарованные манекенщицы являли свои прелести на фоне городских крыш. Ни дня не проходило без сообщения о съемочных работах, и подлинной сенсацией стало, когда после 25-летнего отсутствия перед камерой предстала Джульетта Греко. К тому моменту, когда съемки подошли к концу (а из-за недостатка денег случилось это раньше, чем было запланировано), от громких речей остались уже только тихие перешептывания. И вот наконец фильм с многолетним опозданием вышел в прокат… и его провал был уже предрешен. А точнее: даже в отношении «Имярека» Гофмансталя толерантность австрийцев не беспредельна. Недостаточно просто призвать Гофмансталя или использовать его идеи и персонажей, чтобы добиться успеха.

И теперь в австрийских театрах гораздо чаще, чем Гофмансталя, ставят пьесы Артура Шницера. Его запылившиеся с годами творения сегодня снова в чести. Но при этом предпочитают помалкивать о тех, что некогда вызывали горячие споры (из-за того, что в них затрагивался вопрос о присущем эпохе антисемитизме, как, например, в «Профессоре Бернхарда», — сходство имен с Томасом Бернхардом совершенно случайное).

Шницлер, который, пойдя по стопам отца, получил медицинское образование и по роду своей деятельности увлекся психоанализом, был типичным представителем течения «Молодая Вена». Его исследования сексуальности и личный опыт легли в основу произведений, вдохновляющих по сей день: так, в 1999 году Стенли Кубрик снял фильм «С широко закрытыми глазами» по новелле Шницлера «Повесть-сон». Несколько чрезмерная популярность и то обстоятельство, что умерший в 1931 году автор ничего не может оспорить, приводят иногда к плачевным результатам. Венский Народный театр поставил на сцене некий коллаж на темы произведений Шницлера, полагая, что представляет чистую эротику, но в результате в полном зрителей зале царила чистая скука. Совершенно другое дело, когда пьесы Шницлера выбирают талантливые режиссеры и труппы, да еще ставят их в правильно подобранном месте. Так, «Хоровод» просто прекрасно смотрелся в казино, используемом как третья сцена Бургтеатра.

Годовщины Шницлера, как правило, сопровождаются телевизионными показами фильмов и телепередачами, но все-таки вряд ли он станет таким же популярным, как Иоганн Непомук Нестрой. Его мудрость и юмор имеют типично австрийские черты, его остроумные афоризмы цитируются повсюду. Его мрачное высказывание: «Мир в любом случае дольше уже не простоит» — подходит ко всем временам и даже к празднованию его 200-летия. Для юбилея 2001 года этот афоризм был выбран в качестве девиза еще и потому, что 150-летний пессимизм не оправдался: мир все еще стоит.

Нестрой начал свою карьеру в Вене как оперный певец, потом были годы странствий — Амстердам, Брюнн, Грац, Прессбург, он начал писать и постепенно увлекся. Актерский опыт воплотился в его собственных пьесах: он написал 80 пьес и умер в возрасте 61 года в Граце. Его язык не устарел до сих пор, его афоризмы о лживом и склочном мире, о греховной человеческой природе кажутся вечными для любого общества — как тогда, так и сейчас. Эта игра и жонглирование словами одного из самых значительных литературных представителей эпохи австрийского бидермейера конечно не облегчают понимание его текстов за пределами немецкоязычного пространства, но само это пространство тоже достаточно велико. Тем не менее многие его пьесы вдохновляют отважных переводчиков, так, например, «Талисман» и «Люмпацивагабундус» стали доступны широким массам читателей во всем мире.

Немецкоязычные почитатели его таланта могут получить удовольствие от отличных постановок его пьес в венских театрах, в больших и маленьких, профессиональных и любительских, независимо от того, празднуется юбилей или нет; спектаклей, которые дает выросший на творчестве Нестроя венский Народный театр, — с этих пьес не приходится сметать пыль. Каждый приходит сюда увидеть что-то свое: кого-то интересуют литературные достоинства пьесы и мастерство актеров, а кого-то мучают вопросы, — разрешить их помогают взгляд на преломленную в кривом зеркале спектакля жизнь и беспощадная ирония, которые очень легко и без дополнительных усилий можно отнести к сегодняшним проблемам австрийцев. Поскольку Нестрой — поистине национальное явление для Австрии, то возник целый круг специалистов по его творчеству: как среди режиссеров, так и среди актеров есть тонкие интерпретаторы его замысла. Но существуют и профессиональные исследователи: недавно в рамках юбилейной выставки в Музее Вены можно было познакомиться с малоизвестными сторонами его жизни и ранее закрытыми для широкой публики рукописями.

И хотя культура и не рыночный товар, но без денег она жить тоже не может. У Нестроя появился совершенно неожиданный спонсор — это фирма-производитель мармелада, основатель которой всячески способствует организации фестиваля Нестроя, в течение 20 лет устраивая смотр лучших актерских достижений. Мармеладный король Ганс Штауд имеет собственные слабости и симпатии, а по случаю 200-летия Нестроя он снабдил упаковку своей продукции эмблемой фестиваля и нестроевским афоризмом. Им движет чувство личной ответственности и неисполненная детская мечта: как и многие, он хотел видеть скрижали, слова на которых объясняли бы тайны мира. Теперь благодаря его забавной идее покупатели и покупательницы мармеладок смогут прочесть краткую биографию Нестроя, которая, как полагает спонсор, должна быть доступна каждому.

Ровно через 100 лет после Нестроя на свет появился Эден фон Хорват, который, чуть-чуть не дожив до 37-летия, в результате нелепого случая погиб на Елисейских Полях в Париже. Эден фон Хорват родился в Баварии, в семье австрийско-венгерского дипломата, но венцы считают его своим — он жил в Вене, пил кофе в любимом кафе неподалеку от Пратера и написал в этом городе свои бессмертные «Сказки Венского леса», каждая строчка которых не утратила своей остроты за прошедшее время и проникнута иронией, столь необходимой сегодняшней Австрии.

У венцев есть чутье, а также стремление считать своими лучших писателей, даже если те происходят из весьма удаленных уголков бывшей монархии.

Эден фон Хорват — загадочная личность; до сих пор предпринимаются попытки исследовать его мистерию и понять, что скрывается за ее реализмом. Немецкое издательство «Зуркамп» пытается приоткрыть завесу над тайной, публикуя его более поздние сочинения. «Сказки Венского леса» не выходят из репертуара театров, и австрийцы любят эту горькую, острую, ироничную и грустную пьесу, полагая, что она — отражение души Вены.

Востребованная поэзия

На венских улицах поэзия в самом прямом смысле этого слова присутствует всегда. С весны и до осени на улицах с оживленным движением ветер гоняет странные листочки. Можно подумать, что это рекламные листовки, но если вы дадите себе труд поднять и прочитать их, то на вырванных из блокнота страницах обнаружите незатейливые стихи. Никакой особой возвышенности, просто повседневные размышления для прохожих — их можно найти на стенах пересадочных транспортных узлов и на афишных тумбах. Это венское «эаписочное творчество», чьим первым представителем является известный всему городу Гельмут Зееталер. Конечно, не все понимают безумного поэта: у Зееталера есть свои рекорды, причем не только по количеству написанных стихов — их около 11000, но и по количеству возбужденных против него дел за нарушение общественного порядка. Основания для них: «угроза безопасности пешеходов», «угроза безопасности приезжих водителей», «запрещенное использование воздушного пространства в целях, не соответствующих пешеходному движению» — выглядят в крайней степени абсурдно. Власти неблагосклонно относятся к его поэзии и полагают, что Зееталер своей неаккуратной расклейкой портит и пачкает здания. На сегодняшний день он был признан виновным в 1200 случаях.

Поэта совершенно не смущает подобное обстоятельство, и он продолжает свое дело: как и все предыдущие 25 лет, сочиняет и расклеивает свои записки на стенах и всевозможных поверхностях. Его вдохновляет сознание, что его стихи любят, что они находят немало читателей, что многие ищут их и даже требуют. Любой, даже самый незначительный поворот в жизни может стать поводом для творчества. Ему не нужна муза, ему достаточно обычной жизни. Он просто выходит на улицу, забирает внука из школы, заходит на почту и за покупками, и вот уже сложилось новое стихотворение. Где-нибудь обязательно найдется клочок бумаги, чтобы быстро записать мысли, и теперь только остается найти подходящее место, афишную тумбу или станцию метро, где он мог бы поделиться со всеми своими рифмованными строчками.

Телефонный автоответчик неизменно приветствует всех новыми стихами, но с учетом того, чтобы не исчерпать телефонный бюджет звонящего. Зееталер рассматривает свое творчество как профессию, поэтому в венском телефонном справочнике напротив его фамилии гордо значится «записочный сочинитель». Он согласен с тем, что лишь 5 процентов его творений действительно хороши. Его доход обеспечивают многочисленные спонсоры, а публика, собирающаяся на его захватывающие выступления, оказывает социальную помощь. Пикантность ситуации заключается еще и в том, что социальную помощь, помимо прочего, ему оказывают еще и те самые власти, которые другой рукой его постоянно штрафуют.

Отдел культуры городского магистрата не оспаривает популярность «писателя на заборе», но проводит каждый год собственные конкурсы плакатных стихов. Эти мероприятия, конечно же, организованы намного профессиональнее, чем акции Зееталера. Каждый год выбирается определенное направление и 2000 плакатов развешивают по разным рекламным щитам. В качестве тем выбирались уже австрийская лирика и поэзия Центральной Европы, но они в гораздо меньшей степени отражают повседневную жизнь города, чем спонтанное творчество местного поэта. Цель одна — сделать лирику близкой каждому, кто почему-либо стесняется проявлять к ней интерес, но вполне может почитать стихи в метро.

Существует и другая венская традиция: Венская поэтическая школа, которая уже отпраздновала свое десятилетие. Никто и не надеялся на такой успех, когда австриец Христиан Иде Хинце устроил первый семинар, не обращая внимания на все циничные и ехидные замечания. Идея принадлежала не ему, он позаимствовал ее у Аллена Гинсберга из Колорадо.

Не следует думать, что в Поэтической школе будущий кандидат на лавровый венок садится за парту и неделями прилежно учится, пока не станет настоящим творцом. Никто, и Хинце в том числе, не утверждает, будто талант не нужен. Но интерес к работе школы у венцев огромный: на семинары, которые в октябре проводятся в помещении Академии изобразительных искусств, неизменно записываются больше желающих, чем возможно принять. Становится все больше курсов, все больше докладчиков, но уровень не снижается. Сюда приглашают только признанных поэтов и писателей, а также известных представителей смежных сфер творчества.

Некоторые полагают, что важнейшей частью поэтического творчества является постижение ритма дыхания, другие увлечены ситуационными играми, но есть и приверженцы традиционной школы. Изучать материал помогает техника: на интернет-сайте можно заниматься бесплатно и без ограничений по времени. (Ведущая курса «Всемирный язык лирики» из Нью-Йорка венгерка по происхождению Анна Тардес владеет многими языками, и к ней в интернете обращаются особенно часто.) Настоящей сенсацией стали занятия, которые проводились в купальнях знаменитого курорта Оберлаа. Однажды в школу пригласили рок-звезду Ника Кейва — провести курс занятий, посвященный песням о любви.

Почетным гостем десятого юбилейного сезона была Иоко Оно, которая уже давно не просто вдова Джона Леннона. Ее перформансы всемирно известны и объединяют множество художественных направлений, которые подчас трудно как-то разделить. По просьбе организаторов Поэтической школы Йоко Оно несколько раз выступила на литературных вечерах, прочитала свои стихи и провела трехдневный творческий семинар, во время которого все интересующиеся получили возможность поучиться визуализировать собственное творчество.

Организаторы не перестают удивляться, как много сегодня людей, которые хотят приобщиться к писательскому труду. Записывание на бумаге того, что волнует, помогает многим подняться над рутиной будней. Писать иногда пытаются такие люди, от которых этого совершенно не ожидаешь. Твердо стоящие на ногах бизнесмены, живущие в своем особенном мире, приходят сюда и смущенно достают из деловых портфелей листки со своими лирическими набросками.

В трудные времена школу поддерживают дотациями. Компетентные люди в министерстве и в общине Вены полагают, что поэтические курсы — это здоровое начинание, из тех, которые стоит поддерживать.

Глава двадцать шестая

Венский лес

Даже самые рьяные поклонники Эдена фон Хорвата не рискнут утверждать, что Венский лес обязан своей популярностью его пьесе. Тем не менее именно Венский лес прославил пьесу Хорвата «Сказки Венского леса». Тем, кто здесь живут, не надо долго объяснять, чем хорош этот огромный лес. Он украшает жизнь миллионам людей, дарит им незабываемые впечатления, дает возможность отдохнуть, не говоря уже о значительном улучшении воздуха большого города.

Венский лес — это особенное место для австрийской столицы. Много где есть леса, и возможно, они больше и еще более впечатляют, но ни один из них не подходит к городу вплотную. Восемь из двадцати трех венских районов граничат с ним и являются органической частью леса. На севере и на западе невозможно покинуть город, не пересекая Венский лес, и его близость определяет течение и уклад жизни местного населения.

Однако, несмотря на название, 94 процента лесного массива площадью 126 гектаров относятся вовсе не к городу, а к Нижней Австрии: в Венском лесу находятся 56 общин этой федеральной земли. Вену и Нижнюю Австрию очень трудно разделить топографически, но административно они весьма разделены, а с 1986 года Нижняя Австрия даже имеет собственную столицу. В 1997 году последнее правительство земли переехало в новый центр, в суперсовременный, построенный немного «на вырост», новый правительственный квартал в Санкт-Полен. Разделение произошло дружески, руководство земли при любом удобном случае кооперируется с Веной. И хотя власти с тех пор принадлежали еще и к различным политическим лагерям, все понимали, что лес надо как-то без лишнего шума передать Нижней Австрии. Но точную границу провести было невозможно, и поэтому четыре области из 11000 гектаров природоохранной территории не имеют точной административной границы. И лишь одна часть леса — зоопарк в Лайнце — полностью находится в пределах Вены.

Не только название леса говорит о его принадлежности к Вене: венцы регулярно сюда выезжают, усердно крутят педали на ухоженных велосипедных дорожках, сидят в открытых кафе, лениво валяются на лужайках, едва только выглянет солнце, и с наступлением вечерней прохлады устраиваются в специально отведенных для гриля местах.

Теперь становится понятно, каким грандиозным был праздник по случаю 1000-летия Венского леса. Конечно, лес возник не 1000 лет назад, а по всей видимости много раньше. Но 2 ноября 1002 года — это день, в который лес был впервые упомянут документально как топографическая единица. Тогда его еще не называли Венским лесом, тем не менее Генрих II Ясомирготт в заверенном его личной печатью дарственном письме дал точное описание ландшафта этой области, и тем самым находящееся здесь герцогство Бабенбергов было точно отнесено к Вене, а его хозяева стали маркграфами Генриха. Скорее всего, это ленное поместье не вызвало тогда особой зависти. Сегодня столь ухоженный лес был тогда диким и пугающим царством природы и хищных зверей. Бабенберги, которые некоторое время были правителями Венгрии, прибыли туда, построили Вену, и в 1160 году бывшая Виндобона стала наконец их резиденцией. Тогда, задолго до Габсбургов вокруг города стали появляться принадлежащие различным орденам монастыри: цистерцианский — в Хайлигенкройце, августинский — в Клостернойбурге, картезианский — в Мауэрбахе. Эти монастыри и аббатства полностью восстановлены (спасибо службе защиты памятников), теперь их могут осматривать туристы, здесь проходят представления, а иногда эти религиозные учреждения становятся полностью доступными публике. Все это свидетельствует об исключительной любви австрийцев к порядку и их особой заботе о сохранении культурного наследия.

Вершиной тысячелетней истории Венского леса стало XIX столетие, когда горожане получили его во владение, а люди искусства открыли в нем источник вдохновения. В 1870-м эта популярность начала угрожать первозданности леса: спекулянты принялись распродавать участки и строительство опасно разрасталось. И тут на счастье появился Иозеф Шеффель — «герой Венского леса», который мужественно противостоял властям общины Вены и всевозможным лобби. Наконец он смог добиться (ценой немалых жертв), чтобы власти остановили стройку. Орденом, названным в его честь, теперь награждают за особые заслуги в сохранении Венского леса.

Самым значительным из событий, посвященных 1000-летию Венского леса, была, пожалуй, выставка «Сказки Венского леса» в картезианском монастыре в Мауэрбахе. (Он находится в 20 километрах от Вены и однажды уже попадал на первые полосы газет: отсюда привозили на венские аукционы шедевры мирового искусства, которые нацисты украли у своих жертв, и вовсе не республика, а союзники укрыли после войны сокровища за толстыми стенами монастыря.) В рамках этой выставки в роскошном барочном зале картезианской обители временно экспонировались полотна Георга Фердинанда Вальдмюллера и Эмиля Якоба Шиндлера. Устроители, пользуясь случаем, дали возможность познакомиться с жизнью ордена: в порядке исключения открыли доступ в совсем просто оборудованную жилую часть, где находятся кельи монахов и где братия с утра до ночи возносит молитвы Господу. Молитва прерывается лишь на короткое время, по точному дневному распорядку, в котором отведено время на работу, сон, еду и гигиенические процедуры. Материальное обеспечение, необходимое для поддержания подобного — на современный взгляд не слишком привлекательного — образа жизни должно поступать от тех, для кого был построен открытый светский императорский флигель.

Новая мода — уход в монастырь

Как ни странно, этот непритязательный образ жизни сегодня особенно востребован. И хотя на первый взгляд этот переживший века распорядок дня с частыми молитвами, предрассветными утренними подъемами и ранним отходом ко сну требует немалой силы воли, многие все же хотят познакомиться с ним поближе. Постоянно испытывающие финансовые затруднения религиозные ордена не препятствуют этому, и поэтому посетители, осматривающие достопримечательности в стенах старых аббатств, постоянно встречают десятки внешне весьма респектабельных мужчин в полном расцвете сил в монашеских одеяниях, с молитвенниками в руках и благочестивым выражением на лицах. И тем больше люди поражаются, когда узнают, что речь идет не о постоянных обитателях монастыря, а о своего рода туристах, которые представляют собой весьма пеструю публику, если посмотреть на род их светских занятий. Среди них есть банкиры и менеджеры, а также те, чьи профессии гораздо менее престижны, — и все они вовсе не так уж богобоязненны. Одними движет стремление изведать нечто новое, другие хотят снять стресс и провести несколько дней без убийственной конкурентной борьбы. Согласно исследованиям одного мюнхенского социолога, который исследует использование свободного времени, эра приключенческого и экстремального туризма миновала, и все более ценятся уединение, покой, умиротворение и медитация.

Осознание этих новых потребностей душевных устремлений явилось спасительным для многих церковных учреждений. Монастыри есть не только в Венском лесу, но и в других местах, а в отдаленных уголках Нижней Австрии на каждой горной гряде на расстоянии 30 километров друг от друга можно найти какое-нибудь аббатство, монастырь, базилику и тихую обитель. Усердная работа в сельском и лесном хозяйстве — в сочетании со смиренными молитвами — не приносит в монастырскую казну денег, достаточных для пропитания и поддержания в порядке старых зданий. Помочь тут могут только доходы от иностранного туризма.

Весной 1999 года, за год до наступления Святого 2000 года, 18 монастырей, аббатств и обителей, а также базилика в Мариацелле объединились в «Клостеррайх». Сегодня в союзе уже 20 членов — присоединилось венгерское бенедиктинское аббатство Паннонхалма. Остроумное название, объединившее Kloster (монастырь) и Österreich (Австрия), настолько быстро стало брендом, что не прошло и двух лет, как автору этой идеи, д-ру Излхиму Ангереру, прелату обители ордена премонстратов, вручили в Кельне весьма престижную премию за маркетинг. Признание получила оригинальная идея, позволившая найти новую рыночную нишу и вообще создать новый рынок услуг. С самого начала целевой потребитель — немецкоязычная публика с высокими культурными запросами буквально заполонила тихие обители, стремясь попасть на все отлично организованные и захватывающе новые мероприятия программы. Клерикалы-предприниматели (и среди них аббатство Паннонхалма) устроили презентацию своих предложений на ярмарке международного туризма в Берлине.

Предлагалось многое: можно принять участие в путешествии «дорогами пилигримов» и проделать путь от одной обители до другой пешком, на велосипеде или на автобусе, отринув от себя все суетные заботы. Высшей точкой программы является «монастырский день», а для тех, кому понравится место и кто захочет узнать о нем побольше или расширить собственный духовный опыт, предусмотрена возможность остаться — «интернат». Цены приемлемые, и десять монастырей и аббатств из состоящих в союзе предоставляют простые, но чистые, со всеми гигиеническими удобствами возможности для ночлега. Еда иногда хороша просто свыше всяких ожиданий — возможно потому, что все овощи и фрукты из монастырских угодий. Здесь иногда предлагают и собственное вино. Первая молитва как правило начинается в четыре утра, а если повезет, то иногда в пять. Монастырский уклад может готовить и другие неожиданности: просмотр телевизионных «мыльных опер», конечно же, исключен, мобильный телефон должен остаться за толстыми монастырскими стенами, а повседневная одежда заменяется рясой, — и во всем этом есть своя прелесть. Картезианцы Мауэрбаха помимо этого еще и пуритане, поэтому они отказываются от большего числа мирских радостей, чем бенедиктинцы, августинцы и цистерцианцы, и те, кто остается в этом монастыре, должны сами выбрать себе аскезу и практиковать ее, отказавшись от нескольких привычек. В ходе религиозных войн этот орден несколько раз распускали, его преследовали османы, их здания разрушали, и даже католическая церковь не верила в его возрождение, и никто не отваживался даже и мечтать о таком новом расцвете.

Но недостаточно заплатить за участие в программе Клостеррайха, нужно еще выполнить определенные условия. Так от всех, кто «уходит в монастырь», требуется неукоснительное беспрекословное подчинение и абсолютная дисциплинированность. И тогда приезжий остается в совершенно замкнутом мире. Вопрос заключался в том, как это все вписать в традиционные рамки. Какой аргумент убедил в 1998 году собравшихся на конференцию настоятелей в целесообразности заключения сего победоносного союза и исходивших из самой насущной необходимости выжить? Ответ на поверхности: все эти монастыри, аббатства и обители с самого первого момента своего основания принимали пилигримов, чужих и странников. Каждый, кто искал духовного умиротворения, находил здесь убежище, как и те, кому требовались защита, тарелка супа или уход из-за телесной немощи и болезни. Так и сегодня все, кто стоит перед монастырскими воротами, находят тот же прием, что и их предшественники в прежние века, хотя по оформлению и организации теперь это напоминает клубный туризм. А расширенная программа предлагает познакомиться с культурным наследием, с музыкой, прежде всего, конечно, церковной, с той или другой художественной выставкой, в том числе и современного искусства, — со всем, что уже давно обосновалось в этих стенах. Смогли ожить многочисленные духовные обязанности орденов, традиции обучения и ухода за больными. В тех монастырях, которые известны своими научными достижениями, изыскивают возможность продолжить эту работу. Изучаются встречающиеся во всех монастырских садах дикие лекарственные растения. Остается еще вопрос о развитии творческого духа, но здесь тоже не наблюдается никаких препятствий.

Глава двадцать седьмая

Мои секреты

Можно считать редким везением, если вдруг текущая работа забрасывает тебя в места, либо малоизвестные, либо недоступные простым смертным. Именно поэтому в течение последних лет множество скучных встреч и самых обычных пресс-конференций оказались такими неожиданно захватывающими. Позже я, конечно, использовала каждую возможность, чтобы вернуться, познакомиться поближе и найти возможность увидеть что-то еще.

Среди таких мест, пожалуй самое важное для меня Земпер-Депо (склад Земпера). И хотя время от времени в этом здании на параллельной Нашмаркту улице Легар-гассе позади здания Театра на Вене проходят выставки (здесь также после ремонта разместились мастерские Академии изобразительных искусств), тем не менее их названия и темы звучат не настолько интригующе, чтобы все гости Вены, у которых на счету каждая минута, рискнули бы зайти сюда из любопытства. Но если бы кто узнал, сколь великолепно все внутри, то не слишком интересные дела моментально были бы отложены ради того, чтобы попасть в это здание. Его название уже говорит о чем-то: его построили в 1874–1877 годах по проекту архитектора Готфрида Земпера (его соавтора Карла Хазенауэра неблагодарные потомки почему-то упоминают редко) как склад для театральных декорации и реквизита.

Это четырехэтажное здание имеет необычную планировку — в его основании лежит остроугольный треугольник. В большом правом углу треугольника располагается овальный атриум, поднимающийся на высоту всех четырех этажей, к которым ведет система открытых лестниц с переходами. Эти открытые террасы и галереи (павлат-чи) поддерживаются шестиметровыми литыми железными колоннами, которые ярусами располагаются друг над другом и связаны между собой в систему, несущую кровлю. Таинственные двери (иногда здание называют «домом 100 дверей») на разных этажах ведут в другие части здания. И поскольку общее впечатление от внутреннего пространства просто поразительно, то становится понятно, как легко подобрать подходящую концепцию для мероприятий, проводящихся в нем. Наиболее памятной была, пожалуй, киновыставка, посвященная 100-летию кино и происходившая одновременно в нескольких местах. Для проведения небольших конференций, докладов и модных показов организаторы предпочли использовать большое внутреннее пространство, а буфеты расположили на верхних этажах. Но даже если галереи (павлатчи) и остаются незанятыми, они чрезвычайно эффектно выглядят снизу.


Военная история, сражения и оружие интересуют далеко не всех. Но вряд ли кто-нибудь перепутает комплекс зданий около Южного вокзала — известный как Арсенал — с Верхним Бельведером.

Военно-исторический музей, построенный в смешении романского, византийского и мавританского стилей, является, наверное, самой импозантной частью похожего на крепость ансамбля зданий. Весь комплекс — порождение эпохи революции 1848 года, времени, когда превозносилось значение военных достижений. В Вене множество бастионов и военных укреплений. Кирпичная казарма Россауэр стоит и по сей день; одно из трех очень похожих по концепции зданий, которое носило имя кайзера Франца-Иосифа, мешало дальнейшему строительству и было снесено. Арсенал являлся одним из самых важных подобных сооружений уже только из-за одного своего географического расположения. Он находится на такой высоте над городом, что в случае необходимости мог обеспечить ему артиллерийское прикрытие. Внутри него находятся сегодня 72 здания, здесь расположились и учреждения, такие как, например, Венский институт экономических исследований.

Военно-исторический музей возведен по плану архитектора Теофиля Ханзена, построившего бесчисленное количество дворцов на Ринге. Этот старейший музей Вены строили специально для размещения коллекции оружия и открыли в 1869 году. Уже снаружи чрезвычайно эффектно выглядит его купол, а внутренний вид и лестницы поражают еще больше. Материалы, представленные в музее, рассказывают больше, чем ожидаешь: экспонаты, исключительно военного назначения, позволяют проследить историю от XVI до XX века, включающую период Дунайской монархии, и соответственно здесь на каждом шагу сталкиваешься с историей Венгрии.

Этнографический музей в Хофбурге также стоит посетить, но не ради экспозиции, которая в целом вполне традиционна, хотя и в ней есть кое-что интересное, как, например, собрание музыкальных инструментов. А вот зато с верхнего этажа открывается впечатляющая панорама, которая делает этот музей поистине уникальным и ради которой стоит поучаствовать в экскурсии с гидом, чтобы попасть на верхнюю террасу. Поистине этот вид — единственный в своем роде. Музей тоже стоит того, чтобы его посетить, — его залы и лестницы очень красивы.

А еще в Вене спрятаны маленькие сокровища. Например, Музей часов на крошечной очаровательной площади Ам Хоф позади старой иезуитской церкви «Девяти ангельских хоров». Или нечто совершенно странное — инсталляция в недавно открывшемся Санитарном музее, которая напомнит ваше собственное детское творчество, огромную водопроводную трубу и загадочные моечные установки. Но Вена не была бы Веной, если бы в этом музее с его бассейнами, унитазами и умывальниками не было упоминания о Габсбургах: посетители могут увидеть здесь детский горшок Отто Габсбурга.

Такие места, конечно, посещают люди с весьма специфическими интересами, а также те, у кого слишком много времени. Но во время прогулки по Вене стоит несколько минут потратить на то, чтобы взглянуть на здания некоторых банков. Почтовый банк на площади Георга Коха вблизи Дунайского канала был построен по проекту Отто Вагнера. В его знаменитом фойе часто проводятся небольшие выставки. Очень стильно выглядит главное здание Кредитного управления в начале Шоттенгассе, напротив лестницы Мёлькерштайг. Конечно, сейчас кредитное управление является всего лишь частью Банка Австрии, и оба эти учреждения поглотил баварский «Гипоферайнсбанк», но тем не менее сохранилась старинная эмблема, а просторный зал вполне соответствует необходимости обслуживания выросшего после слияния банков круга клиентов.

Тому, кто привык гулять по Вене, ничего не стоит повернуть в неизученные еще части Внутреннего города. Так, можно, например, попытаться обойти окруженную Рингом старую часть города не давно исхоженным путем, а по улицам мимо Оперы, минуя Кернтнерштрассе, и выйти на другом конце города к Волльцайле. Когда вы попадете на эту довольно оживленную торговую улицу с филиалом ресторана «Плахутта» на углу, то сверните, чтобы по параллельной улочке попасть на маленькую чудесную площадь Др. — Игнац-Зайпель-Платц. В здании нынешней Академии наук раньше, с 1750 года, размещался Венский университет.

Средневековый переулок приведет нас от церкви иезуитов на углу прямо к зданию «Старой кузницы». Здесь находится литературный салон, где известные писатели часто устраивают чтения и дискуссии. На повороте узкой улочки стоит двор Святого Креста. Более старая часть ансамбля образует закрытую площадь и была построена в 1659–1676 годах. Тот вид, в каком он сейчас предстает перед нами — с собственной часовней, двор приобрел в 1746 году. В первом этаже здания, принадлежащего в настоящее время Университету прикладных искусств, располагаются маленькие инструментальные мастерские и галереи. По праздникам и выходным здесь открывается ярмарка художественных изделий. На месте парковки (только для «своих» автомашин) художники продают керамику, текстильные изделия, бижутерию — множество забавных и милых мелочей. Тесные окружающие улочки связаны друг с другом целым рядом сквозных домов, и многие из этих домов имеют собственные имена (как правило, обозначенные на вывеске). Один из них, к примеру, обязан своим названием внутреннему ренессансному дворику, другой — балкону.

Эти переулки полны особой атмосферы; пройдя мимо их чудесных старинных домов, вы попадете на площадь Люгек. Было бы некрасиво с моей стороны промолчать, что в рождественские праздники здесь продают лучшие в городе пунш и глинтвейн (на углу перед итальянской мороженицей «Занони» и несколько дальше фастфуда «Пицца Бици» с лучшей пиццей). В отношении мороженого Вена раскололась на непримиримые лагеря: в соревновании участвуют Шведенплатц, Тухлаубен, «Занони» и расположенная в более удаленной части города «Тихи» на Ройманплатц. Все имеют своих сторонников, готовых до хрипоты отстаивать преимущества своих фаворитов, мой голос принадлежит Шведенплатц. Даже в Италии, покупая мороженое в «Тартюффо», я всегда облегченно вздыхаю — на Шведенплатц вкуснее.

Заведение на Шведенплатц обязано своим существованием семье Молин Прадель, начавшей это дело в 1886 году, оно возникло (и с тех пор расширяется) благодаря банкротству зибенбюргенской деревообрабатывающей фабрики. В 1885 году Арканджело Молин Прадель приехал из Италии в Зибенбюрген и устроился работать на местную лесопилку. Через год его работодатель обанкротился, но, отправившись домой, Арканджело смог добраться только до Вены. Здесь он осуществил мечту своего детства — начал продавать мороженое собственного производства, разъезжая на трехколесном велосипеде. Уже через год он вызвал к себе в Вену из Италии двух сыновей и открыл во 2-м районе свое первое заведение. Мороженое было тогда последним писком парижской моды, и Францу-Иосифу очень нравилось, что в Вене производят свое собственное. Но дело было сопряжено с определенными трудн