Book: Сломанные вещи



Сломанные вещи

Лорен Оливер

Сломанные вещи

Lauren Oliver

BROKEN THINGS


© Татищева Е., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

До того, как мы превратились в чудовищ с Брикхаус-лейн.

До того, как все от Калифорнии до Коннектикута узнали нас под этим страшным прозвищем и в блогах появились наши лица, а поиск наших имен привел к сайтам, которые обрушились из-за невероятного трафика, мы были обыкновенными девочками, и нас было только две.

БРИНН

Наши дни

Пять лет назад, когда мне только исполнилось тринадцать лет, я убила лучшую подругу.

Я погналась за ней и ударила ее по голове камнем. Затем я выволокла тело из леса в поле и положила его в центре круга из камней, которые разложила заранее вместе с другой моей подругой, Мией. Затем мы вонзили в плоть нож, два раза в горло и пять раз в грудь. Миа собиралась облить тело бензином и поджечь, но что-то пошло не так, и вместо этого мы сбежали.

Вот как все узнали, что виновны именно мы: более или менее точно мы описали наше преступление в фанфике к книге, которой были одержимы и которая называлась «Путь в Лавлорн».

После этого Миа и я разошлись. Она пошла домой и продремала весь вечер перед телевизором, даже не потрудившись отстирать свои джинсовые шорты от пропитавшего их бензина. Я же повела себя осторожно. Я отнесла свои вещи в местную прачечную, поскольку в доме не было стиральной машины. Но полиции все равно удалось найти остатки крови на моей футболке, правда, не Саммер, а животного, поскольку до убийства мы ножом совершили ритуальное жертвоприношение кота, тело которого впоследствии нашли на том же поле.

Оуэн Уолдмэн, предполагаемый бойфренд Саммер, после убийства исчез и вернулся только через сутки, после чего заявил, что ничего о случившемся не знает. Он так и не объяснил, где пропадал.

Ясное дело, он лгал. Это он все придумал. Он ревновал, поскольку Саммер проводила время с парнями постарше, такими, как Джейк Гински, игрок школьной команды по американскому футболу. В тот год Саммер стремительно начала взрослеть, опередив всех нас и поменяв правила игры.

Возможно, мы все ей немного завидовали.

Я набросилась на Саммер, когда она попыталась убежать, ударила ее по голове камнем, а потом отволокла обратно к Мие, чтобы мы могли по очереди наносить ей удары ножом. Канистру с бензином принес Оуэн, и именно он оказался настолько туп, что не догадался избавиться от нее после того, как мы совершили преступление. Она была найдена позже возле гаража, за газонокосилкой отца Оуэна.

Оуэн, Миа и я, Бринн.

Чудовища с Брикхаус-лейн.

Дети-убийцы.

По крайней мере, так рассказывают эту историю все остальные, и она повторилась уже столько раз и столькими людьми, что превратилась в общеизвестный факт. И никому нет дела до того, что обвинение против Мии и меня даже не вышло за пределы суда по семейным делам. Как копы ни старались, они не смогли выкрутить улики так, чтобы свести концы с концами. Ну и половина информации, которую мы им рассказали, была получена незаконно, поскольку нам так и не зачитали наши права. Не важно также и то, что в уголовном суде Оуэна оправдали – он был признан невиновным и отпущен на все четыре стороны.

И никому нет дела до того, что мы этого не совершали.

«Чтобы попасть в тайные миры в книгах, нужно использовать двери, ключи и другие материальные предметы. Но Лавлорн был миром иного толка, он открывался по собственному усмотрению и только тогда, когда ему этого хотелось, что сопровождалось едва заметным изменением обстановки, таким, например, как медленное превращение дня в вечер.

И вот как-то раз трем лучшим подругам – Одри, Эшли и Эйве – стало жарко и скучно, и они решили обследовать лес за домом Эйвы, хотя, по правде говоря, там было мало такого, чего они еще не видели.

Однако, когда они отправились в лес в тот день, случилось нечто странное.

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс[1]

БРИНН

Наше время

– Данные медосмотра, похоже, в порядке. – Поли склоняется над моим личным делом, почесывая пальцем нос. Над ее правой ноздрей разрастается крупный прыщ. – Кровяное давление отличное, печень работает исправно. И сердечный ритм в норме. Я бы сказала, что ты в хорошей форме.

– Спасибо, – говорю я.

– Но главное не это, а то, как ты себя чувствуешь. – Когда она откидывается на спинку стула, ее блузка вокруг пуговиц натягивается до предела. Бедная Поли. Она директор-резидент «Перекрестка» и всегда имеет растерянный и ошалелый вид человека, который только что попал в небольшое ДТП. И одевается как чучело. Впечатление создается такое, будто она все время покупает одежду для другой женщины – слишком обтягивающие блузки с лайкрой, слишком просторные юбки, мужская обувь. Может быть, она добывает свой гардероб, роясь в мусорных баках?

Саммер поступала примерно так же: она забирала одежду у Армии спасения или просто крала ее. Но она всему умела придать классный вид. Например, могла взять очень старую, чересчур большую футболку с постером рок-группы и превратить ее в платье, подпоясав велосипедной цепью и добавив к этому ансамблю старые кеды. Она называла это мусорной модой.

Она собиралась уехать в Нью-Йорк и стать моделью, когда ей исполнится шестнадцать, а затем создать линию модной одежды. Она мечтала стать знаменитой актрисой и написать мемуары.

Она собиралась столько всего сделать.

– Я чувствую себя хорошо, – притворяюсь я. – Чувствую себя сильной.

Поли поправляет очки – привычка, выдающая нервозность.

– После восьмого класса ты побывала уже в восьми реабилитационных центрах. Мне хочется верить, что ты готова изменить свое поведение.

– «Перекресток» не похож на другие такие центры, – говорю я, уходя от вопроса, который, как мне известно, она хочет задать. Из всех реабилитационных учреждений, в которых я побывала, а также из всех отделений детоксикации в больницах, домов трезвости и транзитных центров «Перекресток» самый приятный. У меня здесь есть собственная комната, которая просторнее моей комнаты дома. Тут есть бассейн и сауна. Есть даже волейбольная площадка на небольшой неухоженной лужайке, а в комнате для отдыха – телевизор с плоским экраном. Кормят тут хорошо – в твоем распоряжении салатный бар, различные смузи и машина, делающая капучино (но только без кофеина, поскольку в «Четырех углах» кофеин находится под запретом). Если бы не все эти сеансы психотерапии, это было бы похоже на проживание в хорошем отеле.

Во всяком случае, мне так кажется. Сама я никогда не останавливалась в отеле.

– Рада это слышать, – признается Поли. Глаза у нее за стеклами очков большие и выпученные, как у рыбы, взгляд искренний. – Я не хочу видеть, как через полгода ты попадешь сюда опять.

– И не увидишь, – заявляю я, и в каком-то смысле это правда. Я не собираюсь возвращаться в «Перекресток». Я вообще не собираюсь отсюда уходить.

* * *

Мне нравятся реабилитационные центры. Мне нравятся и чистые комнаты, и персонал, одетый в одинаковые тенниски, с одинаковым желанием помочь, написанным на их лицах, как у хорошо выдрессированных собак. Нравятся мне и развешанные везде слоганы, выведенные на цветном картоне: Иди сам или тебя потащат насильно; живи и давай жить другим; помни, что надо быть благодарным. Жизнь в виде крохотных порций на один зуб. Миниатюрные «сникерсы» житейской мудрости.

Я давно поняла, что после того, как ты попадаешь в реабилитационный центр в первый раз, продлить твое пребывание в нем проще простого. Достаточно всего-навсего сделать так, чтобы в анализе мочи перед выпиской оказались наркотики или алкоголь. Тогда вызывают их всех: психотерапевтов, сотрудников страховых компаний, социальных работников, связываются с твоими родственниками, и очень скоро тебя оставляют в этом реабилитационном центре еще на какое-то время. Даже теперь, когда мне уже исполнилось восемнадцать и с юридической точки зрения я могу покинуть центр под мое собственное поручительство, обеспечить себе дальнейшее пребывание здесь будет нетрудно: вы удивитесь, узнав, как быстро эти люди объединяют усилия, когда появляется подозрение, что их пациентка, возможно, совершила убийство еще до того, как у нее начался менструальный цикл.

Мне совсем не нравится лгать, особенно таким людям, как Поли. Но я продолжаю держаться простой и довольно примитивной версии – колеса и алкоголь. Что до колес – таблеток, то их я крала у мамы, и если не считать повторения самого утверждения «Я наркоманка», – мне не приходится тратить слишком уж много усилий, чтобы продолжать притворяться, что я страдаю от патологической зависимости.

Моей маме приходилось принимать обезболивающее, когда я приезжала домой в последний раз, поскольку какой-то идиот на внедорожнике врезался в ее машину сзади, когда она возвращалась с ночной смены в больнице, и сломал ей позвоночник в двух местах.

Мне снятся кошмары, у меня бывают панические атаки. Я внезапно просыпаюсь по ночам, и даже спустя столько лет чудится, будто я вижу яркую вспышку света за своим окном. Иногда я слышу, как кто-то шепотом бросает мне гадкое: психопатка, дьяволица, убийца. Иногда я вижу Саммер, красавицу Саммер с длинными белыми волосами, лежащую на земле в середине круга из камней, и лицо ее искажено ужасом – а может быть, на нем застыла безмятежная улыбка, потому что история, которую она так долго писала, наконец-то воплотилась в жизнь.

Вот об этом я никогда никому здесь не говорю, как бы упорно на меня ни наседали Триш или Поли, или кто-то из других психотерапевтов. Я не говорю ни о Мии, ни о Саммер, ни об Оуэне, ни о Лавлорне, ни о том, что там происходило, ни о том, как мы в это верили, ни о том, как это стало реальностью.

В реабилитационном центре я могу быть такой, какой хочется. Иными словами, здесь мне наконец-то не надо притворяться чудовищем.

В Лавлорне стоит собственная погода, точно так же и время здесь течет по-иному. Иногда девочки приходили в Лавлорн ровно в полдень, а потом, снова оказываясь в лесу Тэрэлин, обнаруживали, что небо расцвечено розовым и багрянцем, что тени стали длинными, что стрекочут сверчки, а край солнца уже целует горизонт. Столь же часто, когда в их мире бывало холодно и дождливо, в Лавлорне ярко светило летнее солнце и он был полон пчел и жирных комаров. То одна, то другая из трех девочек вечно забывала здесь толстовку, шарф или шапку и потом получала за это нагоняй.

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

МИА

Наши дни

– Ничего себе. – Моя лучшая подруга, Эбби, держит двумя затянутыми в белую перчатку пальцами кусок сгнившей материи. – Что это такое?

Чем бы это когда-то ни было – курткой? одеялом? небольшим ковриком? – теперь эта штука совсем черна, жестка от скопившихся и высохших на ней за много лет пятен и вся изрешечена дырками там, где ее проели насекомые. И она ужасно воняет. Несмотря на то что от Эбби меня отделяет половина комнаты, где громоздятся горы из книг, давнишних газет, ламп, старых кондиционеров и картонных коробок с сотней так и не распакованных и так и не использованных покупок из числа тех, что обычно заказывают в полночь в телевизионных магазинах – блендеров, универсальных ножей, мягких игрушек и даже одной духовки с грилем, – от этого зловония все равно начинают слезиться глаза.

– Не спрашивай, – произношу я. – Просто засунь это в пакет.

Она качает головой.

– Твоя мама, что, хранила здесь труп? – говорит она, а затем, осознав, что сболтнула лишнее, засовывает тряпку в большой пластиковый пакет. – Прости…

– Ничего страшного, – отвечаю я. Это одна из тех вещей, которые так нравятся мне в Эбби: она просто-напросто забывает все важное. Она реально никак не может запомнить, что, когда мне было двенадцать лет, меня обвинили в умышленном убийстве лучшей подруги. Если погуглить Миа Фергюсон, первым делом выскакивает пост, размещенный в популярном блоге по вопросам воспитания детей, озаглавленный: «Как дети становятся чудовищами? Кто виноват?»

Отчасти то, что Эбби об этом все время забывает, объясняется просто: она переехала в наш городок всего два года назад. Само собой, она слышала об убийстве – о нем слышали все, – но когда ты получаешь подобную информацию из вторых рук, это воспринимается совсем по-другому. Для тех, кто живет за пределами нашего городка, гибель Саммер стала трагедией, а то, что главными (ладно, не главными, а единственными) подозреваемыми стали трое детей, явилось ужасом, ужасом невообразимым.

Но у нас, в Твин-Лейкс, это приобрело личную окраску. Даже теперь, пять лет спустя, я все еще не могу ходить по городу, не ловя на себе злобных взглядов всех и каждого и не слыша произносимых шепотом оскорблений. Как-то раз несколько лет назад, когда я стояла перед витриной магазина, торгующего пряжей и принадлежностями для вязания, разглядывая выставленные в ней корзины, полные разноцветных мотков пушистой шерсти и табличку, гласящую: «Занимайся вязанием, а не войной», ко мне подошла женщина, сжав губы так, будто она собиралась меня поцеловать, и плюнула мне в лицо.

Даже мою мать оскорбляют всякий раз, когда ей приходится выходить за покупками, в прачечную или на почту. Думаю, окружающие винят ее в том, что она воспитала чудовище. В конце концов, ей стало проще не выходить из дома. К счастью – а может быть, к несчастью, – у нее есть собственный бизнес по интернет-маркетингу. И поскольку она может заказывать по Интернету все – от туалетной бумаги и носков до молока – у нее есть возможность сидеть дома по полгода, ни разу не выходя за дверь. Когда несколько дней назад она объявила, что уезжает погостить к сестре, со мной чуть не случился сердечный приступ. После убийства она впервые покинула наше убежище более чем на час.

Правда, надо признаться, выбора у нее не было. После того как ее так называемые «коллекции» начали появляться сначала на нашем заднем дворе, потом на крыльце, а затем заполонили весь двор, соседи начали кампанию за то, чтобы нас с мамой вышвырнули из города. Вроде бы наше присутствие среди них уже само по себе оказывало на район пагубное влияние и самим фактом лишало их шансов когда-либо продать свои дома. Хотя городские власти и не стали подавать на нас в суд, они дали нам две недели на то, чтобы мы избавились от мусора, пригрозив штрафами за вредное воздействие на окружающую среду и создание антисанитарных условий. И мама отправилась погостить к тете, чтобы не мешать мне, принимаясь рыдать всякий раз, когда я буду выбрасывать использованную столовую салфетку, и чтобы я таким образом смогла без помех разобрать весь хлам, скопившийся за пять лет.

– Миа, выброси их. – Эбби достает из-под сломанного торшера пачку рваных газет. – Теперь мы знаем, какие новости были главными, – она щурится, – в 2014 году.

Я поднимаю с пола картонную коробку, чувствуя легкое удовлетворение, когда под ней открывается небольшой участок ковра. Надпись на боку коробки гласит: «С этой удивительной овощерезкой готовить проще простого!»

– Может быть, тебе лучше ее продать. Ведь она все еще не распакована, верно? – Эбби с трудом поднимается на ноги, опираясь на подставку для телевизора. Эбби толстая и очень красивая. У нее светлые глаза, темные волосы, губы, увидев которые так и хочется поцеловать, и идеально прямой нос с чуть-чуть вздернутым кончиком.

Когда ей было десять лет, она завела собственный канал на YouTube, посвященный моде, а также красоте и уходу за лицом и телом. Когда ей исполнилось пятнадцать, у нее уже было два миллиона подписчиков, спонсорами ее канала являлись крупнейшие косметологические бренды, а денег к ней в банк приходило столько, что ее семья смогла переехать из Гаррисона, Айова, обратно в Вермонт, где живут ее дедушка и бабушка.

Эбби ездит на такое количество Бьютиконов[2], ВидКонов[3] и недель моды, что ей приходится обучаться на дому – так мы с ней и встретились и сошлись, поэтому, когда она не находится в отъезде, мы занимаемся вместе по пять дней в неделю, по четыре часа в день, слушая, как мисс Пиннер бубнит, рассказывая нам обо всем – от повествовательных приемов, которые Хемингуэй использовал в своем романе «И восходит солнце», до природы ковалентной связи. Мы встречаемся в доме Эбби, находящемся в трех кварталах от моего, и причина этого вполне очевидна – в моем доме негде сидеть и почти нечем дышать.

Об этом позаботились Кучи. Они неумолимы. Они размножаются. Они все множатся и множатся.

– Ну да, как же, – отвечаю я. – Если тебе нравится, нарезая овощи, добавлять к ним черную плесень. – Я беру коробку под мышку и пробираюсь к парадной двери, ступая по тропе, осторожно проложенной среди Куч, по каньону, между наваленными вещами: сплющенными, перевязанными шпагатом картонными ящиками, бесчисленными рулонами просроченных купонов на скидки в продовольственных магазинах, упаковочной ленты, ржавых ножниц, старых кроссовок, проколотых автомобильных камер и вышедших из строя ламп – и другого барахла, который моя мать по каким-то причинам считает необходимым не выбрасывать, а хранить.



Выйдя на улицу, я вижу, что у неба жуткий цвет – тошнотворно-зеленоватый, как у лица человека, которого вот-вот начнет выворачивать наизнанку. Нам пообещали несколько дней сильных бурь – может быть, даже торнадо, – хотя этому никто по-настоящему не верит. У нас в Вермонте не бывает торнадо – во всяком случае, не бывает часто, к тому же в половине случаев в новостях предсказывают торнадо только для того, чтобы поднять собственные рейтинги.

Я закидываю коробку в мусорный контейнер, который сгрузили на подъездной дороге к дому. Это один из самых крупных контейнеров для отходов, которые ставят там, где ремонтируется дом или идет строительство, и после всего лишь двух дней расчистки завалов в нашем доме он уже наполовину заполнен.

Вернувшись в дом, я вижу, что у Эбби покраснело лицо, она кашляет и закрывает рот рукой.

– Что случилось? – спрашиваю я. – В чем дело?

– Не знаю. – Она произносит это, задыхаясь, со слезящимися глазами. – По-моему, это старая пицца или что-то в этом духе.

– Закругляйся, – быстро говорю я, стараясь не обращать внимание на то, что у меня в желудке словно начинают вращаться лопасти спаренного винта. – Я не шучу. У теба вид такой, будто ты сейчас начнешь блевать.

– Ты уверена? – Эбби явно неловко оттого, что неловко мне. И становится еще страшнее, поскольку Эбби не из тех людей, которых легко заставить почувствовать неловкость. Она из тех, кто вместо того чтобы одеваться в толстовки большого размера или спортивные брюки и всячески пытаться казаться незаметной, носит украшенные перьями юбки и пестрые легинсы, красит волосы в разные цвета, а потом тратит четыре часа на фотосессию со своей мальтийской болонкой по кличке Коржик. – Мы же еще почти ничего не успели сделать.

Это не вполне соответствует действительности. Я уже вижу на ковре несколько свободных участков. В гостиной стали видны и подставка для телевизора, и сам телевизор. Интересно, думаю я, есть ли у нас еще кабельные каналы?

– Ну и что? – Я выдавливаю из себя улыбку. – Значит, завтра сделаем больше. Может быть, мы даже найдем какие-нибудь погребенные под всем этим хламом сокровища.

– Или отыщем Атлантиду, – говорит Эбби, стягивая с рук перчатки и бросая их в один из открытых пакетов для мусора. Прежде чем уйти, она хватает меня за плечи. – Ты совсем-совсем уверена? Мне не придется найти тебя задохнувшейся под горой грязной одежды и старых газет?

Я вновь заставляю себя улыбнуться. Ужасное ощущение, будто в желудке вращается спаренный несущий винт, никуда не ушло, и мне кажется, что меня вот-вот вывернет наизнанку. Но Эбби хочет уйти. И я ее не виню.

Я и сама хотела убраться из этого дома, сколько себя помню.

– Иди, – говорю я, обходя ее. – Я серьезно. Прежде чем торнадо унесет тебя куда-нибудь далеко-далеко за радугу.

Она хлопает себя по животу.

– Хотела бы я увидеть, как торнадо будет пытаться хотя бы оторвать меня от земли.

– Ты красавица, – говорю я ей вслед, когда она пробирается к двери.

– Я знаю, – отвечает она.

После ухода Эбби я с минуту стою неподвижно, стараясь дышать медленно и неглубоко. Мы с нею пооткрывали все окна – во всяком случае, те из них, до которых смогли добраться, – но в гостиной все равно продолжает вонять грязной обивкой, плесенью и чем-то еще похуже. Занавески, рваные и сальные от пятен, развеваются на ветру. Для четырех часов дня на улице темновато и с каждой секундой становится все темнее и темнее. Но я колеблюсь, не решаясь включить верхний свет.

Разумеется, Кучи выглядят паршиво и в темноте. Но они хотя бы представляются контролируемыми. Они кажутся бесформенными, мягкими и странными. Как будто я нахожусь посреди какого-то фантастического инопланетного ландшафта с целыми горными хребтами из картона и медного лома, между которыми медленно текут пластиковые реки. Если же включить свет, притворяться уже не получится.

Моя мать сумасшедшая. Она не способна что-либо выбросить. Она плачет, если я пытаюсь заставить ее выкинуть какой-нибудь каталог, даже такой, который ей не нравится. Она упрямо хранит пустые спичечные коробки, пакеты из-под сэндвичей, сломанные садовые грабли и пустые цветочные горшки.

Возможно, все сложилось бы иначе, если бы от нас не ушел отец. Она и до этого была не совсем нормальной, но вконец все-таки еще не спятила. Но отец ушел, и мама окончательно рехнулась.

И во всем этом была виновата я.

* * *

Эбби оказалась права – среди мусора действительно есть коробка с остатками того, что когда-то, должно быть, являлось пиццей. (Мисс Пиннер могла бы с удовольствием целый день распинаться, объясняя происходившую с нею серию химических реакций.) Коробка была засунута под старую обитую кожей тахту. Я работаю несколько часов и заполняю еще десять больших пластиковых пакетов для мусора, один за другим оттаскивая их к контейнеру для отходов. Небо между тем приобретает все более и более жуткий вид, цвет у него уже не тошнотворно-зеленоватый, как у физиономии человека, который собрался блевать, а темный, как кровоподтек.

Я с минуту стою на выходящем на улицу крыльце, вдыхая запах мокрой травы. Когда я была маленькой, я, случалось, точно так же стояла здесь, глядя, как другие дети колесят вокруг на велосипедах или пинают футбольный мяч, гоняя его по траве, громко смеясь и крича.

– Иди поиграй с ними, – почти кричал отец, и от раздражения его голос становился колючим. – Ради бога, просто поговори с ними. Неужели сказать «привет» так трудно? Пара слов тебя не убьет.

Я не могла разговаривать. То есть я, конечно, умела говорить, но на людях мое горло словно зашивала какая-то невидимая рука, зашивала до самого рта, так что иногда, пытаясь заговорить, я вместо этого начинала давиться. Я уже тогда знала, что мой отец ошибается – слова могут тебя убить, причем тысячью различных способов. Слова – это ловушки, в которые ты можешь попасть, и веревки, на которых тебя могут повесить, и вихревые бури, которые могут сбить с пути и направить не туда. В пятом классе я даже начала составлять список всех тех способов, с помощью которых слова могут привести к пагубным последствиям, могут предать тебя и запутать.

№ 1. Вопросы, которые, по сути, вовсе и не вопросы. Например, «Как дела?» Когда единственный правильный ответ это «Хорошо». № 2. Утверждения, которые на самом деле представляют собой вопросы. Например, «Я вижу, ты еще не закончила делать уроки». В конце концов, я добралась до способа № 48. Слова, которые ты можешь кричать, но они будут встречены молчанием, и их так и не услышат:

Я невиновна.

Когда я была маленькой девочкой, то открыла для себя способ говорить без слов. Ночами я тайком выходила из дома и босиком исполняла балетные номера на нашей лужайке, простирая руки к небу, совершая прыжки на траве, кружась и таким образом превращая свое тело в один долгий крик:

– Послушайте, послушайте, послушайте.

Ветер усилился и теперь мчит по улице старый каталог. Может быть, у нас все-таки случится торнадо. Может быть, ураган накинется на старые клены и кедры, унеся с собой отломанные ветки, машины и даже крыши домов (как выпускники старшей школы бросают в воздух свои квадратные академические шапочки), промчавшись по Олд Фордж-роуд, пронесясь сквозь весь наш дом, всосав в себя все Кучи и плохие воспоминания и обратив все это в прах.

Когда я вхожу обратно в дом, мне все-таки приходится зажечь свет в прихожей, включив один из тех немногих торшеров, которые еще не погребены под горами барахла, и при его свете я пробираюсь в глубь дома, стараясь ни на что не наткнуться в полутемной гостиной. Ветер стал еще сильнее. По гостиной со свистом летают старые газеты и словно перекати-поле катятся пустые раздутые пластиковые пакеты.

Косой проливной дождь начинается внезапно, стуча по противомоскитным сеткам на окнах и прогибая их внутрь, молотя по крыше и стенам, точно кулаки какого-то разгневанного сказочного существа. Небо раскалывает молния, и гремит гром, гремит так оглушительно, что я пугаюсь, и от моего невольного резкого движения опрокидывается корзина для грязной одежды, полная старых журналов, и рассыпаются две Кучи, в результате чего образуется лавина из тостеразонтовсвернутыххолстовкнигвбумажныхобложках.

– Класс, – произношу я, ни к кому не обращаясь.

Мама любит говорить, что собирает вещи, потому что не хочет ничего забывать. Однажды она пошутила, сказав, что Кучи – это персональный лес: по их размеру можно определить ее возраст. И действительно, они отражают историю нашей маленькой семьи из двух человек: покоробившиеся от воды открытки, надписи на которых уже невозможно разобрать и которые были получены нами примерно тогда же, когда мои родители разошлись; журналы, напечатанные пять лет назад; даже один из моих учебников по естественным наукам за седьмой класс – раньше я обучалась в стенах государственной школы.

Но это не просто история одной семьи – это история семьи, у которой все пошло не так. Это книга, состоящая из пауз, поскольку слова были заглушены, задавлены огромными грудами из картона и тряпок.

Я сажусь на корточки, чтобы продолжить разбирать и выкидывать весь этот хлам, отодвигаю пачку рассыпающейся бумаги для принтера – и мое сердце замирает.

На покрытом пятнами квадрате ковра лежит одна-единственная книга в мягком переплете. На испещренной пятнами плесени обложке изображены три девочки, стоящие, держась за руки, перед светящейся дверью, вырезанной в стволе дерева. И внезапно мои глаза почему-то начинает жечь, и я понимаю – эта маленькая стопка переплетенных вместе страниц и есть корень всего этого зла, его семя, та самая причина, по которой моя мать многие годы возводила стены, горы и башенки из вещей. Чтобы не выпустить ее из-под гнета. Чтобы заблокировать выход.

Как будто она живая и опасная и может когда-нибудь вновь ворваться в нашу жизнь.

Эта книга кажется одновременно притягательной и такой непрочной, словно она готова рассыпаться от одного моего прикосновения. На обороте передней стороны обложки по-прежнему видна аккуратная надпись, сделанная синей ручкой:

«Собственность Саммер Маркс».

А под нею слова, написанные красной ручкой, поскольку на этом настояла Бринн: «а также Мии и Бринн». Несмотря на то что Саммер даже не позволяла нам с Бринн читать эту книгу, если ее самой не было рядом, чтобы читать вместе с нами. Книга принадлежала ей – это был ее подарок нам и проклятие. Понятия не имею, как она оказалась в моем доме. Должно быть, здесь ее оставила Саммер.

Последняя строчка четко выведена моей собственной рукой:

«Лучшие подруги навсегда».

Я сижу долго, чувствуя головокружение, и меня захлестывает поток воспоминаний. Я вспоминаю все: сюжет, трех подруг, ландшафт самого Лавлорна. Те дни, которые мы провели в лесу, играя понарошку в воображаемый мир под резным пологом из солнечных лучей и листвы. Я вспоминаю, как вечерами мы возвращались домой, запыхавшиеся, покрытые царапинами и следами от укусов насекомых. И как в тот год все изменилось, как начало искажаться и принимать новые формы. И то, что мы видели, и то, чего не замечали. И как потом никто нам не верил.

Как Лавлорн перестал быть просто выдумкой и превратился в реальность.

Медленно, осторожно, как будто, если действовать слишком быстро, я каким-то образом выпущу эту историю со страниц книги на волю, я начинаю листать ее, замечая, что у некоторых страниц загнуты углы, что некоторые пассажи обведены розовыми и фиолетовыми угловатыми линиями. Бумага покоробилась от сырости и от того, что книга стара. Я успеваю отметить про себя знакомые куски текста и слова – Река Справедливости, Гном Грегор, Красная Война – и разрываюсь между желанием плюхнуться на ковер и начать снова читать эту книгу от корки до корки, как мы, должно быть, сделали раз восемьдесят, и желанием выбежать из дома и швырнуть ее в контейнер для мусора или же просто поджечь и посмотреть, как она будет гореть. Поразительно, что даже после стольких лет я помню некоторые отрывки почти наизусть – так, я до сих помню, что происходит после того как Эшли падает в каньон и попадает в плен к завистливым Ничтожествам и что случается после того, как Эйва своим пением заставляет Фантома поддаться искушению. Я помню, как мы часами спорили о последней строчке книги и о том, что она все-таки может значить, ища в Интернете других фанатов Лавлорна, строя различные теории о том, почему Джорджия Уэллс не закончила свою книгу и почему ее все равно опубликовали.

Между обложкой и последней страницей засунута узкая полоска бумаги. Когда я разворачиваю ее, оказывается, что это обертка от жевательной резинки «Стиморол» со вкусом персика и манго – любимой жвачки Саммер, – которая выпадает из моей руки и медленно опускается на пол. На секунду я даже ощущаю запах Саммер – смесь аромата жвачки и яблочного шампуня, который ее патронатная мать покупала огромными бутылями в магазине, где все товары продавались по цене в девяносто девять центов. В упаковке этот шампунь пах ужасно, но на волосах Саммер почему-то приобретал вполне пристойный аромат.

Мое сердце лихорадочно бьется. Быть может, я рассчитываю найти в этой книге какую-нибудь старую записку, написанную Саммер и адресованную одной из нас; быть может, надеюсь, что она захочет связаться с нами из могилы, чтобы напугать. И я не знаю, что чувствовать: разочарование или облегчение – когда оказывается, что листок, который я обнаруживаю в книге, – это всего лишь состоящая из трех вопросов внеплановая контрольная работа по предмету «навыки безопасной жизнедеятельности», должно быть, написанная Саммер, когда мы учились в шестом классе. Листок испещрен красными учительскими пометками, указывающими на ошибки в ответах, орфографии и еще каких-то вещах. Внизу страницы учительница даже вызывает Саммер к себе: «Пожалуйста, зайди ко мне после урока. – Мисс Грей».

Мисс Грей. Я уже сто лет о ней не вспоминала. Она была одной из по-настоящему серьезно настроенных училок и, похоже, считала, что изучение ее предмета должно в самом деле улучшить качество жизни всех учеников. Как будто умение надеть презерватив на банан или найти на анатомической таблице нёбный язычок могли помочь нам успешно отучиться в средней школе.

Я уже собираюсь положить проваленную контрольную обратно в книгу, а книгу окончательно выбросить, когда у меня вдруг возникает смутное ощущение, что здесь что-то не так – что-то вроде камешка, вдруг попавшего в туфлю или комариного укуса на коленке, нечто такое, на что никак нельзя не обратить внимания. Здесь точно есть какая-то нестыковка.

Я хватаю книгу и контрольную Саммер и возвращаюсь в прихожую, где освещение лучше. Температура упала по меньшей мере градусов на пятнадцать[4], и когда мои ноги ступают на линолеум, от холода пробирает дрожь. Дождь все еще барабанит по окнам, словно пытаясь пробраться внутрь.

Саммер никогда не была хорошей ученицей – написание «Возвращения в Лавлорн» было ей куда интереснее, чем выполнение домашних заданий, и патронатный отец мистер Болл вечно грозился начать запирать ее после школы в комнате, пока она не улучшит свои оценки. Ей было просто не до школы. Она до последнего верила, что ее ждет нечто большее, чем окончание старшей школы, нечто большее, чем колледж, и намного, намного большее, чем какой-то Твин-Лейкс.

Но она была писательницей. Настоящим талантом. Это она настояла на том, чтобы мы собирались вместе по меньшей мере два раза в неделю, чтобы работать над «Возвращением в Лавлорн», фанфиком, который мы сочиняли вместе, продолжением книги «Путь в Лавлорн», которое разрешит все вопросы, возникающие из-за ее ужасной, непонятной, незавершенной концовки. Она садилась по-турецки на кровать Бринн и, сидя так, говорила нам, как надо изменить ту или иную сцену и какие добавить детали. Потом она, бывало, пропадала на неделю и возвращалась с шестьюдесятью или около того страницами текста, в котором героинями оказывались мы, а не Эшли, Эйва и Одри. И всякий раз эти главы были великолепны, подробны, удивительны и написаны так блестяще, что мы просили ее попробовать их опубликовать.

Однако ответы Саммер на вопросы контрольной никуда не годятся. Она глупо меняет местами самые простые слова, делает дурацкие орфографические ошибки, пишет половину букв задом наперед, использует слова, которые звучат похоже на те, которые надо было бы использовать, но имеют совершенно другой смысл.

И меня обдает жаром догадка – внезапно доходит, что Саммер никак не могла написать те безупречные страницы «Возвращения в Лавлорн», которые она приносила после своих отлучек.

Значит, в этом участвовал кто-то еще.

Солнечный свет сделался ярче, а тени – темнее, деревья стали в разы выше, зелень их листьев чуть изменила оттенок, и все девочки, не говоря друг другу не слова, поняли, что происходит нечто чрезвычайно интересное и важное и что они оказались в таком месте леса, которое было им еще не знакомо.



– Я не помню никакой реки, – сказала Одри, сморщив нос, как она часто делала, когда приходила в замешательство.

– И никакой конкретики – добавила Эйва, вслух прочитав прибитый к высокому дубу указательный знак, на котором аккуратными буквами были выведены слова: «Добро пожаловать в Лавлорн».

– Лавлорн, – презрительно сказала Одри, потому что она часто с презрением относилась к вещам, которых не понимала. – Это еще что такое?

Эшли покачала головой.

– Может быть, нам лучше вернуться назад? – нерешительно спросили она.

– Ни за что, – отрезала Эйва. А поскольку Эйва была самой хорошенькой и самой категоричной из трех девочек и остальные всегда делали то, что она говорила, они вместо возвращения назад продолжили идти вперед.

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

БРИНН

Наши дни

Вечер среды в «Перекрестке» – это вечер просмотра фильмов, и после ужина все девушки собираются в комнате отдыха, причем половина их уже облачена в пижамы. Здешнее собрание фильмов на DVD убого донельзя и делится всего на две категории: так называемые «драмы об исцелении», то есть плохие телефильмы о закоренелых наркоманах или алкоголиках, оказывающихся на самом дне жизни, после чего к ним приходит прозрение и они уезжают в Коста-Рику, чтобы найти там любовь и посвятить себя благотворительной деятельности, или немногочисленные нормальные кинофильмы, соответствующие требованиям «Перекрестка» об отсутствии бранных слов, изображения секса, насилия, алкоголя и наркотиков, иными словами, почти всего того, из-за чего фильм хотелось бы посмотреть, если тебе больше шести лет. Старый фильм с участием Тома Хэнкса «Большой» прошел отбор, и «Холодное сердце» – тоже, вроде бы потому, что в этом мультике отдается дань идее принятия самого себя. Но я почти уверена, что «Холодное сердце» находится в нашем собрании фильмов только потому, что одной из местных психотерапевтов, Триш, нравится звучащая в нем музыка.

Сегодня все голосуют за то, чтобы послушать местные новости. Предполагают, ураган, продвигающийся по северо-востоку страны, доберется до нас в полночь, и все паникуют из-за угрозы перебоев с подачей электроэнергии и воды и перспективы остаться без электричества на несколько дней.

– А я и не знала, что у нас есть телевизор, – говорит девушка, которую, кажется, зовут Элиссой. Она немного напоминает куклу-маппет из «Улицы Сезам» или «Маппет-шоу». У нее даже кожа имеет неестественный, слегка оранжевый цвет, поэтому одно из двух: либо она фанатка соляриев, либо выросла рядом с атомной электростанцией и теперь радиоактивна.

– А у нас тут есть Showtime? – спрашивает другая девушка, Монро. – Или HBO?

Монро находится здесь вроде бы потому, что опиатная наркоманка (каковой считаюсь и я), но я почти уверена, что ко всему прочему она еще и самый докучливый человек на Земле. Всякий раз, когда она берется о чем-нибудь рассказывать, она непременно вворачивает ссылку на какой-нибудь дурацкий телесериал. «Я чувствовала себя так же, как Арианна во втором сезоне «Романтических врачей», когда в последний момент ее обошли, хотя все думали, что она победит».

– Здесь есть только местные новости, – говорит Джослин, одна из моих любимых психотерапевтов. Она нажимает кнопку на пульте дистанционного управления, и на экране появляется надпись: «Ошибка ввода/вывода».

– А как насчет общенациональных новостных каналов? – спрашивает Монро, и в голосе ее звучит нарастающее отчаяние, как будто это вопрос жизни и смерти, как будто мы все застряли посреди пустыни и речь идет о том, сколько остается времени до того, как мы начнем поедать друг друга.

– Только местные новости, Монро, – повторяет Джослин, и девушка откидывается на спинку дивана.

Джослин нажимает еще несколько кнопок на пульте, и телевизор оживает – на экране появляется репортерша, в одной руке держащая микрофон, а другой придерживающая капюшон дождевика. За ее спиной сильный ветер клонит к земле деревья; с одного из ближайших магазинов сносит навес, и он, кувыркаясь, летит по улице.

Через пару секунд к изображению прибавляется и звук.

– …стою здесь, на Главной улице Уэст-Веллингтона, – говорит репортерша, стараясь перекричать шум ветра. – Как вы видите по картине за моей спиной, сюда добрался тропический циклон «Саманта»…

Уэст-Веллингтон – это городок, в котором живет Уэйд. Он находится недалеко от Твин-Лейкс, между ними расположены всего два города. Почему-то мне на ум приходят не мать и сестра, а Миа – Миа, сидящая взаперти в своем большом доме, слушая, как ветер стучит в ставни. Несмотря на то что я не разговаривала с ней уже пять лет и, наверное, уже три года как не видела ее, у меня вдруг возникает желание позвонить ей и спросить, все ли с ней в порядке.

– Тропический циклон? – Элисса протягивает руку за попкорном. – А я думала, что речь идет об урагане.

– Тише, – говорит ей одна из других девушек.

– А какая между ними разница? – спрашивает кто-то еще.

– Тише! – одновременно вопят уже несколько девушек.

– …По словам метеорологов, порывы ветра пока достигают только сорока миль в час, так что этой буре была присвоена категория ниже по сравнению с более ранними прогнозами, предсказывавшими небывалый ураган, – говорит репортерша. – Однако специалисты предупреждают, что это еще только начало и ожидается, что буря усилится, когда столкнется с холодным атмосферным фронтом, идущим с Атлантики. Все еще остается возможность, что нас все-таки ждет ураган с рекордным по силе ветром, отключениями электричества и закрытием проезда по дорогам. В общем, крупные неприятности.

На экране появляется другой телерепортер, на этот раз вещающий, сидя за столом в студии. Он одет в плохо сидящий на нем костюм, и зубы у него слишком белые и слишком квадратные, чтобы быть его собственными.

– Берегите себя, сидите по домам…

– Ну все, приемный день отменяется. – Рейчел скорчивает гримасу. Ее поместили сюда из-за депрессии и расстройства настроения – в эту группу включают всех, у кого имеются серьезные суицидальные наклонности – то есть всех тех, кто проделывал нечто более серьезное, чем просто вогнать в руку канцелярскую кнопку, чтобы проверить, больно ли это (это и впрямь больно). У Рейчел приятное узкое лицо, напоминающее беличью мордочку, и на первый взгляд кажется, что она похожа на девчонку, у которой хочется списать контрольную по математике – но это впечатление тут же проходит, когда она закатывает рукава, и ты видишь на ее руках многочисленные следы от инъекций наркотиков.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю ее я.

Она указывает подбородком на экран.

– Мы отрезаны от внешнего мира. Видишь? Мы находимся в зоне, в первую очередь подверженной затоплению.

Теперь на экране показывают карту, на которой изображены различные районы Вермонта с указаниями, какого поступления воды можно ожидать в каждом из этих районов. Округ Эдисон закрашен на карте ярко-красным.

– В метеорологических прогнозах всегда преувеличивают опасность, – поспешно говорю я. – Телеканалы просто стараются поднять свои рейтинги.

Рейчел пожимает плечами.

– Может быть, и так.

– Когда в Вермонте последний раз наблюдался торнадо?

– Года четыре назад, – отвечает она. – Да тебе-то что? К тебе все равно никто не приедет.

Как это ни глупо, когда я слышу, как кто-то произносит нечто подобное вслух, у меня в груди что-то происходит, как будто в дыхательное горло попал попкорн.

– Ко мне приезжает мой кузен, – говорю я, что в основном соответствует действительности. На самом деле Уэйд Тернер – сын двоюродной сестры моей матери, то есть мне он вроде бы приходится троюродным братом. Последние пять лет он является администратором конспирологического веб-сайта, посвященного убийству Саммер, известному как «убийство на Брикхаус-лейн». По причинам, которые я не совсем понимаю, он убежден, что сможет докопаться до правды и восстановить мое доброе имя. За двадцать долларов на бензин, которые составляют половину тех сорока долларов, что мать дает мне в месяц на карманные расходы вроде покупки шоколадных батончиков, толстовок с постерами, призывающими к переработке и повторному использованию отходов, и открыток, он регулярно проезжает полтора часа от Уэст-Веллингтона до «Перекрестка», привозя мне бутылки с мочой, содержащей наркотики. Вероятно, он бы делал это, даже если бы я не платила ему, просто для того, чтобы получить возможность еще раз подробно расспросить меня о том, что же случилось в тот день – несмотря на то, что я все равно не могу рассказать ничего нового.

Уэйд еще тот чудик, но он, по крайней мере, какой-никакой посетитель. Моя мать ни разу не приезжала в «Перекресток», а старшая сестра приехала лишь однажды, не сняв своей больничной униформы, с лицом, выражающим крайнее неодобрение, чтобы привезти мне пачку журналов, которых я не просила, и сказать, что я – источник разочарования для всех. Что касается моего отца, то его вообще никогда не было, что меня особо не беспокоило, но на что то и дело обращают внимание психотерапевты и блогеры и чем воспользовался назначенный государством адвокат, добившийся решения не передавать мое дело в уголовный суд, объясняя этим обстоятельством все – от моего мнимого преступления до моей нелюбви к математике.

Наша с Уэйдом система проста. Каждые десять дней он проезжает семьдесят четыре мили из Уэст-Веллингтона до «Перекрестка» якобы с бутылочкой желтого изотонического напитка компании «Пепсико», катающейся по полу его старенького пикапа, которая на самом деле содержит мочу, украденную им из финансируемой штатом клиники для наркоманов и алкоголиков, где он работает в будние дни. Доехав до «Перекрестка», он регистрируется в приемной в качестве посетителя, затем, делая вид, что ему срочно требуется сходить по-маленькому после долгой дороги, заходит в туалет для посетителей и опускает бутылочку в бачок унитаза, который только время от времени проверяют на наличие там спрятанных пакетиков с наркотическими таблетками или бутылок водки.

После нашей с Уэйдом обязательной беседы – для меня это самая трудная часть визита, поскольку мне приходится притворяться, будто я и впрямь рада его видеть, а он просто сидит с тупой улыбкой на лице, похожий на ребенка, который увидел в торговом центре Санта-Клауса, – я выхожу в фойе вместе с ним, чтобы попрощаться, неся в руке пустой пластиковый стаканчик из-под купленной в кафетерии газировки, снабженный крышкой и соломинкой. В приемной всегда так много народу: посетителей, регистрирующихся пациентов, проходящих через пост охраны, пока их родные разговаривают с психотерапевтами, что мне совсем нетрудно, оставшись незамеченной, зайти в туалет для посетителей. Я переливаю мочу в пластиковый стаканчик, а из него в маленькие стеклянные контейнеры с моим написанным фломастером именем на этикетке, которые мне выдают психотерапевты. Таким образом, перед самой выпиской тест на наркотики оказывается положительным, и я зарабатываю продление моего пребывания в реабилитационном центре.

Может быть, на этот раз мне удастся пробыть здесь еще девяносто дней.

– Спасибо, Эллен, – говорит толстый телеведущий в плохо сидящем костюме, затем переходит на тон, которым надо сообщать плохие новости. – Переходим к другим новостям. Город Твин-Лейкс готовится отметить пятилетнюю годовщину трагедии на Брикхаус-лейн…

Из комнаты словно выкачивают весь воздух. Половина девушек поворачивается, чтобы уставиться на меня, остальные замирают, словно боятся, что малейшее движение с их стороны вызовет сход снежной лавины.

– …в которой в казавшийся совершенно обыкновенным день, во вторник, была зверски убита тринадцатилетняя Саммер Маркс.

На экране ненадолго появляется фотография Саммер, и у меня сжимается сердце. Она выглядит такой юной. Она и в самом деле была юной: мой и ее тринадцатые дни рождения, между которыми прошло всего три дня, были отпразднованы за две недели до того, как ее убили. И тем не менее, когда я представляю ее себе или когда Саммер ненадолго приходит ко мне в снах или воспоминаниях, в которых она по-прежнему бежит, как бегала при жизни по лесу, то вдруг наполняющемуся светом, то погружающемуся в тень, ей всегда столько же лет, сколько и мне. А может быть, это мне столько же лет, сколько было ей, когда она стала для меня всем.

– Подозрение очень скоро пало на бойфренда Саммер и ее двух лучших подруг, которые оказались одержимы одной малоизвестной и содержащей особенно много насилия детской книгой…

Пожалуйста, не показывайте эту фотографию. Из моих легких словно выкачали весь воздух. Пожалуйста, не показывайте эту фотографию.

– Выключите телевизор, – резко говорит одна из психотерапевтов. Джослин начинает искать на ковре пульт, но не может его найти среди многочисленных ног, одеял и стаканчиков из-под газировки. К тому же уже слишком поздно. В следующую секунду эта фотография уже заполняет собой весь экран, та самая печально известная фотография.

На ней Миа и я в честь Хеллоуина нарядились в костюмы Жнецов, на нас черные капюшоны и темная подводка на глазах, которую Саммер украла в сетевой аптеке, а в руках мы держим самодельные косы, сделанные из фольги и ручек от метл. А между нами стоит Саммер, облаченная в костюм Спасительницы: вся в белом, с волосами, заколотыми и завитыми, с губами, подкрашенными кроваво-красной помадой и сложенными в улыбку и с такой же кроваво-красной линией вокруг шеи. На фотографии, показанной в выпуске новостей, мое лицо и лицо Миа специально стерты как будто ластиком, но лицо Саммер показано совершенно ясно, и она торжествующе улыбается.

Мне даже не хотелось выступать в роли Жнеца. Я полагала, что нам всем надо одеться, как одевались героини книги – Эйва, Эшли и Одри, но Саммер сказала, что это скучно. Одеться так, как мы оделись в конце концов, было идеей Саммер.

– Погодите. Кто из них ты? – спрашивает Зоуи, повернувшись ко мне. Зоуи у нас новенькая. Она лишь несколько дней назад вышла из отделения детоксикации и с тех пор только и делала, что угрюмо сидела в составе какой-то группы, жуя рукав своей толстовки с капюшоном или уставясь на потолочный вентилятор, как будто это самая потрясающая вещь на свете.

– Найдите пульт. – Психотерапевты волнуются все больше и больше. Джослин расталкивает зрительниц, отталкивая их ноги, пытаясь найти потерянный пульт.

– Обвинения против двух девочек были очень скоро сняты, а бойфренда Саммер в конце концов оправдали в основном благодаря протестам защиты, утверждавшей, что полицейское расследование провели из рук вон плохо. – Ведущий делает минутную паузу, чтобы дать зрителям переварить услышанное, печально глядя в объектив камеры и словно давая понять, что это – неспособность властей посадить нас в тюрьму пожизненно – есть совершенная насмешка над правосудием.

Он ничего не говорит о том, что полиция даже не объяснила нам наши права до того, как потащить нас в полицейский участок, так что ничего из того, что мы им выдали, нельзя было использовать в суде. Не говорит он ничего и о том, что защита Оуэна предоставила суду доказательства неимоверной некомпетентности полиции – образец ДНК, который вроде бы должен был подтвердить, что на месте преступления его кровь была перемешана с кровью Саммер, провалялся на заднем сиденье полицейской машины в течение сорока восьми часов и настолько разложился под действием жары, что судья отказался принять его в качестве доказательства.

– Это же ты, да? – не унимается Зоуи, явно обижаясь на то, что я не обращаю на нее внимания.

– Пять лет спустя эту маленькую сплоченную общину все еще потрясает немыслимый, невообразимый ужас этого преступления, и в воскресенье город планирует открыть мемориал в честь…

Телевизор выключается. Джослин наконец-то отыскала пульт и сидит на полу, тяжело дыша, словно собака, которая перетрудилась, разыскивая кость. В комнате стоит напряженная тишина, в каком-то смысле спасительная. Все либо глазеют на меня, либо нарочно избегают смотреть в мою сторону, как будто боятся, что я сейчас закричу, или что-то швырну, или просто начну плакать.

А может быть, им просто страшно.

– Ну все. – Триш вскакивает на ноги, с наигранной веселостью хлопая в ладоши. – Итак, какой фильм мы будем смотреть сегодня? На прошлой неделе вы проголосовали за «Рапунцель: Запутанная история». Посмотрим это кино?

Никто не отвечает. В комнате все еще висит напряженная тишина. Я вскакиваю, чувствуя легкое головокружение и не заботясь о том, что от этого все станет только хуже. Никто не произносит ни слова, пока я выбираюсь в холл, топча попкорн и пластиковые стаканчики и наступая на руку кого-то. Девушка взвизгивает, но тут же замолкает.

В холле пусто и прохладно, где-то в глубине стен гудит электрический ток. Как только я оказываюсь в одиночестве, мои глаза начинает щипать от слез, и мне приходится часто моргать. Я даже не уверена, почему плачу – может быть, оттого, что увидела по телевизору лицо Саммер, это безумно красивое лицо в форме сердечка с большими глазами и густыми ресницами, на котором играет улыбка, словно говорящая о том, что у нее всегда был какой-то секрет.

Платный телефон, находящийся в конце холла, испещрен инициалами пациенток прежних лет. Телефонная трубка пахнет жвачкой и покрыта тонким слоем из пота и лосьона. Стараясь держать ее подальше от щеки, я вынимаю телефонную карту, купленную мною в магазине «Перекрестка», где продаются также мягкие игрушки и мотивационные футболки, и набираю номер Уэйда.

Он берет трубку после первого же гудка.

– Это Бринн, – начинаю я, инстинктивно понижая голос, хотя холл пуст и здесь некому подслушать наш разговор. – Ты ведь приедешь завтра, правда? Не будешь верить во всю эту брехню про ураган?

– Бринн! Привет! – Уэйд всегда говорит восклицаниями. – Я еще… – Звук его голоса затихает, и мне приходится отвести трубку еще дальше от уха, чтобы не слышать взрыва помех на линии.

– Что? – Я бью по трубке костяшками пальцев. – Я тебя не слышу.

– Извини! – В трубке опять раздается треск, как будто кто-то сминает фольгу. – Я тебя не слышу. – Ветер все крепчает. Говорят, у нас будет около трех футов осадков. Говорят, река… – Его голос снова пропадает.

– Послушай, Уэйд, – кричу я. Я все еще слышу, как он что-то говорит, но помехи безнадежно искажают его слова. – Уэйд, я тебя не понимаю. Просто скажи мне, что наша завтрашняя встреча не отменяется. Обещай, что приедешь, ладно?

– Я не могу контролировать погоду, Бринн, – заявляет он. В Уэйде раздражает еще и то, что он имеет склонность говорить совершенно очевидные вещи, изрекая их с таким видом, словно вещает что-то высокомудрое.

– Послушай. – К этому моменту я уже дошла до отчаяния. Уэйд нужен мне, как никогда. Я не собираюсь покидать «Перекресток». Не собираюсь возвращаться в тот мир, в котором люди или пялятся на меня, или, что еще хуже, предпочитают делать вид, будто меня вообще нет – отталкивают в сторону на тротуаре, отказываются обслуживать в кафе, смотрят сквозь, словно я не существую. – Просто скажи, что ты приедешь, хорошо? У меня есть нечто такое, что надо тебе сообщить. Это важно. – Все это, разумеется, туфта, хотя я, как уже говорила, по натуре вовсе не люблю лгать. Но я научилась заботиться о себе сама. Мне пришлось этому научиться, ведь у меня просто не было другого выхода.

– Что именно? – В его голосе звучит сомнение, но в то же время и надежда.

– Я кое-что вспомнила, – говорю я, придумывая на ходу и стараясь не вдаваться в детали.

– Это касается Саммер, – быстро добавляю я, когда он продолжает молчать. – Ты же еще хочешь мне помочь, верно?

Повисает длительное молчание, прерываемое только помехами на линии.

– Уэйд? – Я сжимаю трубку так крепко, что начинают болеть суставы пальцев.

– Если дороги будут открыты, – бубнит он. Это звучит так, словно он говорит, используя неисправный динамик. – Тогда я приеду.

– Они будут открыты, – отвечаю я. И вешаю трубку, даже не попрощавшись.

* * *

Дождь добирается до нас незадолго до отбоя и начинает барабанить по крыше так громко, словно по ней в панике проносится огромное стадо. Когда небо раскалывает молния, половина девушек разражается визгом, а в следующую секунду все затихает.

Монро приходит ко мне сразу после того, как я заканчиваю чистить зубы, и перекрывает выход из ванной, так что поневоле приходится остановиться.

– Послушай. – Она откидывает челку с глаз. – Мне жаль, что все так получилось. Я имею в виду весь этот выпуск новостей. Никто не знал, что… – Она замолкает и вздыхает. – Слушай, лично я думаю, что это было клево, ты меня понимаешь?

– Что именно ты считаешь клевым? – машинально спрашиваю я, но сразу же начинаю жалеть, что задала этот вопрос.

Она моргает.

– То, что ты кого-то убила.

В «Перекрестке», прежде чем говорить, ты должна увериться в том, что то, что ты собираешься сказать, правдиво, честно, важно, необходимо и добросердечно. В принципе, это хорошая мысль. Но принципы – это одно, а практика – совершенно другое.

– Ты идиотка, – выпаливаю я. – И ты мешаешь мне пройти.

* * *

Ветер шумит так громко, что я не могу заснуть несколько часов. Он воет, как чья-то погибшая, неприкаянная, отчаявшаяся душа. Но в конце концов я все-таки засыпаю. И впервые за много лет мне снится Лавлорн.

Миа казалась самой милой из трех, но она была стеснительной. Саммер могла понравиться любому и не боялась незнакомых людей. А Бринн вечно с кем-то ссорилась, хотя в глубине души она, возможно, была самой мягкой из них всех. (Но она никогда бы в этом не призналась.)

Из «Возвращения в Лавлорн» Саммер Маркс, Бринн МакНэлли и Миа Фергюсон

БРИНН

Наши дни

– Все идет хорошо, очень хорошо. Ты чувствуешь себя хорошо? Ну и хорошо. – Нервы Поли явно на пределе. Ее мозг словно заклинило. Офисы администрации залило во время бури. Хотя вода уже сошла, ковровые покрытия все еще мокрые, и их, вероятно, придется снять. – Я знаю, что теперь ты уже достаточно взрослая, чтобы самой расписаться под согласием на выписку. Правда, как я вижу, ты не назвала нам имени человека, который приедет сегодня, чтобы забрать тебя, но это ничего… Тут была такая круговерть… – Она чуть заметно улыбается. – Я вовсе не хотела сказать каламбур.

Сейчас утро воскресенья, но вместо того, чтобы благодаря бутылочке Уэйда спокойно расслабляться в отделении детоксикации, я сижу в кафетерии напротив Поли, и на столе передо мной лежит большая стопка бумаг, которые надо подписать для скорой выписки. Впервые после второй половины дня в пятницу на небе показалось солнце, и хорошо видно, что лужайка усыпана ветками деревьев и мусором, принесенным откуда-то ветром, и покрыта лужами. По лужайке ходят мужчины в одинаковых зеленых футболках и резиновых перчатках и разгребают эти завалы.

Я как за соломинку хватаюсь за мысль, что произошла какая-то ошибка. Может быть, мне удастся выторговать себе еще день или два в «Перекрестке».

– За мной никто не сможет приехать, – говорю я, и мне совсем нетрудно придать своему голосу разочарованный тон. Уэйд действительно не смог приехать. Ветровое стекло его машины насквозь пробил упавший сук. – Из-за бури, – поясняю я, когда на лице Поли появляется выражение удивления.

На этот раз буря оказалась именно такой, о которой нам и говорили метеорологи. В округе в самом деле было зафиксировано несколько торнадо. Половина городков от Миддлбери до Уайтинга сидят без электричества. Оттер-Крик затопило, и потоки воды унесли с собой машины, садовые сараи и даже целую ветряную мельницу восемнадцатого века – просто проглотили ее целиком, потом выплюнули несколько брусьев и все, поминай как звали, большое спасибо, до новых встреч.

Судя по новостям – как только утром в субботу у нас заработали автономные электрогенераторы, в комнате отдыха включился телевизор, и мы опять смогли смотреть новости, – стихия сильно потрепала Твин-Лейкс. На кадрах, запечатлевших город, было видно, что у старого кинотеатра снесено полкрыши, а в местной кофейне разбиты окна, и ее старинную кофейную мельницу до половины затопило водой. Провода телефонных линий над улицами искрили, а между припаркованными машинами медленно текла вода.

Когда я попробовала позвонить по домашнему телефону своей матери, то услышала только короткие гудки. А когда позвонила на сотовый сестры, она оборвала разговор, не дав мне договорить.

– Мы здесь в полном дерьме, – сказала она, и я услышала, как где-то неподалеку наша мать обеспокоенным визгливым голосом говорит ей, чтобы она не употребляла бранных слов. – Послушай, я не могу трепаться. Наш цокольный этаж затоплен. Мама совсем распсиховалась. Оставайся в больнице, ладно? – И она отключилась.

Разумеется, если честно, я ни разу не звонила ни матери, ни сестре, чтобы попросить забрать меня после выписки из «Перекрестка» по той простой причине, что не говорила им, что покидаю реабилитационный центр. Ведь я вообще не собиралась когда-либо его покинуть.

– О. – Поли, хмурясь, поправляет очки. – А как же насчет этой молодой женщины внизу?

Я, ничего не понимая, уставляюсь на нее:

– Что?

– Она зарегистрировалась в приемной полчаса назад. – Поли перебирает свои бумаги. – Одри Оджелло. Она сказала, что приехала повидаться с тобой. Вот я и решила, что она собирается забрать тебя.

На секунду мой мозг отключается. Потом мне приходит в голову, что это, должно быть, чья-то шутка. Какая-то девушка решила разыграть меня после того, как посмотрела новости. Но я почти сразу же понимаю, что это невозможно – в новостях ни разу не упоминались ни название «Лавлорн», ни имя какого-либо персонажа книги. Это может значить только одно – должно быть, меня разыскал кто-то из тех, кто в курсе нашей тайны.

Это была игра, в которую мы играли втроем, делая вид, что мы и есть те девочки, о которых говорилось в книге. Саммер, самая красивая из нас, всегда игравшая роль предводительницы, той, кто принимал все решения, была Эйвой; Миа, милая маленькая Миа с огромными глазами, которая кусала ногти, когда нервничала, и двигалась, как балерина, даже когда мы играли в школьном спортзале в футбол, была Одри; а я была Эшли, бесцеремонная, язвительная, забавная и чуточку вредная.

Мы использовали эти наши вторые имена, когда писали друг другу записки в школе. Миа даже заказала в Интернете набор особой почтовой бумаги, на каждом листке которой наверху имелось напечатанное розовыми буквами имя – Одри Оджелло, и когда приходила ее очередь писать часть фанфика, она делала это от руки на своей сделанной по заказу бумаге. А у Саммер был секретный электронный адрес – [email protected] Предполагалось, что мы будем пользоваться им, когда станем писать что-то про Лавлорн. Но затем патронатный отец Саммер мистер Болл прознал, что дочка каталась на машине вместе с Джейком Гински и его старшим братом, и настоял на том, чтобы она назвала ему все свои пароли, чтобы он мог проверять электронную почту и аккаунты в Инстаграм и Снэпчат и вообще все в ее жизни. (Саммер была уверена, что он даже выдрессировал их старого кота по кличке Бандит шпионить за ней и начинать орать всякий раз, когда она пыталась тайком улизнуть из дома.) Так что в конце концов мы стали использовать ее секретную электронную почту, о которой мистер Болл так ничего и не узнал, чтобы писать обо всем, что мы хотели сообщить друг другу, так, чтобы никто об этом не прознал: об увлечении Саммер Джейком Гински, о том, станет ли Оуэн Уолдмэн серийным убийцей, когда повзрослеет, и о том, что Анна Майнор уже успела сделать минет не одному, а целым двум парням, причем оба они учатся в восьмом классе. Влюбленности, секреты и признания. Шутки, понятные только нам трем, видео с YouTube и песни, которые нам непременно нужно было прослушать вместе и которые мы пели хором до хрипоты.

– А, ну да. Одри. – Мой голос звучит неестественно и напряженно. Не знаю, замечает ли это Поли. – Я пойду и поговорю с ней.

– Не забудь, тебе надо будет еще заполнить некоторые бумаги! – кричит мне вслед Поли, когда я направляюсь в сторону приемной. Ну конечно. Такие заведения, как «Перекресток», строятся не из кирпичей или бетона, а из бланков анкет, которые надо заполнить, доверенностей, правовых оговорок, запросов о выдаче бланков анкет, а также запросов по поводу будущих запросов о выдаче бланков анкет.

Я прохожу мимо нескольких комнат для групповой психотерапии, в большинстве своем пустых, мимо маленькой молельни и уголка для отдыха. Кто-то не выключил телевизор, и по нему по-прежнему идут местные новости. Приемная находится в конце коридора за вращающимися дверями, в которых проделаны круглые окна, похожие на корабельные иллюминаторы.

Она сидит на диване, находящемся ближе всего к выходу, словно ей нужно гарантировать себе возможность быстро сбежать. В новостях меня поразило то, какой юной на той фотографии выглядела Саммер. Но хотя я не разговаривала с Миа уже целых пять лет, с тех самых пор, как это произошло, и несмотря на то, что мы обе повзрослели и она больше не закручивает волосы в узел, как делают балерины, она выглядит точно так же, как и тогда: большие глаза в окружении густых темных ресниц, маленький вздернутый носик и такой узкий и острый подбородок, что кажется, будто об него можно уколоться.

Долгое время мы смотрим друг на друга молча. Мое сердце так колотится, что я боюсь, как бы оно не выпрыгнуло из груди.

Наконец она начинает говорить.

– Привет, – произносит она, затем быстро закрывает рот, словно прикусив язык, чтобы не сболтнуть лишнего.

– Что ты тут делаешь? – говорю я. Ясное дело, я сто раз представляла себе, как снова увижусь с Миа. Я также представляла себе, как снова увижусь и с Саммер, представляла себе, как она, быть может, вдруг оживет и появится передо мной в одном из своих немыслимых прикидов, которые только она могла заставить смотреться классно, смеясь, как будто все произошедшее было шуткой.

«У-у. Фокус-покус. Ты скучала?»

Но мне никогда не приходило в голову, что я окажусь лицом к лицу с Миа в таком месте, как «Перекресток».

И мне никогда не приходило в голову, что я к тому же еще и испугаюсь.

– Нам надо поговорить. – Она произносит это так тихо, что мне приходится невольно сделать шаг вперед, просто чтобы расслышать ее. Она скашивает глаза на женщину, сидящую за стойкой регистрации. – С глазу на глаз.

Может быть, Миа тоже побывала в реабилитационном центре и сейчас собирается сделать Шаг № 9. (Шаг № 8: Мы составили список всех тех, кому причинили зло, и решили загладить свою вину перед ними; Шаг № 9: Мы лично загладили свою вину перед этими людьми во всех случаях, когда это было возможно, исключая те, когда это причинило бы ущерб либо им самим, либо другим людям.) Может быть, она хочет попросить прощения за то, что сдала меня копам, за то, что одним махом разрушила нашу дружбу.

Меня там даже не было… Я оставила Саммер и Бринн одних… Я не знаю, что произошло… Спросите у Бринн…

Но что бы, черт возьми, ни привело ее сюда после стольких лет, я на это не куплюсь. И не прощу, даже если она будет умолять.

– Как ты меня нашла? – спрашиваю я.

На секунду на ее лице появляется выражение легкого раздражения, как на лице той Миа, которая выговаривала нам с Саммер, когда полагалось делать уроки, а мы вместо этого лежали на диване, положив друг на друга ноги, и, пользуясь одним и тем же ноутбуком, соревновались в том, кто из нас найдет на YouTube самые чумовые клипы.

– А ты сама как думаешь? – говорит она. – Гугл. – Когда Миа видит, что я ее не понимаю, у нее кривятся губы, как будто она проглотила что-то по-настоящему мерзкое. – В честь пятой годовщины какой-то блогер выложил в Сеть полную информацию о том, «где они сейчас».

– Да ладно! – воплю я. – Это капец.

На долю секунды мы снова оказываемся в одной команде. «Чудовища с Брикхаус-лейн». Принесите вилы и разожгите костер.

Но затем она все портит.

– Послушай, – говорит она и снова понижает голос. – Кажется, я кое-что раскопала… Я знаю, после стольких лет это звучит дико…

– О чем ты толкуешь? – спрашиваю я.

Она отводит взгляд.

– О том, чтобы вернуться. – Теперь она уже почти шепчет. – Мы должны вернуться.

– Вернуться куда? – говорю я, хотя и без того знаю ответ. Возможно, в глубине души я всегда этого ждала. Ждала ее.

Я замечаю, что она держит в руках какой-то предмет, положив его в целлофановый пакет из супермаркета и обернув им этот предмет еще раз, как будто это сырая курица и Миа боится, что она может загрязнить все, чего коснется. И даже до того, как Миа полностью вынимает из пакета эту книгу, я узнаю ее – сине-зеленая обложка, три девочки, стоящие, прижавшись друг к другу, перед деревом, в стволе которого находится светящаяся дверь.

Она смотрит на меня и произносит только два слова:

– В Лавлорн.

Больше всего Мие нравились в Лавлорне принцессы, живущие в высоких башнях и поющие печальные песни о принцах, которые должны спасти их. Бринн больше всего нравились турниры и возможность увидеть, как всем, кто был ей не по вкусу, отрубают головы.

А Саммер больше всего нравилось то, что здесь не было кошек и особенно – старых злобных полосатых котов по кличке Бандит, потому никто не мог мочиться в ее обувь и драть когтями любимые джинсы.

Ладно, возможно это и не было тем, что нравилось ей больше всего, но это же классно.

Из «Возвращения в Лавлорн» Саммер Маркс, Бринн МакНэлли и Миа Фергюсон

МИА

Наши дни

Бринн упаковывает большую спортивную сумку и захлопывает багажник – захлопывает резче и громче, чем это необходимо, садится на пассажирское сиденье и сразу же, не спрашивая разрешения, закидывает ноги на приборную панель, так что ее колени оказываются на уровне груди. Если бы она была танцовщицей, то исполняла бы какие-нибудь современные танцы, в которых надо быть все время напряженной, сжатой, как пружина, и готовой взорваться в любой момент. Она исполняла бы свой танец на коленях, но так, чтобы можно было в любую минуту вскочить, начать бить кулаками и вообще обрушить весь театр.

№ 18. Слова, которые хотят, чтобы их истошно прокричали.

– Ты собираешься вести машину или нет?

Когда Бринн только вышла в приемную, я едва поверила своим глазам – и не потому, что она сильно изменилась, а потому, что выглядела так же. Она была точно такой же, какой я себе ее и представляла – на несколько лет старше, в другой правда обстановке, но с теми же спутанными темными волосами, массивной челюстью, и даже ее походка осталась такой же – почти сердитой, с опущенными руками, сжатыми в кулаки.

Но сейчас я замечаю в ней некоторые изменения: она перестала грызть ногти, которые прежде сгрызала почти до крови, в ее левом ухе блестят три сережки-гвоздика, хотя прежде она не прокалывала уши, и на внутренней стороне ее правого запястья виднеется маленькая татуировка – знак бесконечности. Она видит, что я смотрю на эту татуировку, и дергает рукав вниз.

Она превратилась в незнакомку.

Следы бури видны везде – дороги то и дело оказываются перекрыты из-за упавших деревьев или порванных проводов ЛЭП, мужчины и женщины в болотных сапогах и пластиковых касках, направляющие машины к обочинам, объездные дороги, идущие кругами и даже назад, так что я начинаю опасаться, что в конце концов мы опять окажемся в «Перекрестке». Мне не терпится задать Бринн тысячу вопросов, хочется рассказать ей тысячу вещей, но чем дольше длится молчание, тем труднее становится придумать, как начать разговор. Она сидит отвернувшись, почти прижав нос к боковому окну и подняв колени до уровня груди. Когда я включаю радио, она тотчас же бьет по кнопке кулаком и выключает его.

Наконец я не выдерживаю.

– Ты, по крайней мере, могла бы что-нибудь сказать. Я ведь не твой личный шофер. – И слишком поздно осознаю, что разговариваю точь-в-точь, как раздраженная поведением своей дочери мать.

– Хочешь, чтобы я что-нибудь сказала? – Она наконец поворачивается ко мне и прищуривается. – Ладно. Я скажу. Ты не в своем уме.

Это так неожиданно, что я на мгновение теряю дар речи.

– Что?

– Ты не в своем уме, – повторяет она. – Появляешься из ниоткуда – и заводишь речь о Лавлорне. – Она скорчивает гримасу, как будто само это слово смердит. – О чем ты вообще думала?

Я чуть не выпаливаю:

– Извини, но разве я только что не забрала тебя из реабилитационного центра?

И чуть не добавляю:

– Так кто же из нас действительно не в своем уме? – Но ничего этого я не говорю.

№ 19. Слова, которые застревают в твоем горле, раня его шипами, словно артишоки.

Вместо этого я признаюсь:

– Я думала, что, может быть, тебе не все равно, что случилось в тот день. Я думала, что ты, возможно, захочешь помочь.

– Помочь в чем? – Она наконец опускает ноги на пол. Она оставила следы ног на приборной доске и не делает никаких попыток стереть их. – Не все ли равно, что случилось в тот день. Неужели ты до сих пор этого не поняла? Она погибла. Все думают, что ее убили мы, и никогда не перестанут так думать, вот и все. Оставь прошлое позади. Смени имя. Начни новую жизнь.

– А, ну да, ведь именно так поступила ты? – Я представляю себе, как танцовщица ломает строй. Исполняет серию ударов ногой по полу. Один, два, три, четыре, пять. – Ты что, оставляла прошлое позади, когда попадала в дурные компании? Когда один за другим прошла шесть реабилитационных центров? – Эти слова вырываются у меня прежде, чем я начинаю сожалеть, что произнесла их.

Она бормочет что-то, но говорит слишком тихо, чтобы я могла это расслышать.

– Что? – спрашиваю я.

Она выдыхает, закатывая глаза.

– Я сказала, что именно это я и делала. – Она опять отворачивается к окну. – Это называется выживанием сильнейшего.

– Ах, вот оно что, – язвительно говорю я. – А я-то думала, что в седьмом классе ты на уроках естествознания спала.

Она не снисходит до того, чтобы ответить.

Меня так и подмывает остановить машину и сказать, чтобы она убиралась, чтобы посмотреть, как ей понравится преодолеть расстояние до Твин-Лейкс пешком, шлепая по грязи и наносам мусора. Как глупо было воображать, что она захочет помочь, что ей будет не все равно. Она не задала мне ни единого вопроса про Лавлорн, даже не спросила, что именно мне удалось выяснить, почему я проехала два часа по дорогам, заваленным обломками после бури, которая случается раз в столетие, лишь бы поговорить с ней. Она просто уставилась на меня в своем «Перекрестке» с таким видом, будто я была какой-то вонючей мягкой игрушкой, которую она выбросила в мусорный бак, и ей было непонятно, каким образом я снова вернулась в ее жизнь. «Убери эту штуку, – злобно сказала она, когда я показала ей книгу, поморщившись, как будто ее вид причинял ей боль. А затем продолжила: – Не знаю, зачем ты здесь, но через пять минут мне надо будет отсюда свинтить. Так что тебе придется меня подвезти».

И больше ничего. Просто велела мне сесть в машину и подождать, как будто я была из службы проката автомобиля с шофером, которую она наняла, чтобы отправиться домой.

Глупо, глупо, глупо. Почему-то мне казалось, что стоит отыскать Бринн – и она сумеет все сделать лучше или хотя бы будет знать, что надо делать. Я воображала, что прежняя магия вернется, вернется та особая сила, которая связывала нас воедино и отбрасывала в сторону весь остальной мир. В то время я действительно думала, что Бринн может справиться со всем, чем угодно. Я действительно думала, что Саммер сможет стать знаменитой.

Я и правда думала, что мы особенные. Но, может быть, в действительности этой магии никогда не существовало, как не существовало и Лавлорна. Может, это было просто еще одним воспоминанием, которое нужно оставить позади.

Когда мы подъезжаем к Твин-Лейкс, нам приходится встать в очередь из машин, которые ждут, чтобы перестроиться в один ряд. Половина дороги заблокирована полицейской патрульной машиной, огни которой мигают, обозначая дерево, вырванное с корнями, похожими на торчащие вверх спицы огромного колеса.

Мы, следуя указаниям полицейского, который машет вперед, заезжаем в левый ряд. У меня захватывает дух, когда на Миэрз-лейн я вижу ряд домиков, сдававшихся по минимальной арендной плате, вернее, то, что от них осталось. Целые веранды смыло водой, и трава усеяна мусором. Я вижу, что у одного из домов – того самого, в котором жила Пиа, моя старая няня – смыло кусок стены, и я могу видеть часть ее гостиной.

– Ничего себе. – Бринн выпрямляется на своем сиденье. – Вроде бы здесь жила твоя старая няня, да? Как ее звали – Пита?

– Пиа, – поправляю я. Но то, что Миа вспомнила – то, что она все еще помнит, – вызывает во мне внезапное и глупое чувство радости. Стало быть, она забыла не все.

– Да, Пиа. – Похоже, теперь Бринн начинает вспоминать. Она подается вперед. Я еду в сторону исторического центра – я никогда не понимала, почему это место носит такое название, ведь именно здесь расположены все самые новые магазины – тут 9А поворачивает на Главную улицу, и ряд прачечных самообслуживания и обшитых тонкими досками домов сменяется собранием опрятных кафе, ресторанов с органической едой, ювелирных магазинов и художественных галерей. На перекрестке Главной улицы и Кленовой, в самом центре Твин-Лейкс, Бринн присвистывает. – Черт возьми. Посмотри, что там случилось у Луиджи. Похоже, что-то взорвалось.

Мое сердце снова сжимается. Заведение Луиджи превратилось в фирму «Питы и Компания» еще тогда, когда мы все учились в пятом классе. Теперь его большие выступающие на улицу окна разбиты вдребезги, их снес ветер. Один из столов выбросило на улицу, где он и остался лежать ножками вверх, словно какое-то выброшенное из воды и утонувшее насекомое.

– Я не знала, что все обернется так ужасно, – говорю я. Эбби сказала, что Твин-Лейксу очень сильно досталось – как члену студенческого братства, которого избили вечером в пятницу, как она выразилась, – но одно дело слышать обо всех этих разрушениях и совсем другое – видеть своими глазами.

– Значит, в то время тебя здесь не было?

– По большей части я это пропустила.

Светофор на углу Главной улицы и Кленовой улицы рухнул. На перекрестке стоит еще один коп, регулирующий движение, и длинная вереница машин, ожидающих возможности свернуть направо. Часть Главной улицы полностью перекрыта, и нам приходится свернуть на Кленовую и затем на Кинг-стрит. Расположенная напротив книжного магазина парковка все еще залита водой. Посреди нее в куче густой грязи стоит «Тойота приус». – Я выехала из города вечером в субботу еще до того, как усилился ветер, – говорю я Бринн. И не упоминаю, что ночь я провела в нескольких милях от «Перекрестка» в мотеле, где постельное белье пахло выкуренными сигаретами. Я не говорю ей, что сегодня утром у меня ушло несколько часов только на то, чтобы собраться с духом, дабы проехать последние 3,6 мили до «Перекрестка».

– Поверить не могу, что ты смогла вести машину по такой непогоде. – Она пялится на меня. – Неужели твоя мать позволила тебе ехать в такое ненастье? Неужели тебе не было страшно?

– А, ну да, было. – Я не отвечаю на ее вопрос насчет матери. Откуда ей знать, что моя мать сейчас в 110 милях отсюда и что она, вероятно, запихивает в сумку грязные столовые салфетки, а также почту из дома тети Джесс и думает, будто на протяжении всей бури я просидела в безопасности в своей спальне. – Но ведь это было важно.

Бринн смотрит на меня искоса, как будто никогда не видела прежде.

– Мы все это придумали, – тихо говорит она. – Лавлорн никогда не существовал. Его не было. Мы просто сошли с ума.

– Я это знаю, – огрызаюсь я.

– Сошли с ума, – повторяет она со странным выражением на лице. – И к тому же были наполовину влюблены друг в друга.

– Ты не была влюблена в меня, – поправляю я. – Ты была влюблена в Саммер.

Я начинаю жалеть об этих словах, как только они срываются с моих уст. № 31. Слова, похожие на шрапнель: сначала они попадают в тело и только потом взрываются. На долю секунды Бринн отшатывается, словно я ударила ее по лицу. Я сразу представляю подругу на сцене в свете прожектора – она стоит на коленях, маленькая, сжавшаяся в комок пружина ярости.

Затем она выскакивает вон. Она оказывается на улице еще прежде, чем я успеваю остановить машину. Открывает багажник. Выхватывает свою спортивную сумку. И к тому времени, когда я опускаю окно и зову ее, она исчезает из виду.

МИА

Тогда

Когда мы впервые попали в Лавлорн, шел дождь.

Был конец июня, прошло несколько недель с тех пор, как закончилась наша учеба в шестом классе, и, по идее, я к тому времени должна была уже уехать из дома. Предполагалось, что я буду пребывать в балетном лагере в Саратога-Спрингс, штат Нью-Йорк, ночуя в одной спальне вместе с другими фанатками балета, проводя каждое утро за совершенствованием па-де-бурре и находясь как можно дальше от обоих своих родителей, которые все последние четыре месяца соревновались в том, кто из них может больше рассердиться.

Но двумя неделями раньше во время нашей дурацкой посвященной окончанию школьных занятий игры в футбол Ной Ли толкнул меня сзади, и, упав, я сильно растянула левую лодыжку. Впоследствии Саммер сказала мне, что даже мое падение было эффектным и грациозным, а Бринн посетовала, что она не засняла его, чтобы выложить в YouTube.

Таким образом у меня оказалась растянута лодыжка и не было никаких планов на лето.

Мы уже много раз играли в Лавлорн, начиная с сентября шестого класса, когда Саммер отдали под патронат мистеру и миссис Болл, семейной паре, у которой было уже четверо взрослых детей и которые решили на склоне жизни стать семьей для еще одного ребенка – как считала Саммер, в основном из-за денег, которые им за это платило правительство.

А еще потому, что мистеру Боллу или, как его называла Саммер, мистеру Боллзу[5] хотелось снова получить возможность кем-то помыкать.

До появления Саммер мы с Бринн даже не были подругами. Саммер как-то вдруг и без малейших усилий втянула нас на свою орбиту, став центром отдельной маленькой солнечной системы, вокруг которого стали вращаться и мы.

Мы ездили в школу на одном и том же автобусе, и можно сказать, что вся наша дружба и все, что случилось потом, уходят корнями в этот дурацкий желтый автобус, салон которого всегда был пропитан запахом чипсов. Водитель автобуса, мистер Хэггард, скрывал свою лысину с помощью нелепого зачеса и вечно распевал арии из мюзиклов, шутя при этом, что ему следовало бы выступать на Бродвее. Бринн любила повторять, что школа – это один большой тест на нормальность, цель которого – выяснить, кто сломается первым, и во время поездок на школьном автобусе в это легко было поверить.

Много лет мы с Бринн по дороге в школу сидели на задних рядах, иногда оставляя между собой по несколько пустых мест, иногда садились друг напротив друга по разные стороны прохода, но никогда друг с другом не заговаривали. А потом в один прекрасный день в автобусе появилась Саммер, одетая в джинсовые шорты с бахромой, мужские подтяжки и тонкую футболку с рекламой кока-колы, и села между нами, прямо рядом со мной, уперевшись ногами в спинку переднего сиденья, так что стали видны редкие светлые волоски, росшие на ее коленях, и заговорила с нами двумя так, словно мы сидели там нарочно, а не для того, чтобы быть подальше от всех остальных. Словно мы были подругами.

И с тех пор мы ими стали.

Это Саммер познакомила нас с «Путем в Лавлорн». Она помнила книгу практически наизусть. Иногда кто-то из нас исполнял роль гнома Грегора или одной из Грустных Принцесс, которые жили в Башнях. Бринн любила играть роль Ферта, вора-кентавра, который украл сердце одной из принцесс, а затем выменял его на собственную свободу, лишь затем осознав, что тем самым обрек себя на жизнь, в которой не будет места любви. Саммер часто во время одной игры меняла роли, играя то одного персонажа, то другого, она могла объявить, что сейчас одновременно и Одри, и нимфа, которой Фантом отдал приказ похитить Одри, и мы никогда с ней не спорили, потому что она знала книгу лучше нас и потому что она так хорошо играла роли всех персонажей, пусть переигрывая, играя с нажимом, но все равно заставляя нас верить. Это было одной из тех вещей, которые мне в ней нравились больше всего – она не боялась выглядеть как идиотка.

Она вообще ничего не боялась.

В тот день в конце июня, когда Лавлорн превратился из выдумки в реальность, нам пришлось идти медленнее из-за моей поврежденной лодыжки. Саммер и Бринн перепрыгнули через ручей, а потом помогли перебраться через него и мне, и мы все вместе сделали вид, будто перешли вброд реку Черного Оленя. Затем мы начали пробираться по длинному полю, поросшему хвощом и триостренницей тройчатой, делая вид, что держим путь в деревню гномов в Таралинском лесу.

Может быть, причиной этого явилось то, что случилось потом, но я ясно помню, как на меня в какой-то момент вдруг повеяло волшебством. Деревья подняли и опустили свои огромные зеленые руки, а затем замерли. Птицы затихли. Саммер и Бринн успели отойти далеко от меня и над чем-то смеялись, а я вдруг остановилась, пораженная странностью и необычностью всего вокруг: неба, движения золотого солнца и темных туч и наступившей во всем мире тишиной, как будто он чего-то ждал.

Лавлорн, подумала я тогда – и до сих пор помню, как мне пришла в голову эта мысль. И, хотя это казалось не имеющим смысла, меня пронизал трепет и охватила такая уверенность, что стало трудно дышать. Это Лавлорн. Мы и вправду здесь.

И тут полил дождь, казалось, пришедший ниоткуда, внезапный, как бывает с летними грозами, и ветви деревьев снова заходили ходуном. Ближе всего стоял дом Саммер, но мистеру Боллу не нравилось, когда она приглашала гостей – и к тому же там всегда было темно и стоял запах несвежего дыхания.

За несколько секунд мы промокли до нитки, и джинсы облепили мои ноги так туго, словно хотели впитать в себя саму кожу.

– Сарай! – крикнула Саммер, хватая Бринн за руку. Тогда все казалось нам таким срочным. – Бежим к сараю!

Весной мы наткнулись на старый сарай для хранения инвентаря – когда-то он принадлежал здешнему фермеру, чей дом снесли, чтобы построить на его месте кучу передвижных домов и сдающихся внаем коттеджей вроде того, в котором жила Саммер вместе с Боллами, своей патронатной семьей. Мы бывали в этом сарае уже много раз, хотя я слишком боялась пауков, чтобы оставаться внутри более нескольких минут. Здесь лежал дощатый пол, и стоял запах гниющего дерева, а единственное окошко было покрыто таким густым слоем пыли, что даже в полдень в сарае стояла почти кромешная тьма, к тому же там лежали груды ржавых сельскохозяйственных орудий и инструментов, похожих на части человеческих тел – руки, пальцы и зубы.

Бринн и Саммер бросились бежать, и я помню, как увидела очертания бюстгальтеров сквозь их мокрые футболки и почувствовала зависть, потому что у меня еще ничего не выросло, а были только крошечные соски. Мне также стало досадно, поскольку догнать их я не могла, и, несмотря на то, что я кричала им, чтобы они подождали меня, они продолжали бежать как ни в чем не бывало. Они вечно вели себя так – запирались в ванной и шептались, оставляя меня за дверью, или вскидывали брови, когда я сетовала, что мистер Андерсон слишком тверд, прямо как кремень, а затем разражались смехом.

– Не бери в голову, Миа, – говорила Саммер, гладя меня по голове, как будто она была на тысячу лет старше. – Когда ты станешь взрослее, то поймешь…

Они исчезли в сарае. К тому времени, когда к нему приковыляла и я, его дверь уже захлопнулась. От влажности и старости дерево перекосило, и я не сразу смогла ее открыть. На секунду мне показалось, что они собираются в шутку оставить меня мокнуть под дождем. Я начала долбить по двери кулаками и кричать, и наконец она распахнулась.

Они даже не слышали моего стука. Они стояли посреди сарая, и я увидела, что вокруг их ног образовались лужи, натекшие с одежды и волос. Я помню, как вокруг было тихо, когда я закрыла дверь и дождь превратился всего лишь в глухой стук капель, бьющих в стены и крышу сарая.

Сам сарай был чисто убран и пах ароматизированными свечами с ванилью. Все старые инструменты куда-то исчезли. И вся паутина.

Его стены были теперь оклеены старомодными обоями в цветочек – кремового цвета с миленькими букетами роз, а наши шаги приглушал зеленый коврик из лоскутков. В одном углу стояла узкая кровать, накрытая узорчатым лоскутным одеялом, рядом с ней деревянная прикроватная тумбочка, на которой разместился работающий от батарейки фонарь, похожий на лампу со свечой. Оконная рама была вычищена, хотя в ее углах еще оставались кусочки плесени, смешанной с паутиной. На тумбочке даже стояла стеклянная банка, полная диких фиалок.

А над кроватью была прибита маленькая деревянная табличка, на которой кто-то красивыми буквами написал строчку: «Добро пожаловать в Лавлорн».

– Это твоя работа? – Я повернулась к Саммер, хотя по выражению ее лица сама видела, что она тут ни при чем.

В книге первоначальная троица девочек никогда не испытывала ничего, кроме восторга, когда вокруг них появлялся Лавлорн, когда он начинал изменять знакомые им предметы, подобно сливочному маслу, меняющему свои очертания: вот дерево превращается в башню, вот старая каменная стена обращается в грот, где живут гремлины. И затем, позднее, нам начало ужасно нравиться помещение клуба, которое сейчас вдруг возникло перед нами посреди дождя, и тепло лоскутного одеяла, которое обнимало наши плечи, и мигающий свет фонаря.

Но в тот раз я не почувствовала восторга. Я ощутила только страх.

– Это волшебство, – сказала Саммер. Она подошла к стенам и ощупала обои, как будто опасалась, что они расползутся под пальцами. Когда она снова повернулась к нам, ее глаза сияли. Это был единственный раз, когда я видела, что она близка к истерике. – Это Лавлорн. Мы отыскали Лавлорн.

– Лавлорна не существует. – Бринн так и не сдвинулась с места. Вид у нее был сердитый, что означало, что она тоже испытывает страх. – Ты сама все это устроила, Саммер. Признайся, что это твоих рук дело.

Но Саммер не слушала ее.

– Это Лавлорн, – сказала она. И начала кружиться по комнате, дотрагиваясь до всего – до лоскутного одеяла, до кровати, до фонаря – повышая голос, пока он не превратился в крик. – Это Лавлорн!

В ящике тумбочки она обнаружила коробку шоколадных печений и открыла ее с помощью зубов. Я помню, что печенья были старыми и крошились, как замазка.

Вероятно, входов в Лавлорн было великое множество, возможно, они находились внутри старинных буфетов, или под кроватями, или в таких местах, где никому не приходило в голову их искать, вроде старых кладовок. Но проще всего было попасть туда через лес, куда Саммер, Бринн и Миа и отправились, когда решили увидеть Лавлорн своими глазами.

Из «Возвращения в Лавлорн» Саммер Маркс, Бринн МакНэлли и Миа Фергюсон

БРИНН

Наши дни

Пока я иду по Харрисон-стрит, слова Миа продолжают вертеться у меня в голове, как надоедливая песня.

– Ты была влюблена в Саммер.

Влюблена в Саммер.

В Саммер.

В Саммер.

В Саммер.

Какая-то часть меня продолжает жалеть о том, что вообще вылезла из машины Миа. Вместо этого мне следовало наброситься на нее за то, что она все истолковала превратно, за то, что она всегда истолковывала это превратно. За то, что она вечно следовала за нами как хвостик, за то, что она струсила и рассказала копам про Лавлорн.

Но в то же время другая часть меня – крошечное порочное существо, маленький монстр, затаившийся где-то в глубине моего мозга – знает, что она не ошибается, во всяком случае, не в этом отношении.

Действительно ли я была влюблена в Саммер?

Была ли она у меня первой?

И единственной настоящей?

С тех пор появились и другие. Я лесбиянка. Или гейгерл, лизунья, фемка, сафо, если прочитать надписи, которые появлялись в моем шкафчике в раздевалке с тех пор, как погибла Саммер. Вермонт в основном либеральный штат – директор Объединенной школы Твин-Лейкс мистер Стайгер приводит своего мужа на каждую выпускную церемонию – но это может продолжаться только до тех пор, пока люди с нетрадиционной сексуальной ориентацией стараются оставаться невидимыми. Безвредными. Пока они не причиняют беспокойства, пока их руки остаются на виду и все дети находятся в безопасности.

Я точно не знаю, когда осознала, что лесбиянка, просто я никогда не чувствовала себя натуралкой. А если вы считаете, что секс – это как цветная капуста и вы никогда точно не узнаете, что вам по нутру, пока не попробуете, то я пробовала всё. Я имела отношения с тремя девушками – действительно серьезные отношения – и трахалась еще с полудюжиной. В реабилитационных центрах больше почти нечем заниматься.

Среди них была Марго, наполовину француженка, наполовину нигерийка, с кучей проколов на лице, выросшая в Огайо. Каждый раз, когда мы с ней целовались, у нее из носа выпадало кольцо. Саша – русская из Брайтон-Бич, Нью-Йорк, говорившая с таким акцентом, что мне всякий раз казалось, что она мурлычет. Элли, с которой я оставалась несколько месяцев: смеясь, она всегда прикрывала рот рукой, а ее волосы напоминали мне иглы дикобраза.

Но Саммер была не такой. Особенной. В каком-то смысле чистой. Наверно, потому, что я не могла ее поиметь – наверно, потому, что в то время я даже не была уверена в том, что мне этого хочется.

Может быть, потому, что я любила ее так сильно.

Может быть, потому, что она разбила мне сердце.

Я помню, как мы вместе попали под ливень по дороге из Лавлорна осенью в седьмом классе. Саммер не захотела рассказывать об этом Миа, и я тогда чувствовала себя виноватой и одновременно охваченной упоением. А потом в доме мы забрались в тесный душ, не сняв футболок и белья, оказавшись так близко друг от друга, что просто не могли не соприкасаться, и ее белокурые волосы запутались, тушь расплылась по щекам, а дыхание пахло земляникой, и мы все смеялись и смеялись, выталкивая друг друга из-под струй горячей воды, и всякий раз, когда Саммер касалась меня, у меня под кожей словно загорались огни. А потом она сказала, что решила сбежать из дома и провела три ночи в сарае, превращенном в клуб, и как-то вечером она попросила меня остаться с ней, и мы проспали ночь в одном спальном мешке, касаясь друг друга коленями, и запах ее пота пропитывал воздух, и у меня от него кружилась голова. Она была принцессой. А я собиралась стать ее рыцарем.

Я собиралась защищать и оберегать ее.

А еще был поцелуй. А потом последовали слухи, ходившие по школе, то, как ученики шикали мне вслед и все девочки отказывались раздеваться в моем присутствии в раздевалке спортзала. То, как Саммер отказывалась смотреть в мою сторону, и то, как, видя ее на другом конце коридора, я чувствовала себя, словно ведьма в «Волшебнике из страны Оз», так, будто я растворяюсь, растекаюсь наподобие пузырящейся лужи.

Но, как всегда, когда это воспоминание оказывается слишком близко, мой разум делает крутой поворот и уходит на обходной путь. Впереди опасность.

Я возвращаюсь на Главную улицу, молясь о том, чтобы нас никто не заметил, и жалея о том, что у меня на голове нет шляпы. К счастью, люди на улицах слишком заняты, осматривая свои дома и выясняя, насколько сильно они пострадали, или разбирая обломки. Мне кажется, что все это должно сопровождаться громким шумом – миганием огней, воем сирен, урчанием оборудования, – но пик чрезвычайной ситуации уже позади, и вокруг стоит мертвая тишина.

Достаточно свернуть на дорогу местного значения 15А, и, отъехав несколько миль от города, можно добраться до Объединенной школы Твин-Лейкс, состоящей из начальной и промежуточной школ, а на противоположной стороне улицы стоит старшая школа, где мне так и не довелось учиться, поскольку меня слишком жестоко травили. Вместо этого я сворачиваю направо – там самый дешевый муниципальный район, в одном из домов которого живет теперь моя мать – наверное, я должна бы считать его и своим домом, однако я всячески старалась туда не возвращаться. Все дома стоят на месте когда-то находившейся здесь фермы, которую разделили на отдельные участки. Можно пройти дальше, и тогда расстояние между домами становится все больше и больше, пока все вокруг не окрашивается всего в два цвета – коричневый и зеленый – и не начинаются леса, среди которых изредка попадаются фермы, маленькие островки цивилизации, похожие скорее на оплошности, совершенные при нанесении красок. В конце концов, дорога местного значения 15А превращается в узкую проселочную дорогу, проходящую мимо улиц с такими названиями, как Холм яблоневого сада и Кольцевая развязка Одуванчик, и мимо моей старой улицы Бор-лейн. Дом Саммер находился через переулок от моего, на Сканк-Хилл-роуд. Дальше расположена Брикхаус-лейн, названная так в честь полуразрушенного кирпичного домика[6] в конце этого переулка, домика, расписанного граффити с нанесенными несмываемыми маркерами инициалами, перед которым на шлакоблоках все еще стоит проржавевший «Додж».

Перкинс-роуд перекрыта пожарной машиной. Большая сосна, свалившись, порвала провода ЛЭП, и теперь здесь со скучающим видом толпятся рабочие, похожие на людей, ожидающих своей очереди на почте.

Напротив я замечаю открытую дверь дома Марси Дэвис. Хотя в ее жилище слишком темно, я готова была бы поспорить на что угодно, что она сидит там в шезлонге напротив кондиционера, наблюдая за творящейся снаружи кутерьмой. Марси и есть тот неназванный «источник», который цитировали пять десятков газет и по словам которого о моих психопатических тенденциях стало известно еще с тех пор, когда я была ребенком. Несколько лет она рассказывала людям, будто я ради удовольствия мучила лягушек и воровала велосипеды у других детей; будто я всегда была помешана на ножах и играла не в кукол Барби, а в войну – и это притом что мы переехали на Перкинс-роуд только через несколько месяцев после гибели Саммерс – после того, как Билли Уоткинс, наш сосед по Бор-лейн, сказав, что действовал по велению Бога, сжег наш дом, бросив в гостиную коктейль Молотова, когда внутри находилась я. Думаю, Марси даже не платили за ее интервью – ей просто нравилось выдумывать всякие гадости.

Я закидываю спортивную сумку на плечо, как будто это мертвое тело, которое я вытащила из разрушенного здания, надеясь, что эта ноша полностью скроет мое лицо, и пытаюсь по лужайке Марси обойти пожарную машину.

Но меня сразу же останавливает пожарный.

– Постойте. – Весь подбородок у него покрыт угрями – точь-в точь как у двенадцатилетнего мальчишки. Он одет не по форме – на нем только комбинезон поверх белой футболки. – Эй, куда это вы идете?

– Домой, – отвечаю я, чувствуя, как по спине ручьями течет пот.

– Дорога перекрыта, – говорит он. – Вам придется вернуться позже.

Я чувствую, как сквозь тонкую ткань сумки мне в шею врезается что-то твердое – мой сотовый телефон.

– Я не могу вернуться позже. Я здесь живу. – К нам поворачивается еще один пожарный. – Послушайте, – продолжаю я, – отсюда виден мой дом. Видите вон тот маленький серый домик? – Я даже показываю рукой, потому что все дома на Перкинс-роуд серые, ведь их все построили за два года из одного и того же дешевого низкопробного материала – фанеры и плоской кровельной плитки. – Я пройду быстро. И не буду подходить к проводам.

– Дорога перекрыта, – повторяет сопляк-пожарный, даже не обернувшись, чтобы посмотреть, куда указываю я. – По распоряжению Управления пожарной охраны.

В конце концов я выхожу из себя.

– А ты вообще-то уже достаточно взрослый, чтобы отдавать такие приказы? – Я понимаю, что спорить глупо, но я часто говорю, не подумав. – Разве прежде чем что-либо сказать, тебе не надо спросить своего папочку?

– Очень смешно, – отвечает он. – На твоем месте… – Он вдруг замолкает. Что-то в выражении его лица меняется – и внутри меня разверзается пустота. Он знает. – Эй, я знаю, кто ты.

Я быстро бегу прочь, на миг забыв про Марси, и в этот миг я ее вижу – как раз там, где я и думала – в прихожей, где на нее падает косой солнечный луч. На ногах грязные босоножки, руки вцепились в подлокотники кресла, а между двумя пальцами зажата дымящаяся сигарета. Она истошно визжит:

– Дэвид, ты ни в жисть не догадаешься, кто заявился домой!

Я пускаюсь наутек, и мне плевать, как нелепо я выгляжу со стороны, плевать на тяжесть моей спортивной сумки и на то, что сердце мое бьется так, словно готово вот-вот вырваться из груди. Я продолжаю бежать, пока не заворачиваю за угол и не оказываюсь на Уолдмэн-лейн, где меня загораживают деревья, растущие по обе стороны улицы. Я сбрасываю сумку на землю и трясу плечом, чтобы оно перестало болеть. Во рту стоит вкус мела. Черт бы побрал Марси. Черт бы побрал этого так называемого пожарного, даже не достигшего возраста половой зрелости. Черт бы побрал Твин-Лейкс.

Я вспоминаю один день в конце шестого класса, когда было слишком жарко, чтобы идти в Лавлорн, слишком жарко для всего, и оставалось только, включив на полную мощность кондиционер, читать журналы и участвовать в онлайн-викторинах. Саммер говорила, что больше всего на свете боится того, что ее забудут. Именно поэтому она собиралась стать моделью, а потом ведущей собственного телевизионного шоу. Если ты не становишься знаменитой и никто потом тебя не помнит, говорила она, то какой смысл жить? Тогда с таким же успехом можно было бы вообще не рождаться на свет. Я ее понимала, хотя сама никогда не хотела быть знаменитой.

Но Саммер не сумела продумать этот вопрос до конца. Она так и не осознала, сколь многое зависит от того, из-за чего именно тебя будут помнить. Иногда намного, намного лучше, чтобы тебя забыли.

* * *

Все дороги в этой части Твин-Лейкс были когда-то подъездными дорогами к фермерским домам или усадьбам. Уолдмэн-лейн с тех пор так и не изменилась – она все еще представляет собой проселок с одной полосой движения, со следами покрышек в липкой грязи. В то время как Перкинсы с Перкинс-роуд, и Холлы с Холл-стрит, и все остальные семьи, когда-то владевшие здесь землей, уже несколько десятилетий назад уехали отсюда вместе со всеми своими деньгами, Уолдмэн-лейн по-прежнему заканчивается родовым гнездом Уолдмэнов, построенным Дитером Уолдмэном, прадедом Оуэна. Насколько мне известно, этот дом все еще принадлежит отцу Оуэна, хотя через месяц после того как его оправдали, они все собрались и уехали вроде бы в Европу.

От дома Оуэна я могу пройти через лес и оказаться на Перкинс-роуд с другой стороны, что пресса обожала обыгрывать. Даже существовала теория, будто Оуэн – это злой маг, который контролировал наши умы и после убийства он заставил мою семью переехать, чтобы держать меня поближе к себе. Правда, нигде не было упомянуто, почему Миа осталась в своем старом доме и с какой стати Оуэну понадобилось, чтобы я перебралась поближе к нему, если он передавал команды непосредственно в мой мозг.

Вокруг полно комаров, и освещенные солнцем места похожи на плиты сливочного масла. Но когда я добираюсь до вершины холма, день становится темнее. Кроны деревьев над головой смыкаются. Поскольку Уолдмэнов здесь давно уже нет, добиваться, чтобы власти округа расчистили дорогу, было некому.

Наконец впереди появляется сам дом, частично закрытый деревьями, и я останавливаюсь.

Я не была здесь уже несколько лет, и до меня вдруг доходит, что я избегала приходить сюда нарочно. Точно так же, как я никогда не хожу на Сканк-Хилл-роуд, точно так же, как я никогда больше не хожу в лес, точно так же, как я бросила читать, хотя из-за этого мне лишь с трудом удалось окончить восьмой класс.

Дом остался таким же, что потрясает меня – ничто не должно оставаться таким же, если столько всего изменилось. Я снова вспоминаю лицо Саммер на той фотографии, которую показали в новостях, и то, какой она выглядела юной.

Навеки тринадцатилетняя. Навеки ушедшая.

Я подхожу ближе и наконец замечаю некоторые изменения: лужайка заросла сорняками, и Уолдмэны поставили вокруг своей земли забор, вероятно, для того, чтобы люди не могли тайком подбираться к их дому и с помощью баллончиков с краской писать на его стенах всякую глупую хрень, как они делали это на стенах нашего старого дома. Я не помню, поставили ли этот забор до того, как Оуэна отправили в Реабилитационный центр для несовершеннолетних «Вудсайд», или после.

Я прижимаюсь лицом к прохладному металлическому забору и смотрю на уходящую к дому подъездную дорогу, и у меня опять перехватывает дыхание: я вижу, что росший здесь огромный дуб рухнул на то, что раньше было террасой, где мы с Саммер осенью в седьмом классе, прячась за растением в горшке, впервые выкурили по сигарете, после чего нас чуть не вырвало. И тут я вижу пятно цвета: внезапно из-за угла дома появляется Оуэн Уолдмэн, колотя по высокой траве палкой.

Я отшатываюсь, но уже слишком поздно – он меня заметил.

Какое-то время мы просто молча смотрим друг на друга через забор.

– Бринн, – говорит он наконец на долгом выдохе. – Привет. – Оуэн здорово вырос – теперь в нем, наверное, шесть футов три дюйма[7], но, хотя он немного и раздался в ширину, все еще кажется худым, и со своими вечно лохматыми рыжими волосами производит такое впечатление, будто его схватил за волосы и за ноги какой-то великан и вытянул в длину, как тянут ириску. У него все такие же серо-голубые глаза, которые за секунду могут изменить цвет от светлого, как ясное небо, до темного, как грозовая туча. И едва он увидел меня, как они потемнели.

Оуэн Уолдмэн. Оуэн – злой маг. Оуэн со своей кривой улыбкой, вспыльчивым нравом и переменчивым настроением.

Оуэн Уолдмэн, возможный убийца.

Оуэн Уолдмэн, которому, возможно, благодаря везению удалось выйти сухим из воды.

Удивительная штука это везение. Как монетка, которую ты можешь видеть одновременно с двух сторон.

На месте преступления полиция нашла Саммер, накрытую свитером Оуэна, пропитанным кровью, которая могла принадлежать жертве.

И не только Саммер, но и Оуэну.

По неподтвержденным данным. Копы считали это дело таким простым, что хранили образец ДНК совершенно ненадлежащим образом, и на суде он был сочтен неприемлемой уликой.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я.

Он отводит глаза.

– Я тоже рад тебя видеть.

– Ответь на мой вопрос.

В последний раз я видела Оуэна сразу после суда, через несколько месяцев после того, как мы переехали на Перкинс-роуд и через два года после убийства Саммер. За это время в стране и даже в нашем штате произошло еще несколько резонансных убийств: в Берлингтоне образцовая мать, состоявшая в школьном родительском комитете, поцеловала утром мужа перед его уходом на работу, убрала кухню, а потом утопила своего новорожденного ребенка в грязной раковине. В Нью-Гэмпшире двенадцатилетний ученик открыл огонь в своей школе и убил троих человек, включая школьного психолога, который пытался ему помочь, и так далее. Одно в этом неопределенном мире неизменно всегда: новости вечно подкидывают тебе какую-нибудь информацию от которой хочется блевать.

Я помню, как услышала, что Оуэна оправдали и освободили из исправительного центра и что они с отцом уезжают. Я тогда взбежала на холм с Перкинс-роуд как раз вовремя, чтобы увидеть последний грузовик для перевозки мебели, урча, медленно едущий вниз по Уолдмэн-лейн и следующий за ним старый «Мерседес» отца Оуэна, в котором на пассажирском сиденье сидел мой друг. Какой-то старик плюнул на капот машины, какая-та женщина пнула покрышку колеса и завизжала: «убийца». Я стояла за стеной деревьев и завидовала черной завистью – ему это удалось, он уезжал из нашего городка.

И, возможно, возможно, ему сошло с рук убийство.

Оуэн запускает руку в волосы, взлохмачивая их еще больше. На нем линялая зеленая футболка, на которой изображена корова. Раньше он никогда не носил ничего цветного. Его гардероб состоял только из черных джинсов, черных футболок и черных толстовкок с капюшонами. Все говорили, что из него вырастет серийный убийца: он каждый день приходил в школу в черном тренчкоте и черных армейских ботинках, а на уроках большую часть времени рисовал чертиков на страницах полных насилия комиксов или спал, положив голову на парту. К тому же его отец был пьяницей. И, что еще хуже, он был богатым пьяницей – мог пить сколько хотел, не боясь разориться.

Я помню, как один раз в третьем классе на игровой площадке Элайджа Тэннер насмехался над Оуэном за малый рост, щуплость и вообще за его странности, как тогда делали многие дети, а Оуэн, казалось, это даже не слушал. А потом р-раз! Внезапно он развернулся и как саданет Элайдже в нос! Я никогда не забуду, сколько крови тогда хлынуло из этого носа – как будто вдруг включили кран.

Я раньше не понимала, что в нем видела Миа. И что в нем видела Саммер.

Возможно, все дело в том, что ей хотелось всегда во всем участвовать и всегда быть в центре событий. Возможно, ей и здесь хотелось быть в центре.

– Я ведь тут живу, разве ты не помнишь? – В его голосе появился какой-то незнакомый выговор.

– И вовсе ты тут не живешь, – возмущаюсь я. – Вы ведь переехали.

– Я учился в школе, – поправляет меня он. – И окончил ее.

Окончил школу. Вот черт. Окончание школы означает вечеринки с пивом, спортивные кубки и подарочный сертификат в сетевой магазин товаров домашнего обихода «Бед, бат энд бийонд». Окончание школы – это гордящиеся тобой бабушка и дедушка, слезливые селфи и песни в стиле «кантри». Интересно, Миа в этом году тоже окончила школу? Думаю, считается, что я все еще в девятом классе старшей школы, хотя не совсем в этом уверена. Мама обещала снова записать меня в школу, как только я докажу, что могу жить без наркотиков и спиртного восемь недель подряд. Но пока что, благодаря моему доброму старому кузену Уэйду и нашему с ним сговору, мне удавалось обходиться без этого.

– Ну так что, выходит, ты вернулся? – Плевать, если это звучит грубо. Сначала Миа, потом Оуэн, и все в один день. А ведь главное в прошлом – это то, что оно должно по идее остаться позади.

Оуэн только пожимает плечами.

– Мы продаем этот дом, – заявляет он. – Честно говоря, не знаю, почему мы так долго за него держались. Мой отец уехал по делам, а меня послал сюда, чтобы я все привел в порядок. Но теперь… – Он указывает на упавший дуб, который все еще тянет свои ветви вверх из обломков террасы, словно утопающий, машущий руками, чтобы его заметили и спасли. – Одно хорошо – теперь из кухни можно попасть прямо в сад. Незачем проходить в дверь. Я все время напоминаю отцу, что надо упомянуть это преимущество в рекламном буклете для потенциальных покупателей, который издаст риелторская фирма и в котором будет описываться наш дом.

Внутри снова разверзается пустота. Я и забыла, какой Оуэн остроумный. Я забыла столь много – например то, что, нервничая, Миа начинает жевать внутреннюю часть нижней губы, как кукурузу в початке. Ведь мне не хотелось это помнить.

– Отстой, – говорю я и отворачиваюсь от него, чувствуя внезапную усталость.

– Эй, погоди! – зовет меня Оуэн. Вид у него сейчас обиженный и удивленный, как у ученика промежуточной школы на вечеринке, который был совершенно уверен в том, что девочка, от которой он без ума, точно пригласит его потанцевать. – Я давно тебя не видел – хочу сказать, что прошло столько лет. Как ты сейчас? Как у тебя дела?

Этот вопрос кажется мне настолько глупым, что секунду я просто молча пялюсь на него.

– О, у меня все просто классно. – По-видимому, он не замечает моего сарказма, поскольку тут же начинает быстро-быстро кивать. – Прям фантастика. Я окончила школу. – Не знаю, зачем я вру. Просто выскочило, и все.

– Это здорово, Бринн, – говорит он. – Правда здорово.

– Ага. С отличием. И с блейзером группы поддержки наших спортивных команд. А теперь мне предстоит учеба в Гарварде с полной стипендией. Я написала эссе под названием «Девушка, которая скрывается под маской чудовища». И получила за него премию.

Улыбка сползает с его лица.

Теперь, когда меня понесло, я уже не могу остановиться.

– Каждый год город устраивает в мою честь парад. Приходи в следующий раз. Там даже раздают попкорн.

На его лице отражается такое сострадание, что я почти – почти – чувствую себя виноватой.

– Все так же паршиво, как и тогда, да? – тихо говорит он.

– Всю дорогу, – отвечаю я.

Я снова поворачиваюсь, чтобы уйти, и он снова окликает меня.

– Бринн!

– Ну что? – Я разворачиваюсь, совсем уже перестав притворяться дружелюбной.

Оуэн медленно идет по лужайке, как будто опасается, как бы я не испугалась и не дала стрекача, если он подойдет к забору слишком близко. В Оуэне есть что-то пугающее, даже теперь, когда он начал одеваться нормально, окончил школу и приобрел довольно-таки приятный выговор – какая-то напряженка, от которой тебе не хватает воздуха, что-то вроде притяжения черной дыры. И мне в голову снова приходит все та же мысль, что и прежде: хотя копы и не смогли его уличить, это вовсе не значит, что он никого не убивал.

– Я хотел спросить про… – Он замолкает, отведя взгляд и щурясь на солнце. – Я хотел спросить: Миа все еще здесь?

И я внезапно ощущаю волну ненависти, мощной и темной, как грязевой оползень.

– Знаешь что, Оуэн? – говорю я. – Оставь Миа в покое. Сделай милость, оставь в покое нас обеих: и ее, и меня.

Я снова разворачиваюсь и спешу в лес. На сей раз он больше не окликает меня.

Все гномы плакали, но никто не плакал так горько, как Грегор – ему никогда не забыть, что три девочки спасли его сестру от Фантома.

– Пожалуйста, возвращайтесь, – сказал он. – Пожалуйста, не забывайте нас.

– Конечно, мы вернемся, – твердо заявила Эйва.

– Как же мы можем вас забыть? – поддержала ее Эшли.

– Мы всегда будем с вами, – тепло сказала Одри, указывая на свое сердце. – Вот здесь.

– Но – что теперь с вами будет? – вскричал он.

В этом и состоял вопрос. Что с ними будет? Что будет с Лавлорном, с дверями, ведущими в него и из него? Три девочки должны были двигаться дальше. Потому что если они этого не сделают, то…

Вызвавшая споры последняя страница романа «Путь в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

МИА

Наши дни

– Не знаю, подходят ли мне такие занятия, – говорит Эбби, держась за ствол березы и двигаясь задом, чтобы соскользнуть по берегу в русло ручья. – Уж больно это похоже на физическую нагрузку.

– Мы уже почти пришли, – бубню я. – К тому же в воде очень приятно.

Эбби скептически смотрит на ручей, который после недавних дождей мчится, пенясь, по руслу из мелких камешков, образуя маленькие белые водовороты, потом неуклюже снимает с ног вьетнамки.

– Ты когда-нибудь замечала, – говорит она, – что люди не испытывают потребности хвалить то, что действительно приятно? Поспи подольше – это приятно! Доешь начо[8] – это приятно! Дополнительная реклама требуется только тому, что вызывает физический дискомфорт.

– Не веди себя как ребенок, – прошу я. Она входит в воду ручья и взвизгивает.

– Вот видишь? – говорю я, когда она, сжимая в одной руке вьетнамки, переходит через ручей и поднимается на другой берег. – Совсем не так уж плохо.

– По сравнению с чем, с инквизицией? – Она прихлопывает вьетнамкой комара. – Большинство людей отмечают Четвертое июля по-американски, то есть сидя на попе. Где твой патриотизм?

– Без понятия, – говорю я и протягиваю руку, чтобы слегка сжать ее плечо. Она ворчит что-то весьма похожее на какая гадость.

Сегодня утро понедельника, и я делаю то, чего никогда не делала прежде, то, что поклялась себе не делать никогда: я возвращаюсь в Лавлорн и беру с собой непосвященную.

Но, разумеется, как сразу же заявила Бринн, Лавлорна не существует, а стало быть, правила ничего не значат. Никакой древней магии нет, а есть только большой лес, который вбирает в себя холмы, и дома, и старый сарай для хранения инвентаря. И все-таки, пока мы с Эбби с трудом поднимаемся по скользкому от грязи берегу, я не могу не чувствовать волнения и воодушевления. Между деревьями носятся бабочки и жужжат и стрекочут букашки.

– Значит, это произошло здесь? – спрашивает Эбби, нарушая молчание. Сегодня на ней короткая черная юбка, очки с толстыми стеклами в черной оправе, белая футболка с надписью «Пожалей лошадь, покатайся на единороге» и галстук с узлом. Она называет свой нынешний стиль одежды «Гарри Поттер-панк».

– Произошло что? – Мой голос звучит громко в воздухе утра.

– Было найдено тело Саммер, – говорит Эбби, но без обиняков, как она сделала бы это и с кем-нибудь другим.

– Нет, это было не здесь, – отвечаю я. – Это произошло на длинном поле. Я тебе покажу. – Как ни странно, я никогда ни с кем не говорила о том, как нашли ее тело, – только о том, что случилось потом и где была я.

Скоро деревья кончаются и начинается длинная четырехугольная поляна, участок, на котором по какой-то загадочной причине не растут деревья и которую мы много лет назад назвали длинным полем. Я показываю рукой на густой ряд темных сосен, сквозь которые едва-едва могу различить старый сарай для хранения инвентаря.

– Полицейские считают, что Саммер убили вон там. Были доказательства, что она бежала. Кто-то ударил ее по затылку камнем. Затем ее отволокли туда.

Когда я стою здесь, на солнцепеке, все произошедшее кажется мне таким невероятным, как будто я просто рассказываю историю, которую когда-то услышала. Над полем носятся птицы, яркие цветные комочки, и их тени быстро скользят по самому верху трав.

Эбби, щурясь, смотрит на меня:

– С тобой все в порядке?

– Да. – Я на секунду закрываю глаза и возношу короткую молитву, обращенную к Саммер, если она сейчас здесь, слушает меня. – Скажи мне, – это единственные слова, которые приходят в голову. – Скажи мне, что тут произошло.

Где-то в деревьях клохчет птица. Я открываю глаза.

Мы продолжаем идти вперед. Пройдя половину поля, мы доходим до прорезанного в высокой траве круга, как будто с помощью гигантской формы для вырезания печенья. Здесь в землю забит большой деревянный крест. Но нем кто-то написал фиолетовым маркером: «5 лет спустя… мы никогда тебя не забудем». Удивительно, как много людей после того, как Саммер умерла, утверждало, что они любили ее, даже те, кому не было до нее никакого дела, пока она была жива.

Рядом с крестом помещена прекрасная композиция из цветов, красные и белые розы, сплетенные в форме огромного сердца. Должно быть, эта штука стоила триста или четыреста долларов. Странно. Я наклоняюсь, чтобы посмотреть на прикрепленную к ней карточку. Подписи нет, только цитата из Библии. «Если я пойду и дорогою смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной». Я смотрю на Эбби.

– Это псалом.

– Хм-м. – Эбби хмурится. – Нет уж, спасибо, я предпочитаю оставаться на холме, который освещен ярким солнцем и на котором обитают те, кто весел и счастлив.

– Библия вроде бы была написана две тысячи лет назад[9], – говорю я, распрямляясь. – Тогда люди не особо веселились.

– Вероятно, потому, что тогда не было Wi-Fi.

Мы идем дальше и заходим под сень деревьев. Сарай оказывается еще меньше, чем я помнила, но в остальном выглядит так же, если не считать хлипкой цепи с замком, которая натянута вокруг него. Как ни странно, это место не удостоилось особого внимания ни со стороны полиции, ни со стороны прессы, несмотря на то что мы втроем провели здесь немало времени, лежа на плетеном лоскутном коврике, слушая музыку на смартфонах или просто болтая о пустяках. Мы не знали, как можно рассказать о том, что здесь случилось, о том, как Лавлорн материализовался за одну ночь.

И о том, как он вдруг взял и исчез.

За несколько месяцев до убийства Саммер мы с Бринн отправились в Лавлорн без нее. Вероятно, это было сразу после весеннего школьного бала, потому что ни я, ни Бринн тогда уже не разговаривали с Саммер, и я помню, как больно мне было глотать, словно после многих дней плача внутри моего горла образовался синяк. Я тогда пропустила четыре урока в балетной студии подряд, и моя учительница, мадам Лярош, даже заехала к нам домой, чтобы посмотреть, не заболела ли я.

Я действительно была больна, но не в том смысле, в котором предполагала она. Я всегда думала, что разбитое сердце – это что-то прекрасное, что-то похожее на адажио в «Лебедином озере» – своего рода изысканный, постепенный уход сил. Но вместо этого возникло такое ощущение, будто меня выпотрошили, вырвали все внутренности.

Мы никогда не бывали в Лавлорне вдвоем: только Бринн и я, без Саммер. Я не хотела идти. Но Бринн считала, что это хорошая мысль.

– Саммер не может забрать у нас все, – сказала она, схватив меня за руку и практически вытащив из автобуса. Я понимала, что дело не в том, что она зла на меня. Произошло что-то еще, что-то между Бринн и Саммер, но я не знала, ни что именно между ними произошло, ни почему, а знала только, что пошли слухи о том, что Бринн предпочитает девочек и перед уроком физкультуры несколько учениц отказались переодеваться у нее на глазах. Люди говорили, будто Бринн зациклилась на Саммер, будто Саммер застукала Бринн, когда та пялилась ночью в ее окно. И хуже всего было то, что Саммер ничего этого не отрицала. – Она не может просто забирать все то, что нам нужно.

День был холодный и сырой, словно на дворе стоял не апрель, а март. Мы молча шли по полям, несчастные и замерзшие. Ветер раздувал полы наших курток, дыхание превращалось в воздухе в облачка пара. Бринн вошла в сарай первой, и я никогда не забуду, как она вскрикнула – это был наполовину вскрик, наполовину такой звук, словно кто-то ударил ее кулаком в живот, заставив задохнуться.

Обоев не было. Лоскутный коврик, кровать, одеяло, фонарь – ничего этого больше не было. Стены сарая оказались, как и прежде, побелены, пол состоял из грубо обтесанных досок, и те же самые пыльные сельскохозяйственные орудия были нагромождены в углах и прикреплены к стенам.

Все выглядело так, будто Лавлорн никогда не существовал.

Разумеется, теперь я знаю, что это действительно так.

И все же какая-то маленькая, запрятанная глубоко-глубоко часть меня продолжает верить. Другой мир был здесь. Мы его видели.

– Проверь тут все. – Эбби берет в руку замок и показывает мне, что он отломан от цепи, а потом приделан обратно с помощью довольно мерзкой комбинации из резинки для волос и жвачки. С расстояния в несколько футов никто бы не разглядел, что он был сломан. – Похоже, кто-то добрался сюда до нас. – Голос Эбби все еще звучит бодро, но по тому, как подруга вытирает потные ладони о юбку, я ясно вижу, что она нервничает.

– Скорее всего, это какой-то извращенец, делает видео для своего блога, – говорю я. Я добралась до этой точки. И ни за что не поверну назад.

Скажи мне. – Теперь эта молитва звучит в моей душе даже без подсказки. – Скажи мне, Саммер, что тут произошло на самом деле?

Дверь сарая содрогается на своих петлях, когда я толкаю ее от себя. Я делаю глубокий вдох, словно собираюсь нырнуть под воду и практически врываюсь через порог внутрь.

И истошно кричу, когда спотыкаюсь о чье-то тело. Почти сразу же тело, покрытое кучей старой одежды, начинает двигаться и трепыхаться. Эбби кричит:

– Оно живое, – как будто это какой-то старомодный ужастик, затем из-под капюшона толстовки показывается голова.

– Бринн? – с трудом выдавливаю из себя я.

– Какого черта? – кричит она и тут же вскакивает на ноги, сбрасывая с себя кучу старой одежды, как змея, сбрасывающая кожу. Но один носок все-таки остается висеть на ее толстовке, прилипнув к ней возле левого плеча. – Ты что, следишь за мной?

– Слежу за тобой? – На ней надет тот же самый прикид, в котором она вчера выскочила из моей машины. Линялая толстовка с капюшоном, надетая поверх футболки, и джинсы с большой дырой прямо в паху, залатанной чем-то похожим на матерчатую салфетку. – Конечно же, нет.

– Тогда что ты здесь делаешь? – Когда Бринн по-настоящему зла, ее губы становятся совершенно белыми и такими тонкими, словно их застегнули на молнию. Она дергает головой в сторону Эбби. – А это еще кто?

Эбби поднимает руку.

– Меня зовут Эбби, – говорит она. – Постоянная напарница. – Видя, что мы с Бринн все еще стоим, уставившись друг на друга, она добавляет: – Вы, я полагаю, старые подруги?

– Я могу поговорить с тобой снаружи? – чуть ли не рычит Бринн. – С глазу на глаз?

Она хватает меня за локоть и вытаскивает из сарая, с силой захлопнув за собой дверь и оставив Эбби внутри. Я начинаю было протестовать, но она обрывает меня.

– Это что, твое извращенное представление о том, как можно поразвлечься? – вопрошает она. – Хочешь заново пережить добрые старые деньки?

– Минуточку. – Я высвобождаю руку из ее хватки. – Ведь это не я спала в нашем старом клубе.

– Это сарай, а никакой не клуб, – раздраженно отвечает она. – Это вообще ничего не значит. К тому же у меня не было выбора. – Когда Бринн снова поворачивается ко мне лицом, ее глаза кажутся почти черными. – Вчера вечером мать попала в аварию, и сестра отвезла ее в больницу. А оставить мне ключ они забыли.

Мой гнев сразу же проходит.

– О господи. – Я поднимаю было руку, чтобы коснуться ее руки, но вовремя спохватываюсь. – Она не очень пострадала?

– С ней все будет в порядке, – сердито отвечает Бринн, как будто мой вопрос ее раздражает. – Теперь твоя очередь. Какого черта ты тут делаешь?

Но этот раз, прежде чем ответить, я считаю до трех.

– О Лавлорне знал кто-то еще. И писал о нем. Я хочу выяснить, кто это был.

Она уставилась на меня, раскрыв от изумления рот. И мне впервые приходит в голову, какая Бринн хорошенькая, какой хорошенькой она была всегда. Даже сейчас, с лохматыми, грязными, спутанными волосами, свисающими на спину и параллельными полосками на щеке, оставшимися после того, как она всю ночь проспала на чем-то сделанном из вельвета, она прекрасна. Возможно, я не замечала этого раньше из-за Саммер – когда рядом находилась она, было просто невозможно заметить кого-либо еще. Она была как солнце, затмевающее своим сиянием все звезды, словно выпивая их свет.

– Ты ведь это серьезно, да? – спрашивает она.

И только сейчас до меня доходит, насколько огромно значение моего открытия – все то время, пока мы играли в Лавлорн, в наших играх присутствовал кто-то четвертый. Кто-то знавший о Лавлорне, кто-то находившийся в лесу в тот день, следя за нами. Ну конечно, теперь это кажется очевидным. Иначе убийство Саммер было бы невозможно объяснить. Иначе получилось бы, что это Фантом вышел из книжки в реальный мир и забрал ее.

Либо он, либо это сделал Оуэн.

Но полицейские допросили всех, кто, как они думали, мог быть причастен, всех, кого видели с Саммер, кто разговаривал с ней, имел с ней постоянный контакт. Они поговорили с ее учителями. Они трижды допрашивали в участке Джейка Гински, хотя у него и имелось алиби: он играл в видеоигры с остальными учениками девятого класса, которые, как и он, состояли в школьной команде по американскому футболу. Они даже обыскали дом Боллов, пока мистер Болл стоял во дворе, вопя о некомпетентности полиции, одетый в длинные черные носки, доходящие до колен, и семейные трусы, которые придавали ему вид педофила, о вероятности чего шушукались все.

И они никак не желали отстать от нас. От Бринн, Оуэна и меня.

Но что, если ответ лежал не в том, что можно было вычитать из свидетельских показаний, рассказов очевидцев и всевозможных алиби? Что, если ответ все время лежал в самой книге?

– Позволь мне кое-что прояснить, Миа, – говорит Бринн, говорит тихим голосом, как будто пытается объяснить что-то ребенку. – Ты идешь по ложному следу. То, что ты ищешь, не существует. Никогда не было никакого клуба. Никогда не было никаких признаков существования иного мира или незнакомцев, которые желали принести кого-то в жертву или вообще чего-то в этом духе. Мы все это придумали, абсолютно все. Нам было скучно, мы были чокнутые, мы были влюблены, мы были не в своем уме…

– Эй, девочки? – Эбби высовывает голову из-за двери, и Бринн тут же резко разворачивается, оборвав начатое предложение. – Посмотрите-ка на то, что я здесь нашла.

– А что, если мы не вернемся? – спросила как-то Эйва, когда она, Эшли и Одри все вместе лежали на берегу Реки Черного Оленя, наблюдая за пчелами, жужжащими над цветами размером с кулак. Эшли и Одри с удивлением повернулись к Эйве.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Эшли.

– То, что я и сказала. – Эйва протянула руку и, сорвав цветок, начала один за другим обрывать с него лепестки. – Почему бы нам просто не остаться в Лавлорне?

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

БРИНН

Наши дни

Внутри сарая лежит моя развороченная спортивная сумка, и вещи разбросаны по полу. Я замечаю, что Миа уставилась на мое белье: трусики и бюстгальтер в горошек, подарок от мамы – и бросаю на нее сердитый взгляд.

– Что, какие-то проблемы? – спрашиваю я.

Она открывает было рот, потом закрывает его и качает головой.

Я наклоняюсь, хватаю с пола ворох одежды и засовываю его обратно в сумку. Черт бы побрал Миа и ее белое летнее платье и большие солнечные очки, которые, вероятно, стоят сотню баксов, и эту таскающуюся за ней придурковатую на вид лучшую подругу. У меня ноет спина от сна на твердом деревянном полу, и во рту стоит какой-то мерзкий вкус. Мне срочно надо почистить зубы.

Подружка Миа – Эбби уже копается в барахле, которое скопилось здесь за столько лет. Она отодвигает в сторону большой лист рифленого железа, за которым открывается старый автомобильный аккумулятор.

– Ты, кажется, говорила, что после убийства полицейские здесь все очистили?

От будничного тона, которым она произносит слово «убийство», я невольно морщусь.

– Да, и довольно тщательно – отвечаю я. – Они пытались найти доказательства, что мы будто бы прятались здесь, чтобы поклоняться дьяволу и убивать кошек.

– Ну и как, вы этим занимались? – спрашивает Эбби. Я бросаю на нее злой взгляд, и она пожимает плечами. – Что ж, кто-то определенно пользуется им опять, – замечает она, показывая рукой на груды старого хлама. – Кому принадлежит этот сарай?

– Никому, – отвечает Миа. Она все еще стоит в дверях, обхватив себя руками. Ее волосы подняты высоко и связаны в конский хвост, словно все эти годы она неким длинным окольным путем возвращалась назад, в свою балетную студию. – Я хочу сказать, что это общественная земля. Она принадлежит городу.

– Странно, что город вообще его не снес, – удивляется Эбби. Она поворачивается боком и протискивается между двумя большими металлическими решетками радиатора вроде тех, которые устанавливают на автомобилях марки «Додж Челленджер». – После того, что произошло.

– Копы считали, это не важно, – тихо говорит Миа. – Они нам не поверили, когда мы рассказали им, как этот сарай… изменился. Они не понимали, что такое Лавлорн.

– Это потому, что мы все это выдумали, – заявляю я по крайней мере в третий раз за последние два дня.

Это была наша общая игра. Не прошло и часа в полицейском участке, как Миа начала давать показания. Коп, который записывал то, что она говорила, прочитал мне эти страницы. Она выложила им все про книгу о Лавлорне и о том, как мы обе разозлились, когда Саммер захотела прекратить игру.

Но Бринн разозлилась особенно сильно.

Я оставила ее с Бринн один на один. Я не знаю, что случилось потом. Спросите Бринн.

– А может быть, и нет, – бодро говорит Эбби. Я пристально смотрю на нее и вижу, что она всем телом прислоняется к какому-то древнему агрегату, похожему на перевернутый шляпкой вниз гриб. – Это совсем не сельскохозяйственный инвентарь. Это чьи-то вещи. И, возможно, у них даже не один владелец. В углу стоят старый плеер DVD и футляр от скрипки. Самой скрипки там нет, но зато есть вот это. – Она довольно неуклюже нагибается, держась рукой за стену, чтобы не упасть, и поднимает с пола какую-то штуку, похожую на узкую воронку.

– Что это? – спрашиваю я.

– Мундштук, – отвечает она. – Для какого-то духового инструмента. Похоже, для двойной валторны, но я не уверена. – Когда я тупо пялюсь вокруг, она самодовольно ухмыляется. Это получается у нее великолепно – вероятно, у нее было немало практики. – Моя мама преподает игру на духовых инструментах в Объединенной школе Твин-Лейкс. И посмотри, что здесь написано. – Эбби передает мундштук мне, и я обнаруживаю, что он на удивление тяжел. К его нижней части приклеена покоробившаяся от времени ламинированная табличка.

– «Собственность Лилиан Хардинг», – читаю я вслух. Потом отдаю ее ей обратно. Я начинаю терять терпение. К чему вся эта театральная таинственность?

– Ну хорошо, кто-то страдает от патологической страсти к накопительству. Какое это имеет значение?

– Возможно, и никакого. – Эбби опять начинает разгребать хлам, скопившийся в углу. – Но вот это вполне может иметь значение.

Она достает из своей сумочки смартфон, включает приложение «фонарик» и подносит мобильник к полу. В этой части сарая сложены какие-то большие тяжелые агрегаты, и дальний угол находится в глубокой тени, но Эбби опускается на корточки, и теперь мы видим на стене неровный край побелки.

А еще мы видим, что в двух местах под побелкой теперь видны обои – узор из букетиков роз.

– Углы – это всегда самая трудная часть, – ухмыляясь, говорит Эбби.

БРИНН

Тогда

Был декабрь, и после двенадцатого дня рождения Миа прошло два дня. Земля замерзла, и сугробы закрыли окошко цокольного этажа в ее доме, перекрыв доступ дневного света. Мы с Миа играли с надувными шариками, надувая их наполовину, а потом швыряя друг в друга, а Саммер сидела за письменным столом, наклонившись над старым настольным компьютером, который издавал писк, стоило только нажать всего-навсего на клавишу регистра. У Миа Саммер все время сидела в Интернете, поскольку у нее дома патронатные родители установили систему ограничения доступа, чтобы не давать ей просматривать все те ролики на YouTube, которые вообще имело смысл смотреть. А еще Саммер не раз ловила мистера Болла за проверкой сайтов, которые она посещала в Интернете, и за копанием в ящиках ее комода. Я просто хочу убедиться, что ты не влипла ни в какую историю, – всегда говорил при этом старик, но сама Саммер считала, что он фрик, который тащится от подобных вещей.

– Быть может, – сказала я, подбросив в воздух надувной шарик и ударив по нему кулаком, чтобы он полетел в Миа, – она диктовала страницы романа, но потом провалилась в канализационный люк и отдала концы.

– А возможно, – предположила Миа, посылая шарик обратно в мою сторону, – она отправляла рукопись в издательство страницу за страницей, пока была на сафари, и прямо на полуслове ее съел лев.

– А ты что думаешь по этому поводу, Саммер? – спросила я, бросая шарик в нее. Она, не глядя, хлопнула по нему, и он отлетел, ударившись о клавиатуру. – Как ты думаешь, Джорджия Уэллс упала в канализационный люк или ее сожрал лев?

– Что? – Она повернулась к нам на своем вращающемся стуле, хмурясь и моргая, как будто видела нас в первый раз. – Вы что, все еще продолжаете обсуждать концовку?

Мы с Миа переглянулись. Это было все равно что спросить нас, продолжаем ли мы дышать. Мы вечно обсуждали концовку книги. Это стало нашим любимым занятием, таким же бессмысленным и бездумным, как просматривание записей в мобильниках. Почему? Почему? Почему? Что произошло с продолжением? О чем она вообще думала в тот момент? На веб-сайте Джорджии Уэллс, который не обновлялся уже десять лет, ответов мы не нашли. На главной странице сайта было сказано, что продолжение «Пути в Лавлорн» будет написано в ближайшее время. На авторской страничке была размещена фотография Джорджии, улыбающейся в камеру, и дана занимающая две строчки биографическая справка: Джорджия Уэллс живет в Портленде, Мэн, вместе с тремя кошками и своими любимыми деревьями.

Но к тому времени, как мы открыли для себя Лавлорн, Джорджия Уэллс уже умерла и обещание написать продолжение было забыто. Но это не мешало нам обшаривать Интернет в поисках хоть каких-то зацепок и попытках собрать по кусочкам сведения о ее жизни.

– Пусть ее сожрал лев, или она упала в канализационный люк, или ее задавил автобус, или из ее мозга высосали кровь пиявки – это не имеет ровно никакого значения. Вы же и сами это знаете – что, разве нет? – И Саммер посмотрела на нас так, словно мы были пятнами менструальной крови на ее белье. Я почувствовала, как к моему лицу приливает кровь. Щелк, щелк, щелк. Стук клавиш компьютера отдавался в моей голове, как сердитые удары кулаком.

Я увидела на лице Миа боль и рассердилась еще больше.

– Не имеет ровно никакого значения? – повторила Миа. – Но это же Лавлорн.

Саммер нахмурилась.

– Не можем же мы играть вечно, – пробормотала она, – снова поворачиваясь к компьютеру.

У Миа отвисла челюсть.

– Мы… что?

Саммер вновь развернулась на стуле. Она вдруг впала в ярость.

– Я сказала, что мы не можем играть вечно, – повторила она, и я увидела, что ее лежащие на коленях руки свирепо сжаты. Костяшки пальцев побелели. – Люди взрослеют. Это же нормально – что, разве нет? Люди когда-нибудь взрослеют. Или ты против этого возражаешь?

– Не кричи на нее, – быстро сказала я, и Саммер на секунду вперила в меня взгляд.

Затем она снова повернулась к компьютеру. Но я услышала, как она повторила это еще раз.

– Все вырастают и взрослеют.

Именно Эшли первой заметила, что в Лавлорне, похоже, не осталось никого, кто был бы намного старше, чем Грегор. Когда она спросила его об этом, он, смеясь, ответил, что с тех пор, как в Лавлорн прибыл Фантом, никому больше не приходится становиться старше, чем они уже были на тот момент.

Эйва, которой всегда хотелось делать то, чем могли заниматься подростки постарше, была совсем не уверена, что ей нравится сама эта идея, но Грегор успокоил ее.

– Так намного лучше, – сказал он. – Знаешь, перемены – это просто синоним разочарования.

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

БРИНН

Наши дни

Двадцать минут спустя мы уже сидим в машине с включенным кондиционером. Миа крепко сжимает руль, как будто пытается провести машину вниз по скользкой ото льда дороге, хотя мы все еще стоим на месте. Эбби откинулась на спинку переднего пассажирского сиденья. С заднего сиденья я могу различить вздернутый кончик ее носа.

– Итак, давайте подведем итог, – говорю я. – О Лавлорне знал кто-то еще, и теперь этот кто-то решает – что? Поиздеваться над нами? Заставить нас думать, будто мы сходим с ума?

– Может быть, – строит догадки Миа. – Может быть, тот, кто это сделал…

– Фантом, – перебиваю ее я.

На сей раз она все-таки оборачивается и с тихим вздохом отпускает руль.

– Что?

– Я не собираюсь и дальше продолжать говорить «кто-то еще» или «тот, кто это сделал», – злюсь я. – Мы можем с таким же успехом дать ему имя. И с таким же успехом назвать его Фантомом.

– Это так предсказуемо, – заявляет Эбби. Ее глаза закрыты. – Откуда мы вообще знаем, что Саммер убил парень или мужчина? А почему не девушка?

– Это определенно был мужчина, – говорю я. – Тебе никогда не доводилось общаться с Саммер. Она была та еще свирепая штучка. Она могла бы выколоть человеку глаза перочинным ножом. А кто-то ведь сумел вырубить ее и протащить по половине поля.

Эбби открывает глаза и еще больше откидывает голову назад, чтобы посмотреть на меня сквозь бахрому ресниц.

– Мужчина или очень сильная девушка, – поправляет она и опять застывает в своей прежней позе.

– Значит, Фантом, – повторяет Миа, делая акцент на этом слове, глядя на меня в зеркало заднего вида с выражением, говорящим: ну что, теперь ты довольна? – Может быть, он хотел, чтобы мы не только чувствовали себя спятившими, но и выглядели так, будто у нас снесло крышу? Может быть, он рассчитывал, что если копы не поверят нам, когда мы расскажем им про Лавлорн – они и впрямь не поверили, – то они уж точно не поверят нам и тогда, когда мы расскажем, что не имеем отношения к убийству.

– Хм-м. – Эбби опять закрыла глаза и сидит, сцепив руки на животе. – Возможно. Но тогда убийце пришлось бы строить сложные планы. Есть и другой вариант.

– Какой? – говорю я.

Она наконец выпрямляется на своем сиденье, садясь так, чтобы видеть одновременно нас обеих.

– Может быть, он просто хотел поиграть. Но уже не понарошку.

Воцаряется долгое молчание.

Я прочищаю горло.

– Оуэн знал про Лавлорн, – замечаю я. – Он единственный, кто…

Миа перебивает меня до того, как мне удается договорить.

– Оуэн не имел возможности прочитать то, что насочиняли мы, – говорит она.

– Насколько нам вообще это может быть известно, – поправляю я ее. Я все еще не сказала ей, что виделась с Оуэном вчера и что он о ней спрашивал. И я по-прежнему не собираюсь этого говорить. Миа точно не из самых верных подруг, так что она не заслуживает одолжений с моей стороны. К тому же это ради ее собственного блага. Она всегда была так уверена, что Оуэн не мог этого сделать, что он никогда бы этого не сделал. Но в отличие от меня она не видела, как он ударил в лицо Элайджу Тэннера, а потом просто стоял и смотрел, пока Элайджа кричал и между его пальцами струилась кровь.

Я никогда не понимала, как она может защищать его даже после того, как он разбил ей сердце. Но ведь я и сама покрывала Саммер после того, как она разбила сердце мне.

– Пожалуйста. – Куда-то подевалась Миа – невинная жертва с ее огромными глазами, дрожащей нижней губой и вечным видом испуганного котенка, забравшегося на дерево и словно говорящего:

«Я же жертва. Я только подыгрывала, это была не моя идея, я ни в чем не виновата». Теперь она изрыгает огонь. – Копам жутко хотелось повесить это убийство на Оуэна. И прокурору, поддерживавшему обвинение, – тоже. Если бы это сделал он, он до сих пор гнил бы в Вудсайде. Но его оправдали, вы этого не забыли?

– Может быть, только потому, что копы облажались, – говорю я, хотя и не могу не признать, что в чем-то она права.

* * *

Хэнк и Барбара Болл живут в одном из коттеджей – просторном сборном тюнингованном с пластмассовым сайдингом и застекленной верандой строении, похожем на все остальные коттеджи, изготовленные для захолустных районов и установленные на участках площадью в два акра в 1970-х годах. Готова поспорить на что угодно, что в набор новоселов входила даже встроенная кормушка для колибри. Это нарочито пейзанское барахло рассчитано на вкусы тех, кто приезжает сюда летом. Хотя я никогда в жизни не видела здесь ни одной колибри.

Я виделась с Саммер в доме Боллов всего несколько раз, но я сразу узнаю знакомый поворот, на котором все еще стоит старый почтовый ящик с вмятиной на боку и выцветшим изображением американского флага. На деревянной табличке, прибитой к стволу березы, от руки намалевано краской только одно слово: Боллы.

Хэнк Болл – еще тот тип, вредный и пугающий до мурашек. Я помню, как один раз мы все зашли в их дом просто затем, чтобы взять рукопись «Возвращения в Лавлорн», и когда я писала в их туалете, то вдруг увидела – я могла бы в этом поклясться, – как через замочную скважину за мной наблюдает чей-то глаз. Саммер потом клялась и божилась, что это была не она.

Подъездная дорога проходит через заросли ежевики и сосен и выходит на участок, на котором стоит коттедж, выглядящий сейчас еще более убого, чем я его помнила. Вокруг все усеяно мусором, поломанной мебелью и брошенными запчастями для машин.

Я помню, что мистер Болл вечно что-то чинил в палисаднике – пытался привести в порядок паршивого вида письменный стол, который никому не пришло бы в голову купить, даже когда он был новым, возился со старинными напольными часами, которые купил по случаю на распродаже домашнего скарба – но, похоже, ему не дано угнаться за тем темпом, с которым вещи приходят в негодность.

За нашим приближением наблюдает рыжий кот, сидящий на перилах террасы, и мне становится не по себе. Нам не следовало сюда приезжать.

Но уже слишком поздно. Еще до того, как Миа успевает заглушить мотор, кот убегает за дом. Секунду спустя на террасу выходит Барбара Болл с посудным полотенцем в руке, ковыляя, как ковыляют старухи, если им пришлось весь день провести на ногах.

И она и в самом деле старуха. Она выглядит куда старше, чем пять лет назад. И куда печальнее.

– Чем я могу помочь вам, девочки… – Узнав нас, она тут же обрывает фразу, и никто долго ничего не говорит.

Наконец Эбби нарушает молчание.

– Залетали ли к вам колибри? – спрашивает она, показывая рукой на кормушку. Я бросаю на нее сердитый взгляд, а она отвечает мне выражением полной невинности.

– В основном тут кормятся белки, – отвечает миссис Болл, не сводя глаз с меня и Миа. Она вешает полотенце для посуды на перила и спешит в нашу сторону, щурясь, как будто хочет удостовериться, что это и впрямь мы и она не перепутала нас с кем-то еще. Или, наоборот, надеется, что это все-таки не мы. – Что вы тут делаете?

Миа сглатывает так громко, что я слышу этот звук. Уверена, когда она решила поиграть в сыщиков-любителей, у нее из головы выскочили все средние главы, в которых и происходят неприятные встречи. Ничего, пусть помучается, лично я не стану ей помогать.

– Я Миа Фергюсон. А это Бринн.

– Я знаю, кто вы такие. – Для такой старой женщины Барбара Болл говорит весьма громко. – Что вы тут делаете?

– Мы надеялись обсудить с вами и мистером Боллом…

– Вы надеялись поговорить с нами? – Она произносит «поговорить с нами», как будто хочет сказать «запугать нас». – Да о чем вам вздумалось разговаривать?

Миа смотрит на меня, словно ища поддержки. Но я только пожимаю плечами. Это была ее идея. Пусть выбирается из этого дерьма сама.

– О-о Саммер, – отвечает Миа.

Миссис Болл опять щурится, как будто пытается разглядеть что-то сквозь густой туман, хотя от нас до нее всего-то несколько футов.

– Все, что мы могли рассказать об этом ребенке, было рассказано нами много лет назад, – шипит миссис Болл. Странно слышать, как она употребляет слово «ребенок», говоря о Саммер, – ведь Саммер верховодила всеми нами и притом абсолютно во всем. Но, разумеется, она и вправду была ребенком. Мы все тогда были детьми. – Думаю, вам лучше уйти.

Миа бросает на меня беспомощный взгляд. И в моей груди начинает разгораться старый темный гнев. Это так несправедливо.

– Она была нашей подругой, – выпаливаю я. – Она была нашей лучшей подругой, и мы всегда хотели одного – добиться справедливости…

– Оставь, Бринн, – тихо просит Миа.

Но уже слишком поздно.

– …а все вокруг относятся к нам, как будто мы какая-то зараза…

– Послушайте, – перебивает меня Эбби прежде, чем я успеваю сказать что-то такое, за что нас, возможно, выгонят с земли Боллов, и вполне возможно, под дулом винтовки. – Миа и Бринн занимались генеральной весенней уборкой. Скоро будет проведена поминальная служба и все такое прочее. Ну, вы сами понимаете. Это самое лучшее время для того, чтобы забыть старые обиды, расстаться с прошлым, ну и так далее в том же духе.

Миссис Болл смотрит на Эбби, словно увидев девочку только сейчас. Взгляд задерживается на юбке Эбби, на ее накладных ресницах, на ее тщательно подкрашенных губах. Внезапно выражение лица старухи делается неуверенным.

– Извините, – говорит она. – Кто вы?

Эбби и ухом не ведет.

– Эбби Блантич. Эбби Би для моих фанатов.

– Фанатов? – чуть слышно повторяет миссис Болл.

– Вы могли бы узнать меня по моим появлениям на Бьютиконах, по вебинарам, которые я веду на YouTube, и по моему сотрудничеству в Инстаграм с «Хаул косметикс»…

Миссис Болл оторопело кивает, и вид у нее такой, будто ее только что стукнули по голове совком лопаты – сомневаюсь, что она хотя бы слышала о YouTube.

– В общем, Миа и Бринн хотели сказать, что они нашли кое-какие старые вещи, которые могли принадлежать Саммер. Генеральная весенняя уборка – ну, помните, я вам говорила? По большей части это всякий хлам. Но если вы хотите что-то забрать…

Это гениальный прием. Боллы явно еще и не брались за весеннюю уборку.

– Какие вещи? – Миссис Болл обращается только к Эбби. Как будто Миа и меня здесь просто нет.

Подруга пожимает плечами с самым небрежным видом.

– Там были кое-какие старые записи, тюбик блеска для губ – блеск мы выбросили, потому что он протух, – и мундштук для какого-то духового инструмента. Ведь Саммер играла в оркестре, не так ли?

Я не могу понять, почему это может иметь хоть какое-то значение – ведь мундштук, который мы нашли в сарае, появился там лишь недавно. Но когда я бросаю на Эбби взгляд, она делает вид, что не замечает его.

– Да, играла, когда нам удавалось убедить ее пойти и поиграть, – говорит миссис Болл. – Но она играла на барабанах. – Затем, секунду спустя, старуха добавляет: – Но мой муж чинит старые инструменты. У него целая коллекция старых духовых инструментов. Возможно, она случайно… позаимствовала его.

В деревьях шелестит ветер и обдувает мой затылок. Может быть, это был мистер Болл? Я уже не помню, почему копы никогда серьезно не рассматривали его в качестве одного из подозреваемых. Это жутко, но все сходится: он просматривал всю ее электронную почту, следил за ней в соцсетях, запрещал ей встречаться с парнями, даже шарил в личных вещах, когда ее не бывало дома – во всяком случае, так говорила сама Саммер.

И тот глаз, который наблюдал за мной в туалете через замочную скважину…

– Все в порядке, миссис Болл, – говорит Миа. Как ни странно, голос ее звучит спокойно. – Нам все было известно о заимствованиях. Мы же знали Саммер, помните?

И тут происходит странная вещь: миссис Болл смотрит на Миа с секунду, ее губы шевелятся, тело напряжено, а затем проходит доля секунды – и она сдается. Она шумно выдыхает воздух, как будто все это время держала его в легких и не дышала. С ее лица сползают все подозрения, смятение и гнев, и оно сморщивается, словно по старым линиям разломов – складкам, в которые въелась печаль. Прямо у нас на глазах она стареет еще на десять лет.

– Да, – говорит она, и даже голос ее звучит устало. – Да, думаю, знали. – Старуха неопределенно машет рукой в сторону уходящей за дом пешеходной дорожки, идущей между горами старого хлама. – Хэнк сейчас должен быть в своей мастерской за домом. Вы можете пойти и спросить его сами.

Мастерская Хэнка Болла имеет примерно такой же размер, как и сам его дом – и, в отличие от остальной части владений, здесь царит безукоризненный порядок. Обе двери на шарнирах раздвинуты, и видна вся мастерская – чистая и светлая, где в идеальном порядке расположены циркулярные станки, верстаки, скамьи, кульманы и полки. Одна стена полностью оклеена бумагой, на ней висят инструменты, а над ними прикреплены этикетки с названиями таких приспособлений, о которых я никогда даже не слыхала.

Еще одна стена сверкает от висящих на ней духовых инструментов – их здесь не одна дюжина. Отполированные поверхности туб, саксофонов, кларнетов отражают лучи солнца, как будто их оставил тут целый духовой оркестр перед тем, как поспешно куда-то сбежать.

Должно быть, мистер Болл занимается и старинными часами, потому что их здесь много, включая часы с кукушкой, остановившиеся в тот момент, когда все их деревянные фигурки оказались снаружи. Вокруг очень чисто и светло. Мистер Болл оседлал скамью и кропотливо возится с напольными часами, вынув из них все составные части, так что они выглядят как пациент на операционном столе.

Он едва поднимает взгляд чтобы посмотреть на нас.

– Чем я могу вам помочь? – Вот и все, что он говорит. Можно бы даже было подумать, что он не знает, кто мы такие. Но это невозможно.

Все знают, кто мы такие – по крайней мере, кто мы такие, по их мнению.

Миа подхватывает трепотню Эбби о весенней уборке и о найденном мундштуке. Надо отдать ей должное – хотя прежде врунья из нее была никакая, она вполне успешно справляется с делом.

Хэнк продолжает молча работать – его короткие толстые пальцы, изуродованные артритом, двигаются на редкость изящно. Я пытаюсь представить себе, как эти пальцы сжимают камень и бьют им по затылку Саммер. Но я вижу – и видела всегда – только тень, приставшую к ее спине, как какой-то чудовищный плащ и втягивающуюся ей в горло, когда она пытается закричать.

– Возможно, он и впрямь был частью одного из моих духовых инструментов, – говорит он наконец. – Но теперь это уже не важно, верно? Никто не хватился его за целых пять лет. Можете выбросить вместе со всем остальным. – Он наконец выпрямляется и вытирает ладони о джинсы, но не встает со своей скамьи. – Мы вообще не держим у себя ничего, до чего она дотрагивалась. Барбаре не нравится держать в доме ее вещи. Так что вы можете спокойно отправить все в утиль. – У него темно-карие глаза, прячущиеся под широченными кустистыми бровями, словно насекомые, скрывающиеся в гуще травы. – Не могу поверить, что вы явились сюда только из-за подобного старого хлама.

И я вдруг вспоминаю тот момент в туалете, когда спустила брюки до лодыжек. Вспоминаю треск половицы у двери в туалет и моргающий глаз в замочной скважине. Глаз был голубой.

– Саммер при вас когда-нибудь упоминала о девочке по имени Лилиан Хардинг? – спрашиваю я. Как ни странно, из-за того, что все эти годы назад за мной подглядывал не он – то, что это, должно быть, была сама Саммер, сделавшая это то ли в шутку, то ли для того, чтобы меня напугать, то ли из обоих этих побуждений – мне хочется повесить ее убийство на мистера Болла не меньше, чем прежде, а, наоборот, больше. Я внимательно слежу за его реакцией, но он и бровью не ведет.

– К Саммер сюда никогда не заявлялись никакие девочки, кроме вас, – говорит он. – Однако мне несколько раз приходилось выгонять отсюда парней, игравших в американский футбол. Саммер совсем вскружила им голову. Они были готовы перегрызть из-за нее друг другу глотки, дрались, как будто она была спортивным трофеем. Готов поспорить, что из-за этой своей свары они точно проиграли одну-две игры. – Он покачал головой. – Я ей говорил, чтобы она не гуляла с парнями, которые были старше. Она хоть понимала, чего они от нее хотели? Я говорил ей, что она влипнет в историю и накликает на себя беду. И вот, вот что случилось. – Он произносит это с внезапным ожесточением, и я чувствую, как стоящая рядом со мной Миа напрягается. Меня тянет взять ее за руку и сказать, что все будет хорошо. Но я напоминаю себе, что больше не в ответе за Миа. – Она доигралась и погибла.

– Вы говорите так, будто это она была виновата в том, что ее убили, – злюсь я. – Будто вы считаете, что она это заслужила.

Он встает. Упирается обеими руками в свою рабочую скамью и поднимается на ноги. На секунду возникает смутный страх, что сейчас он бросится на меня, чтобы побить.

Но он просто медленно, прихрамывая, выходит на солнце. Идя, он немного приволакивает левую ногу. Как и его жена, мистер Болл, похоже, постарел за последние пять лет на два десятилетия.

– Нет, она этого не заслуживала, – говорит он уже тише. – И это была не нее вина. Ей пришлось ох как несладко. Мамаша выгнала девочку на улицу, когда ей стало не хватать денег на наркотики и алкоголь. И ее футболили из одного паршивого места в другое. Это были по-настоящему паршивые места, и люди там оказались хуже некуда.

Меня захлестывает воспоминание: Саммер смотрит вперед спокойным взглядом в то время, как ее щека краснеет от удара моего кулака. Тогда я ударила ее в первый и единственный раз. Это был первый и единственный раз, когда я вообще кого-то ударила кулаком.

– Но своим поведением она определенно не облегчала себе жизнь, – продолжает он. – Вся эта ложь, все эти кражи. И шашни со всеми этими парнями: Джейком, Хитом, и этим малым Оуэном, которых допрашивала полиция, и один бог знает с кем еще. Мы думали, если дадим ей настоящую семью…

– Ага, конечно, – говорю я, складывая руки на груди. Кот все еще прячется в тени, и мне совсем не нравится его вид. Он здорово напоминает их старого кота, Бандита, которого Саммер ненавидела всеми фибрами души. – И вы шпионили за ней, просматривали ее электронную почту и практически держали дома взаперти…

Миа бросает на меня злой взгляд и бормочет:

– Бринн.

Но мне плевать. Кто-то убил Саммер. Кто-то втащил ее в круг, выложенный из камней, и принес в жертву. И мне надоело видеть лицо этого убийцы только в моих снах – зияющую дыру, которая превращается в туман, как только я просыпаюсь.

– Ей нужно было дать твердые правила. Ее жизнь следовало организовать. Она всю жизнь росла без надзора. Никому никогда не было никакого дела до того, где она находится или с кем общается. Вы думаете, забота о ребенке в этом и состоит? В том, чтобы позволять ему делать все, что ему заблагорассудится? – Он задирает голову, и я вспоминаю, как Саммер делала то же самое, хотя она и была на два дюйма ниже меня самой. И разве мы с Миа вели себя с Саммер не так, как говорил сейчас он? Мы позволяли ей делать все, что ей заблагорассудится – и с нами самими, и со всеми остальными. – Вы можете думать что хотите. Но эта девочка была нам дорога. Мы заботились о ней и собирались заботиться и впредь. И мы попытались это сделать.

Новый кот Боллов крадучись выходит на солнцепек и начинает кататься по земле. Он наблюдает за мной. И его хвост ходит ходуном.

– В тот день, когда она погибла, я был в Берлингтоне. Занимался оформлением бумаг по ее удочерению. – Он произносит это так тихо, что мне едва удается его расслышать. – Мы собирались сказать ей об этом вечером.

Неудивительно, что полиция ни в чем не подозревала мистера Болла. Я чувствую себя идиоткой. Полной дурой. И вижу, что Миа чувствует себя так же. Ее кожа приобрела оттенок старого сыра. Даже Эбби явно смущена.

– Простите, что заставили вас потратить на нас время. – Миа говорит это почти шепотом. И не смотрит на меня.

– Ничего. – Мистер Болл, щурясь, глядит на нас обеих. Затем добавляет: – Знаете, мне всегда было вас жаль, вас обеих, девочки. Что бы там ни говорили, я всегда знал, что вы этого не делали. Это было исключено.

Его слова бьют меня под дых, вышибая из легких весь воздух.

– Вы ведь всегда во всем плясали под ее дудку, верно? – Он явно имеет в виду нас обеих, хотя, когда говорит это, смотрит на меня одну. – Что ж, именно такой она и была.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Затем он наконец переводит взгляд на Миа.

– Простите, что ничем не смог вам помочь. – Он печально улыбается. – Но вы же знаете поговорку: «Не буди лиха, пока лихо спит».

Грегор был самым лучшим проводником, которого Эйва, Эшли и Одри могли только пожелать. Он чрезвычайно гордился Лавлорном и знал его историю со времен Первоначальных Фей-Близнецов, которые так ожесточенно сражались за владение миром, что разорвали его надвое, сотворив небо и землю.

– Что означают эти цветы? – Одри указала на домик, перед которым в палисаднике росла одна-единственная белая лилия. Это был уже четвертый раз, когда она видела перед домом такой цветок, растущий в одиночестве.

– Эта лилия – знак уважения, – ответил Грегор. – Она означает, что в живущей здесь семье родился Спаситель или Спасительница – то есть ребенок, которого забрал Фантом.

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

БРИНН

Наши дни

– Ничего себе. – Только это я и могу сказать, когда Миа открывает парадную дверь своего дома.

На ее щеках вспыхивают два розовых пятна.

– Я же говорила тебе, что здесь не убрано, – произносит она, ставя вертикально латунный подсвечник, который, поскольку стоял на горе бумаг, венчающих стол в прихожей, наклонился и упал на бок.

– Да, но ты не говорила мне, что здесь… – Видя лицо Миа, я в последний момент спохватываюсь и вместо того, чтобы сказать: «такая помойка», выдавливаю – настолько не убрано.

Когда мы были младше, дом Миа мне по-настоящему нравился. Я его даже любила. На книжных полках здесь стояли настоящие книги, а также смешные деревянные фигурки цыплят, одетых и играющих на гитарах. Было видно, что в выдвижных ящиках шкафов лежат настоящие матерчатые столовые салфетки. На подоконниках были расставлены маленькие коллекции блестящих кристаллов розового кварца. Я не знала даже названий половины тех вещей, которые имелись в доме Миа – все это было похоже на штуки из какого-то старого научно-фантастического фильма. Декантер! Счеты! Трехногая настольная подставка! Устройство для молекулярного переноса! И мать Миа постоянно покупала все новые и новые вещи. Но эта тяга к приобретательству явно вылилась в психическое расстройство. Сейчас вид у дома Миа такой, будто каждая из имевшихся в нем вещей умножилась в семь раз.

– Смотри на мой дом как на незавершенное строительство, – говорит Эбби, когда мы направляемся к лестнице, протискиваясь по узкой ленте пустого пространства, по бокам которой громоздится годами копившийся мусор. – К началу следующей недели в этом месте будет чисто, как в дзен-буддистском храме.

Я почему-то в этом сомневаюсь. Даже лестница завалена хламом, хотя в некоторых местах я вижу свидетельства того, что Миа и вправду здесь убиралась – там и сям видны участки утратившего свой первоначальный цвет ковра.

– И это только временно. – Миа держит спину, как будто та деревянная – она явно обижена. И не смотрит на меня. – Только на эту ночь, верно?

– Верно, – быстро говорю я. Именно так я ей и сказала: если завтра мою мать еще не выпишут из больницы, за мной приедет сестра. И я перестану ей досаждать.

Почему от лжи столько мороки? Потому что она имеет тенденцию множиться, расползаться. В отличие от всего остального дома комната Миа так же чиста, как зал ожидания в аэропорту. Ковер бежевый и приятно пахнет пятновыводителем. На письменном столе нет ни пятнышка, и на нем стоят только ее айпад и стеклянная банка, в которой она держит ручки. Покрывало на кровати бледно-розовое, а спинка в изголовье сделана из массива дерева. На полу ничего не валяется: ни единой туфли, монетки или носка.

Но некоторые вещи здесь совсем не изменились, например, кружевные занавески на окне, нарезающие солнечный свет на ажурные узоры, и шеренга ароматических свечей, стоящих на книжной полке над кроватью Миа. Кружка на прикроватной тумбочке, на которой написано «Чтение сексуально» и в которой она хранит свои очки. Лампа в форме балерины.

– А теперь что не так? – говорит Миа, и до меня вдруг доходит, что я неподвижно простояла в дверях по меньшей мере пять секунд.

– Ничего. – Чувствуя, что почти готова заплакать, я бросаю большую спортивную сумку на пол и, наклонившись над ней, начинаю разглядывать немногочисленные фотографии, оправленные в аккуратные рамки и развешанные на стене. Почти на всех фотографиях изображены Миа и Эбби, и большая их часть сделана в одной и той же комнате – судя по похожим на шкуру зебры термоядерным обоям, ярко-розовым занавескам и постерам, на которых изображены машины времен промышленной революции, это, должно быть, комната Эбби. Эбби и Миа в ярких боа из страусовых перьев и цилиндрах. Эбби и Миа, лежащие вместе поверх покрывала на кровати. Эбби и Миа, одетые в одинаковые футболки. Я чувствую острый укол зависти – я уже давно ни с кем не была настолько близка. Я не была настолько близка даже с теми девушками, с которыми успела переспать.

На последней из фотографий, снятой на фоне горы Независимости, между Эбби и Миа стоит женщина с темно-русыми редкими растрепанными волосами.

– Кто это? – спрашиваю я.

– О. – На лице Миа мелькает выражение неловкости. – Это миссис Пиннер, наша частная преподавательница. – Она садится на кровать. Все, что делает Миа, каждое ее движение выглядит грациозным и выверенным. Она никогда не плюхается, не сутулится, не ходит, раскачивая бедрами, и не сидит развалившись. Она сидит прямо, ходит изящно и горделиво и умеет вращаться вокруг своей оси. Честное слово, я даже ни разу не слышала, как она отрыгивает воздух. – Мама пробовала отправить меня учиться в школу Пресвятой Марии, полагая, что там мне будет лучше. Но лучше не стало. Все обзывали меня ведьмой и засовывали в мой шкафчик и вещи сэндвичи с испорченным тунцом. Я долго просила ее перевести меня на домашнее обучение, и в конце концов мама согласилась. Мы с Эбби занимаемся вместе, когда она не в отъезде.

Значит, Миа не пришлось возвращаться в Объединенную школу Твин-Лейкс. Как и Оуэну. Ей не пришлось сидеть в тех же классах, в которых мы сидели вместе с Саммер, или есть в одиночку за тем же столом в кафетерии, за которым мы обедали. В том, что на меня смотрели как на предполагаемую убийцу, был только один плюс – никто мне не мешал. Но это, разумеется, означало также, что у меня вообще не было друзей. Интересно, что сказала бы Миа, если бы узнала, что я даже точно не знаю, в каком сейчас классе учусь.

– А у тебя какая отмазка? – спрашиваю я, поворачиваясь к Эбби.

Она достает из сумочки пакетик жевательных конфеток «Твиззлерс».

– Я слишком знаменита, – буднично говорит она и разрывает пакетик зубами. – Все эти Бьютиконы и ВидКоны, а также прочие фестивали и недели моды здорово мешают регулярным школьным занятиям. А сверх того меня постоянно отвлекают на фотосессии.

Я изумленно уставляюсь на нее.

– Я думала, модели должны быть худыми или очень стройными.

– О нет. У нас бывают самые разные фигуры, разные размеры одежды и цвета кожи. – Она вскидывает брови. Ее волосы выкрашены в полоски платинового, золотистого и фиолетового цвета, но брови остались темно-русыми, идеальной формы, точно два небольших полумесяца. – Думаю, так же, как и у убийц.

Я напрягаюсь.

– Я не убийца.

– Ну ладно, согласна. Как скажешь, – И Эбби пожимает плечами.

Я смотрю на Миа, надеясь, что она мне поможет, но она стоит на четвереньках, ища что-то нервно под кроватью.

К счастью, как раз в этот момент Миа находит то, что искала, и вылезает на свет божий, держа в руках толстый пыльный фотоальбом. Я узнаю его сразу. Это ее Дневник Заучки. Миа собирала все свои написанные на «отлично» контрольные, все хвалебные отчеты об успеваемости, все удавшиеся работы по искусству и все эссе, получившие оценку А+ еще с того времени, когда ходила в детский сад. Все это оказывалось в ее Дневнике Заучки.

То есть так было раньше. Судя по покрывающему обложку альбома толстому слою пыли, она бросила вести летопись своих достижений. Почему-то мне от этого становится грустно.

– Уверяю вас, ответ в самой книге, – говорит Миа. – В книге и в том, что мы написали потом, в «Возвращении в Лавлорн».

– Так значит, вы написали сиквел? – Эбби явно впечатлена. Интересно, насколько хорошо ей известно содержание книги самой Джорджии Уэллс. Как это ни странно, я снова ощущаю укол зависти – Миа стольким делится с Эбби. У Миа есть кто-то, с кем можно делиться всем.

– Это фанфик. В основном его писала Саммер, – говорит Миа и тут же поправляется: – Вернее, так думали мы. Но теперь я думаю, что ей кто-то помогал.

– Точно. Тот же самый человек, который оклеил сарай обоями. Тот, который хотел превратить Лавлорн в реальность. – Эбби хмурится, дергая себя за челку, прямую, густую, как у какой-нибудь девицы из пятидесятых годов. – Фантом.

– Фантом… – повторяет Миа, кусая по своему обыкновению нижнюю губу. Она поворачивается ко мне. – Знаешь, в этом что-то есть. Надо об этом подумать. Саммер была одержима Фантомом. Именно поэтому и хотела написать сиквел. Чтобы рассказать историю Фантома.

– И чтобы исправить концовку первоначальной книги, – добавляю я.

– И чтобы исправить концовку первоначальной книги, – соглашается Миа.

– Но почему? – спрашивает Эбби. – Что не так с этой концовкой?

– А то, что она не закончена, – поясняю я. – Книга обрывается на середине предложения. Дичь какая-то. Впечатление такое, будто Уэллс писала, писала, и вдруг кто-то пришел и отрубил ей голову.

Миа бросает на меня взгляд, как бы говоря глазами: давай оставим эту тему.

– Я хочу сказать, что Саммер боялась Фантома. Поэтому и хотела принести ему жертву. Дать ему нечто такое, что его ублажит, – поясняет она, поворачиваясь к Эбби. – Какой-то дар. Саммер считала, что это заставит Фантома держаться подальше.

Когда Миа смотрит на меня, внезапно всплывает воспоминание о том дне – о том, как мы взобрались по холму на длинное поле, как увидели Саммер, которая стояла, одетая в платье, едва доходившее ей до колен, и прижимала к груди то, что нам показалось какой-то тряпкой.

– Если в реальной жизни кто-то вызывал у нее страх и она не знала, как еще это выразить… – говорит Эбби и замолкает.

Я пытаюсь понять, что это может значить. И мой мозг раз за разом отчаянно отбивается от единственного очевидного вывода. Возможно, мне так хорошо удается отрицать очевидное, потому что я столько времени провела среди наркоманов. Первый этап – это признать, что у тебя есть проблема.

– Ты полагаешь, что убийца помогал ей писать продолжение «Пути в Лавлорн», – наконец выдавливаю из себя я, и это утверждение, а не вопрос. – И думаешь, что они оставили… зацепки.

– Это возможно, – говорит Эбби, большим пальцем подталкивая вверх очки на переносице. – Писатели неосознанно вписывают в свои произведения себя самих. Придуманные ими ландшафты – это часто трансформация мест, которые они хорошо знают. Точно так же, представляя себе инопланетян, мы невольно рисуем их в своем воображении похожими на людей. Психологи называют это «переносом».

– Спасибо тебе, Википедия.

– Это не просто возможно, а вероятно, – подытоживает Миа. – Подумайте сами. Работая над фанфиком, мы все время черпали вдохновение в образах реальных людей. Ведь именно так мы придумали Великана-людоеда. Ты хотела вписать в повествование мистера Дадли после того, как он застукал тебя за подсказкой.

– Я не подсказывала, – возмущаюсь я. – Я говорила Кайлу Хеннингу, чтобы он перестал нарочно дышать мне в шею.

– Как скажешь. – Миа закатывает глаза. – Кто-то оклеил сарай обоями. Кто-то сделал из него клуб. А потом кто-то уничтожил все это за одну ночь. Мы это не придумали. Это реальность. – Она сцепляет руки на коленях, и тут я понимаю, что ей необходимо, чтобы это было правдой. Ей нужно не только доказать, что она невиновна, но и узнать, кто виновен, и доказать его вину.

Возможно, это нужно и мне. Чтобы оставить прошлое позади и пойти дальше. Чтобы стать свободной.

Вот что еще говорится на одной из табличек в реабилитационном центре «Перекресток»: «Иди сам, или тебя потащат насильно».

– Ладно, согласна, – говорю я, и Миа шумно выдыхает, точно долго задерживала дыхание. – Согласна, – повторяю я. – Но даже если в тексте фанфика и впрямь содержатся зацепки, то какая нам от этого может быть польза? Ты же слышала, что сказал мистер Болл. Он выбросил в мусор все, что принадлежало Саммер, после того как полицейские забрали необходимые улики. Ничего не осталось.

Миа качает головой. Ее глаза загораются. На секунду мне кажется, что сейчас она улыбнется.

– Вовсе нет, – говорит она. Она сидит на полу по-турецки, кладет тяжелый альбом себе на колени и начинает листать его. – Саммер не давала нам держать при себе «Возвращение в Лавлорн», – объясняет она Эбби. – Она всегда желала быть единственной. Экземпляр рукописи был только один, это тетрадь со множеством страниц-вкладышей, на некоторых из них текст напечатан, на других написан от руки.

– Ничего себе. – Эбби морщит носик, глядя, как Миа листает покоробившиеся страницы альбома с прикрепленными к ним старыми внеплановыми контрольными, выполненными на «отлично», работами, обклеенными множеством стикеров. – Это так старомодно.

– Первая книга о Лавлорне была написана от руки в начале 1960-х годов, – говорит Миа. – Саммер считала, что писать от руки – это более аутентично. Кроме того, ей приходилось делить компьютер со своей патронатной семьей, а они вечно за ней следили.

– Она считала, что они даже научили кота читать, – добавляю я и тут же жалею о своих словах, потому что Миа вздрагивает.

Она говорит уже более тихо:

– Она хотела, чтобы Лавлорн оставался только нашим достоянием. Она хотела, чтобы он принадлежал нам.

– Во всяком случае, так считали мы, – поправляю ее я. И едва не добавляю: Но Оуэн знал. Миа все ему рассказала. Он знал, что мы любим играть в Лавлорн. Но я не говорю этого вслух. Его имя висит в воздухе между нами, словно неловкость из-за произнесенного кем-то грубого замечания. Мы не забываем о нем никогда, его имя незримо присутствует в нашем сознании, вплетаясь в ту тайну, которой покрыто и само убийство, и все то, чего мы еще не знаем.

Миа отодвигается от меня.

– Как бы то ни было, главное состоит в том, что Саммер все время держала эту тетрадь у себя. Если кто-то из нас двоих что-то сочинял, мы должны были отдавать написанное Саммер, чтобы получить ее одобрение. Если написанный кусок ей нравился, она вкладывала его в тетрадь.

Я сажусь на кровать Миа, не обращая внимания на то, как она хмурится, словно боится, что это придаст неприятный запах покрывалу. Вероятно, так оно и будет. От меня воняет.

– Саммер была одержима этим сиквелом. Она считала, что у нас, возможно, даже получится его опубликовать. Сейчас это кажется глупым. – Бледно-розовое покрывало на кровати Миа простегано нитками, образующими петли и завитки. В некоторых местах прошивка начала рваться, и я дергаю одну из торчащих ниток, жалея о том, что прошлое не похоже на эту простежку и что нельзя просто потянуть за ниточку, пока стеганый узор не разойдется и ты не сможешь начать все заново.

– Это вовсе не кажется глупым, – говорит Эбби. – Ведь Лавлорн – это все, что у вас имелось.

Она, конечно, попала в точку. Лавлорн действительно представлял собой все, что у нас имелось. Миа была самой умной из нас трех, а Саммер – самой красивой. Я же была общительной. Но по сути, все мы были одиночками. Остальные девочки ненавидели Саммер, обзывали шлюхой, писали на шкафчике всякие гадости, крали ее спортивную одежду и бросали в мусор или поливали кетчупом, как будто это менструальная кровь. Миа так боялась разговаривать на людях, что в течение многих лет не произносила ни слова, даже когда ее вызывали отвечать, и за это все время отправляли к директору как нарушительницу дисциплины. Она всю жизнь училась в одной и той же школе, но все равно почти никто в этой школе не знал, кто такая Миа Фергюсон. Единственным человеком, который был с ней добр и который мог заставить ее говорить, местный начинающий психопат, Оуэн Уолдмэн – и так продолжалось, пока не появилась Саммер. Как-то раз Миа сказала мне, что начала заниматься балетом именно потому, что не могла говорить вслух. Танец был для нее единственным способом коммуникации.

А я вечно попадала в неприятности с тех самых пор, как Уилл Хармон обозвал меня нищебродкой из трейлера, хотя мы жили вовсе не в трейлере, а в настоящем доме. Но он знал, что нам не хватает денег, и видел, как моя мать работает ночами на заправочной станции – это было до того, как она нашла работу в администрации больницы, той самой, где моя сестра сейчас проходит обучение в клинической ординатуре.

В начальной школе я дралась почти в каждом классе. Я просто не могла не выплескивать свой гнев, давая волю кулакам. А когда мальчишки стали слишком крупными, чтобы вступать с ними в драки, гнев поселился в моих голосовых связках, поэтому часто бранные слова, слетавшие с моих уст, словно вырывались помимо моей воли, сами собой.

Я ничего не могла с собой поделать. Когда я злюсь, все мое тело словно охватывает огонь. Оно горит, треща и разбрасывая искры. И тогда мне кажется, будто пылает весь мир.

Но, сойдясь на почве игры в Лавлорн, мы отлично подошли друг другу, и каждая из нас получила свою роль. Саммер была принцессой, прекрасной и непонятой. Миа была самой хорошей из нас трех, милой сестрой, голосом разума. А я была их мечом, их рыцарем, гордой защитницей чести.

– В феврале того года, когда погибла Саммер, я взяла у нее несколько страниц. – Миа отводит взгляд, кусая нижнюю губу, словно опасается, что я начну ей выговаривать. – Мы спорили из-за одной сцены…

– Из-за какой сцены? – невольно спрашиваю я.

– Из-за сцены турнира, – отвечает она. – Мы спорили о том, должен ли Грегор победить в своей схватке с великаншей. Саммер считала, что убить великаншу и спасти жизнь Грегора должен Фантом. Но я… ну, пусть это звучит глупо, но я хотела, чтобы Грегор заслужил хоть толику уважения, вы меня понимаете?

Пока она говорит это, я словно проваливаюсь в яму и приземляюсь в седьмом классе, когда мы втроем сидели в этой самой комнате и спорили о том, что Джорджия сделала, а чего не сумела сделать в первоначальной книге, о том, почему она пустила всю книгу псу под хвост, закончив ее именно таким образом или же вовсе не закончив, и о том, как сделать наш сиквел даже лучше, чем оригинал.

– Думаю, я просто разозлилась из-за того, что все всегда решала Саммер. К тому же Грегор – один из самых удачных персонажей, – говорит Миа, поворачиваясь к Эбби, а та ищет поддержки у меня.

– Это верно, – подтверждаю я. – Хотя моим любимцем всегда был Ферт. Это кентавр, – поясняю я, когда Эбби устремляет на меня вопросительный взгляд. – В конце первой книги он ездит по Лавлорну, поднимая всех на борьбу за изгнание Фантома. Он бунтарь.

Впервые за весь этот день Миа улыбается мне. У нее чудесная улыбка, преображающая ее лицо.

– Ферт тоже очень хорош, – соглашается она. – В общем, как я уже говорила, я забрала у нее несколько страниц. Я собиралась внести кое-какую редакторскую правку, чтобы потом вернуть их ей.

– Но ты этого не сделала.

Улыбка на лице Миа гаснет.

– У меня просто не было такой возможности. Два дня спустя Саммер объявила нам, что не хочет больше играть. С тех пор она больше не возвращалась в Лавлорн, во всяком случае, не с нами. До того самого дня…

– А что произошло в тот день? – спрашивает Эбби, снова поправляя на носу очки. – Я хочу сказать, что произошло на самом деле?

– Ой, да брось ты, – бешусь я. – Не говори, будто не посмотрела информацию в Интернете.

– Нет, не посмотрела, – отвечает она таким искренним тоном, что я сразу же начинаю чувствовать себя виноватой. – И вообще я спрашиваю вовсе не о том, что появляется в Сети. Разве вам никто не говорил, что нельзя верить всему, что можно прочитать в Интернете?

– Давай не будем говорить об этом сегодня, Эбби, хорошо? – Миа обнимает руками колени, и вид у нее вдруг делается совсем усталый. – Мы объясним тебе все в какой-нибудь другой день.

Эбби тут же вскидывает обе руки, будто говоря: я всего лишь пытаюсь помочь.

– Ну хорошо, Миа. – Я встаю с кровати и сажусь рядом с ней на пол. – Давай посмотрим, что у тебя есть.

Она показывает три страницы, аккуратно исписанные почерком Саммер. И я сразу же понимаю, что она имела в виду, когда сказала, что Саммер кто-то помогал. На страницах нет ни единой ошибки, ни одного зачеркнутого или хоть сколько-нибудь измененного слова. Впечатление такое, будто Саммер списала этот текст у кого-то еще. Почему я не разглядела этого раньше?

Эбби тоже наклоняется над листками, оказываясь рядом со мной, и меня застает врасплох ее неожиданная близость и исходящий от нее аромат лаванды.

– Хорошо, объясните мне, что это значит, – просит она. – О чем именно я читаю? Что значит весь этот текст про амфитеатр?

– Идея амфитеатра принадлежала Саммер, – поясняю я. – В первоначальной книге ничего не говорится о том, откуда в Лавлорне появился Фантом. Так что здесь о том, откуда он взялся. Вот мы и придумали амфитеатр, где должны происходить кровавые схватки.

– Саммер любила вплетать в повествование реальных людей и реальные места, – добавляет Миа. – Это что-то вроде шуток, понятных только нам. Так что великанша была списана с миссис Марстон, нашей учительницы математики. Мы назвали эту великаншу Марципан и написали, что у нее имелись бородавка на лбу и лохматые рыжие волосы. Такие вот отличительные черты.

– Значит, если впервые Фантом появляется в амфитеатре и именно Фантом предполагаемый убийца Саммер, то это важно. – Эбби продолжает какое-то время молча читать текст, глядя поверх моего плеча. – А что насчет домовиков?

Я невольно улыбаюсь.

– Их тоже придумала Саммер, – говорю я. – Они представляют собой глупый надоедливый народец, произошедший от фей, и голоса у них писклявые и визгливые.

– Когда они сильно возбуждаются, от их голосов может лопаться стекло, – добавляет Миа. – И они своими криками подбадривают участников поединков во время турниров.

Эбби смотрит на Миа, потом на меня и опять переводит взгляд на Миа.

– Кровавые соревнования и группа поддержки, состоящая из бездумных писклявых особ? По-моему, это очень похоже на местный стадион для игры в американский футбол.

Минуту я смотрю на нее, не в силах произнести ни слова.

– Стадион для игры в американский футбол, – медленно говорит Миа и снова расплывается в улыбке. – Ты гений, Эбби.

– Элементарно, Ватсон, – взмахнув рукой, отвечает Эбби.

– Игроком в американский футбол был Джейк Гински. Он аутфилдер.

– Аутфилдер – это из бейсбола, – говорит Миа.

– Как скажешь. Он был третьим крайним от центра в линии нападения.

– Кто такой Джейк Гински? – спрашивает Эбби. Она все еще сидит слишком близко от меня, так близко, что я могу видеть влажный блеск ее губ, и я передвигаюсь назад, прислоняясь спиной к кровати. – Джейк Гински, – говорит Миа. – Он встречался с Саммер несколько месяцев. Вроде бы.

– Не вроде бы, а точно, – выпаливаю я, вспомнив тот раз, когда мы сидели с Саммер в машине и она посмотрела на меня, как будто я была кем-то посторонним.

Миа вздыхает.

– Но в январе они расстались. К тому же копы установили, что у него было алиби. Он в момент убийства тусовался с несколькими другими девятиклассниками, игроками той же команды.

В моей голове звучит тревожный звоночек. Что-то здесь не так.

Эбби встает с пола.

– Ну ладно, – говорит она. – Давайте отправимся туда.

– Куда? – недоуменно моргнув, спрашивает Миа.

– В амфитеатр, – отвечает она, как будто это нечто само собой разумеющееся. – Мы можем потереться в раздевалках и заглянуть под трибуны.

– И что же, по-твоему, мы можем там найти? Следы окровавленных рук? Ведь речь идет о том, что произошло пять лет назад.

– Ну мы же должны с чего-то начать, что, разве нет? – Эбби скрещивает руки на груди. – Ведь это единственные страницы, которые у тебя остались, верно? Если Саммер оставила зацепки относительно того, кто мог ее убить, в «Возвращении в Лавлорн», то логично было бы начать с амфитеатра. Может, вы там что-то заметите. Во всяком случае, так бывает в детективах.

– Это тебе не какой-то там детектив, – говорю я. – Это реальная жизнь.

Но Эбби уже направляется к двери.

– Как скажешь, Нэнси Дрю[10].

Эйва уставилась на него, раскрыв от удивления рот.

– Ты хочешь сказать, что Фантом ворует детей?

– О нет, – ответил Грегор, явно шокированный. – Это вовсе не так. Спасители и Спасительницы идут на это добровольно. Это великая честь. Видишь ли, Фантом оберегает нас. Он делает так, что урожаи всегда обильны, а дожди никогда не бывают ни слишком сильными, ни слишком скудными. Фантом хранит нас от войн и голода. Фантом прогнал Жнецов, так что теперь никому нет нужды стареть. Фантом обладает великим магическим даром.

– Тогда я не понимаю, – пробормотала Эйва, сморщив нос.

Грегор недоуменно моргнул.

– Это обмен, – сказал он, словно говоря о чем-то само собой разумеющемся. – Один ребенок за один урожай.

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

МИА

Наши дни

Старшая школа Твин-Лейкс отделена от Объединенной, включающей в себя начальную и промежуточную школы, просторным участком, на котором находятся поля для игры в европейский футбол и лакросс, идущая по кругу красноватая беговая дорожка и стадион для игры в американский футбол, выделяющийся на фоне зеленой травы подобно космическому кораблю пришельцев.

Когда мы заезжаем на парковку, я с удивлением вижу, что она почти полностью забита машинами: ну да, конечно, я совсем позабыла про сегодняшнее шество в честь Дня независимости.

– О боже, – бормочет Бринн. – Все празднуют и веселятся. Только этого нам не хватало.

Каждый год четвертого июля сотни детей и подростков от пяти до восемнадцати лет проходят толпами мимо самодельных разукрашенных платформ на колесах и фигур в маскарадных костюмах, представляющих различные местные фирмы, начиная путь от своей школы и доходя до беседки в парке на углу Еловой и Главной улиц. Меня удивляет то, что в этом году традиционное шествие не отменили – ведь его участникам придется обходить валяющиеся на земле отломанные сучья и шлепать по канавам, полным дождевой воды. Но с другой стороны, разве это не наилучший способ отпраздновать обретение независимости Америкой, этой землей свободных, обителью храбрых.

– Давайте заедем со стороны спортзала, – говорит Эбби. – За тренажерным залом обычно бывают свободные парковочные места.

– Не знаю, – сомневаюсь я. – Возможно, поехать сюда сегодня – это неудачная мысль. Мы могли бы явиться на стадион и завтра.

– Нет, это отличная мысль, – возражает Эбби. – Сегодня нас никто и не заметит. Мы смешаемся с толпой.

Это вряд ли. Бринн и я самые ненавидимые персоны в Твин-Лейкс.

Рядом с кафетерием толпа девочек, не достигших еще тринадцати лет и одетых в одинаковую униформу, вращает жезлы и делает перевороты колесом. Откуда-то издалека слышится разноголосый шум настраиваемых музыкальных инструментов. На поросшем травой участке, который отделяет невзрачный трейлер, посвященный учебному предмету «основы безопасной жизнедеятельности», от офисов администрации, какая-то женщина пытается заставить своего сына облачиться в маскарадный костюм. Я не понимаю, что должен означать этот костюм, но, судя по пришитым к нему многочисленным рукавам, это какой-то жук.

– Стало быть, твоя мать здесь преподает? – Бринн наклоняется, облокотившись на спинку одного из передних сидений. От нее пахнет моим шампунем. Прежде чем мы вышли сегодня из дома, она настояла на том, чтобы принять душ и переодеться, хотя и снова нацепила на себя те же самые потрепанные джинсы в облипку. Но на этот раз она хотя бы надела свежую футболку, черную, с надписью «Годзилла грядет», сделанной серебристыми буквами самого зловещего вида. Бринн, как всегда, имеет непринужденный вид, и не просто непринужденный, а такой, будто сама идея о том, что человеку нужно напрягаться, была придумана для других людей, куда менее крутых, чем она. Для таких людей, как я.

– Ага. Музыка, – говорит Эбби. Она набирает что-то на своем смартфоне, потом отвлекается. – Кстати, с Лилиан Хардинг мне не повезло.

– С кем, с кем? – уточняет Бринн.

– С Лилиан Хардинг. Помните тот мундштук для двойной валторны, который мы нашли в сарае? Я погуглила Лилиан Хардести, которая жила в Твин-Лейкс, Вермонт, и могла быть связана с убийством Саммер. Впрочем, это жалкая попытка, имеющая мало шансов на успех. Давайте остановимся здесь.

На траве перед входом на стадион для игры в американский футбол рядом со скамейками для пикников толпится собирающийся пуститься в путь марширующий оркестр, состоящий из сорока музыкантов в возрасте от восьми до восьмидесяти лет. Все они гудят, дудят, играют в барабаны, причем у каждого из них свой ритм. Когда мы выходим из машины, Бринн затыкает уши.

Мы идем по траве ко входу на стадион, обходя шумную толпу. Я инстинктивно опускаю голову, как всегда делаю на людях, и замечаю, что Бринн натягивает на голову капюшон толстовки. Только Эбби выглядит раскованно и шагает себе, шурша юбкой, напевая под нос, как будто какофония звуков настраиваемых инструментов – это самая обычная музыка. Я же не слышу в ней никакого ритма, и балерины перед моим внутренним взором беспорядочно дергаются и корчатся в судорогах.

Мы проходим на стадион – здесь какофония уже немного приглушена. Трава на поле ярко-зеленая и аккуратно подстрижена. Фиолетово-желтые флаги, на некоторых из них изображена рассерженная оса, эмблема Объединенной школы Твин-Лейкс, либо вяло висят на флагштоках, либо были сброшены сильным ветром в грязь.

– Итак, – Бринн снимает солнечные очки, – напомните мне, что мы здесь ищем?

Я не обращаю на нее внимания.

– Фиолетово-желтый, – говорю я, показывая на флаги. – В книге Грегор выступает на турнире именно под этими цветами – фиолетовым и желтым.

– Значит, Саммер действительно писала об этом стадионе, – подтверждает Бринн. – Но мы это уже знали. Мы вообще писали о многих реальных местах.

Мы проходим мимо пустых трибун. Я пытаюсь представить себе, что увидела здесь Саммер, что могло остаться в ее памяти. Ученики старшей школы в защитной форме, двигающиеся в определенном порядке. Девушки из групп поддержки, выкрикивающие кричалки, топающие в такт, делающие на траве сальто назад. Болельщики, орущие на трибунах. Имеет ли что-либо из этого значение? Связано ли это каким-либо образом с тем, что произошло с Саммер?

Проходит двадцать минут, и терпение Бринн иссякает.

– Все это глупость, – говорит она. – Чем именно мы должны здесь заниматься – общаться с духами девушек из групп поддержки, которые давно умерли?

Даже Эбби вынуждена признать, что Бринн права. Здесь ничего нет, никаких давних голосов, которые могли бы нашептать нам секреты. Только непрерывные писк и гудение духовых инструментов и доносящиеся издалека крики собирающихся вместе участников шествия, всех этих сотен людей, живущих настоящим, наслаждающихся сегодняшним днем под ярким светом солнца.

– Барабаны должны находиться тут. Нет, с другой стороны скамейки для пикников. Дэнни, ты меня слушаешь?

Какая-та женщина пытается построить марширующий оркестр и навести в нем порядок, но это плохо удается. Один из мальчиков помладше бегает вокруг, зажав свою флейту между ноги, и хохочет как безумный.

– Дэнни, перестань!

Когда женщина поворачивается, чтобы наорать на мальчика и убирает с глаз кучерявые светлые волосы, я останавливаюсь. Это наша старая учительница по «основам безопасной жизнедеятельности», и – тут я едва удерживаюсь от смеха – она по-прежнему носит тот же самый ужасный фиолетовый кардиган.

Бринн узнает ее одновременно со мной.

– Вот это да, – удивленно говорит она, – да ведь это мисс Грей.

Каким-то чудом она слышит свое имя, несмотря на шум. А может быть, ее взгляд случайно падает на нас. На долю секунды на лице женщины отражается шок, однако она почти сразу же начинает двигаться в нашу сторону, протягивая к нам обе руки – правда, не дойдя до нас нескольких футов, она останавливается и не делает попытки преодолеть оставшееся расстояние.

– Глазам своим не верю, – произносит она. И, опустив руки, хлопает себя по бедрам. – Неужели это вы? Вы обе.

– Значит, вы нас помните, – говорю я. Это звучит глупо, потому что и без того очевидно, что так оно и есть. По какой-то непонятной причине я чувствую в ее присутствии некую робость. Некую неловкость. Она явно по-настоящему рада видеть и меня, и Бринн.

– Разумеется, я вас помню, – все тем же мягким, нежным голосом отвечает она. Бринн и Саммер всегда давились от смеха, когда она своим напевным голоском произносила такие слова, как «сифилис» или «противозачаточная диафрагма». – Миа и Бринн… – Мисс Грей качает головой. – Что вы здесь делаете?

Я не могу придумать никакой отмазки. К счастью, в разговор вступает Эбби.

– Мы просто пришли посмотреть на начало шествия. Кстати, по-моему, тот мальчик пытается засунуть голову в раструб тромбона.

Мисс Грей сразу же разворачивается на месте.

– Тайлер, пожалуйста, перестань, – рявкает она, потом снова поворачивается к нам лицом. – Город искал волонтеров. Сама не знаю, зачем я согласилась. Наверное, потому что когда-то мне доводилось преподавать музыку. – За толстыми стеклами очков ее глаза кажутся огромными. – Но скажите, как у вас дела? Я много о вас думала. И гадала…

Она замолкает, не закончив предложения.

Я гадала, что с вами сталось.

Я гадала, смогли ли вы выжить. И если да, то как.

– У нас все в порядке. – Для того чтобы научиться лгать, как и для многих других вещей, просто нужна практика. Со временем к этому привыкаешь. – Собственно говоря, – выпаливаю я прежде, чем успеваю подумать и определить, удачная ли это идея, потому что от мысли о Саммер – о прекрасной Саммер, о балерине, застывшей, подняв руки в самом центре сцены к круге света, льющегося от софитов, и самой излучающей свет, мою грудь сжимает боль, – мы сейчас выполняем в школе внеаудиторную исследовательскую работу, и ее тема – Саммер. Саммер Маркс.

Мисс Грей вздрагивает, услышав это имя, как и многие другие жители города. Как будто она услышала ругательство. Но быстро приходит в себя.

– Понятно, – говорит она, поправляя очки. – Это для поминальной церемонии?

– Да, – подхватывает ложь Бринн, когда мой голос вдруг отказывается мне служить. Он все еще иногда проделывает такие вещи – куда-то уходит, скукоживается, сходит на нет. Как будто он живое существо с собственными настроениями, потребностями и желаниями. Я совсем забыла, что вчера Твин-Лейкс планировал провести масштабную церемонию поминовения Саммер по случаю пятой годовщины ее смерти. Должно быть, это мероприятие отложили из-за стихийного бедствия. – Да, это для годовщины. Что-то вроде… книги памяти. Мы беседуем со всеми, кто ее знал. – Я уверена, мисс Грей не может определить, что Бринн лжет, но это могу сделать я. По тому, как сильно она задыхается, словно после быстрого бега.

Мисс Грей улыбается.

– Ну, я совсем не уверена, что смогу рассказать вам больше того, что вы и так знаете, – говорит она. – Вы же помните, я учила Саммер не очень долго. Навыки безопасной жизнедеятельности, – добавляет она, чуть заметно пожав плечами, – это название, весьма неточно передающее смысл преподаваемого предмета. Школа заставляет учеников ходить на мои уроки раз в неделю для того, чтобы удовлетворить требование штата о включении в программу обучения полового просвещения. То, что не относится к этой теме, – это всего-навсего мишура.

Мы с Бринн переглядываемся. В признании, которое после стольких лет делает мисс Грей, есть нечто щекочущее нервы, ведь это именно то, о чем когда-то толковали и мы. «Просто дайте нам несколько презервативов и сорокапятиминутное окно в расписании», – сказала на одном из уроков Саммер, причем сказала так громко, что мисс Грей – я в этом уверена – ее услышала.

И меня вновь пронзает печаль от мысли обо всем, чего Саммер уже никогда не услышит, не увидит и не узнает.

– И все же, – говорит Бринн, – вы можете нам что-то о ней рассказать? Что угодно из того, что вы о ней помните?

– Я помню, что ваша троица всегда держалась вместе. Мне приходилось рассаживать вас в классе, чтобы вы не передавали друг другу записки. – Улыбка на лице мисс Грей гаснет. – Во многих отношениях Саммер была трудной ученицей. Но очень милой, полной жизни, если вы понимаете, о чем я.

Мы понимаем. Еще бы нам не понимать. Саммер была в разы радостнее других учениц.

Я пытаюсь нащупать способ выяснить то, что мне хочется понять, – услышать объяснение всех этих красных пометок на старой контрольной работе, того факта, что Саммер, судя по всему, не могла нормально писать.

– Что вы имели в виду, когда сказали, что она была трудной? У нее имелись проблемы?

Мисс Грей склоняет голову набок, становясь похожей на птичку, которая только что заметила крошку хлеба.

– А я могу спросить вас, почему вам хочется это узнать?

Я бросаю взгляд на Бринн. Нам надо было заранее придумать версию, которая бы все объясняла. Сейчас же мне не приходит в голову ни один правдоподобный ответ.

К счастью, на помощь нам приходит Эбби.

– Мы хотим воздать должное настоящей Саммер. Той Саммер, которую никто не знал. В этом и состоит смысл книги памяти.

– Вы тоже были ее подругой? – спрашивает мисс Грей. Эбби кивает, и я мысленно молюсь о том, чтобы мисс Грей не поняла, что это неправда. По-видимому, она все принимает за чистую монету, потому что продолжает свои объяснения. – Думаю, я помню больше того, что открыла бы, если бы дело обстояло иначе… – Она сокрушенно всплескивает руками. – Саммер увлеченно занималась тем, что давалось ей легко. Она любила говорить о том, что мы читали. Она обожала читать, но читала очень медленно. Но и другие аспекты преподаваемого мною курса давались ей нелегко.

– Письмо, – произношу я, вспоминая контрольную, испещренную красными пометками, и у меня по спине бегут мурашки.

Мисс Грей кивает, но я вижу, что наша троица быстро утрачивает ее внимание. Оркестр снова начинает ломать строй. Она то и дело тревожно оглядывается на музыкантов.

– У нее была тяжелая дислексия, – говорит она. – Это замедляло темп ее чтения, и из-за этого ей было трудно писать. Она очень, очень обозлилась из-за ощущения своего бессилия. И думаю, ей было стыдно. Насколько я знаю, прежде ее долго футболили из дома в дом. – Мисс Грей пожимает плечами. – Если не считать этого, я никогда ее толком не понимала. Знаете, я пыталась ей помочь. Давала дополнительное время и на написание контрольных, и на выполнение домашних заданий. Я предложила ей поговорить со школьным психологом или обратиться за помощью в наш репетиторский центр. Она отказалась. Сказала, что она не тупая. – Мисс Грей разводит руками. – Само собой, я имела в виду отнюдь не это. Но потом она меня уже не слушала, что бы я ей ни предлагала. – На сей раз улыбка едва трогает ее губы. – Саммер была милая девочка. Она старалась – в каком-то смысле очень старалась. Она была склонна… к преувеличениям. Она не то чтобы лгала, но выдумывала. Колин, встань в строй. – Мисс Грей обратилась к маленькому мальчику, несущему в руках трубу, едва ли не бо́льшую по размеру, чем он сам.

– А в чем здесь разница? – с неподдельным любопытством спрашивает Эбби.

Мисс Грей снова оборачивается к нам и щурится.

– Я считаю, что ложь – это стремление скрыть правду. Но что касается Саммер… У меня было такое чувство, что она хотела переделать правду, придумать новую.

Повисает молчание. Хотя Бринн не произносит ни слова и даже не смотрит на меня, я чувствую, что она думает о том же, о чем и я. Мы понимаем. Мы помним. Я вдруг чувствую нелепое желание схватить Бринн за руку, но, разумеется, этого не делаю.

Мисс Грей качает головой.

– Мне очень жаль, – говорит она. – Не знаю, то ли это, что вы искали.

– Все в порядке. Нам может помочь любая мелочь. Спасибо, мисс Грей.

Она морщится, слыша, как несколько флейтистов начинают соревноваться в том, кто может дуть в свою флейту громче, пронзительнее и противнее всех.

– Извините. Мне надо вести этих монстров на холм. Шествие может начаться в любую секунду.

Но когда мы поворачиваемся, чтобы уйти, она зовет нас обратно.

– Знаете, в конце концов, Саммер все-таки начала получать так нужную ей помощь, – медленно произносит она, словно у нее нет уверенности в том, что ей следует об этом говорить, и слова срываются с ее уст сами собой. – Она нашла одного мальчика, который согласился заниматься с ней индивидуально. Возможно, я бы этого и не вспомнила, вот только… думаю, суть в том, что они стали близки. Очень близки.

Мне кажется, солнечный свет померк. Я затаиваю дыхание. Я знаю, что она сейчас скажет. Знаю точно.

Но Бринн все-таки заставляет ее произнести это вслух.

– Кто это был? – спрашивает Бринн.

– Оуэн, – почти виновато говорит она. – Оуэн Уолдмэн.

В Лавлорне действительно исполнялись желания. Это могло быть как хорошо, так и плохо в зависимости от того, у кого именно рождались те или иные желания.

Из «Возвращения в Лавлорн» Саммер Маркс, Бринн МакНэлли и Миа Фергюсон

МИА

Наши дни

Когда мы садимся обратно в машину, Бринн кладет ноги на приборную панель и, сложив руки на груди, откидывается на спинку переднего пассажирского сиденья.

– Оуэн, – бормочет она, – всегда Оуэн.

– Перестань, – говорю я.

В зеркале заднего вида вижу, как Эбби собирает волосы в пучок.

– Кто такой этот Оуэн?

– Оуэн, – отвечает Бринн, – был бойфрендом Саммер.

– Они никогда не были вместе, – защищаюсь я.

– Миа была влюблена в него, – продолжает Бринн так, будто я вообще не сказала ни слова и говоря это будничным тоном человека, который объясняет малому ребенку, что небо голубое. – Поэтому-то она никогда и не желала верить, что он виновен.

– А Бринн была влюблена в Саммер, – визгливым голосом говорю я. – Поэтому-то Бринн всегда и желала верить, что он виновен. – Мне даже нет нужды поворачиваться, чтобы почувствовать, что Бринн вперила в меня сердитый взгляд. – И на тот случай, если ты забыла, копы им уже занимались. Он был подозреваемым номер один. – Я изо всех сил сжимаю руль, чувствуя в закрытых глазах крошечные болезненные цветные вспышки света – верный признак надвигающейся мигрени. Я начинаю глубоко дышать через нос, пытаясь отогнать от себя воспоминания об Оуэне – о его кривой улыбке, и острых локтях, и о волосах цвета разгорающегося пламени, и о том, как он называл меня Макарошкой. Все остальные ребята насмехались над ним, но ему это было все равно. Он двигался по коридорам школы, будто лодка, которая тянется на буксире за чем-то намного большим и лучшим – за тем будущем, которое унесет его отсюда далеко-далеко. – Он был арестован, а потом освобожден. Состоялся суд, и его оправдали.

– Это потому, что у него богатый отец, и потому, что полиция облажалась, – говорит Бринн. – На одежде Саммер была найдена его кровь.

– Это так и не доказано, – быстро отвечаю я.

– Говорю тебе, он что-то скрывает. Он что-то утаивает уже пять лет. – Она подается вперед. – На тот день, когда ее убили, у него нет алиби. Он говорил, что был дома, потому что заболел, но это не так. Кто-то вспомнил, что видел его в городе. – Она качает головой и брезгливо фыркает.

– Его тогда не было в лесу, – говорю я, на сей раз тише. Мое горло вдруг сжимается. – Я бы его увидела. Я бы… – Я едва удерживаюсь от того, чтобы сказать: «Я бы это знала». Разумеется, это прозвучало бы нелепо и было бы сочтено явной неправдой. Вот только никуда не уйти от того, что много лет между мной и Оуэном Уолдмэном существовала странная незримая связь, словно нас соединяло шестое чувство. Я всегда знала, где он может появиться и когда, и могла определить, в каком Оуэн сейчас настроении, даже если он не говорил мне ни единого слова. И мы могли прочесть мысли друг друга, обменявшись одним-единственным взглядом.

Мы с Оуэном дружили со второго класса, лицо его было так бледно, что другие дразнили беднягу Каспером[11] или Кровоносом, потому что ему очень часто приходилось выбегать из класса с носовым кровотечением, заткнув ноздри бумажными платками, а я была так стеснительна, что другие ученики вообще никак меня не называли. Это звучит дико, но иногда мне хотелось, чтобы у меня было какое-то прозвище, пусть даже обидное, потому что это бы значило, что я существую, что меня хоть кто-то заметил. Но меня не замечали.

На уроках изобразительного искусства мы с Оуэном сидели рядом. Как-то раз наш учитель мистер Хинкл занимался с нами тем, что называется «найденным искусством» или «готовым искусством», и велел нам наклеить на декоративный картон какие-нибудь мелкие предметы, такие как ватные палочки и ватные тампоны; смятые магазинные чеки и аптечные резинки; скрепки и колпачки от ручек, а затем все это раскрасить и художественно оформить кому как хочется. Я решила создать портрет из сухих макарон и весь урок сидела, приклеивая кусочки макарон, почти не поднимая глаз и почти не дыша. Должно быть, со стороны казалось, что у меня психологическое расстройство. Но когда прозвенел звонок, я увидела, что Оуэн смотрит на меня и улыбается. У него была замечательная улыбка: правая часть его губ всегда вздергивалась выше на дюйм, чем левая.

– Знаешь, Макарошка, – сказал он, – у тебя получилось просто здорово.

Так все и началось. На следующий день, увидев меня в школьном буфете, он помахал мне рукой.

– Привет, Макарошка. Как жизнь?

Может быть, он просто меня дразнил. Может быть, нет. Но я была в восторге. Прозвище Макарошка давало мне то, чего я могла ждать с нетерпением. Слово «Макарошка» означало шутку, понятную только двоим, а шутка, понятная только двоим, означала друг.

И мы в самом деле стали друзьями – медленно, постепенно, мелкими шажками. В выходные или после школы я, бывало, смотрела в окно и видела его, сидящего на велосипеде, глядя с улицы вверх, на мое окно, с лицом, похожим на бледную луну – и тогда я кубарем выбегала из дома и бежала к нему. Мы снимали смешные видеоролики и выкладывали их на YouTube. Мы играли в кикбол[12] на лужайке перед его домом и валялись на траве в саду отца, голова к голове, ища на небе облака, напоминающие очертаниями какие-нибудь реальные или воображаемые предметы.

В пятом классе мы обнаружили в лесу за его домом шалаш на дереве. У Оуэна тогда был плохой год – он вечно ссорился со своим отцом, они не ладили, а в школе кто-то начал распространять слухи, будто он носит с собой ножи, будто он режет на куски мелких животных, будто он иногда приходит в школу с бомбой в рюкзаке. Мы оборудовали шалаш фонариками, принесли туда спальные мешки, фастфуд, даже вентилятор, работавший на батарейках, так что Оуэн мог уходить туда всякий раз, когда ему не хотелось находиться дома. Однажды нас застукали там вместе во время грозы, когда мы лежали в спальных мешках, практически касаясь друг друга носами.

Ребята в школе начали распускать новые слухи: Оуэна стали называть сексуальным маньяком, а меня – шлюхой. Все видевшие нас вместе чмокали губами, будто целуясь, или делали руками непристойные жесты, как обячно делают дети, переходящие в подростковый возраст. «Когда ты ее трахнешь, Оуэн?», «Эй, Миа! Вы с Оуэном уже переспали?» Я всегда делала вид, что смущаюсь – и действительно смущалась, – но малюсенькая, крошечная часть моей души радовалась. Я больше не была невидимкой. Теперь я была не одна. У меня появился Оуэн. И пусть его обзывали Каспером, Кровоносом, будущим серийным убийцей. Мне было все равно – ведь он был моим. Мальчик с кривой улыбкой, мальчик, считавший, что у него большое будущее, мальчик, с которым я могла разговаривать обо всем.

Я делала вид, будто вовсе о нем не думаю. «Оуэн? Ты веришь, мне нравится Оуэн? Фу. Да никогда в жизни». Что же до Оуэна, то он вообще никогда ничего не говорил, просто улыбался своей кривой улыбкой и качал головой. Нам с ним не было нужды что-то говорить. Мы и так все знали.

Разумеется, мы были созданы друг для друга. Разумеется, когда-нибудь мы будем вместе. Когда я в первый раз поцелуюсь, то, разумеется, это будет с ним, а его первый поцелуй будет со мной. Мы с ним просто ждали, давая тому, что было между нами, раскрыться, расцвести, блаженствуя, как те, кто залеживается в воскресенье в кровати, зная, что им абсолютно некуда спешить.

А потом появилась Саммер.

– Если ты так убеждена, что Ромео был тут ни при чем, – говорит Бринн, – то почему бы тебе самой не спросить его, отчего после убийства он вел себя как последний придурок?

– Как ты себе это представляешь? Мне что, надо поехать в Лондон и начать стучать во все двери? – огрызаюсь я. – Наверное, в городе с населением более восьми миллионов человек это было бы совсем нетрудно.

В зеркале заднего вида я встречаюсь глазами с Бринн. У нее такое выражение лица, будто она только что выпила глоток испорченного молока, но слишком вежлива, чтобы тут же его выплюнуть.

– В чем дело? – спрашиваю я. – Что ты хочешь сказать?

– Он вернулся, – помолчав, говорит она. – Я его видела.

– Оуэн вернулся, – повторяю я. Как будто, если скажу эти слова вслух, это поможет мне все понять. Бринн кивает. – И ты его видела. – Она кивает снова. Я даю машине задний ход, меня распирает от отчаянного желания двигаться, ехать. Иначе я сорвусь. – И когда же ты собиралась мне сказать?

– Я только что именно это и сделала, – замечает она.

– После того, как об этом заговорила я. Я думала об Оуэне тысячи раз – мне приходилось изо всех сил заставлять себя о нем не думать, но я никогда не надеялась увидеть его опять и даже не мечтала, что мне когда-нибудь представится шанс это сделать. Когда я слышала о нем в последний раз, он учился в Англии, в закрытой частной школе. И уже несколько лет ходили слухи о том, что дом Уолдмэнов выставлен на продажу.

Бринн фыркает, движением головы откидывает с глаз челку, точь-в-точь как лошадь.

– Я видела его только вчера, – говорит она. – Но не хочешь же ты сказать, будто тебе и вправду по душе увидеться с ним после всего, что произошло. Ты что же, до сих пор в него влюблена?

– Конечно, нет, – поспешно говорю я, с силой нажимая на акселератор, так что машина резко ускоряется, и Эбби, крепко шмякнувшись о спинку заднего сиденья, бросает на меня обиженный взгляд.

– Вот видишь? – бубнит Бринн, пожимая плечами, как будто все это не важно и она, не сообщая о том, что Оуэн вернулся, оказывала мне услугу. – Я просто оберегала тебя.

Я чувствую такую злость, что не сразу обретаю дар речи. Хуже всего то, что прежде Бринн и вправду меня оберегала. Как-то раз, когда я, находясь в раздевалке, мысленно отключилась, уставясь в пространство и Лили Джонс обвинила меня в том, что я пялюсь на ее титьки. Бринн тут же вмешалась: «Да где вы тут видите титьки?» – и внезапно все начали смеяться над Лили, а не надо мной. Когда я грустила из-за развода моих родителей, Бринн начинала смешно передразнивать всех подряд, чтобы рассмешить меня.

Но когда умерла Саммер, все это умерло вместе с ней.

Бринн защищала меня и перед копами – ведь она знала, что я не имею никакого отношения к убийству, – но сейчас она вела себя так, будто все равно меня в чем-то винит.

– На тот случай, если ты этого еще не заметила, – говорю я, – у меня и так все отлично. И было отлично и без твоей помощи все последние пять лет.

Бринн бормочет достаточно громко, чтобы я могла ее слышать:

– Что-то не похоже.

– Извини, – говорю я, давя на газ и едва не задевая парня на скейтборде, который тут же показывает мне средний палец. – По-моему, не тебе об этом судить.

– Кстати, Бринн, – перебивает нас Эбби, прежде чем мы обе успеваем рассориться вдрызг, – хочешь, мы завернем к больнице, чтобы ты смогла проведать свою мать?

Я сразу же начинаю чувствовать себя ужасно: я совершенно забыла о том, что мать Бринн попала в аварию и находится в больнице. Я делаю глубокий вдох, представляю себе злость в виде тени и воображаю, как ее разгоняют фары моей машины.

– Да, – говорю я. – Я подвезу тебя в любое место, которое ты назовешь.

Но Бринн вместо благодарности только впадает в ярость.

– Поверить не могу, – сдавленным голосом выдает она. – Поверить не могу, что ты готова использовать против меня мою мать. Ты готова использовать ее, чтобы избавиться от помехи…

– Я ни от кого не пытаюсь избавиться. Я просто подумала…

– А ты не думай, – огрызается Бринн. – Не думай ни о моей матери, ни обо мне. Я сама могу о себе позаботиться, – добавляет она почти так, будто эта мысль пришла ей в голову последней.

– Она просто пыталась тебе помочь, – говорит Эбби.

Бринн какое-то время молчит, что-то делая со своим телефоном. Когда она снова смотрит на нас, ее лицо ничего не выражает. Нет, оно не сердито, оно просто полностью лишено выражения, как будто кто-то закрыл глаза шторками. – Знаешь что? – Ее голос тоже бесцветен, лишен какого-либо выражения. – Высади меня рядом с «Тостом». Я встречаюсь там с сестрой. Мы вместе навестим мать.

– Как твоя сестра? – спрашиваю я вместо всех тех вопросов, которые мне в действительности хочется ей задать, таких как: «Когда ты успела поговорить со своей сестрой? Почему ты делаешь вид, будто отправляешь сообщение, в то время как твой телефон отключен?»

– Хорошо, – говорит она, глядя в окно. В нижней части ее лица дергается мускул. – Все обстоит как раз так, как выразилась ты сама. Иными словами, у нас всех все отлично.

БРИНН

Наши дни

После того как Миа высаживает меня из машины, я отмеряю ровно пять минут по циферблату огромных часов, которые висят за автоматом, производящим и продающим соки, потом выхожу из «Тоста», прежде чем бросающий на меня косые взгляды бариста начнет приставать ко мне, чтобы я наконец сделала заказ. Полсекунды я чувствую себя виноватой из-за того, что так и не явилась на воображаемую встречу с сестрой, чтобы проведать маму в ее воображаемой больничной палате.

В этом-то и состоит проблема с враньем. Оно недолговечно. Рано или поздно оно распадается, растекается, и наружу все равно выходит правда. И жизнь превращается в неразбериху.

Найти адрес Джейка Гински совсем нетрудно. Это особенность таких городков, как Твин-Лейкс. Все всех знают. А раз так, то нигде не спрячешься.

У матери Джейка Гински был салон акупунктуры и массажа, расположенный в переоборудованной комнате над их гаражом. Я помню это, потому что однажды мы с Саммер поспорили по этому поводу. Мы учились в седьмом классе, стоял декабрь, и было так необыкновенно тепло, что мы, как я помню, развешивали на доме гирлянды из рождественских лампочек, одетые в футболки.

Саммер сказала мне, что Джейк обещал помассировать ее как-нибудь после школы, и, когда я пошутила о том, как бы ей не оказаться прикованной наручниками к батарее в подвале его дома, она недовольно насупилась.

– Джейк не такой, – возразила она. – Он сказал, что хочет, чтобы я стала его девушкой.

– Так говорят все парни, – ответила я.

И тогда она закинула голову назад и посмотрела на меня с прищуром, точь-в-точь как Хэнк Болл.

– Тебе-то откуда знать? – Она вздохнула и подошла совсем близко, глядя на меня сквозь ресницы. – Давай договоримся. Я не пойду к Джейку. Но тогда вместо него массаж мне должна будешь сделать ты. – И просто для того, чтобы вывести меня из равновесия, потрогала себя за плечи, сделала несколько круговых движений шеей и провела пальцами по своей выпирающей ключице.

– Что ты делаешь? – Мне хотелось перестать смотреть. Ведь я понимала, что она просто прикалывается надо мной. Но я не могла отвести от нее взгляда. Ее футболка была старой, почти прозрачной от многих стирок, и я ясно видела под ней темный бюстгальтер.

– Да ладно тебе, – сказала она и засмеялась, когда я попыталась отступить назад. – Это совсем не трудно. Тебе надо просто потрогать меня…

Массажный салон Кэтрин Гински расположен все там же, в комнате над гаражом, при доме Джейка Гински, и его адрес дан на веб-сайте салона. Но то, что Джейк Гински, должно быть, уже окончил школу, доходит до меня только тогда, когда я вижу у их дома «Вольво» со стикером Университета Вермонта. Почему-то в моем сознании все просто застряли во времени, крутясь на месте, словно колесо машины, забуксовавшее в грязи.

Но я все равно звоню в дверь. Сейчас лето. И я уже здесь. Вполне можно продолжить жать на газ.

Дома кто-то есть – мне слышно, как работает телевизор, по которому передают бейсбольный матч. Вскоре я слышу, как к двери приближаются шаги, и в самую последнюю секунду меня вдруг охватывает острое желание сбежать.

Но поздно. Дверь начинает открываться.

Я помню Джейка Гински худосочным подростком с длинноватыми зубами и с выражением и повадками енота, которого вы застигли врасплох, когда он рылся в вашем мусоре. Но теперь, пять лет спустя, он изменился почти до неузнаваемости. Впечатление такое, словно кто-то вставил в его рот шланг для сжатого воздуха и надул: росту в парне шесть футов четыре дюйма, бицепсы у него такой же толщины, как и мои бедра, а нижняя часть лица похожа на ковш экскаватора. И ко всему прочему у него имеется окладистая борода.

Он застывает на месте. Видно, что в первую секунду ему хочется просто захлопнуть дверь у меня перед носом.

– Я слышал, что ты в реабилитационном центре, – говорит он. Потом добавляет: – Что ты тут делаешь?

Он произносит это бесцветным голосом. Не то чтобы враждебно, но явно без всякого дружелюбия.

– Это часть моей программы из двенадцати шагов. Я подошла к шагу номер девять. Загладь свою вину перед всеми теми, кому ты причинил зло. Ты что-нибудь слышал об этой программе?

Джейк щурится, как будто не может сфокусировать глаза и видит мир размыто.

– Ты что, пришла, чтобы извиниться передо мной?

Я качаю головой.

– Еще чего. Я пришла, чтобы это ты смог извиниться передо мной.

Он отрывисто смеется. Возможно, думает, что я шучу. Но секунду спустя улыбка на его лице сменяется полным недоумением.

– Погоди – ты это серьезно?

Я делаю небольшую паузу, потом спрашиваю прямо в лоб:

– Это ты убил Саммер? – Нет никакого смысла ходить вокруг да около.

Он в шоке.

– Тогда ответ: нет. – Он окидывает меня взглядом с головы до ног. – А ты?

– Черт возьми, нет! – кричу я.

– Что ж, теперь, когда мы выяснили этот вопрос, – сухо говорит Джейк, – мы закрыли эту тему?

– Нет, не закрыли. – Я едва удерживаюсь от того, чтобы добавить: И никогда не закроем. – Твое алиби – полная туфта.

Его лицо сморщивается, точь-в-точь как сворачивается мокрица, когда в нее ткнешь.

– О чем ты?

– Ты сказал копам, что во время убийства тусовался с другими девятиклассниками – игроками в американский футбол. Но это же неправда, что, скажешь, не так? – Это пришло мне в голову в машине Миа, когда мы заговорили об Оуэне и о том, где он был в тот день. Тогда я и начала думать об алиби и о том, что сказал нам мистер Болл: о том, как Саммер сталкивала лбами сразу несколько девятиклассников из школьной команды по американскому футболу. Возможно, она делала это нарочно, возможно, нет. И в том и в другом случае она разрывала эту команду на части.

«Они были готовы перегрызть из-за нее друг другу глотки, – сказал мистер Болл. – Дрались из-за нее, как будто она была спортивным трофеем».

– Мы тусили вместе, Бринн, – говорит Джейк. Но он, похоже, сам уже устал от лжи.

– Вы не были вместе, – спорю я. – Вы тогда даже не разговаривали друг с другом. – Я пристально всматриваюсь в лицо Джейка, и вид у него сейчас такой, будто я его ударила. – Когда вы решили состряпать себе алиби?

Джейк молча смотрит на меня, наверное, с минуту. У него карие щенячьи глаза – когда у парней такие глаза, девушки-натуралки просто млеют. Теперь я понимаю, почему Саммер фанатела от него – хотя в те времена Джейк был немного похож на выжатый лимон, зато у него были эти же самые выразительные глаза, словно у бездомного щенка, который жаждет, чтобы его взяли в семью.

Наконец он громко выдыхает, как будто все это время задерживал дыхание.

– Когда мы узнали, что она убита, мне сказали, что со мной хотят поговорить копы, и я впал в панику. К тому времени прошло уже несколько месяцев с тех пор, как мы с ней последний раз занимались сексом, после меня у нее был Мур, но и с ним она пробыла недолго. Однако я все равно подумал, что они решат, будто я ее дико ревновал и сорвался или что-то в этом духе.

– А ты ее ревновал?

Он пристально смотрит на меня.

– Мы с ней общались раз восемь, может быть, даже меньше. И по большей части в компании. К тому же в тот день я сидел дома. Но у моей матери всю вторую половину дня были клиенты, а отец вернулся поздно. Так что доказать, что я был дома, я не мог.

– Ясно. Значит, вы сговорились, чтобы у вас всех было алиби. – Мне приходится делать над собой усилие, чтобы не испытывать к нему жалость. Вероятно, он считал, что выбросил Саммер из головы. Он выбросил ее из головы задолго до того, как накачал сто фунтов мышечной массы. И тут появляюсь я, словно Призрак Прошлого Рождества[13].

Если алиби Джейка было туфтой, то и алиби остальных парней тоже.

А раз так, то, быть может, быть может, у нас и в самом деле начинает что-то получаться.

– Мое алиби не имело значения. Все и так знали, кто это сделал, – говорит он. Но, к его чести, хотя бы можно сказать, что вид у него при этом смущенный. – По крайней мере, мы так думали.

– А, ну конечно. А я-то и забыла. – Теперь уже моя очередь язвить. – Чудовища с Брикхаус-лейн.

– Я вовсе не о тебе. – Он хмурится, словно досадуя на мое упрямство. – Я имел в виду Уолдмэна. Ведь он-то виновен, не так ли?

– Возможно, – говорю я. И думаю о том, как неожиданно увидела вчера Оуэна, о том, как он прикусывал губу, и о том выражении, которое появилось на его лице, когда он спросил меня о Миа. Тогда у него был такой вид, будто даже просто звук ее имени наносил ему смертельную рану.

– Я не знаю.

Джейк хмурится опять.

– Если не он, то кто же еще вообще мог это сделать?

– Ты прямо как копы, – замечаю я. – То, что они так и не смогли допереть до того, кто это сделал, вовсе не значит, что это сделал он. – Я не знаю, почему защищаю Оуэна – я знаю только, что человека нельзя обвинять по школярскому принципу: Тот, кто с наибольшей долей вероятности преуспеет в жизни, тот, кто с наибольшей долей вероятности проломит голову девочки камнем.

– Прости меня, – уже тише говорит Джейк. – Прости, пожалуйста. – Он ухитряется улыбнуться. – Вот видишь, я и в самом деле попросил у тебя прощения.

– Как же мне повезло, – говорю я. Внезапно чувствую ужасную усталость. Мне не стоило сюда приходить. Даже если у нас и начинает что-то получаться, что с того? Это ведь не изменит прошлого. Не оживит Саммер.

И не изменит того, что она сделала с нами.

– С моей стороны было глупо лгать, – признается Джейк. – Но, наверное, мы тогда все были в состоянии шока. Мне бы никогда, никогда не пришло в голову, что дело обернется именно так. Мне всегда казалось, что если кто и влипнет в историю, то это будет Саммер.

– Она и влипла, – говорю я.

– Ох, да ты понимаешь, что я имел в виду. – Он морщится и вдруг выпаливает: – Если честно, я ее немного побаивался.

Должно быть, я смотрю на него с некоторым удивлением, потому что он отрывисто смеется.

– Да, я понимаю. Я сейчас вдвое крупнее нее. Но ты же знаешь, какая она была. Крутая, бешеная. Я ее, можно сказать, почти не знал. Но какая она была на самом деле, я видел. Правда, мне это удавалось только временами и мельком. Только столько, сколько она мне позволяла. – Он делает глубокий вдох, словно у него в легких закончился воздух. – Я говорю достаточно понятно?

– Да. – Это все, что я могу сказать.

– Она словно приоткрывала время от времени дверь, чуть-чуть, на небольшую щелку, и то, что тогда бывало видно, было… – Он замолкает и откашливается, явно смущенный. Теперь я знаю, что он и вправду боялся ее: он явно говорил правду.

– Знаешь, она ведь кое-кого поранила, – кидает он мне вслед, когда я уже дохожу до середины лужайки. Я оборачиваюсь и вижу, что он словно бы не знает, куда спрятать свои длинные руки, как будто это рукава какого-то старого костюма, в который он наряжался на Хеллоуин раньше и который стесняется надевать сейчас. – В той патронатной семье, в которой она жила до Боллов. Поэтому-то ее от них и забрали. Она… она обожгла одного из других подростков раскаленной кочергой. Ты об этом знала?

Я качаю головой. Мое горло сжимается от наплыва чувств. Я вспоминаю еще одну вещь, которую мистер Болл говорил о Саммер: «Ее футболили из одного паршивого местечка в другое. Это были по-настоящему паршивые места, и люди там были хуже некуда».

– Как-то раз мы забавлялись с коробчатой черепахой, которую поймали где-то на дороге. Хит Мур сказал, что возьмет ее домой и будет о ней заботиться. Потом Даннер сказал, что сделает из нее рагу. Это, разумеется, была шутка. Но тут Саммер появилась, держа в руке кухонный нож.

Он смотрит на меня. И его лицо выглядит так, словно с него кто-то срезал последние пять лет. Как будто он смотрит не на меня, а на ту черепаху на земле и чувствует тот давний шок.

– Богом клянусь, я и в самом деле думал, что Саммер способна ее убить, – говорит он, потом вдруг моргает. И снова пытается улыбнуться, но ему удается только на секунду оскалить зубы. – Сейчас это звучит дико.

– Нет, – говорю я. – Нисколько.

БРИНН

Тогда

– Вероятнее всего, ты любила ее. – Новый коп, лейтенант Маршалл, был намного приятнее предыдущего, детектива Ньютера, бледного, злобного и пахнувшего тунцом.

От лейтенанта Маршалла же пахло чистотой и мятой. Когда он улыбался, вокруг его глаз собирались морщинки. У него были темные волосы, только-только начавшие седеть на висках, и он постоянно держал руки в карманах. Расслабься, словно говорил он. Просто расслабься, и все. Я на твоей стороне.

– Она была моей лучшей подругой, – сказала я. – Так что да, я ее любила. Очень.

Он обошел вокруг стола, вынул руку из кармана и потер затылок. Он не смотрел на меня. Не потому, что был зол, а потому, что знал, я этого не делала. Я верила лейтенанту Маршаллу.

– Должно быть, ты здорово разозлилась, когда она начала встречаться с Оуэном Уолдмэном.

– Да нет, я не злилась, – ответила я, но тут вмешалась моя мать.

– Ничего не говори, – сказала она. – Ты ничего не обязана им говорить, Бринн. Затем она обратилась к лейтенанту Маршаллу. – Мы вообще не обязаны здесь находиться. Не пытайтесь запутать ее.

Он развел руками.

– Если ей нечего скрывать, то не о чем и беспокоиться.

Если. Но я пропустила это словечко если мимо ушей, не обратила на него внимания.

Вместо этого я почувствовала себя так, будто горю. Будто я потрескиваю и поджариваюсь на своем стуле. Моя мать не понимала. Она заставляла меня чувствовать себя виноватой, хотя я ни в чем не была виновата – она поворачивала дело так, словно у нас есть чего стыдиться. Только лейтенант Маршалл меня понимал.

– Я не злилась, – сказала я немного громче. – Просто я… – Я замолкла, и лейтенант Маршалл ободряюще кивнул.

– В этом нет ничего страшного, – произнес он, улыбнувшись снова. И я решила, что хотела бы, чтобы именно так выглядел мой отец, если бы он у меня был. – Тут нечего стыдиться, Бринн. Твои чувства вполне естественны.

Я закрыла глаза. Как же это объяснить?

Я не была зла. Я была взорвана изнутри. Была переполнена острой шрапнелью. Разорвана на куски ревностью. Мне было больно дышать. Мои легкие словно резало битое стекло. Мне хотелось выколоть глаза Оуэна зубочисткой – не только за себя саму, но и за Миа. Я хотела вернуться обратно в тот вечер, когда мы с Саммер поцеловались и случилось чудо, а до этого она плакала, а я продолжала ее обнимать, пока беднягу трясло на моей кровати, и ее позвоночник бился о мою грудину, а ноги медленно оттаивали, превращаясь из ледышек обратно в теплую плоть. Только в этот раз я бы исправила то, что пошло не так. В этот раз я бы не облажалась.

Я открыла глаза опять.

– Я не понимала, – сказала я. Лейтенант Маршалл все еще кивал. – Я не понимала, почему оказалась недостаточно хороша. – Я не собиралась говорить этих последних слов, но они просто сорвались с моих уст сами собой. И тут я увидела, что моя сестра Эрин смотрит на меня так, словно я какой-то дикий зверь; лицо ее выражало одновременно брезгливость, страх и смятение. Я отвела глаза, стараясь не расплакаться. Жалюзи в главном кабинете полицейского участка были опущены только частично, и я видела заваленные бумагами столы и льющиеся в окна косые солнечные лучи, и пыльный кулер, и древние факсы. Но Миа рядом не было. Наверно, она ушла домой.

Но почему они держат здесь меня, если Миа уже отпустили домой?

И впервые у меня появилось дурное предчувствие, грызущее подозрение, что, возможно, лейтенант Маршалл совсем не такой хороший, каким хочет казаться. Что он задает все эти вопросы не просто так, не потому, что они просто хотят, чтобы я помогла им найти человека, который это сделал. Внезапно у меня возникло ощущение, что мой желудок изнутри грызут полчища насекомых.

Лейтенант Маршалл все еще улыбался. Он сел на край стола, сложив руки на коленях. Расслабься.

– Должно быть, ты здорово взбеленилась, – сказал он, – когда Саммер начала распространять о тебе в школе все эти слухи.

– Странное это выражение – «влюбиться», – сказала одна из принцесс, что жили в башнях. На щеках блестели капли слез, но даже они были красивы, поскольку в них отражалось голубое небо над ее головой. – Создается впечатление, будто это происходит случайно и ты делаешь это единолично, но разве в этом не виноват кто-то другой? Следует называть это не «влюбиться», а как-то иначе, например, «запутаться в сетях», или «попасть на крючок», или «быть затянутым в трясину».

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

МИА

Наши дни

Эбби чуть было – чуть было – не позволяет мне сорваться с крючка. Мы уже подъезжаем к ее дому, когда она вдруг поворачивается ко мне и говорит:

– Тот самый Оуэн

Я тяжело вздыхаю. Она вскидывает бровь и бросает на меня один из своих пристальных взглядов, приводящих меня в ярость, словно заявляя: Я умею решать задачи по математическому анализу быстрее тебя.

– Почему ты мне никогда ничего о нем не говорила?

Одно его имя заставляет меня крепче стиснуть руль машины, как будто так я могу выжать из моего сознания память о нем.

– Я говорила, – возражаю я.

– Ты говорила мне только, что он существовал, – не унимается Эбби. – Но никогда не рассказывала, что ты от него без ума.

Эбби пансексуалка. Я точно не знаю, ни с кем она сейчас встречается, ни когда, но, судя по тому, как уверенно она рассуждает на эти темы, у нее были связи и с парнями, и с девушками. Как-то раз я спросила ее, где она знакомится со всеми этими людьми, и она просто сказала: «На фестивалях. Тебе надо будет как-нибудь поехать вместе со мной. Костюмированные игры[14] очень возбуждают».

– Я от него не без ума. – Я не могу заставить себя просто сказать вслух: Оуэн пять лет был моим романтическим увлечением, которое так и не реализовалось. Он был просто еще одной из тех вещей, которые я выдумала. – Мы не могли бы поговорить о чем-нибудь другом?

– Не уходи от ответа. – Эбби машет пальцем перед моим лицом. – Так дело не пойдет.

– Мы были детьми. Это было просто глупое увлечение. Оно ничего не значило. Мы даже ни разу не… – Я хочу сказать, целовались, но по какой-то причине это слово застревает у меня в горле. И это неправда. Вернее, не совсем правда.

Однажды в шестом классе, в ноябре, во второй половине дня, гроза загнала нас в шалаш на дереве. Мы лежали там в своих спальных мешках. Я чувствовала, как его колено утыкается в мое собственное каждый раз, когда он двигался, и лицо Оуэна было так близко к моему, что я могла ощущать тепло его дыхания, оно было свежим и пахло травой, и мы над чем-то смеялись, а когда перестали смеяться, Оуэн подался ко мне, и, прежде чем я поняла, что происходит, наши губы прижались друг к другу, такие теплые, мягкие и совершенные, словно они были предназначены для того, чтобы вот так слиться.

Как ни странно, после того, как это случилось, мы даже не говорили об этом – мы просто начали опять смеяться, как будто ничего не произошло. Но в этом не было ничего дурного – это было естественно, настолько естественно, что нам даже не пришлось говорить об этом или толковать о том, что это значит. Мы и так знали, что это значит. Я помню, как долго не разгибала пальцы ног, пытаясь поглубже впитать в себя свое счастье, удержать его, сохранить. Я знала, что это первый поцелуй среди сотен и сотен других.

Вот только этих других так и не было.

– Вы даже ни разу не – что? – Эбби смотрит на меня с прищуром.

– Забудь, – говорю я, слишком смущенная, чтобы признаться ей, мисс Пансексуалке, что этот поцелуй, целомудренный и включавший в себя касание только губ, но не языков, да еще и состоявшийся в шестом классе, был моим единственным – если не считать того времени в восьмом классе школы Пресвятой Марии, когда целый месяц, целый чудесный месяц, никто в той школе не знал, кто я такая, поскольку никто еще не успел собрать все слухи воедино. Меня даже пригласили на вечеринку, и я оказалась на комковатом диване на цокольном этаже, целуясь с парнем по имени Стивен, и, хотя его дыхание и пахло чипсами и он по одному разу сжал каждую из моих грудей, словно звонил в дверной звонок, я чувствовала себя такой счастливой. Потом он до конца вечеринки держал меня за руку и перед тем, как я ушла, даже наклонился и нежно и прошептал: «Хочешь быть моей девушкой?»

Но к понедельнику он перестал посылать сообщения на мой мобильник, и когда я увиделась с ним опять в школьном коридоре, он поднял мизинец и указательный палец, словно спасаясь от сглаза, и завопил: «Не убивай меня! Не убивай меня! Пожалуйста!» – пока остальные его дружки покатывались от смеха.

Должно быть, Эбби почувствовала, что задела мои чувства, потому что она наконец отстает от меня. Какое-то время мы продолжаем ехать молча. Как и всегда, я начинаю чувствовать себя лучше после того, как мы оставляем позади новый центр города с его отелями «Би энд Би» и ресторанами, где подают только то, что выращено неподалеку, а также когда мы отъезжаем от старого центра с его ресторанами фастфуда, автоматическими прачечными и магазинами оружия и опять оказываемся на улице с домами, скрытыми за густыми зарослями.

Эбби вдруг начинает говорить снова:

– А что, если вы так и не узнаете, что случилось с Саммер? Что, если вы так и не сумеете это выяснить?

– Что ты хочешь этим сказать? – Мы проезжаем мимо Уолдмэн-лейн, и у меня вдруг возникает желание повернуть руль направо, доехать до парадной двери дома Оуэна и въехать прямо в наше прошлое. – Я буду жить так же, как и жила. Все будет так же, как раньше.

В чем, собственно, и заключается проблема.

* * *

Высадив Эбби возле ее дома в начале Хвойной улицы, там, где Хвойная упирается в парк штата, я вдруг осознаю, что на улице Лесистой Лощины, я, видимо, повернула не туда. Я бесцельно кружу туда-сюда, пока мысли то и дело возвращают меня в прошлое. Я продолжаю думать об Оуэне, находящемся так близко, менее чем в миле отсюда, и у меня возникает такое чувство, будто между нами натянута гигантская резинка, грозящая утянуть назад. Но что мне ему сказать?

Что я ему скажу, если все-таки увижу его?

Что будет, если я его не увижу?

Я не замечаю незнакомой машины, запаркованной возле моего дома, пока не подъезжаю к ней почти вплотную. Я выхожу, уже наполовину разозленная и готовая наорать на любого доставщика еды из китайского ресторана, который попытается засунуть рекламные буклеты мне под дверь, когда вижу на крыльце высокого светловолосого парня, стоящего ко мне спиной и держащего под мышкой коробку. Правой рукой он прикрывает глаза от яркого света, пытаясь заглянуть в парадную прихожую дома.

Охваченная гневом и стыдом, я пускаюсь бежать по лужайке.

– Эй, – кричу я, – эй! Что вы?..

Он оборачивается, явно удивленный. И время застывает.

Он стал выше – намного выше, – и он по-прежнему худ, но зато спортивен. У него широкие плечи, такие, к которым хочется прислониться. Его шорты сидят низко на бедрах, а выцветшая темно-синяя футболка оттеняет цвет глаз. Его веснушки побледнели, волосы стали светлее. Теперь они похожи на пламя, просвеченное лучами солнце.

– О, – говорит он и опускает на крыльцо коробку, которую держал под мышкой. – О, – повторяет он. Как будто не ожидал меня здесь увидеть, несмотря на то, что стоит перед парадной дверью моего дома.

– Что ты тут делаешь? – ухитряюсь сказать я. Мой голос звучит так, словно он доносится с дальнего конца туннеля.

Он улыбается мне, показывая зубы, улыбается так широко, что кажется ненастоящим.

– Разве Бринн тебе не говорила? – спрашивает он. Я молчу, и он продолжает: – На застекленную террасу упало дерево. Дом должен быть выставлен на торги, но теперь…

– Нет, я имею в виду, что ты делаешь тут? Тут, здесь? – Мое сердце, кажется, бьется в самом моем горле, причем так часто, что возникает ощущение, будто я проглотила мотылька, который пытается вырваться наружу. Он изменился, он так изменился. И в то же время остался таким же. Он по-прежнему склоняет голову набок, когда размышляет, как будто пытается заглянуть под какой-то забор. И хотя его волосы стали светлее, на макушке у него по-прежнему торчит вихор, который он все так же приглаживает рукой, когда нервничает.

Но он мускулист, высок и привлекателен. Более того – он выглядит таким нормальным. Никто никогда бы не назвал этого парня Каспером или Кровоносом. Никто никогда не смог бы представить себе, как он прячется в шалаше на дереве или носит тренчкот, купленный на благотворительном базаре, или говорит о вероятности вторжения инопланетян. Впечатление создается такое, словно кто-то пропустил Оуэна через ту же тесторезальную машину для формования печенья, которая выдает на выходе девушек-болельщиц из группы поддержки, игроков в американский футбол и тех, кто приезжает на выпускной бал на лимузине.

– У меня не было номера твоего мобильника, – говорит он. Даже голос Оуэна изменился – теперь у него долгие-долгие гласные. – Я решил, что ты сменила его.

– Да, сменила, – отвечаю я. Это было первое, что мне пришлось сделать. После того как нас арестовали, кто-то из школы выложил номер моего мобильника в Интернет. И он звонил круглосуточно, причем звонки и текстовые сообщения приходили со всей страны. Ты же знаешь, что за то, что ты сделала, ты будешь вечно гореть в аду. Самое смешное во всей этой истории – это то, что до убийства наша семья была католической – моя мать происходит из итальянской семьи, – но потом, когда столько людей заявили, что я буду гореть в аду и что мою душу забрал дьявол, и даже что моя мать должна попробовать изгнать из меня бесов, она выбросила Библию, которую хранила с детства. И это стало последней вещью, которую она выбросила.

– Как у тебя дела? – мягко спрашивает Оуэн. И к щекам приливает жаркая краска стыда. Теперь мне все понятно. Он приехал, чтобы навестить меня. Так сказать, выполнить свой дружеский и соседский долг по отношению к девушке с нарушенной психикой, которую он оставил.

– Отлично, – твердо говорю я в который раз за последние два дня. И направляюсь к двери, нарочно громко звеню ключами, чтобы он понял намек и убрался. Но он не понимает. – Все просто отлично. – Я допускаю большую ошибку: теперь, когда я стою на крыльце, он находится от меня так близко, что я ощущаю его запах – чистый запах молодого парня, от которого в желудке разверзается пустота. – Разве ты живешь не в Англии?

– Вообще, в Шотландии. – Вообще, в Шотландии. Он говорит это так, будто жить в Шотландии – это самое обычное дело, будто Шотландия находится через город от Твин-Лейкс. Что ж, по крайней мере, это объясняет его новый выговор. – Я учился там в школе. Закончил в мае и теперь вернулся сюда на лето. Осенью я начинаю учиться в Нью-Йоркском университете.

Я с трудом шевелю пальцами. И роняю ключи.

– Нью-Йоркский университет, надо же. Поздравляю. Это… это… – Нью-Йоркский университет – это тот самый университет, где собиралась учиться я. Это был мой план. Моя мечта. Я собиралась изучать балетное искусство с получением дополнительной степени в области англоязычной литературы, а по выходным брать уроки балета в знаменитой студии танца «Степс» на Бродвее, где уже несколько поколений проводят субботние утра на пуантах.

Как случилось, что Оуэн – тот самый Оуэн, который терпеть не мог все школьные уроки, кроме уроков точных и естественных наук, который половину времени, проведенного им в школе, сидел с наушниками в ушах, глядя в окно, который иногда ложился на парту и спал на протяжении всей контрольной, – поступил в Нью-Йоркский университет? Как будто то, что случилось с Саммер, никак на него не повлияло. Как будто тот год, который он просидел в ожидании суда в «Вудсайде», Реабилитационном центре для несовершеннолетних, запертый вместе с психами, преступниками и шестнадцатилетними торговцами наркотиками, не оказал на него ни малейшего эффекта.

Впрочем, нет, этот год оказал на него кое-какой эффект. Время, проведенное в заключении, сделало его лучше. Теперь он казался новеньким и блестящим, как дорогой рождественский подарок. А я и Бринн остались сломанными, разбитыми, и осколки от нас лишь кое-как были склеены вместе.

Оуэн же, который тогда был разбит и сломан, исцелился и вновь обрел целостность.

И теперь парень, которого я некогда любила, едет учиться в университет моей мечты.

Слава богу, я наконец-то ухитряюсь открыть дверь, но прежде чем успеваю проскользнуть внутрь, Оуэн кладет руку на мое запястье, и его прикосновение лишает меня дара речи.

– Миа… – Он смотрит внимательно и напряженно, точно так же, как смотрел раньше – как будто весь остальной мир исчез.

И тут я вспоминаю строчку из «Пути в Лавлорн», в которой говорилось о кентавре Ферте: «Его глаза темны и неистовы, как буря, и так огромны, что в них можно утонуть».

– Что? – Мое сердце опять колотится болезненно и отчаянно, стуча о ребра.

Лицо его отражает неуверенность, и на секунду я вижу перед собой прежнего Оуэна – странного, неистового, моего, – вижу, как он всплывает под поверхностью Оуэна 2.0, блестящего пластикового Оуэна, похожего на куклу Барби. Мне вдруг приходит в голову, что теперь, когда он пересек грань и перешел в разряд нормальных парней, он отвык от того, чтобы девушки пялились на него, как дойные коровы. Девушки, с которыми он общается сейчас, вероятно, ведут себя по-иному: хихикают, откидывают волосы на спину и прижимаются к нему, чтобы показать фотографии, на которых они изображены во время отдыха на Карибах.

– Послушай, – говорит он, – можно я зайду на минутку?

– Нет, – быстро отвечаю я, вспомнив, как увидела его несколько минут назад, когда он с крыльца, сложив ладони ковшиком и прижав их к окну, пытался заглянуть в мой дом. Я вновь ощущаю острый стыд. Что он мог рассмотреть, заглядывая в дом снаружи? Я довольно хорошо расчистила парадный вестибюль, но стоящий в нем стол все еще погребен под горами рекламных листков заведений, продающих еду навынос и неоткрытых писем, и дверь в чулан все еще перекрыта штабелем ящиков из картона. Смог ли он увидеть, что творится в столовой? Там я даже не начинала работу. Тамошние Кучи так огромны, их нагромождение так велико, что, по словам Эбби, моя мать заслуживает почетной ученой степени в области архитектуры.

До возвращения мамы осталось десять дней. Десять дней для того, чтобы победить Кучи, десять дней для того, чтобы повернуть время вспять, чтобы выяснить правду, чтобы начать жить заново.

– Да ладно тебе, Миа. – Он стоит слишком близко от меня. Это не может быть случайностью. И теперь он улыбается непринужденно и раскованно, и один уголок его губ приподнят выше другого. Это наторелая улыбка, именно наторелая. Интересно, сколько раз он уже применял ее, на скольких девушках практиковался. – Не притворяйся, будто ты не рада видеть меня, хотя бы чуточку.

– Да нет. – Мой голос становится высоким, визгливым, как свист чайника на плите. Я ощущаю острое чувство вины, когда его улыбка гаснет, но в то же время испытываю облегчение оттого, что вижу, как пластиковый Оуэн 2.0 дает трещину. Следующие слова срываются с моих уст неожиданно для меня самой. – Какое странное совпадение – ты вернулся как раз на пятую годовщину. Что, не мог остаться в стороне?

Оуэн вздрагивает, как будто я ударила его. Но это я чувствую себя так, словно меня ударили – я задыхаюсь, потрясенная тем, что только что выдала.

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает Оуэн.

Теперь, когда я начала говорить, слова становятся похожими на рвоту – мне тошно, но я не могу остановить их поток.

– Просто это кажется чудным. Как будто ты вернулся, чтобы отметить это. Как будто это нечто такое, чем можно гордиться. – Мне сразу же хочется взять эти слова назад. Но мой разум превратился в чудовище, и кажется, что будет лучше закончить, взорвать все – и его, и меня саму, и все то, что между нами было. – Знаешь, ты ведь так и не сказал нам, где был в тот день. Прошло столько времени, а ты так ничего нам и не сказал. Так что же ты скрываешь?

Вот и все: я закончила, задыхаясь, ненавидя себя и еще больше ненавидя его за то, что он заставил меня повести себя таким образом, за то, что он отдалился и стал нормальным, за то, что он оставил меня в прошлом.

Оуэн не говорит ничего, только смотрит на меня с побелевшим лицом, и на секунду я вижу перед собой прежнего Оуэна, того Оуэна, который целыми днями жил в шалаше на дереве, пока его отец напивался до беспамятства, Оуэна, который напоминал мне попавшего в капкан зверька, напуганного и раненого, но все равно продолжающего бороться.

Он нагибается и поднимает с крыльца коробку, которая была у него под мышкой, когда я только увидела его. И резко отгибает один из закрывавших ее клапанов.

– Я приехал, чтобы показать тебе, что я хранил все это, – говорит он, показывая подбородком на содержимое коробки – старый сотовый телефон нелепого розового цвета, покоробившийся от воды комикс «Мщение космических яйцеголовых», сделанные в автоматической фотобудке фотографии Оуэна и меня, строящих дурацкие рожи, пара ярких полосатых носок – все это было выбрано нами для капсулы времени с посланием к потомкам, которую мы планировали закопать где-нибудь в лесу на тот случай, если произойдет апокалипсис и будущие цивилизации захотят узнать что-нибудь о нас. Оуэн утверждал, что закопает ее сам, но так этого и не сделал. – Все эти годы я хранил ее. Но теперь мне это больше не нужно.

Он практически сует коробку мне в руки. Вихор на его макушке стоит торчком, как будто и он возмущен моим поведением. Внезапно на меня всей своей тяжестью обрушиваются чувство вины и сознание собственной глупости. Я столько лет не видела Оуэна и ухитрилась разрушить все за какие-то пять минут. Если бы идиотизм был олимпийским видом спорта, я бы точно выиграла золотую медаль.

– Оуэн… – начинаю я звать его обратно, когда он размашистым шагом направляется назад к машине, но тут он резко разворачивается, и все слова вылетают из моей головы. Он в ярости. И за его гневом скрывается кое-что еще, выражение обиды, такой глубокой, что мне хочется свернуться клубком и умереть. Просто удивительно, как боль другого человека может тебя подкосить.

– Ты хочешь знать, что я делал в тот день, Миа? – Он идет обратно в мою сторону; на секунду мне становится страшно, и я невольно делаю шаг назад. Но он останавливается в нескольких футах от меня. – Ты правда хочешь узнать, где я был в тот день?

Хочу. Конечно, хочу. Но я чувствую, что в любую секунду могу расплакаться, и мне не хочется, чтобы он это видел.

– Ты не обязан – не обязан.

Он не обращает внимания на мои слова.

– Я ей помогал. – Ему нет нужды говорить, что речь идет о Саммер. Это очевидно и так. – Она попросила меня оказать ей услугу – и заставила поклясться, что я никому об этом не расскажу – ни тогда, ни когда-либо в будущем. И я это сделал. Это был пустяк, – говорит он в ответ на вопрос, которого он, должно быть, ждет. – Поверь мне. Она попросила об этом именно меня, потому что знала – я могу сесть на автобус, и мой отец ничего не заметит. В то время он почти всегда был пьян, и половину времени я проводил в шалаше на дереве.

– Но почему ты не сказал нам, где был?

Он запускает руку в волосы, пытаясь пригладить вихор, но это ему не удается.

– Как я уже и говорил, в этом не было ничего важного. Ничего относящегося к делу. Она просто пыталась оставить прошлое позади. К тому же я ее жалел. Так что я был просто обязан сохранить этот секрет.

– Ты ее жалел? – переспрашиваю я, уверенная, что ослышалась. Никто не жалел Саммер. Саммер была светочем, сияющим, ослепительным, красавицей, за которой все мальчики сломя голову бегали по коридорам. А взрослые мужчины, годившиеся ей в отцы, тормозили на своих машинах, чтобы посмотреть на нее, а потом, когда она показывала им язык, увеличивали скорость, краснея и испытывая чувство вины. И конечно же, остальные девочки насмехались над тем, как она одевалась, кося черт знает под кого, обзывали ее потаскухой и писали о ней всякие гадости в раздевалках, но всем было ясно, что они просто ей завидуют.

Саммер имела власть – над ними, над нами, над всеми.

– Я всегда ее жалел. – Из Оуэна вдруг разом улетучивается весь его гнев. Теперь он выглядит просто усталым и куда больше похож на мальчика, которого я когда-то знала, на Оуэна, который когда-то был моим. Маленьким привидением Каспером. Кровоносом. Террористом в тренчкоте. Но при этом моим. – Ты и Бринн, вы всегда были сами собой, понимаете? А Саммер… казалось, что она только и умеет, что играть какую-то роль. Как будто она не была полноценной личностью, и ей приходилось притворяться ею. Она была готова на все, чтобы нравиться другим. – Щетина на нижней части его лица отражает свет, и мне приходится обхватить руками живот и изо всех сил его сжать. Оуэн стал таким красивым. – Так было и со мной. Я ей не нравился. Совсем не нравился. Но это был единственный путь, который она знала. А я учился в седьмом классе. И я ошибся. Раньше я никогда никому не нравился. – Я отвожу глаза, к моим щекам приливает жар, ибо я понимаю, что для него это способ объясниться, попросить у меня прощения за то, что между ними произошло.

«Ты нравился мне, – едва не говорю я. – Ты всегда мне нравился». Но я все-таки не произношу этих слов.

– Знаешь, она завидовала тебе. – На его лице появляется странная гримаса, как будто эти слова вызывают у него физическую боль и ему надо произносить их осторожно, чтобы его рот не превратился в сплошной кровоподтек.

– Завидовала мне? – Эти слова тоже вызывают у меня шок. Саммер была лучшей из лучших: уверенной в себе, ослепительной, взрослой и классной. Я то и дело видела, как Саммер и Бринн хихикают, говоря о каких-то вещах – о бритье там, внизу, о спазмах в животе во время менструаций или об оральном сексе – а я была такой невеждой, что даже не понимала, о чем у них речь. «Не бери в голову, Миа», – говорили они всякий раз, закатывая глаза; или же Саммер гладила меня по голове, словно я была малым ребенком, и шептала: «Оставайся такой же, Миа, не меняйся». Но почему?

Он издает невеселый смешок.

– Потому что я всегда любил тебя, – внезапно говорит он, говорит так быстро, что я едва могу это расслышать.

– Что? – Возникает такое чувство, будто прямо перед моими ногами вдруг разверзся тектонический разлом и я вот-вот в него упаду. – Что ты сказал?

Но он уже повернулся и пошел прочь.

Хотя, чтобы присутствовать на этой церемонии, казалось, собрались все люди, гоблины, великаны и гномы, живущие в Лавлорне, сначала на ней царила гробовая тишина. Потом старейшины деревни начали медленно говорить нараспев:

– Ты дитя Лавлорна, – хором сказали они, – и ты обручишься с Лавлорном.

– Я иду добровольно ради Лавлорна, – проговорила затем Грегория, как ее и учили, как отвечали каждый Спаситель и каждая Спасительница до нее, и ее голос был не громче писка.

– Исполнишь ли ты свой долг и обретешь ли спасение? – Голоса старейшин зазвучали оглушительно, громоподобно.

Лицо Грегории было теперь совершенно бело, что, учитывая чуть зеленоватый оттенок кожи большинства гномов, вызывало крайнюю тревогу.

– Я принимаю то, что будет лучше для Лавлорна, – промолвила она наизусть. – Я принимаю то, что будет лучше для меня.

– Мы должны это остановить, – лихорадочно прошептала Эшли.

Но они, конечно же, не могли этого остановить.

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

БРИНН

Наши дни

– Ух ты. – Уэйд смотрит на дом Миа, как будто он паломник и перед ним то самое место, где родился Иисус. – Ух ты. Стало быть, она все эти годы прожила здесь?

– Ага. – Я выбираюсь из душного пикапа, радуясь тому, что наконец-то оказалась на земле. Поездка с Уэйдом – это было все равно что нестись со скоростью шестьдесят миль в час в алюминиевой консервной банке, полной всякого хлама. Он и мать Миа могли бы отлично спеться. – Итак, ты ведь помнишь наш уговор…

– Я помогаю вам, вы помогаете мне, – отвечает Уэйд, воздев руки и словно говоря: «У меня получилось! У меня получилось!» Уэйду девятнадцать лет, и он скоро закончит окружной колледж, где, наверное, изучает курс под названием «Как быть безумным фанатом теорий заговоров» или что-то в этом же духе, но одевается он как пятидесятилетний дядечка в 1972 году. Сегодня на нем зеленые клетчатые брюки, ковбойские сапоги и плотная рабочая рубашка, на кармашке которой вышито имя Боб.

– Ты поможешь Миа в ее небольшом крестовом походе, – в который раз поясняю я, не вполне веря, что Уэйд не ухитрится каким-то образом запороть все дело. – И поможешь мне вернуться в какой-нибудь славненький, тихий реабилитационный центр, который выберу я сама. На этот раз понадобится капитальный расслабон.

– Если только мы наконец не выясним, что же случилось на самом деле. Тогда тебе уже не придется возвращаться. – Уэйд помогает мне только потому, что считает, будто я не могу оставаться вне реабилитационных центров – пока люди все еще продолжают думать, что это я убила Саммер. Поскольку наш старый сосед пытался сжечь меня заживо, а прохожие на улицах все еще шепчут «ведьма», когда я иду мимо, Уэйда было не так уж трудно уговорить помогать мне играть роль наркоманки.

– Да, конечно. Как скажешь. – Я едва удерживаюсь от того, чтобы, закатить глаза. Уэйд один из тех супер-пупер умников – в следующем учебном году его переведут в Бостонский университет, и обучение, судя по всему, будет полностью оплачено самим университетом, – которые при всем при том могут быть безнадежно тупыми. В этом он похож на Миа.

Уэйд запускает руку в волосы – они у него длинные, лохматые и цветом напоминают еще не сваренные спагетти.

– Дом Миа Фергюсон. Просто в голове не укладывается.

– Ты можешь попытаться хотя бы на пять минут перестать вести себя как полнейший хмырь? – говорю я и иду мимо него к парадной двери, огибая по дороге огромный контейнер для мусора.

Уэйд трусит за мной. Мелочь, ключи и все, что у него лежит в карманах, громко звенит – как колокольчик на ошейнике кота, предназначенный для предупреждения о его приближении.

– Да ладно тебе. – Лицо Уэйда принимает обиженное выражение. – Я же делаю это для тебя. Я на твоей стороне. Мы же родня, ты не забыла?

– Это вовсе не означает, что ты не хмырь, – заявляю я. В глубине души я понимаю, что он действительно думает, будто оказывает нам помощь. Но, говоря серьезно, что за люди зацикливаются на деле об убийстве и годами ведут блоги об этом, строя теории и расспрашивая людей? Только хмыри.

Сегодня лицо Миа напоминает мне яйцо – белое, хрупкое, и кажется, достаточно одного удара, чтобы оно разбилось, и у нее случился нервный срыв.

– О, – говорит она, выдыхая. – Это всего лишь ты.

– А ты думала кто? – спрашиваю я, но тут она начинает качать головой, хмуро глядя на Уэйда.

– А ты кто? – спрашивает она. Еще один признак того, что она сегодня сама не своя. Миа всегда была слишком вежлива, чтобы говорить так прямолинейно и бесцеремонно.

– Это мой кузен Уэйд, – встреваю в разговор я, чтобы Уэйд не наломал дров до того, как мы войдем в дом. В отличие от Миа он блаженно улыбается. Вероятно, сила его улыбки могла бы зарядить автомобильный аккумулятор. – Он крутой и классный, – говорю я, хотя это совершенно не соответствует истине. – Он может нам помочь.

– Уэйд. – Уэйд вновь обретает дар речи и, подойдя к Миа, пожимает ей руку, словно политик, ведущий предвыборную кампанию и обходящий дома избирателей. – Уэйд Тернер. Я так рад с тобой познакомиться. Ты даже представить себе не можешь, как давно я хотел…

Я резко тыкаю его локтем в ребра, чтобы не дать ему продолжить. Я уже вижу, что его имя вызывает у Миа какие-то смутные воспоминания. Она смотрит на него, озадаченно сдвинув брови, будто пытается вспомнить, кто он такой и откуда ей знакомо его имя. Я нисколько не сомневаюсь, что за все эти годы он не раз пытался выйти с ней на контакт – он сам признался мне в этом после того, как я отказалась дать ему адрес ее электронной почты, зная, что, скорее всего, она его уже изменила. Но в конце концов, она только встряхивает головой, оставив бесплодные попытки понять, почему это имя кажется ей знакомым, и отходит назад, жестом приглашая нас войти.

– Классное местечко, – только и говорит Уэйд, поднимаясь по лестнице на второй этаж, у него явно сдвиг по фазе от этого дома. Миа бросает на него внимательный взгляд, чтобы убедиться, что он над ней не смеется, потом переводит взгляд на меня и вопросительно поднимает брови. Я пожимаю плечами и сосредоточиваю внимание на том, чтобы не задевать вездесущие кучи мусора, напоминающие вымахавшие до гигантских размеров грибы, растущие прямо из грязного ковра. Однако я вижу, что Миа делает успехи. Сегодня лестница стала немного чище, чем была только вчера.

Миа идет сзади, позволяя Уэйду сначала зайти в ее комнату. Я собираюсь войти следом, но она останавливает мою попытку.

– Как твоя мама? – спрашивает она, глядя на меня своими большими темными глазами. Честное слово, глаза Миа имеют форму сердечка – а может быть, все дело в том, что в них всегда можно видеть ее сердце. – Ты виделась с ней вчера?

У меня тут же появляется неприятное чувство в животе – как будто я только что умяла изрядную порцию по-настоящему паршивой китайской еды. Неужели мне суждено стать действительно ужасным человеком?

– Она чувствует себя неважно, – говорю я, избегая смотреть Миа в глаза. – Послушай, мне очень не хочется тебя просить, но сестра зашивается в больнице и не желает, чтобы я оставалась дома одна…

Я замолкаю.

– Ты хочешь пожить здесь? – спрашивает она так, будто эта идея ее ошеломляет.

Я крепко прижимаю руки к груди, пытаясь подавить тошнотное чувство. Не знаю, почему мне намного, намного труднее врать Миа, чем когда-либо было говорить неправду психотерапевтам и администраторам больниц.

– У меня в этом плане небольшой выбор.

Даже если добавить при этом «мягко выражаясь», – это все равно будет то же самое, что не сказать ничего. Минувшую ночь я провела за автовокзалом, чтобы быть рядом с туалетом и автоматом по продаже еды и напитков, и пыталась заснуть, пока в небе оглушительно взрывались разноцветные фейерверки. Наверняка попроси я его, Уэйд пригласил бы меня переночевать у него в доме, но тогда тетя начала бы задавать мне вопросы и однозначно позвонила бы моей матери – и пришлось бы распроститься с планами убраться из Твин-Лейкс. Так что утром я зарядила свой мобильник в местной кофейне, позвонила Уэйду и пообещала дать ему шанс раскопать сенсацию – шанс, который может выпасть только раз в жизни. Я знала, что он точно не откажется от возможности сделать то, что всегда хотел сделать – поймать настоящее Чудовище с Брикхаус-лейн. И сыграть роль героя в реальной жизни.

Миа приходит в себя быстро.

– Конечно, – говорит она. Ее лицо чуть-чуть порозовело. В кризисной ситуации, в тяжелую минуту на нее всегда можно было положиться. У нее здорово получалось решать проблемы других, улаживать ссоры между мною и Саммер, поднимать мне настроение, когда я проваливала школьные тесты или тогда, когда меня выгнали из спортзала за то, что я, возможно, не так уж и случайно засадила мячом прямо в голову Эмме Кэрэуэй во время игры в «вышибалы». Мы с Саммер называли ее Мама Миа или Мамма Миа[15], поскольку она занималась балетом. Она протягивает руку и сжимает мой локоть. – Мне очень жаль, Бринн.

– Обо мне не беспокойся, – говорю я, протискиваясь мимо Миа в ее комнату. На кровати, развалившись и опираясь на локти, лежит Эбби. Рядом, обложкой вверх, чтобы не потерять страницу, с которой надо будет продолжить чтение, положен экземпляр «Пути в Лавлорн».

– Кто этот хмырь? – спрашивает она меня без обиняков, дергая подбородком в сторону Уэйда.

Я бросаю на Уэйда взгляд, как бы говорящий: вот видишь? Но он просто обходит комнату по кругу, вглядываясь во все детали, прямо как археолог, впервые попавший в гробницу Тутанхамона.

– Он не настоящий хмырь, – говорю я. – Он просто играет роль заправского хмыря на телевидении. – Эбби фыркает от смеха. – К тому же, – добавляю я, обращаясь уже к Миа, которая только что вернулась в комнату и с подозрением смотрит на Уэйда, – он знает об этом деле все, что только возможно. Он изучает его последние пять лет. Если нам кто-то и может помочь, то это он.

Уэйд наклоняется, чтобы всмотреться в фотографию в рамке, стоящую на письменном столе Миа. Вот сюрприз. И на этой фотографии красуется Эбби, томно глядящая в объектив фотоаппарата глазами в обрамлении усеянных блестками накладных ресниц.

– По словам Бринн, вы считаете, что ответы на вопросы находятся в Лавлорне, – говорит он, не распрямившись и не повернувшись к нам. – Я на вашей стороне. Это убийство было не просто ритуальным. Это было целое повествование. Оно рассказало настоящую историю. И разумеется, это жертвоприношение вполне соответствует тому, что мы узнаем из «Пути в Лавлорн» о Фантоме и о том, как он выбирает свои жертвы.

– Случившееся почти дословно совпало с тем, что мы написали в фанфике, – говорю я. Это и была моя главная ошибка пять лет назад – сказать полицейским, что в каком-то смысле мы запланировали убийство. Мы написали о нем. Мне и в голову не пришло, что они используют это как доказательство того, что я участвовала в убийстве Саммер. Какая идиотка будет писать об убийстве, которое планирует совершить, а потом признается в этом, в этом копам?

Уэйд все еще возится с предметами на письменном столе Миа, поправляя кучку скрепок, переставляя ее ноутбук производства «Эппл», так чтобы его край был параллелен краю стола.

– Кто-то либо хотел вас подставить, либо оказался поглощен той же фантазией, что и вы.

– Откуда ты все это знаешь? – с прищуром спрашивает Миа.

– О, я знаю все, что только можно было узнать. Хронологию событий, информацию о подозреваемых, то, как все это освещалось в газетах и других СМИ, результаты патологоанатомической экспертизы. – Уэйд, словно петух, выгибает грудь. – Я даже создал веб-сайт, чтобы помочь доказать невиновность Бринн, когда мне исполнилось четырнадцать лет. Всеобъемлющий, подробный и непредвзятый. Это мой девиз. – Он отбарабанивает это так, словно все напечатано на его визитных карточках. Зная Уэйда, я не удивлюсь, если именно так оно и есть. – С тех пор как я начал вести этот сайт, у меня было четыреста тысяч различных посетителей, а количество посещений за…

– Погоди. – У Миа сейчас такой вид, будто еще немного – и ее глазные яблоки взорвутся от злости. – Погоди. Уэйд Тернер. Ты тот самый Уэйд Тернер, который ведет сайт FindtheTruth.com?[16]

– Да, это я. – Уэйд улыбается ей до ушей. – Кузен Бринн.

– Троюродный, – быстро добавляю я.

Секунду Миа смотрит на него, утратив дар речи. Затем поворачивается ко мне.

– Бринн, можно тебя на минутку? – говорит она, цедя слова сквозь зубы. – Давай выйдем.

Как только мы оказываемся в холле, она практически набрасывается на меня. Надо отдать Миа должное – для девушки, сложенной, как балерина, хватка у нее прямо-таки железная. Внезапно я оказываюсь зажатой между шатающимся ломберным столиком и металлической вешалкой, на которой висит зимняя одежда.

– Какого черта, о чем ты вообще думала? – шепчет она. – На кой ляд ты привела этого… этого…

– Хмыря? – подсказываю я.

– Да, зачем ты привела этого хмыря в мой дом?

Я обхожу ее с фланга, чтобы она не смогла прижать меня к стене.

– Я же тебе говорила, Уэйд крутой и классный. – Правды в этом утверждении процентов пятнадцать. – И он мой родственник.

– Троюродный брат, – цедит она сквозь зубы.

– И он может нам помочь. – В этом правды побольше, чем пятнадцать процентов, но, разумеется, ей я не говорю, что в основном он будет помогать мне. Старина Уэйд – мой билет в один конец из этого городишки. – Послушай, Уэйд не шутил. Он знает все. Он уже пять лет, несмотря ни на что, борется за то, чтобы восстановить мое доброе имя – восстановить наши с тобой добрые имена. Тебе хоть известно, что копы занимались еще одним парнем из команды по американскому футболу? Девятиклассником по имени Хит Мур?

– Но у игроков в американский футбол было алиби, – говорит Миа.

Я делаю глубокий вдох.

– А вот и нет.

Когда я рассказываю ей, как прижала к стенке Джейка Гински, ее глаза округляются, и на секунду вид у нее делается совсем какой же, как у той, двенадцатилетней Миа, нашей маленькой балерины. После того, как я заканчиваю рассказ, она какое-то время кусает свою нижнюю губу.

– Хит Мур. – Она морщит лицо, пытаясь вспомнить это имя. – Я не помню, чтобы Саммер когда-нибудь о нем говорила.

– То-то и оно. Я тоже такого не помню. – На секунду я вспоминаю, как Саммер стояла рядом со мной в душе и как вода текла между ее грудями и собиралась каплями на ресницах. «Ты меня любишь? – спросила она уже позже, положив голову на мое плечо, и мне так сильно захотелось поцеловать ее, что я не могла пошевелиться, так было страшно. – Ты всегда будешь меня любить?»

Конечно же, я любила ее. Я была в нее влюблена.

– Докажи это.

Я отбрасываю это воспоминание, затаптываю его в землю, разбиваю на куски. Это единственный способ помешать ей неотступно преследовать меня, не давая никакого покоя. Я должна как-то уничтожить ее призрак.

Миа выдыхает воздух, и это звучит как долгий вздох.

– Хорошо, – говорит она. – Пусть он остается.

И я снова замечаю, насколько печальнее она выглядит сегодня даже по сравнению с тем, какой была вчера. Нет, скорее она выглядит не печальной, а опустошенной. Как будто кто-то засунул в нее соломинку и высосал все нутро. Неужели это из-за Оуэна, из-за того, что я сообщила ей о его возвращении домой? Но не может же она до сих пор быть от него без ума. Не пять же лет спустя. И не после того, что он с ней сделал.

Не после того, что он и Саммер сделали вместе.

Но есть еще то, что хуже всего, то, что запрятано глубоко-глубоко, самое правдивое и ужасное про меня, то, что ввергает в смятение и делает всего лишь получеловеком, запутавшимся и мерзким. Я была опечалена, когда погибла Саммер. Конечно, опечалена. Ведь она была моей лучшей подругой.

Но малюсенькая, крошечная часть меня была также рада.

* * *

Возвратившись обратно в спальню Миа, мы обнаруживаем, что Эбби с Уэйдом быстро нашли общий язык. Она все еще лежит на кровати, но теперь листает «Путь в Лавлорн», а он сидит на полу, вытянув длинные ноги и время от времени наклоняясь к ней, чтобы показать какое-то место на той или иной странице.

– Я что-то не врубаюсь насчет всей этой истории с Фантомом, – говорит Эбби, когда мы входим в комнату. – Что собой представляет этот Фантом?

– А-а. – Уэйд машет указательным пальцем. В своем прикиде он и впрямь похож на спятившего профессора из 1970-х годов. – Фантом – это самое лучшее, самое интересное из того, что есть в Лавлорне. Но сама книга не представляет собой ничего особенного.

– Эй, полегче! – автоматически протестует Миа.

– Это правда. – Уэйд откидывает волосы, упавшие ему на глаза, и, щурясь, смотрит на нее. – Послушай, я читал всех известных авторов книг в жанре фэнтези: Толкиена, Мартина, Льюиса, Роулинг…

– Интересно, почему меня это ничуть не удивляет?

Но Уэйда уже не остановить.

– В своей заявке на поступление в Бостонский университет я писал о роли фэнтези в современной жизни.

– Погоди, погоди. – Миа уставляется на Уэйда с его странной, купленной в магазине сэконд-хенд одеждой и постоянно написанным на лице удивлением человека, казалось, только что вылезшего из подземного бомбоубежища, где он провел много лет. – В твоей заявке на поступление в Бостонский университет?

Он недоуменно моргает.

– Ну да, меня переводят туда осенью.

Даже у моего чудика-родственника Уэйда есть вполне нормальная жизнь. Мы с Миа переглядываемся, и я ощущаю волну сочувствия и взаимопонимания. Мы Две Последние Неудачницы Северного Полушария. Но у Миа, по крайней мере, есть Эбби. И она умная. Она пробьется.

– Я хочу сказать только то, что в Лавлорне нет ничего особенного. – Он опять поворачивается к Эбби, которая смотрит на него округлившимися глазами. – Лавлорн являет собой смешение всех прочих стереотипов, имеющихся в жанре фэнтези.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.


Он делает глубокий вдох.

– Это просто попурри. Ничего нового. И это в общем-то неудачное попурри. Гномы, тролли, феи, привидения и ведьмы. Впечатление такое, будто Уэллс собрала все популярные книги жанра фэнтези, взболтала их и вылила на одну страницу. Единственным, что она сделала неплохо, придумала закончить книгу вот так, на полуслове. – Он делает паузу, чтобы его слова уложились у нас в головах, и я вижу, что на лице Миа написано возмущение. – Но Фантом… что ж, Фантом был, по крайней мере, чем-то новым. Он был целиком ее детищем.

– Но что именно он собой представляет? – говорит Эбби, с трудом садясь на кровати. Она ловит мой взгляд на своем животе, где видна полоска плоти, бледной и мягкой на вид, и быстро закрывает ее футболкой.

– Из книги Уэллс мы этого так и не уясняем, – спешу сказать я, чтобы она не подумала, что я разглядывала ее. – Джорджия только намекает, что это какая-то сила, сосредоточившаяся в одном человеке.

– Но мы знаем, что он испытывает голод, – говорит Миа. – Именно благодаря Фантому Лавлорн круглый год выглядит как картинка, урожаи неизменно обильны и никто больше не ведет войн. Он обеспечивает процветание и мир. Но взамен… – Она замолкает и переводит взгляд на меня, ища помощи.

Нас опережает Уэйд.

– Народы Лавлорна должны ежегодно проносить Фантому жертву. Это всегда ребенок. Мы никогда не видим самого жертвоприношения. Мы видим только процедуру выбора такого ребенка и как его или ее отводят в лес.

– Он их сжирает, – тихо говорит Миа. – Фантом их ест. По крайней мере, на это намекает Джорджия.

– Но не в нашей версии, – поправляю я.

– Нет, – соглашается Миа. – Не в нашей версии.

Эбби помалкивает, переваривая все сказанное. Воздух в комнате кажется тяжелым, в нем чувствуется напряжение, как бывает перед сильной грозой: ощущение такое, будто Фантом реален и разлит между всеми нами.

– А как насчет Хита Мура? – вдруг выпаливает Миа. Эбби вопросительно вскидывает бровь.

– Это ученик девятого класса, – поясняю ей я. – Уэйд говорит, что он был одержим Саммер.

– Он написал ей, наверное, тысячу сообщений на Фейсбуке, – подтверждает Уэйд, – и отправлял фотографии. И текстовые сообщения на ее телефон. Поэтому копы им и интересовались.

– Откуда тебе все это известно? – спрашивает Эбби.

– Благодаря моему упорству, – отвечает Уэйд.

– Он хочет сказать, благодаря тому, что он максимально возможно досаждал максимально возможному количеству людей, – говорю я.

Уэйд машет рукой.

– Ну, не совсем так. Мой сводный брат много лет работал в полиции. Так что я нахожусь в привилегированном положении.

– Но копы никогда не обвиняли Хита, – замечаю я.

– Это вовсе не значит, что он никого не убивал, – возражает Миа. – Ты сама сказала, что его алиби – липа. – Ну конечно, ей хочется, чтобы это был кто угодно, только не Оуэн, и это даже после того, что он с ней сотворил. Я помню этот весенний школьный бал, когда всё – включая нашу дружбу – полетело в тартарары. Помню, как Миа стояла и смотрела, как Оуэн танцует с Саммер, смотрела не мигая, как будто просто разучилась шевелиться.

С тех пор она больше не занималась балетом. Она сказала, что переросла это увлечение, но я-то знала правду. Я увидела это в те минуты – словно кто-то наклонился над ней и погасил огонек, горевший в ее груди. Но кто знает? Возможно, что-то в нас с ней всегда было сломано. Возможно, я всегда была лгуньей, а Миа – слабачкой. Возможно, гибель Саммер не сломала нас, а всего лишь сорвала покров с того, что уже было сломано.

Уэйд встает на ноги. Он так высок, что его голова почти касается потолка.

– Вы сохранили старые школьные ежегодники? – спрашивает он.

– Мы храним все наше старье, – отвечает Миа. – Но вот как их найти… – Она замолкает и пожимает плечами.

– Пошли, – говорит Уэйд. – Я помогу.

Отчасти я подозреваю, что ему просто нужен повод, чтобы обшарить дом Миа, – и, судя по тому, как хмурится подруга, она тоже питает подобное подозрение. Однако она позволяет ему последовать за собой, оставив нас с Эбби одних. Юбка Эбби задралась, так что я могу видеть ее бедра, распирающие надетые на ней полосатые колготки, и по какой-то причине начинаю думать о ночных автострадах и проносящейся мимо белой разделительной полосе.

– С тобой все в порядке? – спрашивает она.

– Да, все отлично, – говорю я. Мне не нравится то, как она на меня смотрит – как будто все секреты, которые только есть, сочатся наружу из моих пор, – так что я подхожу к окну и делаю вид, что рассматриваю задний двор. Мусор навален даже на дне бассейна, из которого выпущена вода. Я вспоминаю, как лежала здесь рядом с Саммер на надувном кругу, вдыхая запах солнцезащитного крема и хлорки, как солнце в жарком летнем небе было окутано дымкой, и мы строили планы насчет своих нарядов в первый день учебного года.

– Тебе ее не хватает?

Я поворачиваюсь, мысленно задергивая шторы, чтобы закрыть эту картину из прошлого.

– Иногда, – отвечаю я. – Но это случилось давно. И с тех пор наломано столько дров. Саммер была, – в последнюю секунду я не даю себе сказать жестокой, – была по-своему жесткой.

– Я имела в виду не Саммер, – говорит Эбби. – Я о Миа.

Я почти не знакома с Эбби, но уже успела понять, что у нее есть особый дар – она может залезть внутрь человека, отыскать самое чувствительное место и ударить по нему. Я никогда не задавалась вопросом, не хватает ли мне Миа, но, разумеется, едва Эбби говорит это, как я понимаю, что мне действительно ее не хватает, что мне не хватало ее с тех самых пор, как копы впервые явились к двери моего дома, с тех пор, как я прошла мимо Миа, сидевшей на другом конце этого мерзкого душного полицейского участка с глазами, красными и опухшими от слез, с тех пор, как детектив Ньютер посадил меня перед собой и заявил: «Миа сказала, что оставила вас с Саммер в лесу вдвоем. Миа сказала, что не имеет к этому делу никакого отношения. Миа пытается избежать неприятностей. Так как насчет того, чтобы сказать мне правду?» – И в ту минуту – в той тесной комнатке, пропахшей кофе и несвежим дыханием, видя, как моя мама, сидя рядом со мной, беззвучно плачет в кулак – я поняла, что потеряла не одну лучшую подругу, а двух.

– Люди меняются, – говорю я.

– А ты сама изменилась? – спрашивает она. – В солнечном свете ее глаза похожи на янтарь, кожа сияет, словно кто-то зажег фонарик внутри щек. Внезапно я чувствую острое желание поцеловать Эбби – может быть, просто для того, чтобы заставить ее заткнуться.

Я не могу выдавить из себя ни слова, и несколько секунд мы просто пристально смотрим друг на друга и молчим. Затем выражение на ее лице меняется – как будто ей вдруг стало страшно. Она садится на кровати и закрывает подушкой живот, словно опасается, что я сейчас наброшусь на нее, как зомби, и начну поедать плоть.

– Что с тобой? В чем дело? Почему ты так на меня смотришь?

– Ничего. – Я снова отворачиваюсь, покраснев так, что у меня начинают гореть щеки, и не понимая, откуда взялось это мое кратковременное помешательство, замолкаю.

К счастью, до того, как дело принимает еще более странный оборот, я слышу доносящиеся с лестницы шаги – это возвращаются Миа и Уэйд. Миа прижимает к груди наш ежегодник за шестой класс, и от его вида у меня екает сердце. Я не знаю, что сталось с моим экземпляром, тем, который был весь исписан посланиями Саммер и Миа, на одной из страниц которого была карикатура на мистера Спрингера, нашего учителя биологии, со стоящим членом (с легкой руки Саммер), а на другой совместная фотография нашей троицы – обведена каймой в виде сердечка (нарисованного рукой Миа).

– Это просто чудо, – говорит Миа. Лицо ее разрумянилось, и она улыбается. – Оказалось, что к книжным полкам можно пройти свободно. А я-то уже почти забыла, что у нас есть книжные полки.

– Ты делаешь успехи, Миа, – замечает Эбби.

Я намеренно избегаю смотреть на Эбби и сажусь рядом с Миа, когда она опускается на ковер. Уэйд садится здесь же по-турецки и кладет ежегодник себе на колени. Когда он начинает листать его страницы, мое сердце снова проделывает кульбиты. Я вижу, как мелькают знакомые лица, фотографии, сделанные в классе, – мое прошлое, утрамбованное на этих страницах, словно бабочка, распластанная под стеклом, то, что сохранилось от жизни, которая была прежде.

– Вот, смотрите. – Уэйд открывает страницу с фотографией, запечатлевшей нашу команду по американскому футболу, и зубами снимает с красной ручки колпачок. Потом обводит ею парня со злым взглядом и длинной челкой, стоящего на коленях в переднем ряду.

– Эй, что ты делаешь? – протестует Миа.

Уэйд едва удостаивает ее даже взглядом.

– Только не говори, что ты собиралась сохранить это для своих внуков. – Он передвигает ежегодник на колени ко мне. – Это Хит Мур, – говорит он.

Я наклоняюсь, щуря глаза. Разрешение на этом фото не самое лучшее, но я все-таки узнаю это лицо.

– Погодите-ка, он ездил в школу в том же автобусе, что и мы.

– Дай посмотреть. – Миа выхватывает ежегодник у меня из рук и, сдвинув брови, смотрит на фотографию Хита. Вертлявый парень, он всегда сидел где-то в передних рядах, сгорбившись и засовывая наушники глубоко в уши всякий раз, когда водитель нашего автобуса мистер Хэггард начинал распевать свою всегдашнюю подборку арий из классических киномюзиклов: «Отверженных», «Чем дальше в лес…», «Встреть меня в Сент-Луисе» и одной песни из бродвейского мюзикла «Кошки». Я запомнила его только по одной причине – по тому, как он пялился на Саммер. «Ты что, извращенец?» – спросила я как-то раз. На что он улыбнулся, обнажив шишковидные зубы, и сказал: «Тебе ли не знать ответ».

– Понятно, – медленно произносит Миа. – Если он ездил в том же автобусе, то вполне мог догадаться, что мы проводили время в лесу.

– Да, но откуда ему было знать о Лавлорне? – говорит Уэйд.

– Должно быть, ему рассказала Саммер. – Эбби передвигается на край кровати, случайно задевая голенью мою спину.

Я отодвигаюсь подальше от нее.

– Она бы не стала этого делать, – по привычке защищаю ее я.

Но правда состоит в том, что в тот последний год Саммер проделала множество вещей, которых я от нее никогда не ожидала. Она начала встречаться с Джейком Гински, учеником девятого класса, вечно стрелявшим деньги то у одного, то у другого, принялась прогуливать школу и курить по утрам травку. Она обнималась и целовалась с Оуэном Уолдмэном прямо на танцполе во время весеннего бала, хотя ей было отлично известно, что Миа влюблена в него уже много лет. Она даже несколько раз наклюкалась допьяна, хотя то и дело оскорбляла свою биологическую мать за то, что та была никчемной пьянчужкой, которая не оставила ей ничего, кроме дурацкого имени[17] и одной-единственной книги, которую она читала Саммер, когда та была маленькой – «Пути в Лавлорн».

Впечатление было такое, будто существуют две Саммер. Или что Саммер – это монета, у которой две стороны. И ты никогда не знала, какая сторона окажется сверху, когда она упадет: орел или решка.

Уэйд забирает ежегодник у Миа, пролистывает еще несколько страниц вперед и рисует большой круг вокруг фотографии Джейка Гински.

– Это был не Джейк, – быстро говорю я.

– Я и не утверждаю, что это был он. Просто подождите совсем немного. – Он пролистывает еще несколько страниц и обводит фотографию другого парня, изображенного с навороченным фотоаппаратом в руках и длинной челкой, закрывающей глаза. Этот парень стоит между двумя другими в таких же блейзерах и натянуто улыбается, глядя в объектив. – Это Хит Мур, Джейк Гински, Джеймс Ли и Ной Шеперд. Всеми ими интересовались копы. Спросите, почему? А потому, что все они в то или иное время либо уже имели отношения с Саммер, либо хотели завести с ней роман.

– К чему ты клонишь? – говорю я. Как я ни стараюсь их подавить, воспоминания все равно то и дело выплывают на поверхность, и перед моим мысленным взором внезапно встают картины, яркие, обжигающие. Вот Саммер обнимает нас – Миа и меня – вскоре после того, как начинают распространяться слухи о ней и Джейке, и говорит: «Вы же знаете, вы единственные, кого я по-настоящему люблю».

– Я хочу задать вопрос: почему? Почему Саммер? Где они с ней познакомились? Где они вообще могли ее увидеть? Ведь в Объединенной школе Твин-Лейкс и в старшей школе города целых три тысячи учеников, и полно красивых девчонок. Совсем не маленькое заведение. Все эти парни учились в старшей школе. Они не могли увидеть ее в школьных коридорах – ведь она училась в совершенно другом здании. И за исключением Джейка и Хита, эти парни не имели общих занятий. Хит ездил с ней в одном школьном автобусе, но остальных там не было. Я проверял.

– Тебя в самом деле приняли в Бостонский университет? – спрашивает Миа.

Уэйд не удостаивает ее ответом.

– У всех у них были разные друзья, разные увлечения, разные привычки, но все они оказались влюблены в одну и ту же девушку.

– У тебя явно есть на этот счет какая-то теория, – говорю я. – Так что давай выкладывай.

– Мой сводный брат рассказал мне, что по понедельникам и средам все они оставались в школе после уроков на факультативы, – поясняет он. – Думаю, там оставалась и Саммер. Возможно, она с кем-то встречалась или входила в какой-то клуб, о котором вам никогда не рассказывала, и если мы сможем разузнать, что это было…

– С ней в индивидуальном порядке занимался Оуэн, – говорю я. Миа бросает на меня сердитый взгляд, но мне все равно. – Нам об этом рассказала наша старая учительница по навыкам безопасного жизнеобеспечения. Возможно, Оуэн и Саммер оставались вместе после уроков.

Уэйд уставляется на нас, раскрыв рот, явно потрясенный тем, что его великая теория оказалась пустышкой.

– Но… но… – Он вертит головой, глядя то на Миа, то на меня, словно ожидая, что одна из нас сейчас крикнет: «Я просто шучу»! – Этого не было ни в одном полицейском отчете, – произносит он.

– Должно быть, она этого стеснялась, – предполагаю я. – Наверное, поэтому она ничего нам и не говорила.

– С какой стати им было оставаться после уроков в школе? – Миа складывает руки на груди. Когда она злится, черты ее лица становятся резче, как будто какой-то скульптор проходится по ним резцом. – Они могли пойти куда угодно. К нему домой, к ней домой…

– Ну да, как же. Неужели она пошла бы к себе домой, зная что за ней тайно наблюдает мистер Болл?

Миа сразу ухватывается за его имя:

– Знаешь, я тут думала, что нам стоило бы присмотреться повнимательнее к мистеру Боллу. У нас есть хоть какие-то доказательства того, что он и впрямь был в тот день в Берлингтоне?

– Думаешь, копы это не проверяли?

– Но они же не проверили алиби игроков в американский футбол, не так ли? – Миа вздергивает подбородок. – Он ведь читал ее электронную почту. И она была уверена, что он крадет старые вещи из ее ящиков с одеждой. Ты помнишь, как странно он выглядел, когда говорил, что боялся, как бы она не влипла в историю, иными словами, не забеременела? Как будто ему было жутко приятно представлять себе, как она занимается… – Миа замолкает, чтобы не сказать слово «сексом». И ее щеки покрываются красными пятнами.

– Ты же видела этого малого. Он ведь просто развалина. Неужели ты думаешь, что он смог бы справиться с Саммер? – Я качаю головой. – К тому же мистер Болл ничего не знал о Лавлорне.

– Возможно, он догадался, – не унимается Миа. – Возможно, он прочитал книгу…

– А как насчет фанфика? О нем никому не было известно, только нам – и Оуэну.

– Оуэн этого не делал, – поспешно говорит Миа. – Это еще один тупик. – Она подтягивает колени к груди. – Не знаю. Может быть, все это глупо. Что мы знаем такого, чего не знают копы?

– Лавлорн, – говорю я. У меня болит голова. Ощущение такое, будто кто-то в моем мозгу пинает глазные яблоки сзади. – Мы знаем о Лавлорн.

– Если бы только мы смогли забрать нашу книгу назад, – говорит Миа и выдыхает воздух с такой силой, что ее челка путается. – Ведь теперь это дело для них висяк. Они больше не ведут по нему никакого расследования.

– Это вещественное доказательство, – говорю я. Я мало что знаю о законах, несмотря на то что детектив Ньютер все время повторял: «Ты не обязана отвечать на мои вопросы, если только сама не захочешь», – но я достаточно много смотрела телевизор, чтобы понять азы. – Так что они не станут пытаться продать произведение Саммер в благотворительном магазине. К тому же… – Я осекаюсь, видя выражение на лице Уэйда. – Что? – спрашиваю я. – В чем дело?

– У копов нет текста «Возвращения в Лавлорн», – говорит он, выговаривая слова так осторожно, словно у них какой-то странный вкус.

– О чем ты? – Голос Миа звучит резко. – Конечно же, он у них есть.

– Его у них никогда не было, – настаивает Уэйд. – Его не было среди вещей Саммер. Ни у нее дома, ни в ее шкафчике в школе. Я точно это знаю, я специально задавал этот вопрос. И я тебе об этом говорил, – подытоживает он, повернувшись ко мне.

– Не говорил, – на автомате отрицаю я. – Я бы запомнила.

– Говорил, – настаивает он. – Просто ты никогда меня не слушаешь. – В этом он прав. Я всегда считала разглагольствования Уэйда чем-то вроде музыки, которая играет в лифтах – чем-то таким, что лучше пропускать мимо ушей. Только теперь я понимаю, как ошибалась на его счет. Ему и впрямь не все равно. Он и вправду хочет помочь.

– Но… – Голос Миа звучит неестественно высоко, как будто кто-то сжал ее голосовые связки в кулак. – Это же просто невозможно. Они знали все о той сцене жертвоприношения, которую мы написали. Они знали про трех девочек, про Фантома и про нож.

Уэйд хмурится.

– Они знали это, потому что им рассказали вы.

– Нет. – Миа так неистово мотает головой, что ее челка качается из стороны в сторону. – Однозначно нет. Я никогда не рассказывала им никаких деталей. Я никогда… – Она вдруг замолкает, шумно втягивает в легкие воздух, и ее взгляд останавливается на мне. – О господи. Нет, не может быть. Ты ведь им не говорила?

Я чувствую себя так, словно оказалась в тостере – меня охватывает жар, во рту пересохло, и я чувствую, как поджариваюсь. Теперь все неотрывно смотрят на меня.

– Постойте, – прошу я. – Просто подождите. – Я мысленно перебираю все эти старые ужасные воспоминания и снова вижу ту обшарпанную комнату для допросов и мою маму, рыдающую рядом со мной, как будто она и правда считает, что я это сделала. Вижу сестру, сидящую в углу с плотно сжатыми губами и посеревшим лицом, зажмурив глаза, словно ей больше всего на свете хочется, чтобы все это оказалось дурным сном. – Я рассказала им только потому, что знала, что в конце концов они и так все это выяснят. Наша книга была у них. Она у них была. Иначе откуда им знать о том, что мы писали? Откуда они могли узнать о Лавлорне?

Миа крепко зажмуривает глаза, и ее голос переходит в шепот.

– Я рассказала им о первоначальной книге, – шепчет она. – Я сказала им, что нам нравилось представлять себе, будто мы бываем в Лавлорне. Я думала… ну, раз у них есть наш фанфик, то в конце концов они так или иначе все выяснят, верно?

Долгое время никто больше не произносит ни слова. В кои-то веки даже Эбби нечего сказать, хотя я чувствую, что она по-прежнему на меня смотрит, на этот раз с жалостью. Все мое тело вибрирует, как будто я нахожусь в чреве огромного барабана, на котором кто-то выбивает одно и то же слово, опять и опять: дура, дура, дура. Теперь это кажется мне таким очевидным. Как же я не смогла понять этого тогда? Всякий раз, выходя из комнаты, чтобы принести газировку, перекусы и воду для сестры, бумажные носовые платки для матери, детектив Ньютер, а потом лейтенант Маршалл просто стучали остальным копам, чтобы те могли выжать информацию у Миа и использовать то, что скажет та, чтобы завести меня.

Все это время они нарочно сталкивали нас лбами.

Миа сказала, что оставила вас с Саммер в лесу вдвоем. Миа сказала, что не имеет к этому делу никакого отношения. Миа хочет избежать неприятностей.

Я встаю с пола, вдруг чувствуя, что мне отчаянно не хватает воздуха, и изо всех сил дергаю окно, чтобы открыть его. У копов нет «Возвращения в Лавлорн». Они даже так и не смогли его найти.

– Это убийца, – выпаливаю я и снова отворачиваюсь от окна. – Книга должна быть у убийцы. Подумайте сами. Саммер тряслась над этой рукописью. Она ни разу не позволила нам взять ее даже на одну ночь. Так почему же полиция не нашла книгу среди вещей? – Чем дольше я говорю, тем больше возбуждаюсь. – Убийца наверняка знал, что рукопись выведет копов на него. Поэтому он взял ее и уничтожил – сжег, закопал или покончил с ней как-то иначе.

– Ты полагаешь, убийца вломился в дом Саммер, чтобы забрать рукопись фанфика? – спрашивает Эбби тоном, в котором ясно звучит: «Ты, Бринн, однозначно бредишь».

– А может быть, все случилось и не так, – отвечаю я, стараясь говорить таким же тоном. – Может быть, он уговорил Саммер просто отдать ему рукопись. Может быть, он вызвался сохранить фанфик для нее.

И тут я с изумлением вижу, что Миа побелела и задеревенела, став похожей на гипсовый слепок с себя самой.

– О боже, – шепчет она.

– Что случилось? – Эбби наконец поворачивается к Миа, и я испытываю облегчение, когда ее глаза наконец перестают сверлить меня.

Но Миа обращается не к ней, а ко мне. Ее глаза огромны и полны муки, они словно дыры, прорванные в лице. Она словно мертвая.

– Думаю, я знаю, куда в тот день подевался Оуэн, – говорит она. – Думаю, я знаю, что он делал.

Никто не видел Фантома с тех самых пор, как в Лавлорне побывали первые три девочки. Теперь курчавые волосы Грегора были седы, поскольку, разумеется, без покровительства Фантома люди старели, становились некрасивыми и умирали. Некоторые даже жаловались. При Фантоме жизнь была другой. Возможно, она даже была лучше.

Из «Возвращения в Лавлорн» Саммер Маркс, Бринн МакНэлли и Миа Фергюсон

МИА

Наши дни

Странно ехать в пикапе Уэйда, где рядом со мной сидит Эбби, Бринн на переднем пассажирском сиденье крутит ручку настройки радио, а сам Уэйд выбивает ладонями на руле музыкальный ритм – почти так, словно мы и вправду друзья. Некоторые люди – я это знаю – живут так все время. Они ездят на машинах со своими друзьями, слушают музыку и жалуются на то, что им скучно.

Если бы Саммер осталась жива, возможно, она сидела бы сейчас рядом со мной вместо Эбби. А машину, возможно, вел бы Оуэн.

Если, если, если. Странное короткое слово.

Эбби берет меня за руку.

– Как ты? – спрашивает она. К счастью, в пикапе Уэйда ужасно шумно – похоже, он везет в кузове все содержимое магазина бытовой электроники сети «Бест бай» – и я уверена, что ни он, ни Бринн не могут нас слышать.

– Я в порядке, – говорю я и сжимаю руку Эбби. Слава богу, что у меня есть она. Я не сказала ей, что вчера виделась с Оуэном. И не сказала также и Бринн.

Все дороги ведут обратно, к Оуэну. Я снова думаю о том, что он сказал: «Я ее жалел». И еще: «Я всегда тебя любил».

Неужели это правда?

Но имеет ли это значение теперь?

Бринн права в одном: он единственный, кто знал про Лавлорн. Если моя догадка верна, он единственный, кто мог знать.

Чтобы добраться до дома Оуэна, нам надо проехать через весь город. Главная улица опять перекрыта полицейскими автомобилями и заграждениями. За ними на углу Еловой улицы собралась толпа – она стоит перед небольшой беседкой и помостом для оркестра, там, где вчера, вероятно, закончилось шествие в честь Дня независимости. Несколько деревьев было повалено, и Департамент природопользования и охраны окружающей среды отгородил их шнуром.

Эбби прижимается носом к окну, пока мы ждем на светофоре, прежде чем свернуть на дорогу местного значения 15А.

– Что там происходит? Почему они все стоят без дела?

– Не знаю, – говорю я, но потом замечаю букеты из белых лилий, уложенные у подножия ступенек, ведущих в беседку, и микрофон, установленный на помосте для произнесения речей, и у меня обрывается сердце.

Должно быть, сейчас их видит и Бринн.

– Церемония поминовения Саммер, – произносит она, и голос ее звучит тонко и неуверенно, напоминая мне ленту, начинающую обтрепываться по краям.

– Остановимся? – спрашивает Эбби.

– Нет, – хором отвечаем мы с Бринн. Эбби, похоже, удивлена, но не спорит.

Когда мы проезжаем мимо Перкинс-роуд, Уэйд стучит согнутым пальцем по окну.

– Это твоя улица, верно? – говорит он Бринн. – Я помню твой прежний дом. Я однажды заезжал к вам на барбекю, когда тебе было лет пять. Возможно, это было празднование дня твоего рождения. Ты помнишь?

– Нет, – отрезает Бринн.

– На мне тогда был костюм Бэтмена. Я все время играл в супергероев – к счастью, это было до того, как я по-настоящему увлекся Зеленым Фонарем[18], но после Супермена.

– Уэйд? – Голос Бринн делано сладок. – Не мог бы ты оказать нам всем любезность, держа свою чудаковатость на минимальной отметке?

Уэйд только пожимает плечами и улыбается. Я делаю быстрый вдох, когда он сворачивает на Уолд-мэн-лейн и объезжает куст жимолости, нависший над серединой дороги. Сколько раз мы с Оуэном вместе поднимались к его дому на этом холме, и он палкой прибивал росшую у дороги высокую траву и опрокидывал шампиньоны, выглядывавшие из-под мясистых листьев в то время, как с моих уст лились все те слова, которые я глотала в школе – лились освобожденным потоком, который казался мне таким же прекрасным и естественным, как танец.

Эбби присвистывает, когда мы достигаем вершины холма и видим дом, это огромное лоскутное одеяло из каменных и деревянных построек, пристроек, добавлений и перестроенных частей, возведенных за без малого два столетия. В доме Уолдмэнов всегда веяло какой-то грустью, и я иногда думала, что это, должно быть, оттого, что мать Оуэна умерла здесь, в доме, просто упала замертво из-за рака, который, как все думали, был в состоянии ремиссии, – но теперь дом выглядит не просто грустным, а запустелым. Маленькая застекленная столовая, примыкающая к кухне, где прежде у меня всегда было такое чувство, будто я нахожусь внутри рождественского стеклянного шара, в котором, если его потрясти, падает искусственный снег, сейчас полностью разрушена. Сваленное ветром дерево упало прямо на крышу, проломив ее.

– Ну что ж, – говорит Эбби, – ремонт можно начинать и так.

Бринн фыркает.

– Оставайтесь здесь, – быстро приказываю я, когда Уэйд паркует машину. Внезапно я понимаю, что должна поговорить с Оуэном наедине. Если он сделал то, что я думаю, этому секрету уже пять лет. На это должна быть причина, и я не поверю – не могу поверить, – что он убил Саммер. Что тогда, столько лет назад, он все-таки был виновен.

Уэйд уже наполовину вылез из машины, но, услышав мои слова, снова плюхается на сиденье, и вид у него делается разочарованный. Бринн поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и на миг в глубине ее глаз что-то вспыхивает – в них отражается то ли забота, то ли сочувствие, а может быть, просто жалость. Затем она снова защелкивает свой ремень безопасности.

Ворота дома – новые ворота – открыты. На подъездной дороге припаркован большой грузовик, надпись на котором гласит: «Благоустройство, озеленение + удаление деревьев». Никаких других машин рядом не видно. Где-то работает бензопила – слышен звук металла, распиливающего дерево, такой пронзительный, что у меня возникает ощущение, будто мне обтачивают зубы. В жарком воздухе пахнет древесным соком, гнилью и насекомыми – в нем стоит запах лета.

Я иду по мощенной плитами дорожке, которая сейчас заросла сорняками и травой, направляясь к парадной двери. Из-за угла дома выходит один из рабочих, занимающихся обустройством, мускулистый и жилистый; в руках он несет бензопилу. Он что-то кричит кому-то, кого я не вижу, потом поворачивается ко мне.

– Хозяина нет дома, – говорит он, показывая на дом своей бензопилой.

– А вы знаете, куда он поехал? – спрашиваю я, обхватывая себя руками, хотя мне и не холодно. Просто мною владеет пугающее чувство, ведь я стою сейчас на месте, которое прежде было мне так знакомо, а теперь кажется таким чужим, как будто я стою на костях той, кем я когда-то была. Рабочий качает головой. – Вы знаете, когда он вернется? – спрашиваю я. Мужчина снова качает головой. В моей сумке гудит мобильник. Я поворачиваюсь и, щурясь, смотрю на нашу машину, чтобы проверить, не делают ли мне какие-то знаки Эбби или Бринн, но не могу разглядеть ничего за отражающим солнце ветровым стеклом.

Из-за дома выходит еще один рабочий, худой как жердь и голый по пояс, загорелый, с тонкими светлыми усиками, бородкой клинышком и множеством неумело сделанных татуировок. Из его рта торчит незажженная сигарета. Наверное, он из какого-то отсталого сельскохозяйственного района или из местных бедняков.

– Вам что, нужна какая-то помощь? – Его тон не назовешь приветливым.

– Я просто искала одного моего старого друга. Я еще вернусь.

– Он поехал на похороны, – кричит мне рабочий, когда я нахожусь уже на полпути к машине.

– Что? – Я поворачиваюсь.

– Нет, не на похороны. – Он уже закурил свою сигарету и сейчас выпускает из ноздрей длинные струи дыма, словно дракон. Он явно из какого-то сельскохозяйственного захолустья. Интересно, знал ли он Саммер? И знает ли меня? – На церемонию поминовения, или как вы там это называете. Несколько лет назад здесь погибла девушка. Ее зарубили топором. Почти отрубили бошку. – Улыбаясь, он откидывает голову назад и щурит глаза, словно кот, глядящий на нечто такое, что он может съесть. – Этот ваш друг, как полагают, ее и прикончил.

Как и всегда, когда кто-то начинает говорить об убийстве Саммер, у меня возникает странное чувство, будто я нахожусь вне своего тела, как бывает за секунду до того, как ты лишаешься чувств.

– Ее вовсе не зарубили топором, – говорю я. Мой голос звучит громко – я почти кричу. – Ее закололи ножом. И он этого не делал.

Я разворачиваюсь и бегу к машине.

– Не повезло? – спрашивает Бринн, когда я сажусь обратно в пикап.

– Его нет дома. – Я ощущаю странный недостаток воздуха, как будто перед этим пробежала длинную дистанцию. – Он поехал в город на церемонию поминовения.

– Что? – пронзительно вскрикивает Бринн. – Он что, спятил? Они же его линчуют.

– Да ладно тебе, – говорит Эбби. – Ведь не все так плохо, верно? Как-никак прошло столько времени. Мы вчера были около школы, и нас никто не побеспокоил.

– Это потому, что нас никто не заметил. – Бринн полностью разворачивается на своем сиденье и сердито смотрит на Эбби. – Ты ведь здесь живешь. Так что должна знать, как настроены местные жители.

– Я ни с кем не общаюсь, или ты забыла? – с безмятежным видом произносит Эбби. – Я такая же затворница, как и Миа.

– Я думала, ты знаменита.

– Я знаменита онлайн.

Бринн закатывает глаза.

– Извини, Бэтмен. По твоему виду не скажешь, что ты стараешься держаться в тени.

Бринн права: сегодня на Эбби надеты юбка из тафты с рисунком в горошек и подолом, отделанным оборкой, футболка с надписью «Победа», желто-зеленые туфли и очки в круглой металлической оправе, как у Гарри Поттера.

– Думаю, мы тоже должны поехать туда, – говорит Уэйд.

Теперь Бринн набрасывается уже на него.

– А, ну да, конечно. Все пройдет просто замечательно. Извините, ребята, но на сегодня с меня хватит дурацких идей.

– Я говорю серьезно. – Уэйд разворачивается и обращается к Эбби. – Убийцы часто не могут продолжать держаться в стороне от места преступления, от внимания СМИ, от всего того, что как-то связано с делом. Готов на миллион поспорить, что убийца Саммер будет присутствовать на церемонии поминовения.

– Он прав, – говорит Эбби. – Я смотрела целый документальный фильм, снятый на эту тему.

Я чувствую на себе взгляд Бринн и отвожу глаза. Оуэн вернулся домой через пять лет, аккурат к церемонии поминовения Саммер. Неужели это может быть простым совпадением?

Нет. Конечно же, нет.

Но тут я начинаю думать о его улыбке и о том, как он, бывало, похлопывал меня по руке и говорил: «Привет Макарошка», когда мы встречались в коридорах школы. И о тех днях, которые мы проводили в шалаше на дереве, поедая сыр чеддер, положенный ломтиками на крекеры из непросеянной пшеничной муки. Вкус у этих бутербродов был необычный, поистине восхитительный. И о том, как он наблюдал за моими танцевальными номерами, наблюдал по-настоящему внимательно, опершись подбородком на сцепленные руки, полный искреннего интереса, и не важно, как долго продолжался мой танец. И вспоминаю наш поцелуй.

И я знаю, что тот Оуэн, прежний Оуэн, Оуэн, в которого я всегда верила, верила даже после того, как он разбил мне сердце, – это единственное, что у меня еще осталось. Я не могу потерять и это тоже.

– Именно об этом все и подумают, если там появимся мы, – говорю я. – Голос мой звучит слабо и невнятно. Как его плохая запись на диктофоне. – Люди решат, что мы не можем держаться в стороне, потому что мы и есть убийцы.

– Нам даже не придется выходить из машины, – говорит Уэйд. – Мы просто подъедем так близко, как только возможно, и станем наблюдать.

Бринн качает головой.

– Нет. Миа права.

– Да бросьте вы. – Уэйд смотрит на меня, потом на Бринн, потом снова на меня. – Разве вы не хотите положить этому конец?

Бринн брезгливо фыркает. Когда мы были детьми, Бринн всегда казалась мне намного, намного смелее всех остальных. Она была в тысячу раз смелее меня самой. Когда в шестом классе нам пришлось препарировать червяка, я побежала в туалет, и меня вырвало. А Бринн и глазом не моргнула. Когда Хупер Уоттс обозвал меня Бессловесной Миа и начал трепать всем, что я слишком глупа, чтобы уметь говорить, я только доказала остальным его правоту, поскольку абсолютно ничего не сказала. А когда он стал заявлять, будто Бринн застукали за кражей нижнего белья девочек из шкафчиков в раздевалке при спортзале, она рассказала всем, что он платил ей за то, чтобы таким образом пополнить свою коллекцию.

Что ж, может быть, она и смелее. Но сейчас ей страшно.

Я делаю глубокий вдох.

– Хорошо, – говорю я. – Едем.

Бринн с изумлением воззрилась на меня.

– Ты что, рехнулась?

– Возможно, – отвечаю я, чувствуя странное облегчение и ощущая себя непривычно свободной. Она продолжает потрясенно глазеть на меня, как будто никогда не видела прежде, и я не могу удержаться от того, чтобы мысленно не сделать небольшой прыжок, простерев руки к небу, и не подумать: «Победа».

Почему Лавлорн явил себя Одри, Эшли и Эйве, хотя до них по этим лесам уже бродило бесчисленное множество других детей, не находя здесь ничего, кроме поганок, гниющих стволов деревьев и певчих птичек, нервно щебечущих, сидя на ветках?

Быть может, потому, что Лавлорн нуждался в них.

А быть может, быть может, потому, что в Лавлорне нуждались они сами.

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

БРИНН

Наши дни

Нам не удается подъехать к месту проведения церемонии ближе, чем угол улиц Еловой и Кэрол, находящийся в целых двух кварталах от нашей цели. Копы перегородили улицы козлами для распиловки лесоматериалов, но вокруг все равно полно мам с малышами в прогулочных колясках и стариков в накрахмаленных белых рубашках и блейзерах. Можно было бы подумать, что сегодня День поминовения павших воинов или, возможно, городское гуляние, вот только нигде не видно воздушных шариков и никто не улыбается. Тогда это самое худшее городское гуляние на земле.

– Я скоро вернусь, – говорит Уэйд, едва припарковав машину. Он выскакивает на улицу и бежит между двумя козлами, проталкиваясь сквозь толпу. Какое-то время я вижу, как он движется среди людей, потом теряю его из виду. В машине жарко, хотя окна и закрыты. И тихо. Из установленного впереди громкоговорителя несутся хриплые шумы помех. Должно быть, кто-то говорит в микрофон, но качество звука ужасно, и я не могу разобрать ни слова.

Миа подается вперед, поставив локти на спинки обоих передних сидений.

– Он мог бы и не вырубать кондиционер, – возмущается она.

– Это точно. – Эбби убрала волосы с шеи и картинно обмахивается рукой.

Я снова обвожу взглядом толпу и ловлю себя на мысли, что почти что ожидаю увидеть в ней Саммер. Одной из ее любимых игр было притворяться мертвой. Она, бывало, неподвижно вытягивалась на кровати, напрягши спину и открыв глаза, или ложилась лицом вниз на поверхность общественного бассейна, так что ее волосы колыхались вокруг головы, словно водоросли – так она пыталась напугать нас до усрачки. А потом внезапно вставала на дно, выплевывая воду. «Попалась, – говорила она и, обняв меня, клала подбородок на мое плечо. – Ты бы расстроилась? – спрашивала Саммер. – Ты бы расстроилась, если бы я умерла?»

«Да. Я бы расстроилась».

«Насколько сильно?»

«Настолько, что мне казалось бы, будто из меня ложкой вырезают сердце».

«Дурочка. Для этого понадобился бы нож».

Я трясу головой, как будто воспоминания – это всего лишь мухи, жужжащие над ухом.

– Эй, смотри! – Миа вдруг выпрямляется. Вы когда-нибудь видели суриката? Именно так выглядит Миа, когда что-то завладевает ее вниманием. Огромные глаза и подергивающийся нос. – По-моему, это мистер Хэггард.

– Кто-кто?

– Мистер Хэггард, – нетерпеливо говорит она. – Водитель нашего школьного автобуса. Да, это точно он. Вон он стоит, перед тем магазином. В дурацких высоких сапогах.

Она права. Это и впрямь мистер Хэггард, чудаковатый водитель нашего школьного автобуса, который, чтобы угомонить галдящих школьников, бывало, начинал петь во все горло голосом, похожим на скрипучий вой туманного горна. Он стоит на краю толпы, одетый в плохо сшитый пиджак и обутый в старые болотные сапоги. Его лицо блестит от пота, и он то и дело вытирает лоб скомканным бумажным платком.

Саммер вела себя с ним просто ужасно. Она называла его «мистер Фэггарт»[19] и сладким голосом выкрикивала оскорбления: «Неужели вам не больно целый день сидеть на толстой жопе?» или: «Вы когда-нибудь переедете из подвала дома вашей матери, мистер Фэггарт?», ожидая при этом, что мы с Миа будем смеяться. Миа в таких случаях всегда отворачивалась к окну, делая вид, что она ничего не слышит, хотя и знала, что из-за этого Саммер будет потом над ней насмехаться. «В чем дело, Мамма Миа? У тебя что, зудит в одном месте от желания потрахаться с мистером Х.?»

А я смеялась. Я всегда смеялась.

– Надо же, – говорю я. – Он ничуть не изменился.

Пока я не свожу с него глаз, гадая, не будет ли с моей стороны проявлением странности подойти к нему и извиниться и могу ли я вообще это сделать, в толпе начинается волнение. Как будто кто-то кинул в нее камень, и все на это реагируют. Внезапно из толпы вырывается Оуэн Уолдмэн и, спотыкаясь, бежит по Кэрол-стрит. Какой-то парень – нет, два парня, нет, три – бегут за ним.

– Какого черта? – воплю я. – Ты видела?.. – Но Миа выскакивает из машины до того, как я успеваю закончить фразу.

Она уже проносится между козлами и пропадает из виду на Кэрол-стрит. Я чертыхаюсь и тоже выскакиваю из машины. Толпа уже снова сомкнулась. Вдалеке искаженный хрипящим микрофоном голос все еще орет: «Ровно пять лет назад, в этот самый день… в нашем городе произошла трагедия…» Если не считать этого, никто больше не издает ни единого звука. Никто не чихает, не кашляет и не пердит.

Я надвигаю капюшон на лицо, бормочу:

– Извините, – и, огибая толпу, бегу на Кэрол-стрит.

Когда я добираюсь туда, Хит Мур уже прижимает Оуэна к витрине «Органического кафе и пекарни Лили». Два его дружка напоминают мне рыб-иглобрюхов – они стоят прямо за спиной Хита, раздуваясь от важности и стараясь выглядеть как можно более грозно. Один из них держит в руке смартфон и снимает все происходящее на видеокамеру. А Миа просто стоит рядом, сжав кулаки.

– Перестаньте, – говорит она, пока я проношусь мимо, но говорит тихо, почти шепча. – Оставьте его в покое. – Хит на нее даже не смотрит.

– Ты думаешь, это смешно? – Хит толкает Оуэна на витрину магазина. Оуэн не пытается сопротивляться, хотя я готова поспорить, что ему это вполне по силам. – Ты думаешь, это шутка, мать твою?

Немного задыхаясь после своего короткого спринта по улице, я торможу, выхватываю смартфон у иглобрюха, который ведет съемку, и отскакиваю прочь, прежде чем он успевает отнять его у меня.

Хит Мур резко оборачивается, блокируя Оуэна одной рукой на уровне груди.

– Какого черта? – бубнит он. – Это мой телефон.

– А теперь он мой. – Я засовываю телефон в карман, говоря спокойным, ровным тоном. Это затишье перед тем, как начнется настоящий замес. – Так что же случилось, Хит? – спрашиваю я, даже не понимая, почему мне так отчаянно хочется защитить Оуэна. – Твоя мамочка что, забыла запереть сегодня утром клетку?

Его взгляд скользит по мне и останавливается на Миа. Затем на лице мелькает десяток разных выражений, пока в конце концов он не останавливается на самом мерзком из них.

– Клево, – говорит он. За пять лет, прошедшие после гибели Саммер, Хит Мур раздался в ширину, и притом отнюдь не лучшим образом. – Просто класс. Вся шайка опять собралась вместе. – Его придурковатые дружки просто стоят и пялятся. Должно быть, они близнецы. У них одинаковый жеваный вид, будто кто-то поглодал их лица, а затем отрыгнул не в самом лучшем виде. – А вы довольно рисковая компашка, если посмели явиться сюда.

Хит никак не может решить, кого атаковать первым. Он поворачивается от Оуэна ко мне, потом опять к Оуэну.

– Для вас все это просто игра, да? Заявляетесь сюда, чтобы посмеяться над всеми. Посмеяться над Саммер.

Я сжимаю руки в кулаки и представляю, как внутри меня поднимаются клубы черного дыма, застилающие память.

– Она была нашей подругой, – говорю я. – Нашей лучшей подругой. Если ты приставал к ней со своими домогательствами…

Хит краснеет как рак.

– Это она меня домогалась.

Но я пропускаю его слова мимо ушей и несусь дальше:

– …это вовсе не значит, что ты ее знал. Это не значит, что ты знал о ней хоть что-то.

– Я знал достаточно, чтобы понимать, что она думала о тебе. – Он уже слетел с катушек. Его голос разносится далеко, и люди в конце улицы начинают смотреть на нас. Но никто не подходит, чтобы узнать, в чем дело. Люди, как гребаные коровы, только что согнанные в стадо и просто пялящиеся на то, что происходит. – Я знаю, что ты с ней сделала. Ты ее совратила.

– Совратила? – В первую секунду я совершенно не понимаю, о чем он толкует.

– Ты совратила ее, сделав одной из вас, – говорит он. – Ты сделала Саммер лесбиянкой.

Он делает шаг ко мне и наклоняется, так что я ощущаю жар и запах его дыхания – похоже, он выпил. Он протягивает руку и хватает меня за плечо своими жесткими толстыми пальцами.

– А может, у тебя просто еще не было правильного мужика? Ну, как тебе такая мысль?

Р-раз! Во мне вспыхивает гнев. И я, не раздумывая, с силой бью его коленкой между ног, попадая как раз куда надо. Хит вопит от боли и сгибается пополам, ругаясь на чем свет стоит; по лицу его текут слезы.

На меня бросается один из Изжеванных Близнецов. Я зла и готова драться, но он оказывается сильнее, чем кажется, и толкает меня так, что я почти теряю равновесие.

– Сука, – говорит он.

– Не тронь ее!

Только я замахиваюсь, чтобы двинуть этому типу, как на него накидывается Оуэн, ударяя в плечо, чтобы развернуть лицом к себе. Оуэн с размаха всаживает кулак ему в лицо, раздается хруст, и Близнец, спотыкаясь, отлетает назад, а из его носа ярко-красным потоком хлещет кровь. Я тут же вспоминаю тот день на игровой площадке много лет назад, когда Оуэн набросился на Элайджу Тэннера и одним ударом кулака заставил заткнуться; а когда взгляд Оуэна встречается с моим, я вижу в его глазах то, что действует на меня, как удар током: он такой же, как я. Он дерется не потому, что ему так хочется, а потому, что у него нет выбора. Он дерется, потому что загнан в угол.

В это время второй дружок Хита прыгает на Оуэна сзади и валит его на землю, и тут голос Миа наконец вырывается на волю из ее горла, и она начинает истошно кричать:

– Перестань, перестань, перестань!

По Кэрол-стрит к нам бегут люди, и у меня появляется такое чувство, словно моя голова стала вдруг огромной и раздулась, как нарыв, готовый вот-вот лопнуть. Сейчас они нас увидят, сейчас они нас увидят! Я замечаю в толпе мистера Болла, патронатного отца Саммер, но в следующую секунду его отпихивает в сторону какая-то женщина и проносится мимо.

– Какого черта?..

Проходит минута, прежде чем мой мозг и глаза подсказывают, что эта женщина не кто иная, как мисс Грей. Оуэн и Близнец № 2 все еще борются друг с другом на земле. Мисс Грей просто подбегает к ним, хватает Близнеца № 2 за шкирку, словно пса, и оттаскивает его назад.

– Что тут происходит?

– Они начали первыми, – выпаливаю я.

Она бросает на меня сердитый взгляд, как бы говоря: «Ты это серьезно?» – и я плотно сжимаю губы, жалея, что вообще что-то сказала. Рядом со мной стоит Миа и неестественно часто дышит, как будто это она только что получила трепку. Ее голос опять иссяк, просто пропал, и все.

– Оуэн, – произносит она так тихо, что я едва могу ее расслышать.

Оуэн все еще сидит на земле, держась рукой за глаз, в который Близнец № 2, видимо, впечатал свой кулак, да еще из его левой ноздри вытекает тонкая темная струйка крови. Остальная толпа придвигается все ближе, уже слышен ее ропот, и окружающий меня мир теперь похож на гитарную струну, натянутую до отказа и готовую лопнуть. Сейчас они нас узнают, они разорвут нас на куски, сдерут с нас кожу зубами, а потом будут ковырять в них нашими костями – но тут мисс Грей берет Оуэна за локоть и помогает ему встать на ноги.

– Идем, – говорит она. Затем поворачивается ко мне и хватает меня за запястье, сжав его так сильно, что, высвободившись из ее хватки, я вижу, что на нем остались следы. – Идем же.

У Миа такой вид, будто она вот-вот потеряет сознание. Я беру ее под руку, и мы идем следом за миссис Грей, которая врезается в толпу, вытянув одну руку, чтобы держать людей на расстоянии, а другой обнимая Оуэна, словно его телохранитель. Толпа расступается, давая нам дорогу, отступает в сторону и мистер Болл, одетый в ярко-желтую тенниску, как будто явился на гребаную игру в гольф. Не знаю, как мисс Грей это делает, но, возможно, это один из ее навыков выживания. Она движется подобно моторной лодке, а мы просто следуем в ее кильватере – никаких проблем, просто не обращайте на нас внимания. Наконец мы оказываемся у машины, и, слава богу, Уэйд находится здесь же, ходя туда-сюда вдоль машины и грызя ноготь большого пальца.

– Какого?.. – Увидев Оуэна, он сначала замирает, потом бросает на нас изумленный взгляд. – Как вам это удалось?

– Он с вами? – спрашивает миссис Грей, все еще одной рукой обнимая Оуэна.

Взгляд Уэйда устремляется на меня.

– Да, – говорю я. – Да, он с нами.

Мисс Грей открывает заднюю дверь и помогает Оуэну сесть в машину. Он все еще держится рукой за правый глаз и немного спотыкается, когда пытается залезть в машину. Миа торопливо садится на заднее сиденье рядом с ним. Мисс Грей поворачивается ко мне и переводит взгляд на толпу, стоящую сзади, – нет нужды оглядываться, чтобы понять, что они все еще наблюдают за нами и все еще ропщут. Рой шершней, оттачивающих свои жала. Жж-жж-жж. Это был Оуэн Уолдмэн? Жж-жж-жж. И эта девка Фергюсон вместе с ним?

– Уезжайте, – говорит миссис Грей. Вид у нее измученный. Глаза налиты кровью, волосы начали выбиваться из узла. К ее блейзеру пришпилена гвоздика. – Уезжайте отсюда.

Я хочу поблагодарить женщину и одновременно извиниться, но слова застревают у меня в горле. Должно быть, так же чувствует себя Миа.

– Простите… – начинаю было я.

– Уезжайте, – повторяет она, на этот раз почти сердито. Затем разворачивается, проходит между козлами и, снова влившись в толпу, исчезает из виду.

* * *

– О боже. – Мы все уже сидим в машине, молчаливые и напряженные, и только Миа время от времени хрипло произносит какое-то слово, как будто она разучилась говорить, а Оуэн порой стонет, когда пикап въезжает в очередной ухаб. Уэйду не терпится начать задавать вопросы, и он то и дело кусает нижнюю губу, чтобы держать себя в узде. Наконец молчание нарушает Эбби.

– Без дураков, ребятки, да ведь с вами вообще никуда невозможно ездить!

БРИНН

Тогда

– Ну так что ты думаешь? – Дыхание Саммер было теплым и пахло земляникой. Она повернулась, приподнялась на локте, и я почувствовала тяжесть одной из ее грудей на внутренней стороне моей руки ниже плеча и быстро отстранилась, ощутив, как мое сердце, точно паук, вскарабкалось до самого моего горла. Сделала ли она это нарочно? Ее губы были красными и липкими, как леденцы. И в моих мыслях они делали ужасные вещи… ужасные и прекрасные…

Но она сама плюхнулась рядом со мной на кровать, сплела свои ноги с моими и, хихикая, предложила, чтобы мы с ней просто начали встречаться друг с другом, поскольку все парни в Объединенной школе Твин-Лейкс – такой отстой.

Был ли это флирт? Флиртовала ли она со мной? Откуда мне знать?

– Эй! Ну так что ты думаешь? – Саммер помахала перед моим лицом смартфоном, и я заставила себя сосредоточиться. Экран занимала нечеткая фотография парня в мешковатом капюшоне, обтягивающих джинсах, не с одним, а с целыми двумя ремнями с заклепками, держащего в руке бейсболку и щурящегося сквозь сигаретный дым. Бац. Бац. Бац. Я представляю себе, как по моему сердцу бьет током электрошокер.

– Кто это? – спросила я, когда Саммер уже отбирала у меня телефон.

– Ты его не знаешь, – ответила она. – Он из девятого класса старшей школы.

– Из девятого класса? – повторила я. Бац. Бац. Бац. Пока мой мозг не превратился в желе.

– Классный, верно? – Она наклонила телефон направо, потом налево, разглядывая фото.

– Он выглядит, – сказала я, – как полный придурок.

Саммер рассмеялась и отбросила телефон в сторону. И опять, повернувшись на бок, приподнялась на локте. Ее волосы щекотно коснулись внутренней стороны моей руки. Ее кожа была теплой, такой теплой, что я почувствовала, как горю там, где она меня касалась.

– Знаешь, что я сейчас думаю? – сказала Саммер.

– Что?

Мое сердце поджаривалось как разбитое яйцо на сковороде, билось в предсмертных корчах под светом двух блестящих глаз.

Она наклонилась ко мне так, что ее липкие красные губы ткнулись в мое ухо.

– Я думаю, что ты ревнуешь.

Впоследствии, рассказывая историю о том, как он ускакал, прихватив с собой сердце той принцессы и спрятав его в карман своего жилета, Ферт всегда добавлял, что только через много миль почувствовал, как ритм биения этого сердца начал действовать на него, навевая сонную грусть. Он никак не мог перестать думать о лице принцессы, о прекрасных длинных волосах, о том, как небо отражалось в каплях ее слез.

Тогда он не мог знать, что, один-единственный раз взяв то, что ему не принадлежало, он тем самым погубит себя, и много позже, особенно опьянев от эля, он, бывало, предавался воспоминаниям о своей загубленной молодости. «В этом-то и состоит вся беда с сердцами, – говаривал он. – Они самые мудреные и неспокойные штуки на всем белом свете».

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

МИА

Наши дни

– Ты уверен, что с тобой все в порядке? – Наконец-то замок, запиравший мое горло, снялся. – Тебе не надо в больницу?

– Со мной все хорошо, – говорит Оуэн, ненадолго убирая руку с глаза, который совершенно заплыл. – Но, думаю, моей модельной карьере пришел конец.

Мы паркуемся перед небольшим супермаркетом сети «Севен-Илевен» на краю старого делового района Твин-Лейкс. Уэйд, Эбби и Бринн оставили нас, чтобы купить льда для заплывшего глаза Оуэна. В пикапе жарко, несмотря на открытые окна, но, сидя рядом с Оуэном, практически бедро к бедру, я невольно испытываю отчаянный озноб. Кровь над его верхней губой уже запекается. Оуэн избит, нос кровит, весь он кажется таким беззащитным, что мне хочется помочь ему, исцелить его раны, взять лицо в ладони и покрыть поцелуями.

Мне хочется спросить его, всерьез ли он говорил о своей любви.

Мне хочется узнать, почему, если это правда, он выбрал Саммер.

А также почему он лгал.

И где он был тогда.

У меня столько невыполнимых желаний.

– Тебе больно? – спрашиваю я вместо того, чтобы сказать десяток других вещей, которые приходят на ум. № 24. Чувства куда шире, чем целый словарь, полный слов и их значений. Он состраивает гримасу.

– Все не так уж плохо. Придурок целился мне в нос. Хорошо, что промазал. Мне в общем-то нравится мой нос.

– Мне тоже, – говорю я и тут же жалею о своих словах. Он снова убирает руку с заплывшего глаза и улыбается, но сразу же морщится от боли. – Что там произошло? – спрашиваю я.

Оуэн вздыхает.

– Я просто хотел отдать ей последние почести, как и другие, – говорит он. – Я и забыл, насколько безумным может быть этот город.

– Это потому, что ты уехал, – шепчу я, и мои слова звучат как осуждение. Я закусываю губу. Слова могли бы быть менее устрашающими, если бы их можно было снова вобрать в рот, пожевать и переварить, чтобы они утратили всякое значение.

Но он, похоже, ничего не замечает.

– Все было нормально, пока этот болван и его дружки не заметили меня. – Он качает головой. Сегодня его волосы особенно похожи на пламя. Мне ужасно хочется провести по ним рукой, и в то же время кажется, что, если я это сделаю, то обожгусь. – Он сказал мне, чтобы я убирался. Я сказал – «нет». – Оуэн пожимает плечами. – Все остальное ты в основном видела сама.

Прежде чем я успеваю ответить, в машину возвращается Бринн.

– Вот, возьми. Это самое лучшее средство, которое только имеется в ассортименте «Севен-Илевен». – И она протягивает Оуэну замороженный буррито. – Выбор у нас был ограничен, – говорит она прежде, чем я успеваю возразить. – Но я вас уверяю, эта штука реально поможет. А когда этот блинчик оттает, его можно будет съесть. Начинка у него вегетарианская – черная фасоль.

– И проверьте содержимое этой штуки, – говорит Бринн. После чего вытаскивает из кармана незнакомый мне айфон. – Это мобильник Хита. На что ты готова поспорить, что в нем есть фотографии мужских членов?

– Бринн. Ты его украла.

– Я перевела его в свою собственность, – мило поправляет она меня. – Так или иначе ему не следовало им размахивать. Успокойся, образцовая девочка-скаут, добавляет она, закатывая глаза. – Я перешлю ему телефон по почте или еще как-нибудь, ты довольна?

Уэйд и Эбби выходят из «Севен-Илевен» вместе. Эбби несет пластиковый пакет, набитый газировкой, водой и снеками. Уэйд по какой-то ведомой одному ему причине приобрел п-образный красный противосолнечный щиток для ветрового стекла и темные очки.

Внезапно меня охватывает острое чувство одиночества.

– Ты как, в порядке? – Оуэн касается тыльной стороны моей ладони. Едва-едва.

– Да, в порядке. – Я кладу обе ладони между бедер и крепко сжимаю их. – Я просто думала сейчас о Саммер. И, наверное, скучала по ней.

Похоже, он хочет что-то сказать. Но тут Уэйд садится за руль, а Эбби втискивается к нам на заднее сиденье, причем они оба продолжают спорить о том, содержится ли в сникерсах кофеин. Когда Оуэн двигается, чтобы дать место Эбби, наши колени ненадолго касаются друг друга.

– Кстати, наверное, я должен вас поблагодарить. – Он выпрямляется, все еще прижимая дурацкий буррито к своему глазу. – Ведь вы как-никак спасли меня от линчевания разъяренной толпой.

– Ага. И теперь ты наш должник. – Бринн тянется назад, выхватывает у Эбби батончик «Кит-Кат» и зубами разрывает уголок его обертки. – Вот и плати должок.

Оуэн меняется в лице.

– Что ты хочешь этим сказать?

– А разве Миа тебе не говорила? – спрашивает Бринн, поворачиваясь уже ко мне. Тон у нее беззаботный, но я вижу, что взглядом она предупреждает меня: «Не вздумай запасть на него опять. Не будь дурой. Не делай этого. Не надо».

– Я до этого еще не дошла, – говорю я ей, делая то, что подпадает под № 23. Слова, используемые, чтобы лгать, вместо того, чтобы говорить то, что ты в самом деле хочешь сказать. В глубине души я знаю, что не задала ему важного вопроса только по одной причине – потому что боюсь того, что он может сказать в ответ.

– Миа и Бринн охотятся за убийцей Саммер, – произносит Эбби голосом закадрового комментатора в кино. Она пытается открыть пакет картофельных чипсов и, судя по всему, не замечает, что вокруг нее воцаряется тишина, нарушаемая только шуршанием пакета.

– Я думал, Бринн считает, будто этим убийцей был я, – говорит Оуэн.

– Ну так убеди меня в обратном. – Бринн пожимает плечами, словно речь идет о каком-то глупом споре по поводу фильма или недавно открытой бутербродной.

Проходит целая вечность, прежде чем Оуэн оборачивается ко мне.

– Миа?

Я подавляю в себе желание извиниться.

– Ты сказал, что оказал Саммер какую-то услугу. – Я нахожу слова медленно, с трудом, но все-таки произношу их. – Ты сказал, что сохранил ее секрет в тайне вроде бы потому, что чувствовал себя виноватым.

– Так и есть. – Несмотря на то, что один его глаз закрыт, Оуэн смотрит таким взглядом, будто мысленно уменьшает меня до размеров какого-нибудь насекомого. И я действительно чувствую себя так, будто я жалкое насекомое или же как будто я проглотила насекомое, и теперь оно, царапаясь, пытается выбраться из моего желудка. – Я поклялся ей, что не открою ее секрет никому. Никогда. – Он нарочно делает упор на последнем слове.

– Саммер умерла, Оуэн, – говорит Бринн. – Ее голос звучит резко, сурово. – Теперь у нее больше нет секретов.

Оуэн открывает было рот, потом закрывает опять. Его лицо побелело. Он поворачивается ко мне.

– Я ей обещал, – повторяет он.

И внезапно во мне просыпается старая ревность: вдруг подкравшееся тошнотворное чувство, похожее на кишечный вирус. Почему он дал обещание Саммер? Почему он ее оберегал?

Почему он поцеловался с ней, хотя ему следовало поцеловаться со мной?

Я понимаю, что обвинять его несправедливо. Мы все оберегали Саммер по причинам, которые я не могу до конца объяснить. Именно поэтому ни Бринн, ни я никогда никому не рассказывали, что в действительности произошло в лесу в тот день, именно поэтому мы никогда не говорили о том, какой была Саммер на самом деле. О том, как, разозлившись, она с силой царапала меня ногтями или же хватала за плечи и трясла так, что начинали стучать зубы. О том, как она однажды начала резать ножницами свои запястья, когда Бринн призналась, что, возможно, увлечена Эйми Берковиц – она просто сидела и чертила на своей коже длинные царапины, пока Бринн не принялась умолять ее перестать, заплакала и поклялась Саммер, что никогда никого не полюбит больше, чем нас – и тут Саммер рассмеялась, назвав Бринн идиоткой, после чего оставила окровавленные ножницы на моем письменном столе.

О том, как она стала для нас всех нашим собственным торнадо. Мы были захвачены ее силой. Она крутила нами, как хотела. Она заставляла мир вращаться быстрее. Она затмевала собой весь остальной свет.

Мы не могли вырваться из-под ее власти.

И, быть может, сейчас все дело в прошлом, в этом ее влиянии на нас, в ветрах, запертых внутри, но теперь роль разрушительницы хочется сыграть мне самой. Я хочу разрушить, разорвать старые связи. Я хочу сокрушить ее и свалить обратно в могилу.

Я хочу, чтобы Саммер нас отпустила.

Оуэн все еще смотрит на меня. Смотрит умоляющим взглядом, словно ожидает, что я начну возражать Бринн.

Но вместо этого я говорю:

– Время пришло, Оуэн.

Из легких с шумом выходит воздух, как будто вместо того, чтобы произнести эти слова, я ударила его кулаком в живот. Тело Оуэна обмякает на сиденье, он отнимает руку от лица.

– Хорошо, – говорит он наконец. – Хорошо, – повторяет он и поднимает глаза. – Я не думал, что это что-то важное. Она попросила меня увезти вашу рукопись – ту книгу, над которой вы работали. Она взяла с меня слово, что я не стану ее читать, что я на нее даже не взгляну.

Бринн на секунду смотрит на меня, и мое тело словно бьет током.

– Но ты ее прочитал, да?

Оуэн качает головой.

– Вовсе нет. Она принесла ее мне в упакованном виде.

– Но до этого она ведь наверняка рассказала тебе, о чем там говорилось. – Бринн произносит это небрежно, буднично. – Ведь ты как-никак обучал ее частным образом и все такое.

– Обучал ее? – Хотя его щека и правый глаз безнадежно распухли, Оуэн умудряется вытаращить левый. – Да я даже ни разу не видел Саммер с книгой.

«Вы с ней были слишком заняты другими вещами», – шепчет ужасный голос в моей голове.

Бринн выдыхает воздух.

– Ну хорошо, ты ни разу не видел «Возвращения в Лавлорн», пока Саммер не отдала его тебе. А она сказала, почему хочет, чтобы рукопись исчезла?

Оуэн качает головой.

– Она сказала мне только, что игра окончена, – говорит он. – Она сказала мне, что заканчивает ее навсегда.

– Почему она обратилась к тебе? – без обиняков спрашивает Бринн. – Почему не избавилась от нее сама?

Оуэн пожимает плечами.

– Она знала, что я могу съездить в Мэн. В то время отец был постоянно пьян. Он не обращал на мои дела вообще никакого внимания.

– В Мэн? – переспрашиваю я. – А что такого есть в Мэне?

На этот вопрос отвечает Бринн.

– Джорджия Уэллс, – говорит она и подносит руку ко рту, как будто эти слова оставили в нем послевкусие. – В Мэне находится Джорджия Уэллс. Там она похоронена.

Оуэн только молча кивает.

Как всегда, первой молчание нарушает Эбби.

– Хорошо, что мы запаслись едой, – замечает она. – Кто за то, чтобы отправиться в поездку?

МИА

Тогда

– Да ведь он ей даже по-настоящему не нравится, – сказала Саммер тем вечером в апреле, тем вечером, когда должен был состояться бал. Она кружилась по моей спальне, одетая в топик, который без спроса утащила из моего ящика с одеждой, и пышную тюлевую юбку, которая стояла колоколом вокруг ее колен. Это был первый раз за несколько недель – а может быть, и месяцев, – когда мы видели ее такой: веселой, оживленной и родной. Ее светлые волосы мерцали, глаза манили благодаря макияжу, который я не смогла бы даже просто повторить, поскольку не знала как. Потом она плюхнулась рядом с Бринн на мою кровать, раскинув в стороны руки и ноги. – Он же по-настоящему не нравится тебе, не так ли, Миа? Это просто игра. Ты с ним даже никогда не целовалась.

«Он мне нравится, нравится по-настоящему, – хотела сказать я. Мне хотелось вопить. – Он нравится мне больше всего на свете. Больше, чем балет. Больше, чем дыхание». Больше – намного, намного больше – чем мне нравишься ты».

Но я слишком долго ждала. Я колебалась. Эти слова накапливались в самой глубине души, и я никак не могла разыскать их в темноте, вот и получилось, что я слишком долго ждала.

Саммер рассмеялась.

– Вот видишь? – сказала она, обращаясь к Бринн. И, взяв с кровати подушку, швырнула ею в меня. – Вот, динамщица. Кто-то должен дать этому бедному парню шанс.

Что же я помню о том бале? Зигзагообразные красные и голубые огни, то и дело меняющие форму пятна света на полу, ужасного качества музыкальное сопровождение, чудовищно неравномерный ритм. Я стою вместе с Бринн, и Оуэном, и Саммер, мы все подняли руки, все смеемся и немного задыхаемся от смеха. Мы вновь обрели почву под ногами. Как будто время просто отмоталось назад. Как будто последних шести недель – того, как Саммер избегала нас, ее насмешек над Бринн в кафетерии, когда она в присутствии всех сказала: «Перестань исходить слюной, МакНэлли. Я не из тех, кто увлекается девушками, поняла?» – просто не существовало. Как будто все это было долгим кошмарным сном, от которого мы все проснулись.

Что еще? Я отдавалась музыке, позволяя ей течь сквозь меня, подобно реке, забыв о ее форме и структуре и о первой позиции, и о том, что надо тянуть носки и держать спину, просто плывя в звуках.

И Саммер, одновременно и нить, и веретено, на которое наматывались все мы, веретено прекрасное, острое и смертоносное.

– Мамма Миа! – Она схватила меня за руки и закружила. Мои ладони были потными, а ее – сухими. – Когда-нибудь ты станешь знаменитой, тебе это известно?

А потом, когда заиграла медленная песня, Бринн обняла меня рукой за плечо, и мы пошли, потные и все еще смеющиеся, чтобы выпить пунша у стола кафетерия и пошушукаться о парочках, движущихся как деревянные или как зомби, под дрянное исполнение песни Тейлор Свифт. И тут мы обернулись и увидели, что Оуэн и Саммер за нами не пошли.

Я увидела их сразу, но у меня ушло несколько секунд, чтобы понять случившееся.

Оуэн и Саммер. Саммер и Оуэн. Саммер и Оуэн. Так близко друг от друга, что они слились воедино, одна-единственная фигура в середине спортзала: конец танца, крещендо, момент, когда музыка становится громче всего, как раз перед тем, когда сцена погружается во мрак.

Они целовались.

И самым странным было то, что в этот самый момент музыка – пенящееся, игристое виваче, медленное анданте и усыпляющее адажио, которые столько лет жили в моих костях и крови и костном мозге, так что, танцуя, я не столько двигалась, сколько сама становилась музыкой, – разом вытекла из моего тела. Я почувствовала, как это произошло. Все, кто танцевал на сцене, отошли за боковые декорации – и остаются там, запертые во тьме, царящей в моем сознании – до сих пор. У меня было такое чувство, словно много лет я носила внутри себя этот живой, звенящий, важный секрет, тайный ритм, благодаря которому выполняла прыжки и вращения, наклоны и повороты – но внезапно этот секрет был раскрыт, и он перестал быть моим, и больше не имел значения.

Словно кто-то, как из яблока, вырезал из меня сердцевину.

Я пыталась. Поверьте мне, я честно пыталась. После нескольких недель избегания отчаянных телефонных звонков мадам Лярош, придумывания оправданий для моих матери и отца относительно того, почему я не хожу ни на занятия, ни на репетиции; после того, как Бринн заставила меня отправиться обратно в Лавлорн в надежде на то, что это поднимет мне настроение и мы обнаружили, что Лавлорн исчез тоже; после я надела лосины и балетное трико и мои любимые пуанты и вернулась в Вермонтскую школу балета.

В течение недели я неуклюже тщилась заниматься дальше, пропуская повороты, запарывая арабески, путаясь в комбинациях. Сначала мадам Лярош подбадривала меня, потом начала злиться и наконец замолчала, сжав губы в тонкую линию, а остальные девочки стали меня сторониться, как будто утрата способности танцевать была болезнью, и притом, возможно, даже заразной.

– Что с тобой? – После последнего занятия балетом в моей жизни мадам Лярош отвела меня в сторонку. – Раньше твой танец шел вот отсюда. – И она указала на свое сердце. – Ты танцевала, словно пела. А теперь я больше не понимаю, кто вместо тебя на этой сцене.

Как я могла рассказать ей, что произошло? Как объяснить? Во мне не осталось сердца, чтобы танцевать. И голоса, чтобы петь.

Вместо этого я сказала:

– Я знаю. Извините.

№ 47. Истины, которых ты никогда не сможешь высказать вслух, потому что по пути из твоего сердца к языку они тебя задушат.

Вернувшись домой, я выбросила свои пуанты. А также старые балетные трико и все вязаные гамаши. И набор для шитья с приносившими мне удачу фиолетовыми нитками, которыми я пришивала к пуантам резинки.

Саммер робко подошла ко мне после того, как неделю даже не смотрела в мою сторону и уводила Оуэна прочь всякий раз, когда он пытался поговорить. Она, хихикая, взяла меня за руку, наклонилась, обдав запахом яблочного шампуня, и спросила:

– Ты же не сердишься на меня, правда? Ты ведь знаешь, я не могу вынести, когда ты сердишься. Ты ведь знаешь, я тогда просто умру.

Я сказал:

– Нет, я не сержусь.

№ 46. Ложь, которая вызывает удушье.

А правда заключается в том, что она украла у меня не только Оуэна. Она отняла у меня и способность танцевать – просто испарила ее, как бывает, когда, наклонившись, дышишь на стекло, чтобы оно запотело, а потом выпрямляешься и смотришь, как конденсат исчезает. Она забрала у меня обе вещи, которые я любила больше всего на свете.

Это была моя вина, что Саммер умерла. Я хотела этого. Я желала ей смерти.

А потом это произошло, и мне так и не представился шанс сказать, как мне жаль.

Одри только однажды попыталась пробраться в Лавлорн в одиночку. Эйва была больна, а Эшли родители запретили выходить из дома за потерю обеих варежек, которые ей подарили на Рождество (ведь не могла же она объяснить, что они обе в целости и сохранности лежат рядом с заварочным чайником Грегора). Одри намеревалась ненадолго зайти к Грегору, посмотреть, как у него дела, насладиться возможностью на время убежать от хрусткого холода и забрать варежки назад.

Она была потрясена, когда тщетно пробродив по лесу несколько часов, так и не смогла найти пути в Лавлорн. Дело в том, что ей даже не пришло в голову, что все три подруги должны были для этого находиться вместе – что волшебство вообще-то жило только в их дружбе.

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

БРИНН

Наши дни

Теперь, когда Оуэн наконец признался, он начинает говорить не переставая. Он рассказывает, что в то утро Саммер пришла к нему, и вид у нее при этом был такой, будто ночью она так и не ложилась. Что рукопись «Возвращения в Лавлорн» она тщательно упаковала в обернутый пластиком старый запертый металлический ящичек, который, как он полагал, она стащила у патронатных родителей. Что он взял наличные из бумажника своего отца, пока тот был в отключке, и отправился пешком в город, чтобы взять такси и доехать из Твин-Лейкс до Миддлбери, а там сел на рейсовый автобус.

И, что самое удивительное, я ему верю.

Из Миддлбери до Портленда в Мэне двести миль, но это если ехать прямо. Но если ты пользуешься автобусом, приходится сначала ехать на юг, до самого Бостона, там делать пересадку и потом двигать обратно на север к Мэну вдоль побережья – это шесть с половиной часов в один конец. Но у Оуэна времени ушло еще больше, поскольку на одной из технических остановок, которые автобус делал, чтобы пассажиры могли поесть и сходить в туалет, его приметил свободный от дежурства пожарник и, решив что для тринадцатилетнего подростка путешествовать в одиночку весьма странно, так долго допрашивал его, что он пропустил отход своего автобуса, и ему пришлось ждать следующего.

– Слава богу, мне встретился этот малый, – говорит Оуэн. – Мой адвокат сумел его отыскать как раз перед тем, как дело начало слушаться в суде. Это была одна из тех вещей, которые меня спасли.

– Но почему ты никому об этом не рассказал? – спрашивает Миа. – Ты позволил полицейским арестовать себя. Ты отправился в «Вудсайд». Почему же ты просто не рассказал правду?

За окном проносятся дома. Длинное сливающееся пятно, бело-зелено-бело-зеленого цвета. Должно быть, Уэйд едет на скорости в шестьдесят-семьдесят миль в час, скрипя тормозами на поворотах и вообще не обращая внимания на скоростной режим. Но ведь предполагалось, что все это будет обычной шуткой – Чудовища с Брикхаус-лейн пытаются докопаться до правды, чтобы покончить со своими демонами. Несколько дней притворства, игр понарошку просто для того, чтобы я могла вернуться в «Перекресток».

Вот только теперь все это вовсе не кажется мне чем-то смешным или игрой понарошку.

– В конце концов я так и сделал, – говорит Оуэн. – Рассказал им правду, во всяком случае, большую ее часть. Я сказал копам, что поругался с отцом и все это время провел, разъезжая на автобусах. Но они мне не поверили. Поначалу.

– Но почему? – спрашивает Эбби. Она сидела, откинувшись на спинку сиденья и закрыв глаза, и я решила, что она спит. Я пришла к выводу, что Эбби напоминает мне кошку. Этакую беспардонную, немного воображалистую кошку. Хотя в каком-то смысле и симпатичную. Саммер бы ее возненавидела. Не знаю, почему это приходит мне в голову, но я об этом думаю. «Что, потянуло на пухленьких, Бринн? – заявила бы она. – Хочется рулетов с джемом вместе с дыркой в пончике?»

– Потому что сначала мы лгали. – Голос Оуэна звучит так, словно он наглотался пыли. – Когда полицейские явились в первый раз, чтобы спросить, где я был, мы сказали, что нигде. Что я был дома. Мы тогда не знали… то есть я слыхал, что кого-то нашли в лесу, но подумал, что это был какой-то охотник или что-то в этом роде. Но не Саммер. Мне и в голову не пришло, что это Саммер. – Он с шумом втягивает воздух. – Сестра моей матери как раз вела разговоры о том, чтобы забрать меня у отца, и мы думали, что поэтому копы и явились – чтобы удостовериться, что мой отец в порядке. И я тоже. Знаете, ведь зимой он попал в аварию, отключился за рулем и врезался в дерево…

– Я этого не знала, – говорит Миа.

Оуэн пожимает плечами.

– В общем, моя тетя грозилась подать в суд, чтобы отсудить у отца опеку надо мной, если он не бросит пить. Она говорила, что он не достоин быть родителем. В то время так оно и было. Но я не хотел его оставлять. Я не мог. Мне казалось, что если я его оставлю… – Он вдруг замолкает. Когда я снова перевожу взгляд на него, он просто сидит молча, уставившись на свои руки, и одна половина его лица похожа на баклажан, забытый в холодильнике. И я невольно начинаю испытывать к Оуэну сочувствие.

– То что? – спрашиваю я.

Он поднимает голову с оторопелым видом, как будто начисто забыв, что здесь, рядом с ним, находимся все мы.

– Мне казалось, что тогда он умрет, – просто говорит он.

И я начинаю думать о своей матери и о том, как она сидит перед телевизором, поедая зеленую фасоль прямо из банки, вынимая ее пальцами, потому что она уже двадцать лет как перестала есть чипсы, о том, как она вечно обшаривает долларовые магазины в поисках всевозможных украшений к Рождеству, Хеллоуину, Пасхе и Дню благодарения и украшает дом к каждому празднику такими штуками, как фальшивый снег, мигающие лампочки или гигантские виниловые стикеры с зайчиками на стенах или искусственная паутина на всех кустах в саду – и я вдруг чувствую себя пустым местом, самым законченным пустым местом в мире. Интересно, думает ли она обо мне хоть когда-нибудь, скучает ли, или же она и Эрин договорились никогда не упоминать моего имени, и им куда лучше, если меня рядом нет?

Как я могу вернуться. Как я вообще могу вернуться?

Оуэн откашливается.

– Отец думал, что если копы узнают, что он был пьян и в отключке и в это время его тринадцатилетний сын ездил на автобусе до самого Мэна, то наверняка заберут меня у него.

За окном деревья поднимают свои ветви-руки вверх. Не стреляйте.

– Они пришли, чтобы поговорить со мной около шести вечера, – продолжает Оуэн. – Должно быть, сразу после того, как узнали – после того, как нашли тело. Мой отец уже дошел до ручки. Он был пьян, перед дверью стояли копы, а его сына нигде не найти. Он сказал им, что я болен, что у меня бронхит и я ни с кем не могу говорить. Они сказали, что придут еще. Так что, когда я вернулся домой, мы с отцом придумали легенду. Он даже не рассердился. – Оуэн смеется сдавленным смехом. – Я вернулся часа в два-три ночи. Украл у него шестьдесят баксов и все потратил. А он даже не рассердился. Он ударился в панику.

Я помню, что, когда на нашей подъездной дороге послышался скрип шин и моя мать, отдернув занавеску увидела копов, то подумала, что они пронюхали о том, что на прошлой неделе я стащила немного лака для ногтей и несколько пачек жвачки из местной аптеки сети CVS. Даже после того, что случилось в лесу, даже после Саммер, кота и кухонного ножа, я волновалась из-за дурацкого лака для ногтей.

– Ты все еще не знал про Саммер?

– Нет, тогда не знал. Мой отец не выходил из дома, может, два, может, три дня. И даже не отвечал на телефонные звонки. А телефон разрядился еще до того, как я добрался до Мэна. Отец думал, что это его свояченица, моя тетя, которая все время грозилась, что увезет меня в Мэдисон, наверняка и вызвала полицейских. Что она сговорилась со мной. Я помню, что он использовал именно это слово. «Вы сговорились, чтобы она увезла тебя». Он воображал, что именно поэтому я и уехал из дома – потому что хотел устроить ему неприятности. Я думал, он набросится на меня, ударит, но для этого он был слишком пьян. Он только и мог, что кричать.

Миа тихо взвизгивает, как будто кто-то сжимает надувной шарик.

– Мы с ним придумали легенду: я был болен, у меня был какой-то вирус, который внезапно прошел через двадцать четыре часа, и я вообще не выходил из своей комнаты. Копы вернулись на следующее утро. Они и сказали мне про Саммер. Если бы не они, я, наверное, узнал бы об этом из Интернета. Я рад, что мне сказали копы. До того, как я мог что-то натворить.

В дни, последовавшие за обнаружением тела Саммер, все начали писать в ее аккаунты на «Фейсбуке» и в Инстаграм – там были молитвы и видеоролики, фотографии и стихи – это делали даже те люди, которые ненавидели ее, пока она была жива, которые говорили, что она ведьма или шлюха или насмехались над ней, потому что она жила в патронатной семье. Затем кто-то нашел способ войти в систему от лица самой Саммер. Я находилась в середине парковки перед «Уолмартом», когда впервые вновь увидела ее имя в своей ленте.

Теперь я покоюсь с миром. Спасибо за вашу любовь.

Я стояла на парковке, и у меня так вспотели руки, что я чуть не выронила телефон. Я сжимала его так, словно из этих слов можно что-то выжать.

Но дни шли, и послания на ее стене начали становиться более язвительными.

Думаю, это хороший урок… все демоны возвращаются в ад…

И еще: Быть может, не только лучшие умирают молодыми…

Пока кто-то наконец не закрыл ее странички.

– Сначала копы вели себя вежливо. Просто спрашивали, как я познакомился с Саммер. Они кое-что слышали. Думаю, о том, как Саммер и я… – Он замолкает. То, что произошло между ним и Саммер, все еще представляет собой Зону повышенной опасности; по-видимому, Доступ ограничен, и Входить можно только в касках. – К тому времени, когда я узнал, насколько это серьезно, к тому времени, как об этом узнал мой отец, мы уже повторили свою ложь раз пять. Это выглядело глупо. Кто-то видел меня в городе, когда я направлялся в Миддлбери. И один из таксистов запомнил, как подвозил меня домой в два часа ночи. Вряд ли у него бывало много тринадцатилетних пассажиров. Даже когда я сказал им правду, они уже не желали верить ничему из того, что я говорил.

– А ты так и не выяснил, как твоя кровь оказалась на одежде Саммер? – ляпает Уэйд. Ясно видно, что все время его подмывало задать этот вопрос.

– Нет, – отвечает Оуэн, глядя на свои руки.

– Ее там не было, – говорит Миа. – Кровь там не оказывалась. – Когда она очень зла, ее голос становится не громче, а тише. Миа единственный человек из всех, кого я знаю, кто кричит шепотом. – Копы облажались. Представленный ими образец крови был испорчен.

– Образец был неприемлем в качестве доказательства, – поправляет ее Уэйд. – То есть с правовой точки зрения. Это вовсе не означает, что там была не его кровь.

– Сколько миль нам еще надо проехать, прежде чем мы доедем до Мэна? – встревает в разговор Эбби, быстрее, чем Уэйд успевает ляпнуть что-нибудь еще. Я оборачиваюсь и вижу, каким взглядом одаривает ее Миа. Спасибо, говорит этот взгляд.

И неприятное чувство в моем желудке становится еще сильнее.

– Сто шестьдесят семь миль, – бодро чеканит Уэйд.

– Как насчет того, чтобы включить радио? – Миа перегибается через спинку переднего сиденья и врубает радио, после чего никто долгое время ничего не говорит, даже когда музыку сменяют атмосферные помехи.

* * *

В районе 115-й мили все начинают брюзжать. Оказывается, у Миа мочевой пузырь размером с наперсток. После того, как она просит остановить машину в третий раз, я говорю, что ей надо надеть подгузник для взрослых, вроде тех, которыми пользуются дальнобойщики, чтобы у нас появилась хоть какая-то надежда добраться до Мэна.

Я совсем забыла, что у Миа нет чувства юмора.

Мы сворачиваем на другую дорогу и подъезжаем к еще одному сетевому магазину-ресторану с более прихотливой вывеской, чем у «Севен-Илевен» и находящейся сзади автозаправкой. Замороженный буррито, который Оуэн прикладывал к глазу вместо льда, оттаял – Уэйд доказал, что он инопланетянин, съев его, – и теперь Оуэну надо идти на поиски других замороженных продуктов, которые послужат ему как лед. Эбби хочет купить холодного чая. Уэйд заявляет, что умирает от голода. Помимо того, что он инопланетянин, он оказывается еще и гигантским уплотнителем отходов, который нужно постоянно заправлять чипсами и вяленой говядиной, иначе он выйдет из строя.

Уэйд, Миа и Оуэн исчезают в магазине-ресторане, а я быстро выхватываю из сумки мобильник, испытывая облегчение от того, что индикатор сети горит на двух полосках. В такой глуши, на этих сельских дорогах, лучше перестраховаться. Радиосигналы поглощаются деревьями, а может быть, их заглушают сверчки.

Мобильник сестры выдает один, два, три, четыре гудка. Я уже собираюсь отключиться, когда она наконец отвечает. Прежде чем она начинает говорить, слышны какие-то звуки. Где-то работает телевизор. Видимо комедия с записанным закадровым смехом.

– Это ты, – бубнит она тоном, который я не могу расшифровать. – Что случилось?

Ярко освещенный магазин-ресторан окружен длинными вечерними тенями. Вывески на его окнах указывают путь к холодному пиву посетителям-полуночникам.

– Ничего, – говорю я. – Просто звоню, чтобы узнать, как вы.

– Значит, они отдали тебе твой мобильник обратно, да?

В «Перекрестке» у всех отбирают мобильные телефоны, компьютеры и все личные вещи, кроме одежды. И она еще не знает, что я оттуда уехала. Мне повезло – из-за бури домашние телефоны были недоступны два дня. Так что обычный в этих случаях звонок до моей семьи не дошел.

– Да, за хорошее поведение, – вру я.

– Ты думаешь, они тебя скоро освободят? Сколько времени ты уже там находишься? Кажется, более тридцати дней.

– Мне предстоит пробыть здесь по крайней мере еще несколько недель. Это сорокапятидневная программа. – Много ли значит еще одна ложь? Возможно, в какой-то момент они начнут нейтрализовать одна другую. Одна туфта заваливает собой другою туфту. Как когда ты отнимаешь от нуля. – Как там мама? – спрашиваю я, прежде чем сестра успевает задать вопрос.

– Она в порядке. Все, как обычно. Ты хочешь с ней поговорить?

– Нет, – поспешно отвечаю я. – Я все поняла. – Но Эрин уже отвела телефон от своего уха. Опять шум телевизора и дружный смех. Голос моей матери приглушен этими звуками, и я не могу расслышать, что она говорит. – Я правда все поняла, – чуть громче говорю я.

– О господи, зачем так кричать, – возмущается Эрин. – Мама передает тебе привет. – Что означает, что она также не хотела говорить со мной. Чему тут удивляться? Я и не удивляюсь.

И все же, все же.

– Мне надо идти. На занятия групповой психотерапией, – вру я. К машине трусцой бежит Уэйд, тяжело дыша, как будто он бежит шестимильный кросс, а не пересекает полосу пустого асфальта.

– Не пропадай, – говорит Эрин. Я отключаюсь, и Уэйд тяжело садится за руль.

– Я купил тебе подарок, – произносит он и кидает мне на колени кроличью лапку, одну из тех ужасных кроличьих лапок, выкрашенных в неестественно розовый цвет, которые подвешивают в качестве брелков к ключам на дешевых цепочках.

– Тебе же известно, что я вегетарианка, разве нет? – Я подцепляю цепочку для ключей двумя пальцами, открываю бардачок и засовываю ее вместе с лапкой внутрь.

– Это же амулет, приносящий удачу, – говорит Уэйд.

– Это гадость. – Я стараюсь не думать о бедных кроликах, которым вспарывают животы для того, чтобы части их тел принесли кому-то удачу.

Внезапно я вспоминаю, как увидела Саммер в лесу, держащую в руках что-то темное и жесткое, что сначала показалось мне похожим на коврик…

– Что? Что не так? – На меня внимательно смотрит Уэйд.

– Ничего. – Я опускаю окно и вдыхаю запах древесного сока и бензина. – Все не так. Вся эта миссия. В ней все не так. – «Она никогда нас не отпустит», – чуть не выпаливаю я, но в последнюю секунду прикусываю язык. Я даже точно не знаю, откуда ко мне пришли эти слова. – Может быть, будет лучше, если мы так и не узнаем, что же произошло на самом деле. Может быть, будет лучше просто все забыть.

– Но ты же не забывала, – тихо произносит Уэйд. – Отсюда и все эти реабилитационные центры. Разве не это ты мне говорила? Только там ты чувствуешь себя в безопасности.

Он, конечно же, прав. Я не забывала. Где там.

– А тебе-то до этого какое дело? – набрасываюсь я на Уэйда.

– Что ты хочешь этим сказать? – Уэйд удивлен, что, с его точки зрения, и немудрено. – Я же твой родственник.

– Троюродный, – говорю я. – В детстве я и видела-то тебя только раза два. Причем один раз ты был одет Бэтменом.

Уэйд отводит глаза и какое-то время молчит, тряся одним коленом и держа руки на руле.

– Ты когда-нибудь читала о колдовских процессах в Салеме?

– Конечно, – отвечаю я. – Вроде это было в восемнадцатом веке, да?

– Нет, раньше. В Массачусетсе, в конце семнадцатого. Но такие же процессы проходили и в других местах, и здесь, и в Европе. Знаешь, кое-где до сих пор устраивают охоту на ведьм, когда что-нибудь начинает идти не так.

– Уэйд. – Я откидываю голову на подголовник своего сиденья и закрываю глаза, чувствуя внезапно навалившуюся усталость. Мысленно я вижу Саммер, подначивающую нас бежать за ней, уходящую все глубже в лес, то появляясь, то исчезая. «Саль меня. Ты водишь». – К чему ты клонишь?

– Ведьмы, демоны, злые духи. Послушай, людям вообще свойственно указывать на кого-то пальцем. Возлагать на кого-то вину. Сотни лет назад всякий раз, когда происходили несчастья, случался неурожай, или умирал грудной ребенок, или в море пропадал корабль, люди говорили, что это козни дьявола. Они выискивали особые причины, потому что простое невезение не казалось им веской причиной. Простое невезение означало бы, что никто за тобой не присматривает там, на небесах, что некого винить и что некого также и благодарить. Иными словами, что бога нет. – Он делает глубокий вдох. – То, что произошло в Твин-Лейкс пять лет назад, было такой же охотой на ведьм. Случилось ужасное событие. Никто не мог его понять. Никто и не хотел его понимать. Так что же они сделали? Они выдумали целую историю. Они создали миф.

Незримое прикосновение ветра поднимает волоски на моих руках дыбом. Я открываю глаза.

– Чудовища с Брикхаус-лейн.

Он кивает.

– Люди возвели вас в ранг демонов. Три обычные среднестатистические девочки. Немного одинокие, немного заброшенные. Мальчик-сосед. Старая книга. Они сделали из вашей жизни целое кино. Это был самый настоящий случай охоты на ведьм.

Три обычные среднестатистические девочки. Немного одинокие, немного заброшенные. Я поворачиваюсь к окну и глотаю застрявший в горле твердый ком. В Лавлорне никто никогда не бывает одиноким. Это строчка из нашего фанфика, внезапно пришедшая мне на ум. Никто, кроме Фантома. Деревья на краю парковки медленно ползут, как будто планируют неожиданную атаку. На секунду мне кажется, что, быть может, Лавлорн все еще где-то существует. Быть может, он просто поднялся и перенесся в другое место, чтобы радушно принять еще каких-то одиноких девочек.

– И самое смешное состоит в том, – говорит Уэйд, – что они все поставили с ног на голову.

Я опять поворачиваюсь к нему.

– Что ты хочешь этим сказать?

Его лицо бледно, как и собственная черно-белая фотография. Но в полумраке черты Уэйда немного смягчаются, и я вдруг понимаю, что его отнюдь нельзя назвать некрасивым. В его лице чувствуется характер. Внутренняя сила. Он выглядит как человек, которому можно доверять.

– Кто-то действительно убил Саммер, – тихо говорит он. – Кто-то оглушил ее и затащил в круг из камней, а потом семь раз ударил ножом. Чудовище существует, Бринн. Чудовище все это время было на свободе. И никто не пытается его отыскать.

– Никто, кроме нас…

– Да. – Он вздыхает. И вид у него почти печальный. – Никто, кроме нас.

МИА

Тогда

Я помню: январский день, ослепительно сверкающий свежевыпавшим снегом, белое от облаков небо, похожее на плоское зеркало. В тот день мы с Бринн не хотели идти в Лавлорн – было слишком холодно, а поздно вечером мне предстояло занятие по балету. В то время я занималась особенно усердно, потому что готовилась к отбору на участие в летней программе Американской школы балета, где конкуренция всегда бывала одной из самых напряженных в стране.

К тому же всю предыдущую неделю Саммер игнорировала нас, как она иногда это делала, наказывая за какое-то одному богу известное прегрешение (за то, что в день после Рождества мы пошли в кино без нее; за то, что во время коротких рождественских каникул мы не чувствовали себя такими же несчастными, как она; за то, что у нас были семьи, с которыми мы могли разделить праздник Рождества; за все это, вместе взятое), но когда Саммер подбежала к нам после школы с подпрыгивающим на спине рюкзачком, разрумянившимися от ветра щеками и выбившимися из-под вязаной шапочки светлыми волосами, мы не смогли сказать «нет».

Я помню, как Бринн просияла, как будто Саммер была электрическим током, всю неделю просто ждавшим, чтобы кто-нибудь его к себе подключил. Тогда я уже понимала, что Бринн не любит меня и вполовину так же сильно, как любит Саммер. Я для нее была всего лишь суррогатом, кем-то, кто может составить компанию, пока она ждет, когда вернется ее настоящая лучшая подруга.

Лес был велик и тих из-за нападавшего снега. Звук наших шагов, с хрустом проламывавших ледяную корочку на его поверхности, вспугивал сидящих на ветках ворон, и они, пронзительно каркая, уносились в небо.

Саммер пребывала в хорошем настроении. Она почти не замечала холода и теребила нас, заставляя торопиться и идти все дальше и дальше – за сарай, мимо еще одного замерзшего ручья, в овраг на склоне холма, где стояли березы, похожие на призрачные указательные столбы, напуганные каким-то давним ужасом до их нынешней белизны, испещренной темными полосками. Такова была прима-балерина Саммер, ослепительная красавица, которой мы никогда ни в чем не могли отказать. Но существовала и иная Саммер, иное существо, живущее внутри нее, что-то сгорбленное и старое, таящееся во тьме.

Пошел снег. Сначала он был небольшим и шел с перерывами. Но скоро сверху посыпались крупные снежные хлопья, как будто с неба медленно опадала штукатурка, и я почувствовала, что замерзла и что с меня хватит.

– Я хочу вернуться назад. – Раньше я никогда не перечила Саммер.

Она и Бринн пробирались по снегу, идя впереди. Здесь, так далеко в чаще леса, солнечные лучи почти не доходили о земли, и снежные наносы были выше, поэтому они обе проваливались в снежный пласт по колено. Саммер даже не оглянулась.

– Еще чуть-чуть дальше.

– Нет, – сказала я, почувствовав, как это слово отдалось во всем моем теле, словно землетрясение. – Сейчас.

Саммер обернулась. Все ее лицо разрумянилось. Синева ее глаз напомнила мне узкий морской залив – сверкающий и прелестный, пока ты не заметишь тьму, клубящуюся в его глубине.

– С каких это пор, – медленно проговорила она, – здесь решения принимаешь ты?

Я допустила ошибку. Так и обстояло дело с Саммер: это было как переход через реку, скованную льдом, когда ты идешь, молясь, чтобы лед под тобой не треснул. Но затем бах! – внезапно ты оказываешься в воде и начинаешь тонуть.

– Мне холодно, – выдавила из себя я.

– Мне холодно, – передразнила она меня, говоря нарочито тоненьким испуганным голоском. Потом взмахнула рукой: – Ну что ж, валяй. Возвращайся. Мы обойдемся и без тебя. Идем, Бринн. – И она продолжила идти вперед.

Но Бринн осталась стоять на месте, моргая, чтобы снежные хлопья полностью не залепили ее ресницы. К тому времени, когда Саммер поняла, что Бринн стоит на месте, она прошла уже несколько футов. Она обернулась, полная раздражения.

– Я же сказала, идем, Бринн.

Бринн облизнула губы. Они у нее шелушились. В тот год зима была особенно суровой. На День благодарения пошел снег, и с тех пор снегопады все не прекращались.

– Миа права. – Ее голос отдался эхом в снежной пустыне. Ни одного живого существа на несколько миль вокруг. Я помню, как мне пришла в голову эта мысль. Мы могли бы с таким же успехом стоять в какой-нибудь гробнице. – Тут холодно. Я хочу домой.

Секунду Саммер молчала, потрясенно уставившись на нас. И скопившийся у меня в животе холод превратил мое горло в лед. № 35. Вещи, которые нельзя говорить (см.: бранные слова; поминание имени Божьего всуе; слово «Макбет», прошептанное в театре, поскольку это плохая примета, грозящая провалом постановке). В глубине ее глаз снова мелькнула тень, нечто такое темное, что оно не просто притушило свет, а поглотило его.

Но затем Саммер моргнула, пожала плечами и просто рассмеялась.

– Как скажете, – согласилась она. – Мы можем и вернуться.

Тот миг остался в прошлом. Бринн выдохнула. Секунду ее дыхание белым облачком висело в морозном воздухе, прежде чем растаять.

Проходя мимо меня, Саммер своими ледяными пальцами крепко сжала мою щеку.

– Как может кто-то, – проговорила она, – сказать нет этому лицу?

Но хватка у нее была такая железная, что потом долго ныла челюсть. Мы были в безопасности, но ненадолго.

Это было идеей Саммер – вернуть проведение турниров.

– Я считаю, нельзя просто сказать, что ты предан Лавлорну, – настаивала она. – Ведь сказать можно все что угодно. Должен быть способ доказать это на деле.

Из «Возвращения в Лавлорн» Саммер Маркс, Бринн МакНэлли и Миа Фергюсон

МИА

Наши дни

К тому времени, когда мы добираемся до Портленда, вокруг уже темно. Центр города представляет собой скученную сеть из круто поворачивающихся улиц, старых домов, длинных полос света, падающих из окон баров и открытых дверных проемов и похожих на вытянутые золотые ноги. Оуэн заснул; я слегка касаюсь его колена, и он немедля просыпается. И сразу же морщится, словно вместе с ним пробудилась и боль.

Он подносит было руку к лицу, затем, спохватившись, опускает ее. И подается вперед, опершись локтями о колени и сгорбив спину, словно фигура горгульи.

– Это здесь, – говорит он. – Поезжайте вдоль побережья на север и через несколько миль увидите. Это место не пропустишь. Там есть знак, во всяком случае, он был там раньше.

Последний час мы ехали молча, нас заставила замолчать постепенно сгущавшаяся тьма – мы будто медленно тонули в ней. Раньше мы, бывало, говорили о том, как поедем в Портленд, чтобы посетить старый дом Джорджии Уэллс. Одна из любимых теорий Бринн насчет концовки романа состояла в том, что на самом деле это не конец – что Джорджия написала еще несколько страниц, но какая-то причина вынудила ее спрятать их.

И вот теперь мы здесь, чтобы дать своей истории другой конец. Я понимаю, что должна радоваться тому, что теперь мы наконец узнали правду об Оуэне и о том, где он был в тот день, и тому, что, похоже, ему верит даже Бринн.

Но я не могу радоваться. Я чувствую только страх. Внезапно вся эта наша затея кажется мне на редкость неудачной идеей.

Когда мы выезжает за пределы города, я прижимаюсь носом к стеклу, пытаясь разобрать в темноте какие-то очертания, но вижу только одно – собственное отражение с мерцающими глазами. Когда мы проезжаем по побережью несколько миль, фары выхватывают из темноты столб с табличкой, указывающей дорогу к Уэллс-Хаусу.

– Поворачивай здесь, – говорит Оуэн. Уэйд сворачивает, и фары высвечивают в темноте неухоженную проселочную дорогу. По обе ее стороны густо растут деревья, словно привидения, жуткие деревья с искривленными ветвями, короткими, толстыми узловатыми стволами и листьями, похожими на зубчатые листья папоротника, деревья, которых я не видела никогда в жизни.

Аллея заканчивается на посыпанной гравием парковке, на которой сейчас нет машин. Фары пикапа Уэйда освещают табличку: Добро пожаловать в дом Джорджии С. Уэллс, а потом еще одну: Курение строго воспрещено! Уэйд глушит мотор, и мы выходим из машины. Пробыв в ней столько времени, я удивляюсь тому, как тепл этот вечер. Воздух кажется липким, и его наполняют звуки древесных лягушек и сверчков.

От парковки мощенная плитами дорожка ведет к дому, который в темноте виден лишь частично и наполовину скрыт все теми же чудовищными деревьями с зазубренными листьями и короткими толстыми стволами. Это небольшой дом, построенный в стиле, принятом на полуострове Кейп-Код, то ли коричневый, то ли серый – в темноте не разберешь, – с флюгером на крыше, указывающим на океан. Мы все замираем. В кои-то веки даже Эбби нечего сказать.

Внезапно меня переполняют чувства. Вот где был написан «Путь в Лавлорн». В каком-то смысле здесь все и началось.

Не поэтому ли Саммер заставила Оуэна отвезти сюда наши творения? Потому что она хотела, чтобы они покоились там же, где и родились? Как привозят солдата, убитого на далекой войне, чтобы его похоронили в родном городе?

– Я что-то не врубаюсь. – Бринн складывает руки на груди. В свете луны она кажется очень бледной. – Это что, музей?

– Это центр изучения природы, – говорит Оуэн. – Писательница завещала использовать свой дом для этих целей после ее смерти.

– Я и не думала, что кто-то помнит Уэллс. С удивлением обнаружив, что мне больно смотреть вокруг, я опускаю глаза и тут же начинаю часто моргать. Гравий у моих ног отражает лунный свет, абсолютно бледный и почти слепящий. Книга, которую я так хорошо знала, была старой задолго до того, как досталась Саммер. Она появилась в магазинах еще тогда, когда бабушка Саммер была девочкой, и та передала ее матери Саммер. «Это единственная книга, которую могла прочесть эта дегенератка», – говаривала Саммер, плюя на землю, чтобы подчеркнуть, что она думает о матери, которая бросила ее на произвол судьбы, когда ей надоело притворяться, будто она заботится о своей дочери.

И разумеется, в Интернете мы обнаружили и другие сайты, касающиеся Лавлорна – сообщества его фанатов, которые называли себя лавлорнианцами. Большинство этих сайтов были посвящены пресловутой концовке книги и попыткам ответить на вопрос, почему писательнице разрешили опубликовать книгу, которая была не завершена. Одни говорили, что Уэллс сошла с ума, другие – что у нее случился инфаркт. Третьи высказывали догадки, что это своего рода код, зашифрованное послание о сиквеле, который, как они были уверены, она все еще планировала написать. Но после ее смерти активность на большей части этих сайтов прекратилась. Надо думать, никто не ожидал, что предложение, оборванное на полуслове, закончит ее призрак.

– Уэлсс помнят, но не как писательницу, – включается в разговор Уэйд. – Она была известным ученым-экологом. И лесоводом. Она увлекалась деревьями, – поясняет он недоуменно смотрящей на него Бринн. – На этой земле растет более двухсот видов деревьев. Она попросила, чтобы ее похоронили здесь, в собственных владениях.

Тени превратили Оуэна в незнакомца. От ветра волосы на моем затылке встают дыбом.

– Саммер не сказала, что делать, когда я сюда доберусь. Только сказала, что «Возвращение в Лавлорн» должно вернуться домой.

Хотя мне и не холодно, я обхватываю свое тощее тело руками. Нащупываю ребра и промежутки между ними. Ткани, кровь, кости. Все их так легко повредить.

– И что же ты сделал? – Голос Бринн кажется особенно громким в этом безмолвии.

Оуэн, похоже, ее даже не слышал. Он уже бредет по гравию ко второй мощеной дорожке, той, которая, изгибаясь, идет не к дому, а в сторону густой рощи, состоящей из деревьев, листья которых кажутся пугающими, похожими на человеческие пальцы.

– Идем, – говорит он. – Она покоится вон там.

* * *

Мы гуськом идем по дорожке, которая уходит глубоко в заросли деревьев. Это что-то вроде того, как пробираться по задней части сцены, где тебя с обеих сторон обступают высокие шуршащие кулисы. Бринн и Эбби держат мобильные телефоны как фонарики, освещая своды из ветвей, жилковатую нижнюю поверхность листьев, кажущуюся белесой, призрачной, траву и время от времени – таблички на воткнутых в землю колышках, напоминающие посетителям, чтобы те не сорили, или дающие научное название того или иного вида деревьев. Magnolia stellate. Acer griseum. Названия, звучащие как магические заклинания, как песни, написанные на чужом языке.

И по мере того как мы продвигаемся, ко мне возвращается странное чувство, испытанное некогда в детстве. Неуловимая перемена – в воздухе, в характере окружающей меня тьмы – и ритм, проступающий из беспорядочного пения сверчков, из чуть слышного шепота движимых ветром листьев. Лавлорн, говорит он. Лавлорн.

Мои легкие начинают болеть словно от холода. Мне чудится, будто воздух здесь разрежен и каждый вздох словно несет с собой опасность. И когда я уже готова сказать: «Идемте назад», Оуэн вдруг объявляет:

– Это здесь, – и деревья разжимают свою хватку, оставив нас на открытой продолговатой лужайке, под которой виднеется пляж. Я даже не осознавала, как близки мы к воде: серебристому простору, на котором темнеет полоска гористых островков.

Вдоль стены деревьев расставлено с полдюжины столов для пикника, а траву от пляжа отделяет сложенная из камней волноотбойная стенка. На лужайке, словно страж, стоит потемневшая от непогоды каменная статуя ангела. Еще до того, как мы пересекаем лужайку и Уэйд наклоняется, чтобы осветить надпись на ее подножии, я уже знаю – здесь и нашла свое упокоение Джорджия С. Уэллс.

Уэйд читает:

Поцелуем солнца простится грех,

Птицы грянут хорал;

В саду ты к сердцу Творца ближе всех,

Ближе никто не бывал.

Дороти Френсис Герни[20], – читает он имя автора этих строк.

С минуту мы просто стоим молча, глядя на океан. Сегодня он спокоен и беззвучно набегает на галечный пляж. Луна отражается в его волнах крошечными серебряными осколками.

– Неплохое место для покойницы, – говорит Эбби. – Я хочу сказать – по сравнению с другими.

Оуэн, опершись рукой на верх каменной волноотбойной стенки, запрыгивает на нее. Секунду стоит на ее верху, его волосы серебрит луна, и я думаю, что он тоже мог бы быть ангелом – бескрылым и прикованным к земле. Затем, не произнеся ни слова, он прыгает вниз.

Мы все бросаемся к стенке, наклоняемся над ней и видим крутой обрыв, как будто кто поработал здесь на гигантском экскаваторе.

С этой стороны волноотбойная стенка имеет высоту футов в шесть, может быть, и в восемь. Местами она укреплена сеткой. Оуэн приземлился между камнями, которые прибой, вероятно, медленно разрушает на все более мелкие и мелкие куски, пока их не смоют волны и они не обратятся в песок.

– Что ты делаешь? – шепчет Бринн, хотя вокруг нас нет никого, кто мог бы ее услышать. Но нам всем кажется, что негоже кричать, когда рядом находится чья-то могила. Я помню, как Саммер, бывало, приказывала нам затаить дыхание, пока наш школьный автобус проезжал по Кэрол-стрит мимо епископальной церкви и ее узкого кладбища, с его истоптанной землей, участками травы и покосившимися надгробными камнями. Она утверждала, что мертвецы всегда злятся и звук дыхания вызывает у них ярость и зависть и что если мы не будем осторожны, они придут за нами во сне. А сейчас и она похоронена там, среди обвалившихся надгробий, положенная в дешевый гроб, который выбрала ее патронатная семья, облаченная в такую одежду, которую при жизни терпеть не могла.

Еще один мстительный дух. Еще одна из воинства злящихся мертвецов.

Оуэн не отвечает. Он пробирается между скалами, некоторые из которых велики, как тележки для гольфа, двигаясь параллельно волноотбойной стенке. На несколько секунд он исчезает в темной тени, потом появляется опять, карабкаясь на огромную скалу, держась низко и цепляясь за шершавую поверхность руками, пока не добирается до вершины скалы, которую ветер сточил и сделал плоской. Здесь он уже может встать.

– Оуэн! – опять зовет его Бринн, но он не обращает на нее внимания.

Теперь он ощупывает стенку, как слепой, пытающийся сориентироваться в незнакомой комнате. Засовывая пальцы под ярко-оранжевую сетку, из последних сил держащую камни на месте. В некоторых местах от стенки уже отвалились огромные куски, и широкие темные щербины заросли лишайником и мхом. Другие части стенки недавно были восстановлены – здесь камни выглядят новее, и их гладкая серая поверхность отражает свет луны. Интересно, сколько лет должно пройти, чтобы ветер и океан поглотили все сооружение?

Оуэн просунул сквозь сетку руку. Сверху кажется, что стенка поглотила его руку до локтя и обсасывает ее, точно кость. Он медленно двигает ею, и один из крупных камней начинает, покачиваясь, выдвигаться наружу. Оуэн кряхтит, затем опускается на корточки, высвобождая какой-то предмет из-под туго натянутого низа сетки. Затем, надавив плечом, задвигает камень обратно.

Он спрыгивает со скалы обратно на пляж и бежит в нашу сторону, держа под мышкой завернутый в пластик предмет, как игрок в американский футбол несет мяч. Теперь ему надо отыскать путь наверх, к нам. Нагромождение камней образуе грубое подобие лестницы, но ему все равно стоит немалого труда добраться до верха и перелезть на нашу часть стены.

– Вот, держите. – Он передает нам небольшую коробку, туго упакованную в пластик и обмотанную клейкой лентой, потом подтягивается и влезает на стенку, секунду балансирует на ней, лежа на животе с ногами, все еще висящими над пляжем, пока Уэйд не помогает ему перевалиться к нам. Он садится, тяжело дыша, с лицом, блестящим от пота, и фингалом, который выглядит теперь еще хуже. – Давайте, – говорит он. – Открывайте.

Я опускаюсь на колени. Пластик влажен и грязен. По его поверхности медленно ползет жук. Я щелчком сбрасываю его в траву. Мои пальцы вдруг стали неуклюжими, и я замечаю, что они дрожат.

– Дай эту штуку мне. – Бринн отпихивает меня в сторону. Мы все замолчали. Даже ветерок стих. Единственным звуком в наступившей тишине становится звук отдираемой клейкой ленты, пока Бринн не снимает пластиковую обертку и не вынимает металлический ящичек, секрет которого Оуэн хранил пять лет. И даже Бринн колеблется, прежде чем открыть защелки.

Внутри страницы свернуты в трубку и согнуты, чтобы рукопись смогла поместиться в ящичек. Каким-то чудодесным образом они остались сухими. На секунду мне чудится, что они все еще чуть ощутимо пахнут яблочным шампунем. Бринн вытаскивает всю пачку – десятки и десятки страниц – и разглаживает ее на своем бедре.

В лунном свете титульный лист из-за оптической иллюзии словно светится сам собой.

«Возвращение в Лавлорн» – гласит надпись на нем.

Саммер в одиночестве шла по арене амфитеатра, потому что подруги натерли ноги и оставили ее одну. Турнир окончен. Когда вокруг никого не было, амфитеатр казался намного просторнее. Он был похож на огромную яичную скорлупу. В грязи там и сям все еще виднелись большие пятна крови.

И тут она услышала голос. Вернее, шепот.

– Не бойся.

Она развернулась на месте, испуганная донельзя, потому что, само собой, когда кто-то говорит тебе, чтобы ты не боялась, это… в общем, это никогда не дает желаемого эффекта. Секунду она не видела никого. А затем заметила тень, похожую на один мазок темной краски.

– Я не причиню тебе зла, – сказал Фантом. Он был меньше, чем его представляла себе Саммер. И дружелюбнее.

Из «Возвращения в Лавлорн» Саммер Маркс

БРИНН

Наши дни

– Кофе, – говорю я, двигая свою кружку по полу в сторону Миа. – Еще кофе. Я бы встала сама, – поясняю я, когда она бросает на меня многозначительный взгляд, – но мне это кажется утомительным.

– Кофе больше нет, – бубнит она, демонстративно отпивая глоток зеленого чая без кофеина. Без кофеина. Это самые худшие слова во всем английском языке. – Ты выпила его весь без остатка.

– Кофе! – повторяю я, колотя кулаком по полу. – Кофе!

Оуэн вздыхает, встает на ноги и потягивается. Миа делает вид, что не смотрит на резинку его трусов, которая становится ненадолго видна, а я смотрю на нее, чтобы она знала, что я ее застукала.

– Я сбегаю в «Севен-Илевен», – говорит он. – Я бы тоже не прочь заправиться кофе. Или ракетным топливом.

Сейчас почти три часа ночи, прошел час с тех пор, как мы вернулись в Вермонт и разбили лагерь в гостиной Оуэна. Именно на военный лагерь это и похоже – обстановка здесь такая, словно мы разрабатываем особую стратегию или строим планы свержения какого-то зарубежного диктатора. На полу и на всех горизонтальных поверхностях разложены бумаги, придерживаемые на месте разношерстным набором предметов: рамкой для фотографии, айфоном, дешевыми солнечными очками. На внимательно пролистанных пачках страниц красуются самоклеящиеся стикеры для заметок. Оуэн уже битый час просматривал одни и те же страницы, а Эбби не перестает делать какие-то заметки в блокноте на пружине. Уэйд подсчитывает, сколько раз в рукописи появляется Фантом, а Миа пытается распределить страницы по принципу авторства: кто что написал, задача почти невыполнимая, поскольку половина рукописи представляет собой сочетание всех высказанных нами идей. Я постепенно зарабатываю худшую из всех возможных мигреней, внимательно прочитывая страницы, которые написала Саммер – по крайней мере, так мы думали раньше, – те, которые она нам так и не показала и подписала только своим именем. Везде расставлены чашки и керамические кружки, валяется пустая бутылка из-под газировки, разбросаны скомканные бумажные салфетки и стоит миска, на дне которое видны порошкообразные остатки чипсов.

Уэйд тоже встает с пола, и с него сыплется лавина крошек.

– Пойду покатаюсь на своей тачке, – говорит он. – Мне нужен перерыв.

– Я тоже поеду. – Миа быстро вскакивает на ноги, нарочно стараясь не смотреть мне в глаза. Глупая. Вполне очевидно, что она все еще наполовину влюблена в Оуэна. Всякий раз, когда они оказываются вместе, Миа замирает, как будто он – это металлический забор, через который пропущено электричество, и она боится, что ее ударит током.

В этом и состоит беда с разбитыми сердцами. Их невозможно снова сделать целыми. Их можно только подлатать, но старые повреждения от этого никуда не денутся.

– Останься, – прошу я ее, опять молотя кулаком по полу. – Пусть мальчики потешатся, катаясь с ветерком.

– Мне хочется подышать свежим воздухом, – говорит она, по-прежнему избегая смотреть на меня. Упрямая как осел. Или как пони – одни только худые руки и ноги, выпяченная нижняя губа и решимость во что бы то ни стало настоять на своем.

Именно это всегда и восхищало меня в Миа. В бессловесной маленькой Миа. Я ни разу не слышала, чтобы она произнесла хоть слово до того, как в город приехала Саммер. С Оуэном она, само собой, говорила, но поскольку Оуэн в те времена считался психом, сдвинутым по фазе, я старалась держаться подальше и от него. А Миа тогда так легко смущалась, что достаточно было бросить один неприязненный взгляд, чтобы у нее поднялась температура.

Но в глубине души я всегда подозревала, что на самом деле из нас трех она была самой сильной. Ведь именно она давала отпор Саммер. И отказывалась смеяться, когда та начинала издеваться над мистером Хэггардом, намекая на то, что он гей или извращенец. Саммер вила из меня веревки, ломала и так и этак, я прощала ей любую обиду, и изо всех сил тщилась сделать из нее то, чем она не могла стать никогда. А Миа просто стояла, сложив руки на груди, опустив глаза в землю и слегка сдвинув брови, даже когда Саммер подкалывала ее или, наоборот, изображала паиньку, стараясь снова перетащить на свою сторону. В конце концов Миа, само собой, сдавалась, но не так, как это делала я. Я ясно видела, что Саммер нервничала из-за того, что никогда нельзя было с уверенность сказать, о чем Миа сейчас думает на самом деле, и из-за того, что она мыслит по-своему.

Так же и с Оуэном. У Миа было нечто, что принадлежало одной ей, и она продолжала крепко держаться за то, во что верила, несмотря на сплетни окружающих, что Оуэн-де урод и что из него вырастет серийный убийца. Но Миа всегда оставалась на его стороне, она была беззаветно ему верна, и Саммер никак не могла взять этого в толк, просто не могла этого понять.

Поэтому-то Саммер и решила заграбастать это себе.

– Не беспокойся, – говорит Оуэн. – Мы сделаем все, чтобы она не убежала.

– Как скажешь. – Мне не нравится смотреть на дурацкий заплывший, похожий на баклажан глаз Оуэна, потому что тогда я невольно начинаю его жалеть. А ведь он, пусть даже и не убивал Саммер, чуть не убил Миа. Именно так и бывает, когда тебе разбивают сердце – это как маленькая смерть. – А мы тут будем держать оборону.

Все в доме Оуэна слишком большое – комнаты, мебель, даже звуки, которые отдаются эхом в пустоте. Шаги звучат как миниатюрные взрывы. Входная дверь со скрипом открывается, потом закрывается с оглушительным бум! Удивительное дело, как в доме сразу становится намного, намного тише, когда трое человек уходят, хотя мы и не занимались болтовней. Теперь здесь даже слишком тихо. Из-за этого я начинаю скучать по странным, тесно забитым вещами углам моего собственного дома, где предметы мебели кажутся похожими на людей, придвинувшихся вплотную друг к другу на какой-то вечеринке, чтобы поделиться секретами.

Я даже слышу скрип ручки Эбби, царапающей по бумаге блокнота. Мысленно я прикидываю расстояние между нею и мной. Один, два, три, четыре, пять футов. Широкая полоска гладкого полированного деревянного пола, похожего на золотистый язык. Почему-то, без всякой причины, я представляю себе, как подползаю к ней и сажусь рядом.

– Ты пялишься на меня, – говорит она.

– Вовсе нет. – И я быстро делаю вид, будто разглядываю стоящий за нею стол.

Она снова опускает глаза и продолжает царапать ручкой по бумаге.

– Давай, – бубнит она после паузы. – Я знаю, о чем ты думаешь. Так что просто скажи это.

Теперь я и впрямь уставляюсь на нее.

– О чем ты?

– Ты хочешь спросить меня, почему я такая толстая, верно? – спрашивает она небрежно, так, будто это не имеет значения. – Тебе не терпится узнать, почему я даже не пытаюсь измениться.

Она попала в просак. Я не собиралась ее об этом спрашивать. Даже в мыслях не держала.

Я собиралась сказать ей, что мне нравится смотреть, как она поднимает верхнюю губу к носу, когда отвлекается от своей писанины.

Я собиралась сказать ей, что мне нравится ее челка – то, что она выглядит так, будто кто-то подстриг ее, приложив к волосам линейку.

Но я никак не могу сказать ничего из этого вслух. Я ведь даже не собиралась об этом думать. Поэтому просто молчу.

– Мое тело хочет быть толстым, – раздраженно продолжает она, как будто между нами уже начался спор и она мне возражает. – Чего ради ненавидеть то, чего не можешь изменить?

– Это чепуха, – на автомате говорю я. – Ты можешь измениться. Любой человек может измениться.

– Да неужели? – Она, не скрываясь, устремляет на меня взгляд, говорящий: ты полная идиотка. – Значит, ты можешь изменить то, какая ты есть? Можешь перестать так сильно бояться?

Это, как щелчок зажигалки, зажигает в моей груди маленький язычок гнева.

– Я не боюсь, – выпаливаю я. – Я ничего не боюсь.

Она снова смотрит на меня тем же многозначительным взглядом.

– Ну да, как же. Этим и объясняются наркотики и алкоголь. Этим и объясняется бегство в реабилитационные центры. Потому что ты так хорошо умеешь справляться с реальной жизнью. Потому что ты вся из себя такая храбрая. – Она качает головой. – Ты боишься. Ты прячешься.

Это раздувает язычок пламени, и он становится немного выше, немного жарче, и у меня начинают гореть щеки. Разумеется, она права. Пусть не насчет наркотиков и алкоголя, а насчет того, почему я оставалась в реабилитационных центрах, почему так отчаянно старалась попасть туда опять, почему избегала мать и сестру.

– И ты тоже боишься, – отвечаю я ударом на удар. – Ты тоже прячешься.

– Я прячусь? – Она фыркает, показывая на свой прикид – короткую юбку, ультрамодные туфли. – Вовсе я не прячусь.

– Еще как прячешься. – Я со злости набираю обороты. – Прячешься за своими экстравагантными нарядами, за своими курсами вебинаров по секретам макияжа, за тем, как ты вечно начинаешь громко трепаться по любому поводу. Чтобы никому не пришлось вглядываться в твою душу. Чтобы никто не смог увидеть тебя.

Я даже не планировала произносить эти слова, пока они не слетели с моих уст. Эбби моргает, как будто я плюнула ей в лицо, и тут я понимаю, что права. Внезапно пламя с тихим треском гаснет, и я остаюсь со вкусом пепла во рту. Мне хочется извиниться, но я не знаю, как это сделать.

Хуже всего то, что она не злится. Она разглядывает свои сложенные на коленях руки – пухлые, мягкие, имеющие форму сердечка, с ногтями, накрашенными лаком цвета мякоти арбуза. Я думаю о том, как хорошо было бы поцеловать ее пальцы один за другим, затем отгоняю эту мысль прочь. Ведь она не в моем вкусе. Насколько мне известно, она даже не лесбиянка.

– Я не знаю, как стать кем-то другим, – говорит Эбби, снова поднимая на меня глаза. – Я всегда была слишком толстой, и никогда не была другой. Никогда.

И тут мне вдруг приходят на ум не мои бывшие сексуальные партнерши, а Саммер. Саммер парит где-то под потолком, возможно, поднявшись со всех этих страниц, от света люстры ее белокурые волосы смотрятся как ангельский нимб, но губы искривлены в презрительной усмешке. Тоже мне, любительница пышек. Извращенка.

– Ты вовсе не слишком толстая, – говорю я. Мой голос звучит слишком громко. Как будто я кричу.

И, возможно, так оно и есть, во всяком случае, отчасти. Кричу на Саммер, чтобы она заткнулась. Чтобы она оставила меня в покое. Чтобы оставила в покое Эбби.

Она не твоя, и ты не смеешь ее обижать, Саммер.

– Я говорю это серьезно. – И в этот момент я с изумлением осознаю, что это действительно так. – В тебе вообще нет никаких слишком. Ты просто именно то, что надо. Ты классная.

Несколько долгих секунд молчания. Саммер, где бы она сейчас ни была, затаила дыхание. Наконец Эбби улыбается.

– Надо же, – шепчет она. – Думаю, ты все-таки не законченная стерва.

Я закатываю глаза. И в мгновение ока вся разделявшая нас неловкость испаряется.

– Кончай говорить комплименты. Я краснею.

– Послушай, посмотри на то, что я здесь написала. – Она стремглав преодолевает разделяющие нас одиндватричетырепять футов и наклоняется вперед, так что наши плечи соприкасаются, и я начинаю испытывать приятный легкий озноб. Как когда ешь мороженое очень-очень холодной ложкой. Она открывает свой блокнот и показывает мне то, над чем работала, – список, состоящий из двух колонок с персонажами и местами, фигурирующими в «Возвращении в Лавлорн», перечисленными в левой из них. Правая колонка по большей части пуста, только напротив слова «арена» в левой колонке аккуратно написано «стадион для игры в американский футбол», а совсем рядом «великанша Марципан» – «Миссис Марстон».

– Что это? – спрашиваю я.

– Я хочу проследить за всеми реальными людьми, о которых вы написали, – отвечает она. – И провести учет всех существующих на самом деле мест. Возможно, мы сумеем разглядеть какую-то систему.

– Некоторые персонажи придуманы не нами, – говорю я. – Мы взяли их из первой книги. – Я тыкаю пальцем в надписи «Грегор», «вор», «фея Эрэндель», и Эбби вычеркивает их.

– А как насчет Бренн, свирепой девушки-рыцаря, которая лихо рубит головы всем, с кем сражается на турнире? – Она поднимает глаза, расплываясь в улыбке. Ее ресницы черны, как ночь, а губы ярко-алы. – Она похожа на кое-кого из моих знакомых.

– Бренн придумала я. Саммер не хотела давать моему собственному персонажу участвовать в турнире, так как мы все три должны были сидеть на скамьях амфитеатра, криками и рукоплесканиями воодушевляя Грегора, так что вместо меня самой мы включили в турнир Бренн.

– А как насчет поцелуя, который она требует у Саммер после того, как обезглавливает тролля?

Я отвожу взгляд.

– Это была идея Саммер. Что-то вроде шутки.

– Вы с ней… – Эбби облизывает губы. У нее розовый, маленький язычок, похожий на кошачий. – Я хочу сказать, она что, была твоей…

– Возлюбленной? – подсказываю я, и она кивает, явно испытывая облегчение оттого, что ей самой не надо говорить этого вслух. – Нет. Она даже не была лесбиянкой. Ей просто нравилось дразнить меня.

И тут, прежде чем я успеваю поставить этому воспоминанию заслон, моя память показывает, как Саммер залезла в мое окно после того, как в феврале она и Джейк Гински разругались, ее одежда пахла свежестью, кожа была как морозный ожог. Она залезла ко мне в кровать, но не переставала дрожать, хотя я и прижимала ее к себе так крепко, что было удивительно, как она вообще может дышать. Она лежала, глотая воздух и сморкаясь в мою подушку, пока ее спина выбивала дробь по моей груди. Потом мы разделись до белья. Чтобы я могла согреться от жара твоего тела, сказала она. А после повернулась ко мне, когда я уже начинала засыпать…

– Ты любишь меня, Бринн?

Да, очень.

– Покажи мне. Покажи мне.

Это было уже больше простого поддразнивания. Вернее так подумала я.

И поцеловала ее.

И на несколько секунд время остановилось, и в мой рот проник ее язык, теплый и требовательный, словно живое существо, живущее отдельной жизнью и отчаянно ищущее чего-то важного. Но почти так же быстро она отшатнулась, резко втянув в себя воздух со свистом, который мне показался похожим на звук разбитого стекла.

Она улыбнулась, и улыбка ее была подобна клинку. Он пронзил меня всю, снизу вверх, и я почувствовала как металл режет все мое существо.

Саммер улыбалась, словно человек, умирающий от смертельной раны, чтобы доказать, что она не испытывает к другому человеку ответной любви.

Она улыбалась так, словно ее убила я.

После этого всякий раз, когда я шла по коридору школы, девочки насмехались надо мной и называли извращенкой. Даже сама Саммер стала избегать меня, резко сворачивая в сторону всякий раз, когда видела, что я к ней приближаюсь. Я знала, что она наверняка всем рассказала, и все время память о той ее улыбке сидела во мне, как острая шрапнель. Я чувствовала боль от нее при каждом вздохе.

– Но ты такая и есть. – Эбби все еще смотрит на меня тем же самым взглядом, взглядом, смысла которого я понять не могу.

– Какая? – Мы с ней сидим совсем близко друг от друга, я осознаю это только сейчас. Так близко, что я вижу три исчезающих веснушки на переносице, похожие на почти погасшие звезды. На таком расстоянии я могу чувствовать ее запах, аромат свежести, благоухание травы после дождя.

Она снова облизывает губы, на миг показывая язык. Розовый. Возбуждающий.

– С лесбийскими наклонностями.

– Каюсь, виновна, – говорю я. И отодвигаюсь от нее, увеличивая расстояние между нами, осознавая, что все еще думаю о ее языке. Гадая, приняла бы она мой поцелуй или нет. – Не беспокойся. Я не собираюсь на тебя нападать.

– Все в порядке, – быстро выдает она. – Я хочу сказать, что у меня такая же ориентация. Или – что я бисексуалка. Во всяком случае, мне так кажется.

– В каком смысле – кажется? – Она выглядит такой мягкой на вид. Похожей на облако.

– Я еще никогда не целовалась с девушкой. Только не говори Миа, – быстро добавляет она. Ее щеки вспыхивают. – Я признавалась ей, что у меня был секс с девушкой во время фестиваля комиксов и научной фантастики Комик-Кон в Бостоне в прошлом году, потому что… потому что, ну, в общем, потому что мне всегда этого хотелось, а там была одна девушка в костюме Чудо-Женщины, и когда я увидела ее, это было как…

– Магия, – подсказываю я, и она кивает.

Эбби кажется такой беззащитной – и испуганной, точно малое дитя. Как будто ждет, что сейчас я ее накажу. И в этот миг я начинаю гадать – может быть, наша игра в Лавлорн казалось не столь уж необычной? Может быть, у каждого человека есть какое-то свое тайное место, созданное воображением. Может быть, у всех есть свои воображаемые миры, где они разыгрывают роли воображаемых людей.

И, не раздумывая больше, правильно ли это или же просто глупо, я придвигаюсь к ней и целую ее в губы.

Я была права. Она в самом деле мягкая. У ее губ вкус кока-колы. Я чувствую тяжесть ее грудей, касающихся моих, прижимаюсь к ней, внезапно охваченная страстью, вжик, и зажигаются все рождественские огни, и мне хочется перекатить ее тело на свое, хочется чувствовать тяжесть ее ног, живота, прикосновение ее кожи, жар ее тела. Но так же быстро она отстраняется, тихо вскрикнув: «О», и поднеся руку ко рту, словно от укуса.

– Почему… почему ты это сделала? – спрашивает она.

– Потому что мне этого хотелось, – говорю я.

Полсекунды она смотрит на меня во все глаза. Теперь уже она прижимается ко мне первой. Ее язык движется быстро, его касания легки. Она не привыкла делать такое. Но исходящий от нее аромат, то, как она касается ладонью моей щеки, как будто для того, чтобы удостовериться, что я настоящая, отпирает какой-то замок в моей груди – что-то, запертое давным-давно.

И тут в голове раздается шипение Саммер:

– Что ты делаешь? – шепчет она, и Эбби тут же рывком отстраняется, и я осознаю, что Саммер говорила моим голосом, говорила моими устами. Эти слова сказала я сама.

– Что ты делаешь?

И Эбби смотрит так испуганно, будто меня только что стошнило в ее рот, и сама я чувствую то же самое, чувствую, будто меня только что вырвало чем-то темным и древним, и сейчас уже слишком поздно брать эти слова назад, слишком поздно для того, чтобы сделать хоть что-то, кроме как извергнуть из себя все до конца.

– Что я?.. – Она так смотрит на меня, о боже, прямо как раненый зверек. Совсем как та несчастная ворона, на которую мы наткнулись в Лавлорне столько лет назад. Эбби смотрит на меня сейчас так же, как та ворона, так, будто просит скорее спасти ее, прекратить все это. – Ты поцеловала меня. Я думала, что мы…

Я встаю с пола, чувствуя себя так, будто умираю. Я снова ясно вижу ту птицу, чувствую, как меня душат ее перья, слышу голос Саммер, разносящийся по пустому заснеженному пространству. Это Лавлорн. Он не хочет нас отпускать.

– Прости меня, – говорю я. Потому что могу поступить только так. Задвинуть это поглубже, задавить, заставить эту боль прекратиться любым доступным способом. – Это была ошибка. Мне не следовало этого делать. – Она все еще смотрит на меня, эти огромные голубые глаза в обрамлении густой, темной бахромы ресниц, это лицо, розовое, полное мягкости, обещающее блаженство. Я уже даже не знаю, что говорю или почему это говорю. Слова, которые звучат сами собой, которые говорят за тебя и вместо тебя. Призраки, которые говорят твоими устами. – Мне очень жаль.

Я выбегаю из дома в летний зной до того, как она успевает ответить, до того, как я была бы вынуждена увидеть ее реакцию.

МИА

Тогда

Когда полиция забрала нас во второй раз, они постарались, чтобы мы с Бринн не видели друг друга. На этот раз они посадили меня в душном офисе между матерью и отцом, которые продолжали ссориться. Они ссорились уже много дней

№ 45. Слова, слишком ранящие, чтобы их повторять.

Я говорил тебе, что с этой девчонкой будут проблемы.

Может быть, если бы ты хоть иногда бывал дома…

Может быть, если бы дома из-за тебя не было такой невыносимой обстановки…

Твоя дочь…

Это ты виноват…

В то время мой голос и испарился. Каждое слово требовало ужасного физического усилия, словно мне приходилось втискивать руку в горло, чтобы вытащить оттуда нечто, уже переваренное.

Ответь ему, Миа.

Отвечай на вопросы, Миа.

Через тонкие стены полицейского участка я слышала голоса собравшихся перед ним людей. Десятков людей, толпящихся у входа. Некоторые из которых плакали, хотя я не могла понять почему. Они не знали Саммер, не любили ее. Так откуда же в них чувство утраты? Почему они делали мне оскорбительные знаки, откуда этот гнев, откуда это шипение, которое начало преследовать меня, едва я вышла из машины?

Чудовище. Чудовище. Чудовище.

№ 30. Слова, которые заползают внутрь, как насекомое в ухо, гнездятся там и ждут своего часа, чтобы сожрать тебя изнутри.

Отец обхватил меня одной рукой еще на парковке и продолжал держать и теперь, в этой тесной комнатке, где из-за работающего вентилятора шевелились и шелестели бумаги, а стол был покрыт въевшимися пятнами. Стискивая мои плечи, словно таким образом он мог выжать из меня голос.

Ради бога, Миа, просто ответь на этот чертов вопрос. Скажи ему. Скажи ему, что ты не имеешь к этому отношения.

А за стенами участка густая дымка, полная голосов. Чудовище. Чудовище.

«Спросите Бринн, – только это я и смогла выдавить. Мое горло было глубокой-глубокой дырой, и его стенки схлопывались, и скоро все, все слова, которые я когда-либо произносила, будут погребены. Как я могла это объяснить? Мой голос иссякал. – Спросите Бринн».

Беда с волшебными сказками заключается не в том, что волшебства не существует. Беда в том, что оно существует, но только для некоторых людей.

Из «Возвращения в Лавлорн» Саммер Маркс

МИА

Наши дни

Если вообще и существует идеальное время и место для того, чтобы сказать: Я люблю тебя. Я всегда тебя любила. Давай начнем все заново, то это точно не между первым и третьим проходами в местном супермаркете «Севен-Илевен» в отбеливающем свете расположенных высоко на потолке флуоресцентных ламп, перед такими свидетелями, как легионы консервных банок. И не в присутствии ночной кассирши со злым, раздраженным лицом. И не в машине Уэйда Тернера, который настоял на том, чтобы мы опустили все окна, «лишь бы не заснуть», несмотря на тот факт, что мы закупили вагон кофе и тонну печений с шоколадной крошкой, дабы питать мозг сахаром – и теперь в машине темно, и ее наполняет вой ветра.

Три минуты. Это все, что мне нужно. Может быть, даже меньше. Однако мы с Оуэном ни разу не находились наедине и одной минуты. Он не пытался остаться со мной вдвоем хотя бы на одну минуту.

Может быть, он лгал, когда сказал, что всегда любил меня? Или же он имел в виду только прошедшее время: любил когда-то, но больше не люблю?

№ 12. Слова, у которых много различных значений. Всегда любил может означать все еще люблю; всегда любил может означать любил раньше.

Дом Оуэна выглядит странно, поскольку в нем освещены только окна гостиной – как будто он сгусток темной материи, удерживаемый одинокой звездой. Уэйд выскакивает из машины сразу, Оуэн же несколько секунд возится с замком ремня безопасности. Уэйд уже прошел половину расстояния до крыльца, когда Оуэн только пытается выбраться из машины.

Теперь, думаю я. Теперь, когда я знаю точно, что он этого не делал. Теперь, когда даже Бринн это знает. Это не должно было бы иметь значения, но все-таки имеет: я осознаю, что в глубине души всегда ждала, когда Оуэн расскажет свою версию событий, представит неопровержимое доказательство.

Теперь. Быстро. За то время, которое нужно для того, чтобы сделать четыре гран жете – четыре больших прыжка вверх с ногами вразлет через всю балетную студию.

– Оуэн? – Я протягиваю руку и кладу ладонь на его локоть.

– Хм-мм? – Он оборачивается с видом почти удивленным, как будто и забыл, что я здесь.

Древесные лягушки и сверчки превращают воздух в жидкий звук, и, когда я открываю рот, вдруг возникает такое чувство, будто я тону.

– Послушай. – Я могу только шептать. – Насчет того, что ты говорил на днях…

Но тут парадная дверь распахивается, и на крыльцо выходит Эбби, превращенная идущим из-за ее спины светом в незнакомку в юбке колоколом.

– Бринн с вами?! – кричит она.

Оуэн поворачивается к ней. Бац. Момент упущен. Какая досада!

– Что ты хочешь сказать? Я думал, она осталась с тобой.

Трава приятно холодит голые лодыжки, когда я, следуя за Оуэном, иду по лужайке. Я нарочно иду не по мощенной плитами дорожке, а по траве, сминая ее – это моя крошечная месть. Затем, чувствуя себя глупой и инфантильной, я вновь ступаю на дорожку. Эбби отодвигается в сторону, чтобы дать нам пройти внутрь. Я вижу, что она чем-то расстроена. Она умеет скрывать свои эмоции, но это получается у нее все-таки недостаточно хорошо.

– Она убежала, – говорит Эбби. – Я думала, хочет просто прогуляться…

– Она убежала? – переспрашиваю я. Эбби молча кивает, избегая смотреть мне в глаза. Теперь мы все стоим в парадном вестибюле: я, Уэйд, Эбби и Оуэн. С одной стороны от нас расположена гостиная, по которой, словно сухие ломкие листья, разбросаны страницы. Наше прошлое, размётанное и разорванное на части. С другой стороны – комнаты, темные и по большей части лишенные мебели, и свист ветра в разрушенной застекленной террасе, которая когда-то была любимым местом Оуэна. Это тоже наше прошлое – комнаты, полные тьмы, вещи, которых мы не понимали, ветер, дующий через разрушенные пространства. – Я не понимаю.

– Тут нечего понимать, – говорит Эбби, складывая руки на груди. Теперь я точно знаю – она что-то скрывает. – Просто ненадолго вышла. Я думала, что к этому времени она уже вернется. Вот и все.

– Я пойду поищу ее, – быстро выпаливаю я.

– Хочешь, я составлю тебе компанию? – спрашивает Уэйд, но я качаю головой.

Оуэн же даже не предлагает помощи.

* * *

Если бы Бринн пошла по Уолдмэн-лейн, мы бы увидели ее по дороге из города к дому. Это однополосная улица, и прятаться здесь негде, разве что в последнюю минуту она бросилась в сторону и скрылась среди деревьев. Я обхожу дом сзади, думая, что, возможно, ей нужно было побыть одной. Но ее нет и на заднем дворе. Плотный голубой брезент, все еще усеянный сухими прошлогодними листьями, накрывает бассейн, из которого давным-давно спущена вода.

Куда же она могла пойти?

Я вновь подхожу к фасадной части дома, решив, что мы, возможно, не заметили ее. Ворота с заунывным звуком открываются, и я слышу, как подошвы моих туфель стучат по россыпи гравия. Луна сегодня почти полная. Это безумие – бродить где-то после полуночи просто так, заставляя всех беспокоиться.

Но, может быть, ей нужно было отдохнуть от Лавлорна. От Саммер. От испепеляющего жара старых слов. Когда Оуэн достал тот ящичек из места, где он был погребен, весь замотанный клейкой лентой, у меня возникло донельзя странное чувство, что он был спрятан не для того, чтобы надежно хранить его, а для того, чтобы хранить от него нас самих.

Ведьмы, называли они нас. Демоны. В такую ночь, как эта, безветренную и залитую серебристым лунным светом, в которой есть только испещренная кратерами луна и деревья, жмущиеся друг к другу, словно в поисках тепла и утешения, нетрудно поверить, что чудовища существуют. Что есть ведьмы, согнувшиеся над котлами, в которых они варят свои колдовские зелья, мстительные духи и вампиры, жаждущие человеческой крови.

Сразу за воротами дома Оуэна начинается лесистый участок, где кусты вытоптаны, а нижние ветки деревьев отломаны или отогнуты, так что получилось что-то вроде прохода. Только сейчас я вспоминаю, что после убийства семья Бринн переехала. Теперь ее дом стоит на Перкинс-роуд, улице, которая идет параллельно Уолдмэн-лейн. Может быть, она пошла домой?

Я захожу под деревья, быстро пригибаясь, чтобы меня по лицу не ударили ветки старой ели. Здесь, среди деревьев, стрекотание насекомых становится еще громче, как будто они протестуют против моего вторжения. Теперь я вижу довольно ясно различимую тропу, идущую сквозь заросли кустарников вниз по холму. Вижу огни, должно быть, горящие на улице Бринн, огни, которые отсюда кажутся всего лишь несколькими далекими светящимися кругами, виднеющимися за деревьями. Она должна была пойти именно туда.

Сжечь их. Существовал целый паблик, посвященный идее о том, что Бринн, Саммер и я были ведьмами, а Оуэн – злым магом, который нас всех контролировал. Я помню, как наткнулась на это в Интернете в тот ужасный месяц, когда люди проезжали мимо моего дома лишь затем, чтобы сделать его фотографии, когда утром, проснувшись, мы с мамой каждый день обнаруживали, что крыльцо вымазано яичными желтками или деревья в нашем саду увешаны туалетной бумагой, или наш почтовый ящик опрокинут в траву. Тогда мама научилась через Интернет заказывать доставку продуктов на дом, перестала ходить в спортзал и начала складывать в кухне картонные коробки, как она говорила, «на всякий случай».

«Сжечь их, – написал кто-то в своем посте. – Именно так поступали с ведьмами в старые времена. Надо развести костер и бросить их в него, чтобы они поджарились».

Затем мы услышали, что ближайший сосед Бринн бросил коктейль Молотова в их кухню. Огонь охватил дом сразу, словно он был бумажным. Бринн едва удалось спастись. Тогда, хотя она и не разговаривала со мной с того дня, как убили Саммер, я раз десять пыталась ей позвонить, но телефон никогда не отвечал. А затем ее номер отключили совсем.

Я вынимаю из сумки телефон, чтобы освещать им дорогу, прежде чем вспоминаю, что он уже несколько часов как разрядился, и начинаю продвигаться вперед осторожно, вытянув руки, немного скользя на грязной тропинке и смахивая с себя паутину, которая попадается на пути. Есть что-то вызывающее клаустрофобию в этом лесу, в чаще деревьев на этом узком незастроенном участке земли, и я испытываю облегчение, когда наконец вырываюсь из зарослей и оказываюсь на дороге, по обе стороны которой тесно стоят дешевые домики.

Я вижу ее сразу – она стоит абсолютно неподвижно в пятидесяти ярдах перед домиком, выглядящим точно так же, как и все остальные здешние домишки. В ее неподвижности есть что-то жуткое – как будто она не может пошевелиться. На ее лице играет мерцающий голубой свет.

Я двигаюсь в ее сторону и готова уже позвать Брин, когда в поле моего зрения попадает окно дома и я вижу, как мать Бринн встает, чтобы выключить телевизор. Она одета в махровый халат. Я вижу ее лицо только вскользь, пока голубой свет не гаснет в окне и не перестает освещать Бринн. Но ведь женщина должна быть в больнице.

– Бринн?

Она быстро оборачивается. На секунду я вижу на ее лице только боль, затем, почти сразу, боль сменяется яростью.

– Какого черта ты тут делаешь? – говорит она.

– Я не понимаю. Ведь ты сказала мне, что твоя мать в больнице.

– Говори тише, ладно? – Бринн смотрит на меня со злостью, как будто это я сделала что-то плохое.

– Ты солгала, – злюсь я. Это слово звучит и вполовину не так плохо, как то, что оно значит. Лгать, обманывать, плутовать. Лежать на мягкой кровати. Опять № 12. – Все это время твоя мать была здорова. Ты могла пойти домой. Тебе не надо было ночевать в сарае…

– О боже. Просто не кричи, говори тихо, ладно?

– Тебе не было нужды останавливаться у меня…

Оставшаяся часть предложения словно затвердевает и застревает в моем горле. Внезапно я чувствую, что не могу дышать.

Ответ так очевиден. Почему она согласилась помогать, хотя поначалу сказала, что я сошла с ума? Почему она отправилась в сарай, а потом сочинила эту грандиозную ложь о матери? Могла ли она знать, что я приглашу ее пожить в моем доме? Она что-то искала – искала улики, что-то, что написала для Саммер или Саммер для нее. Она вовсе не пыталась помочь мне отыскать правду.

Она пыталась утаить ее.

«Беги, Миа, – сказала она тогда. – Беги». И я убежала. И не остановилась, даже когда услышала крики.

Бринн – неистовая, свирепая Бринн. Бринн с ее длинным языком, с ее затаенной в глубине души и внезапно вспыхивающей яростью, Бринн с кулаками, твердыми, как у парня – это она убила Саммер. А я была слишком глупа и слишком упряма, чтобы в это поверить.

– Ты. – Именно теперь, когда мне так страшно, как никогда в жизни, мой голос звучит ясно. Не замирает и не дрожит. – Это ты убила ее, – говорю я. – И скрывала это все эти годы.

– О господи, ты это серьезно? – Бринн закатывает глаза. – Послушай, я все тебе объясню, ладно? Но только не здесь. – Она хватает меня за запястье, но я вырываюсь. Она воззрилась на меня. – Погоди, ты же это не серьезно, ведь правда?

Прежде чем я успеваю ответить, в гостиной дома Бринн загорается свет, и я вижу ее мать с лицом, прижатым к окну и глазами, вглядывающимися в темноту.

– Вот черт. – На этот раз Бринн хватает меня за предплечье и тянет вниз, заставляя опуститься на корточки, так что теперь нас закрывает клочковатая поросль кустов. Из грязи торчит старое пластиковое пасхальное яйцо. – Вот черт, – повторяет она.

– Что ты…

– Тс-сс. Пошли отсюда.

– Я никуда с тобой не пойду, пока ты…

Но она уже тянет нас вверх, заставляя распрямиться, и волей-неволей мне приходится следовать за ней, у меня нет выбора, у меня никогда не было другого выбора. Мы перебегаем улицу, практически согнувшись пополам, и забегаем за деревья на противоположной стороне как раз в тот момент, когда свет на крыльце загорается и мать Бринн выходит на него, запахивая свой махровый халат, всматриваясь в теперь уже пустую улицу. Бринн делает шаг назад, хотя нас загораживают и деревья, и их тень, морщась, когда под ее ногой хрустит упавшая ветка. Но вскоре мать возвращается в дом, и светильники в гостиной гаснут один за другим.

Бринн медленно выдыхает воздух.

– Едва не спалилась, – говорит она.

Наконец она отпускает мою руку. Я резко поворачиваюсь к ней, потирая руку, хотя та по-настоящему и не болит. И все же пальцы оставили вмятины на моей коже.

– Давай объясняй, – приказываю я. – Сейчас.

– Перестань, Миа. – В ее голосе нет ни следа виноватых ноток. Ни малейшего. Он звучит просто сердито и устало. – Кончай нести чушь. Ты не можешь и в самом деле думать, что Саммер убила я.

Когда эти слова произносит она, они и впрямь звучат нелепо. Мимолетное чувство уверенности, пронзившее меня, словно электрический ток, исчезает без следа. В Бринн много всего намешано, и по меньшей мере половина из этого ужасна, но она не убийца. Я вспоминаю, как она расстроилась, когда много лет назад мы наткнулись на тех несчастных ворон, две из которых были надеты на заостренную палку, словно для барбекю, а третья, медленно истекая кровью лежала рядом на снегу. Меня тогда стошнило, а она встала на колени джинсами на снег, подняла бедную птицу на руки и, неся ее, побежала к дороге, как будто можно было что-то сделать, отыскать подмогу. Ворона умерла у нее на руках, и она никак не могла поверить, что той уже не помочь. Она даже настояла на том, чтобы найти коробку из-под обуви, чтобы похоронить ее.

Но как бы то ни было, Бринн лгала.

– Я не знаю, что мне думать, – говорю я.

Она снова воззрилась на меня. Затем она разворачивается и начинает взбираться обратно на холм, к дому Оуэна, проламываясь сквозь заросли деревьев и сбивая с них росу.

Я спешу следом.

– Я хочу, чтобы ты сказала правду, Бринн.

– Ты все равно не поймешь. – Она нарочно резко отгибает низкую ветку вперед, так что приходится пригнуться, чтобы та, разогнувшись, не ударила меня по лицу.

– А ты попробуй. – Склон холма оказывается круче, чем мне показалось, когда я шла вниз. Должно быть, Бринн ходила по этой тропе много раз. Она пробирается сквозь сумрак быстро, уверенно, перепрыгивая через камни, о которые ударяюсь я, отталкиваясь от стволов деревьев, чтобы ускорить темп ходьбы. Я поскальзываюсь на сырых гниющих листьях, и у меня подворачивается лодыжка, так что в последнюю секунду мне приходится схватиться за футболку Бринн, чтобы не упасть. Она, удивленно вскрикнув, оборачивается. – Говори – что ты скрываешь?

Она отводит глаза. Острый нос, острые скулы, острый подбородок – Бринн больше, чем кто-либо другой из всех кого я знаю, похожа на нож.

– Я не алкоголичка и не наркоманка, – выпаливает она наконец после такой долгой паузы, что я уже успела увериться, что ответа не будет.

– Что? – Чего-чего, а такого я совершенно точно не ожидала.

Она снова поворачивается ко мне, и вид у нее почти раздраженный.

– У меня нет патологической зависимости ни от какой хрени. Ни от колес, ни от алкоголя. Мне даже не нравится вкус спиртного. Когда я в последний раз выпила пива, меня стошнило. Я вообще не представляю, как люди могут пить эту дрянь.

Я палюсь на нее.

– Я не понимаю, – говорю я наконец, и мне вторят сверчки, еще неистовее заверещав, словно в знак протеста.

Она досадливо фыркает.

– Когда я была в восьмом классе, то напилась вместе с несколькими ребятами из Миддлбери, а когда вернулась домой, приняла несколько снотворных таблеток из тех, которые принимала моя мать. Нет, я не пыталась покончить с собой, – поспешно добавляет она, прежде чем я успеваю спросить. – Просто мне все надоело. Школа была для меня адом. Я умоляла мать переехать в другой город, но она не соглашалась. Мы не могли этого сделать. В ту зиму у нее не оказалось машины, и ей надо было иметь возможность добираться до работы пешком. Я начала после школы ездить на автобусе в Миддлбери, просто чтобы развеяться. Там я познакомилась с несколькими курильщиками марихуаны, которые были старше и напоили меня. И девственность свою я потеряла именно так. – Она улыбается, но это самая ужасная улыбка, которую мне когда-либо доводилось видеть – как будто на ее лице вырыли яму.

– Бринн. – Я хочу сказать больше, хочу обнять ее – но меня словно парализовало.

– Не парься. – Она делает шаг назад, будто ожидая, что я, возможно, попытаюсь обнять ее. – Ты хотела услышать правду, вот я и говорю тебе правду. Я приняла таблетки, сблевала, и моя сестра рассвирепела и отправила меня в реабилитационный центр. Сначала я была очень зла… но потом это начало мне нравиться.

Теперь я молчу, едва дыша.

– Я пробыла там сорок пять дней и там же, в реабилитационном центре, закончила восьмой класс. Написала несколько тестов, отправила свои ответы, и все, меня перевели в следующий класс. По программе, в которой я участвовала, было рекомендовано перейти в особую старшую школу, альтернативную. В такую, где учатся фрики, всякие там эксцентрики, неудачники и те, кто забил на школу и пристрастился к курению травки. И это было хорошо, потому что означало, что теперь мне не надо больше ходить в школу в Твин-Лейкс. Утром меня забирала специальная машина, а после школы отвозила домой. – Бринн пожимает плечами. – Но я все равно оставалась собою. Мне все равно надо было возвращаться домой. А мои мать и сестра, знаешь ли, просто не могут смотреть на меня, – выпаливает она. – Они с трудом терпят, даже когда я всего лишь нахожусь в одной и той же с ними комнате. Как будто во всем, что произошло, абсолютно во всем, что пошло не так, виновата я. Им нравится, когда меня нет рядом. Думаю, иногда им хочется, чтобы я уехала куда-нибудь навсегда. И не говори, что это не так, – резко добавляет она, прежде чем я успеваю это сказать. – Вот тебе факты. У меня с мамой был ритуал, которого мы придерживались каждые выходные, когда она не пропадала на работе. Мы садились с ней вместе на диван и смотрели те серии мыльных опер, которые она не смогла посмотреть в течение недели. Мы и пытались угадать, что произойдет в том или ином сериале еще до того, как это происходило. Но внезапно она вдруг стала слишком занятой, чтобы продолжать сидеть у телевизора вместе со мной по выходным. Ей надо было заниматься работой по дому. Она стала слишком толстой, чтобы сидеть без дела. Лживые отговорки. Знаешь, я слышала, как мама смотрит эти мыльные оперы по ночам, когда она думала, что я сплю. – Бринн отводит взгляд, кусая нижнюю губу. Как будто душевную боль можно перебить физической. – В девятом классе старшей школы «Уокэбаут» – так называлась альтернативная школа – у меня была девушка, такая же лесбиянка, как и я, мать которой работала врачом. Как-то, зайдя к ним, я стащила из ее шкафчика для лекарств несколько образцов и похвасталась ими в школе. В «Уокэбауте» этого не терпели, и меня отправили в реабилитационный центр. А потом, в десятом классе, когда я опять вышла на свободу, то начала общаться с Уэйдом. Он не давал мне покоя с тех самых пор, как произошло убийство Саммер. Он считал, что может мне помочь. Что вместе мы восстановим мое доброе имя. Наверное, у него всегда было что-то вроде комплекса супергероя.

– Бэтмен, – говорю я.

– Бэтмен, – соглашается она, кивая. – Уэйд подрабатывает в клинике для закоренелых наркоманов. Настоящих наркоманов, а не таких симулянтов, как я. Торчков, которые в шестнадцать лет плотно сидят на героине, и прочих наркош. Он помогает мне… симулировать. Чтобы я могла оставаться в системе для наркозависимых. То в одном учреждении, то в другом. – Бринн с вызовом смотрит на меня, словно ожидает, что я спрошу, как он это делает.

Но я совсем не уверена в том, что хочу это знать. И вместо этого просто говорю:

– Почему?

Она обхватывает себя руками, так что ее плечи поднимаются к ушам.

– Он знает, что мне это нравится, – коротко отвечает она. – Что там я чувствую себя в безопасности. К тому же…

– Что?

– Думаю, ему просто был нужен друг, – говорит она. – Мы с ним, конечно, родственники, но… друзья – ведь это другое дело, не так ли?

Теперь сверчки, и древесные лягушки, и все прочие живые существа замолчали. Вокруг стоит тишина.

– Поэтому-то он и здесь, – догадываюсь я. Я пытаюсь найти связь между фактами и, взглянув на лицо Бринн, понимаю, что права. – Поэтому он нам и помогает. У тебя с ним уговор.

Она качает головой.

– Поначалу так оно и было. Но теперь… – Она замолкает. – Я уже не знаю. Я больше не знаю, что думать.

Под сводчатым пологом ветвей у меня возникает такое чувство, будто я в церкви. И мне приходит в голову дичайшая мысль о том, что Саммер была священной жертвой, что она должна была умереть для того, чтобы мы четверо, четверо сломанных людей, смогли найти друг друга. Мне вспоминается цитата из Библии, которую я слышала много лет назад, до того, как ушел мой отец и до того, как мы перестали ходить в церковь. Милости хочу, а не жертвы.

– Почему ты солгала насчет своей матери? – спрашиваю я Бринн, и деревья словно отвечают мне: «Ш-ш-ш!»

Бринн смотрит на землю.

– Я не говорила маме, что возвращаюсь домой. Я вообще не планировала возвращаться, но… в общем, все пошло не так, как я планировала. Но в тот первый день после того, как ты довезла меня до города, я подошла к нашему дому… – Она вдруг осекается и со свистом втягивает в себя воздух, как будто ей нанесла удар какая-то невидимая сила.

– Что случилось? – Я дотрагиваюсь до ее локтя и чувствую под своими пальцами кость. Милости. – Что произошло?

Когда она начинает говорить снова, ее голос звучит совсем тихо.

– Это глупо, – произносит она. – Мои мать и сестра сидели на диване, положив на журнальный столик ноги в одинаковых тапочках и поставив между собой миску с попкорном. Они вместе смотрели «Дни нашей жизни». Это всегда была самая любимая мыльная опера моей матери. «Больше всего удовольствия и больше всего слез», – говорила она. Они обе выглядели такими счастливыми. – Ее голос срывается, и я понимаю, что она изо всех сил старается не заплакать.

Мне хочется обнять ее и сказать, что все будет хорошо, что она прорвется, что мы все прорвемся, но ведь я не знаю, действительно ли так будет. Откуда мне знать? Как я могу что-то ей обещать. Ведь ужасные вещи случаются каждый день.

Затем Бринн откашливается, и я понимаю, что она снова взяла себя в руки.

– Я не могла вторгнуться к ним. Так что я просто пошла куда глаза глядят. Я не знала, куда иду, и так оказалась за городом в лесу. Я не представляла, что буду теперь делать. Но тут я вспомнила про сарай и поняла, что у меня хотя бы будет место, где провести ночь, пока я не придумаю, что делать дальше. Там было жутко, – говорит она уже другим тоном. – Стрёмно. Как будто… как будто кто-то за мной наблюдал. Как будто за мной наблюдала она. Посреди ночи я проснулась и… клянусь, увидела в окне ее лицо. Всего на секунду. Эти большие глаза, эти светлые волосы. Вероятно, это было из-за чувства вины. Или же это был сон.

– Мне очень жаль, Бринн, – шепчу я. Жаль – это одно из самых худших слов, которые только существуют: оно почти никогда не несет того значения, которое ты хочешь в него вложить.

– Все нормально, – говорит Бринн. Еще пара слов, которые люди произносят так часто, почти никогда не вкладывая в них то значение, которое они должны нести.

– Нет, не нормально. – Внезапно меня в самое сердце поражает глупост происходящего, полная бессмысленность. Бринн и я были лучшими подругами Саммер. Мы влюбились в историю, рассказанную в книге. И только за это нас наказывают снова и снова. Откуда же к нам придет прощение? Кто явит нам милость? – Ты должна вернуться домой.

– Я никому ничего не должна, – отвечает она. Резкая, как всегда.

– Ты же не можешь вечно оставаться бездомной.

– Спасибо за совет. – Она несколько секунд не отрывает от меня глаз, на ее лице лежат полоски теней, взгляд непроницаем. Затем она отводит его, качая головой. – Забудь, – говорит она. – Я же знала, что не стоит тебе открываться. Знала, что ты не поймешь.

– Это нечестно, – возражаю я. – Я все понимаю. – Она отворачивается, и в груди моей вскипает злость. – Ты не единственная, кому пришлось несладко.

Она разворачивается и смотрит мне в лицо.

– Ах ты бедняжка, – говорит она. – Хочешь основать клуб для таких, как ты, и стать его казначеем?

– Прекрати. Ты же знаешь, что я не это имела в виду.

Лунный свет отражается от зубов Бринн, и они начинают блестеть, как у хищного зверя.

– Я сыта по горло этой твоей ролью всегдашней бедной овечки, – заявляет она. – Я на это больше не куплюсь.

– Я не понимаю, о чем ты толкуешь.

– Еще как понимаешь. – Бринн часто выходила из себя на моих глазах, но никогда так, как сейчас. Раньше ее злость никогда не была направлена на меня. – Ты меня предала! – кричит она, и вместе с ней как будто кричит весь окружающий нас лес.

– Что? – Я едва выдавливаю из себя это слово.

– Ты продала меня. Продала меня копам. – В темноте она кажется мне незнакомкой или каким-то неистовым духом, чем-то не из нашего мира. Сверкающие зубы и глаза, словно полосатые, наполовину закрытые прядями темных растрепанных волос. – Спросите Бринн, – передразнивает она меня. – Бринн вам расскажет. Я ничего не знаю. Меня там даже не было. – Ее всю трясет, и я вдруг понимаю, из-за этого ее гнева, из-за того, что, как она думает, я сделала, Бринн и перестала отвечать на мои звонки, перестала читать текстовые сообщения и исчезла из моей жизни, словно уроненный в воду камень. – Они не верили мне, что бы я им ни говорила. Ты убедила их, что это моя вина.

Я вспоминаю, как сидела в душной комнате, с подмышками, зудящими от пота, с пересохшим, как пустыня, ртом, несмотря на кока-колу, которую копы мне давали. Как отец смотрел на меня со злостью, не владея собой, почти крича.

– Я вовсе не собиралась навлекать на тебя неприятности. – «Скажи им, Миа. Просто скажи им правду», – твердил отец. А я тщетно пыталась вытянуть хоть слово из глубокого песчаного карьера, где застряли все слова, заваленные сверху слоями камней и наносов, пыталась, дрожа от напряжения. «Спросите Бринн, – бубнила я. – Спросите Бринн».

– Да неужели? А что же ты все-таки собиралась сделать?

– Я не хотела говорить лишнего. – Она снова отворачивается от меня, и теперь уже я хватаю ее за запястье и заставляю остановиться и выслушать меня. – Ты вынудила солгать ради тебя, Бринн. Ты заставила меня поклясться, что я не стану рассказывать, что там случилось…

– Я сделала это не ради себя. – Мы стоим так близко, что я могу чувствовать выкрикиваемые ею слова. Хрясть, хрясть, хрясть! Как будто она колет ножом прямо в сердце. – Я сделала это ради нее, неужели ты не понимаешь? Чтобы никто не узнал. Я оберегала, защищала ее, я…

– Бринн? Миа? – С улицы доносится голос Оуэна. Я отпускаю руку Бринн, и она быстро отступает назад. Сердце бьется часто-часто, как будто я долго бежала.

– Миа? – Голос Оуэна звучит уже ближе.

– Мы здесь. – Бринн подносит руку к глазам и отворачивается, а меня охватывает острое чувство вины. Может быть, она плачет? Но когда мы выбираемся на улицу и луна освещает ее лицо, оно выглядит спокойным и не выражающим почти ничего. Как будто кто-то взял ластик и стер с него не только гнев, но и все чувства вообще.

Оуэн похож сейчас на горящую спичку. Его волосы стоят торчком, он словно искрится от возбуждения.

– Ну вот и вы, – говорит он. – Идем.

– В чем дело? – беспокоюсь я. – Что произошло?

Он уже идет обратно к дому. И едва-едва поворачивает голову, чтобы ответить.

– Это все Эбби. Она кое-что нашла.

БРИНН

Тогда

Густо и косо валил снег, и мы каким-то образом заблудились. Мы ходили в лес уже сотню раз, проходя мимо одних и тех же деревьев, запоминая путь по приметам, среди которых были и пни, и впадины, и купы вереска, и древние стены, рассыпавшиеся и превратившиеся в груды камней, но снегу быстро навалило так много, и он оказался так чист и бел и настолько густо окутал все вокруг, что мы все-таки заплутали.

Если твое детство проходит в Вермонте, ты неизбежно слышишь истории о людях, которые застряли в снегу; о тех, кто отошел от своих машин и потерялся в непроглядной белизне. Истории о людях, которые замерзли насмерть просто потому, что пошли гулять в лес, такой же, как этот, пошли, как следует не подготовившись, полные самонадеянности, и, покрывшись потом, превратились в сосульки. Как глупо. Вполне возможно, мы находились всего в четверти мили от Брикхаус-лейн, но чем дольше мы бродили, тем менее узнаваемым становился окружающий пейзаж. Только пустые пространства, белые от снега. Как будто снег все стер. Он также стирал и нас.

– Ты делаешь это нарочно, – говорю я Саммер. Я была уже недалека от паники. – Отведи меня назад. – Она водила нас кругами – я была в этом уверена. Чтобы наказать нас за то, что мы захотели вернуться домой.

– Я не нарочно, клянусь, не нарочно. – Кончик носа Саммер был покрыт красными и белыми пятнами – первый признак обморожения. И по тому, как она сказала, что не нарочно, я поняла – Саммер говорит правду, но из-за этого я только испугалась еще больше. Миа плакала, но делала это беззвучно, и слезы и сопли текли по ее лицу ко рту. И вокруг ни единого шороха, одна только беззвучность снега, поглощающего звуки наших шагов, поглощающего нас самих.

– Мы заблудились. – Когда Миа наконец выразила это словами, я быстро повернулась к ней, словно она выругалась.

– Ничего мы не заблудились, – сказала я. Снег сыпался с моих волос, лед образовал корку на ресницах. – Мы просто должны идти дальше.

Нам не оставалось ничего другого, как идти и идти по заснеженным пространствам, надеясь узнать хоть какой-нибудь ориентир. Снег жег наши щеки, как зажженные сигареты. Снег растягивал время, превращая его в безмолвие. Миа плакала и плакала, пока у нее не заболело горло, Саммер же оставалась на удивление спокойной, и глаза ее были устремлены в небо, словно она ожидала, что указание, куда идти, придет к ней с небес.

А потом деревья вдруг ушли назад, как солдаты при отступлении, и мы поняли, что каким-то образом ухитрились обогнуть южную сторону длинного поля, пройдя в нескольких сотнях ярдов от сарая, но не заметив его. Мы были менее чем в пяти минутах ходьбы от дома Саммер. От облегчения Миа закричала, и я помню, что даже сама чуть не разразилась слезами. Но заледенели даже мои глазные яблоки. Слезы замерзали и не текли. Только одна Саммер оставалась спокойной, по-прежнему уставившись в небо, с которого сыпались снежные хлопья, и в размытый белый ландшафт, как будто там спрятались тайны, которых нам никогда не разгадать.

А когда на поле, на полпути через него, мы нашли ворон – двух замерзших, погибших уже давно, потому что их нанизали на заостренную палку, похожую на пику каких-то древних воинов, предупреждающих остальных, чтобы они не заходили на их территорию, и одну, находящуюся на последнем издыхании с глубоко вошедшей в тело дробинкой – Саммер только страшно улыбнулась.

– Это Лавлорн, – сказала она, когда я взяла на руки эту бедную птицу, эту несчастную бессловесную невинную ворону, а Мию, зажимавшую рот пальцами, стошнило. – Неужели ты не понимаешь? Лавлорн не хочет нас отпускать.

Саммер, Бринн и Миа заключили пакт о том, что никогда никому не расскажут про Лавлорн. Это будет их секретом. Секреты – как клей. Они скрепляют воедино.

Из «Возвращения в Лавлорн» Саммер Маркс, Бринн МакНэлли и Миа Фергюсон

БРИНН

Наши дни

После удушливой жары, царящей снаружи, дом Оуэна кажется слишком ярко освещенным и пустым, как музей. Эбби восседает на оттоманке, Миа и Оуэн сидят на разных концах обитой кожей тахты. В середине тахты лежит подушка. Руки Миа прижаты к верхней части бедер, как будто она старается убедить свои ноги не уносить ее отсюда прочь. Я сажусь на стул, стоящий в противоположной части комнаты, имеющий прямую спинку, неудобный и, вероятно, предназначенный только для красоты.

Уэйд выглядит так, словно ему удобно. Его длинные ноги вытянуты вперед, обувь он снял, и теперь видно, что на нем надеты разные носки, причем один из них красный, с изображением пингвинов. Он то и дело шумно прихлебывает свой кофе.

– Когда мы еще только говорили о том, кто убил Саммер, Бринн предложила называть его Фантомом. – Голос Эбби отдается эхом от каждой из четырех голых стен. – И с самого начала это прозвище казалось подходящим для убийцы. А знаете почему? – Эбби начинает считать, загибая пальцы. – Во-первых, Саммер была одержима Фантомом. Во-вторых, она начала думать, что именно от него ей грозит реальная опасность. В этом и состояла суть того дня в лесу, верно? Саммер ведь хотела принести ему жертву? – Она смотрит на Миа, чтобы та подтвердила.

– Верно, – говорю я, чтобы заставить ее посмотреть на меня. Она так и делает, но только на секунду. На ее лице выражение смущения – как будто она случайно увидела, как кто-то писает.

Она поворачивается к Уэйду.

– Сколько раз упоминается Фантом в первоначальной книге про Лавлорн?

– Пятьдесят два, – отвечает Уэйд, потом добавляет, как будто это неочевидно и так: – Я считал.

– А в «Возвращении в Лавлорн» в одной-единственной главе Фантом упоминается более сотни раз. Так что давайте исходить из предположения о том, что мы с самого начала были на верном пути. Фантом действительно и есть убийца. Этот человек вписал себя в фанфик точно так же, как в него вписали себя все вы. – Эбби обводит взглядом комнату, словно ожидая, что мы будем возражать. – В тексте должны быть зацепки – детали, которые показывают, кем это существо было в реальной жизни. Как бородавка над правой бровью у великанши Марципан соответствует такой же бородавке у вашей учительницы математики миссис Марстон. Ведь у нее была такая бородавка, не так ли?

– Когда она злилась, эта бородавка краснела. – Я думала, что это реплика вызовет смех, но вместо этого Эбби только хмурится и смотрит вниз, на свой блокнот.

– В фанфике фигурирует гном Хинкель, от которого всегда пахнет кисломолочным сыром. И фея Лорелай, у которой настолько пронзительный голос, что ей приходится держаться подальше от всего, что сделано из стекла.

Миа обхватывает руками колени и прижимает их к груди.

– Я не помню, чтобы писала о ком-нибудь из этих двух.

– Значит, Саммер или тот, кто ей помогал, написал о них, ничего нам не сказав, – тихо говорю я. Затем мне кое-что приходит в голову. – Лора Донован. Должно быть, это и есть фея Лорелай. Помните ее смех?

– Он был как звук пожарной сирены. – Миа чуть заметно улыбается.

– Есть еще психованный гном по имени Джошуа, – продолжает Эбби, – которого расплющивает колесом повозки и который умирает страшной смертью.

– Этот персонаж придумала я, – признаюсь я. – Джош Дьюхелм. Четыре фута семь дюймов роста и совершенный псих. Он вечно клал на сиденье моего стула изжеванную жвачку.

– Но Фантом не описывается нигде, – вступает в разговор Миа. – Мы взяли это существо из первой книги. Оно представляет собой просто… тень.

– А вот и нет. – Это и есть открытие Эбби. Именно это она и хотела всем нам рассказать. На секунду я перестаю дышать, и Миа тоже затаивает дыхание, и мне чудится, что напряглись даже абажуры на лампах. – В «Возвращении в Лавлорн» Саммер посещает Фантома семь раз и по большей части одна. Уэйд помог мне отыскать в фанфике сведения о нем, которые не фигурируют в первой книге. Сведения биографического характера. Информация, как будто выдуманная, о том, откуда это существо взялось, где оно живет теперь и как проводит время. Но что, если это не выдумка? – Она снова делает паузу, затем толкает Уэйда носком туфли. – Начинайте, маэстро.

Он открывает ноутбук:

– Вот список, который мы составили.

1. – Не могла бы ты спеть мне еще? – спросил Фантом. – Мне всегда нравилась музыка. Раньше мне доводилось ее преподавать.

2. – Кто сделал тебя тем, что ты есть сейчас? – спросила Саммер.

– Все и никто, – сказал Фантом. – В моем городе, большом городе, есть огромные ворота в форме арки, и, входя в нее, я был обычным человеком, а выйдя, уже стал тенью.

3. – Иногда я целыми днями брожу и брожу кругами, – сказал Фантом. – Переходя с улицы на улицу. По одному и тому же маршруту. Надеясь увидеть, как случится что-то новое. Но ничего никогда не происходит. В этом-то и состоит беда того, кто существует только лишь в виде тени. Никто тебя не замечает. Никому до тебя нет дела.

4. – Когда-то я жил в пустыне, – сказал ей Фантом. – Там был один кактус, который может жить вообще без воды. Если бы и люди могли существовать подобным образом – в полном одиночестве. Но они не могут. Так существовать не могут даже тени.

5. Саммер знала самый важный секрет Фантома – это существо было одиноко, ужасно одиноко, и ему просто нравилось с кем-то говорить, быть с кем-то рядом. Но она также знала, что никому не сможет этого рассказать, потому что никто не поймет. Фантом был совершенно не похож на то, чем считали его люди, – никто никогда не узнает об этом существе правды.

Уэйд перестает читать, и наступает пауза. Мой мозг все никак не заводится, как двигатель на морозе. Эбби спокойно сидит и смотрит на нас с выжидающим видом. Вернее, смотрит на Оуэна и Миа. Я же нахожусь в бесполетной зоне.

Как глупо. Зачем я ее поцеловала? И почему обязательно было испоганивать все потом?

– Итак, что мы можем сказать? – Иногда мне кажется, что бесконечная болтовня служит лишь для того, чтобы заглушить внутренние голоса. – Фантому – убийце – нравится музыка, и возможно, этому человеку даже доводилось ее преподавать. Это первый известный пункт. Он приехал из большого города. Это пункт номер два.

– Он бродит по городу, когда ему скучно, – вставляет Оуэн. – Это пункт номер три.

Я хмурюсь.

– Это может быть кто угодно.

– Когда-то он жил в пустыне, – добавляет Уэйд. – Не забывайте и об этом.

– Все равно информации слишком мало, – говорю я.

– Это все-таки больше, чем мы знали раньше, – замечает Эбби.

– Верно, но эти сведения все равно ничего нам не дают. – Оуэн устало откидывается на подушки тахты, и его волосы бессильно опадают и закрывают ему один глаз.

– Прочти пункт второй еще раз, – говорит Миа прежде, чем мы возобновляем наш спор. По тому, как она сидит, предельно выпрямив спину, словно еще одна секунда – и сделает балетный прыжок, я понимаю, что она услышала что-то важное. Даже ее голос звучит так, словно ему хочется взмыть ввысь – так, словно она сдерживает воодушевление от какого-то открытия. – Про большой город.

Уэйд повторяет отрывок про большой город и арку, и на сей раз я слышу это тоже.

– Город с аркой, – медленно говорю я. – Сент-Луис?

– Сент-Луис, – повторяет Миа. А затем внезапно начинает петь: – Встреть меня в Сент-Луисе, встреть меня на ярмарке…

Меня словно кто-то двинул кулаком в живот.

– Вот это да. – Начинается изжога. Слишком много кофе. Слишком много. – Мистер Хэггард, – говорю я.

– Кто-кто? – хором спрашивают Эбби и Уэйд.

Миа поворачивается к ним.

– Хэггард. – Теперь воодушевление прорывается наружу. Ее голос почти срывается на визг. – Водитель нашего школьного автобуса. Он пел нам каждый день. Арии из мюзиклов. Из «Отверженных», и все такое прочее. Но одной из его любимых арий было «Встреть меня в Сент-Луисе».

– Он пел, – говорю я. – Возможно, он еще и играет на пианино.

– А он казался вам одиноким? – спрашивает Уэйд.

– Разумеется, он одинок, – говорю я. – Ведь он водитель автобуса.

– Это жестоко, – замечает Оуэн, но я не обращаю на него внимания.

Мистер Хэггард. Я закрываю глаза и вспоминаю лоснящуюся кожу его головы, виднеющуюся среди зачесанных на лысину волос, его ухмылку при виде нас. «Поднимайтесь на борт», – вопил он и гудел в гудок. Как будто мы все еще были первоклассниками. Его убогие рубашки с пятнами пота под мышками и то, как он каждый день горланил одни и те же арии, пока вел автобус к школе… Я снова открываю глаза.

– Он был на поминальной церемонии в честь Саммер, – говорю я, вспомнив, что видела его в толпе, одетого в плохо сидящий пиджак от костюма. Был ли у него виноватый вид? – Он приходил, чтобы посмотреть.

– Туда пришло полгорода, – замечает Оуэн.

– Прочитай еще раз пункт третий, – говорит Миа Уэйду, и он послушно зачитывает его вслух. – С улицы на улицу? Это может быть маршрут автобуса.

– Это натяжка, – спорит Оуэн, и Миа поворачивается к нему – поворачивается, скривив губы, будто готовится плюнуть.

– Почему ты его выгораживаешь? – спрашивает она.

– Ничего я его не выгораживаю, – защищается Оуэн. – Но мы как-никак говорим об убийстве. Мы должны быть уверены.

Я пытаюсь представить себе мистера Хэггарда, топающего по лесу, бьющего Саммер камнем по затылку, волочащего ее по длинному полю, и не могу. И Саммер вела себя с мистером Хэггардом просто ужасно. Неужели все это было притворством? Неужели она втайне встречалась с ним, чтобы работать над «Возвращением в Лавлорн»? Я никак не могу себе этого вообразить. С какой стати ей открываться такому, как он?

Однако пока это наша единственная зацепка.

Эбби снова просматривает перечень того, что нам известно.

– А как насчет пустыни? Он когда-нибудь жил в пустыне?

– Есть только один способ выяснить это, – говорю я, и все поворачиваются ко мне, даже Эбби, и от стекол ее очков отражается электрический свет. – Мы спросим его об этом.

Саммер нервничала, стоя на арене и ожидая, когда Фантом появится опять. Почему она согласилась прийти? Почему она хотя бы не сообщила об этом Бринн и Миа? Но она знала почему: потому что они сказали бы ей, что это плохая идея.

Может быть, подумала она, Фантом не явится. Но едва она успела об этом подумать, как услышала за своей спиной легкие шаги и поспешно обернулась.

– Ты боишься, – заметил Фантом. – Не бойся.

– Я слышала, что о тебе рассказывают, – ответила Саммер, встряхнув волосами, чтобы казаться невозмутимой. Но Фантом был прав. Она боялась. – Ты похищаешь детей. Ты уносишь их под землю, чтобы съесть.

– Это неправда, – сказал Фантом. – Я забираю их лишь для того, чтобы сохранить такими, какие они есть. Чтобы они не постарели и не подурнели. Чтобы они могли остаться детьми навсегда.

Из «Возвращения в Лавлорн» Саммер Маркс

МИА

Наши дни

– Доброе утро, солнышко.

Я просыпаюсь ото сна, который прерывается сразу же, оставив только смутное чувство, что кто-то кричал близко-близко. Передо мной стоит Бринн, расплываясь в ореоле из солнечных лучей, которые льются из окон.

Я сажусь, чувствуя нервозность из-за сна, которого не понимаю.

– Сколько времени?

– Десять часов, – доносится из вестибюля голос Оуэна. Секунду спустя появляется и он сам, принявший душ, чисто вымытый, с влажными кудрями, в выцветшей красной футболке с надписью: «Лондон». Фингал за ночь, похоже, расширился больше, еще дальше распространившись на щеку. – Извини. Бринн подумала, что тебе захочется кофе.

Коснувшись рукой щеки, я чувствую, что на ней отпечатался рисунок обивки тахты.

– Где Эбби? – спрашиваю я. Не помню, как заснула минувшей ночью, помню только, что Уэйд и Бринн спорили по поводу того, мог ли Хэггард знать про Лавлорн, мог ли он действительно быть тем человеком, который помогал Саммер писать фанфик, а потом я закрыла глаза, всего на несколько минут, и оказалась не на тахте, а в лодке. В какой-то момент мне показалось, что рядом находится Оуэн – показалось, что он касается моих волос и что-то шепчет – но, скорее всего, это тоже было частью сна.

– Должно быть, Уэйд завез ее домой по дороге на работу, – сказала Бринн. – Когда я встала, их уже не было. Вероятно, они не хотели тебя будить, – быстро добавляет она, видя, что я задета. Бринн выглядит прекрасно – настрой бодрый, темные волосы собраны в пучок, являющий собой эффектный художественный беспорядок, как будто спать на полу, подложив под голову вместо подушки сложенную толстовку, – это часть ее стратегии достижения успеха. Она протягивает мне пенополистироловый стакан с кофе, слишком сладким и светлым от сливок. – Тебе надо заправиться кофеином, – говорит она. – Сегодня мы прищучим Хэггарда.

– Сегодня? – Я чуть не выплевываю кофе. – Ты хочешь поговорить с ним уже сегодня?

– А какой смысл ждать? – спрашивает она.

Я смотрю на Оуэна – смотрю по старой привычке, оставшейся с тех пор, когда я могла ожидать, что он согласится со мной, когда по его прищуру, по подергиванию его губ могла ясно понять, о чем он думает, когда нам не нужно было говорить, потому что мы просто понимали друг друга – но он просто вздыхает, запустив руку в волосы.

– Она права, – говорит Оуэн, и только по его голосу я могу определить, насколько он устал. – Я просто хочу, чтобы все это закончилось. Наконец.

А что потом? – едва не говорю я. Потом Оуэн отправится в университет моей мечты, дом Уолдмэнов будет продан, и я потеряю его навсегда – потеряю моего прекрасного, умного Оуэна, похожего на горящую спичку, полного жизни и огня. Потом Бринн сделает то, что собирается, что бы это ни было, а мы с Эбби так и застрянем в Твин-Лейкс, и никто не будет поздравлять нас, никто не назовет нас героями. И это будет все, конец пьесы, занавес упадет, балерины уедут домой, а в театре только и останутся, что липкие пятна от газировки и набросанный мусор.

Тогда я останусь такой же одинокой, а может быть, еще более одинокой. Потому что на сей раз у меня уже не будет надежды на то, что Оуэн когда-нибудь вернется домой и мы начнем все снова.

Глядя в зеркало в ванной комнате, я едва узнаю свое лицо. Я кажусь себе худой и старой. Мои глаза запали. Интересно, как бы сейчас выглядела Саммер, если бы осталась жива – со всеми этими густыми белокурыми волосами и персиковой кожей. Я нахожу наполовину использованный тюбик зубной пасты в выдвижном ящике, где, кроме пасты, больше ничего нет, пальцем чищу зубы и, кое-как пятерней расчесав волосы, укладываю их в пучок.

Что же мы скажем мистеру Хэггарду?

Помните девочку по имени Саммер Маркс? Какая глупость. Конечно, он ее помнит. Все ее помнят. И он был на церемонии поминовения.

Мистер Хэггард, мы знаем, что вы сделали с Саммер.

Мистер Хэггард, скажите нам, что вы знаете о Лавлорне?

Я очень тихо шепчу эти слова в ванной. Здесь они звучат несерьезно и безобидно. Даже мелодично. № 44. Слова имеют разное значение для разных людей в разное время и в разных местах.

Из окна я вижу темную машину – что-то типа лимузина из тех, что обслуживают аэропорты. Машина въезжает в ворота и исчезает из поля моего зрения. Секунду спустя в дверь ванной начинает громко стучаться Бринн.

– Миа, – шепчет она.

– Что? – говорю я, открывая дверь. На лице ее написана такая паника, какой я еще не видела. – Что случилось?

Но тут из парадного вестибюля доносится мужской голос:

– Оуэн, ты дома?

Я сразу же узнаю этот голос, даже после стольких лет.

Мистер Уолдмэн вернулся в свой дом.

Бринн выходит в вестибюль, держась за моей спиной, как будто ожидает, что мистер Уолдмэн может в любой момент начать стрелять, и хочет заслониться мною, как щитом. Мистер Уолдмэн изменился почти до неузнаваемости. В основном я помню его, словно исходящий из невидимого тела – голос, невнятно говорящим нам из-за запертой двери, чтобы мы замолчали и пошли погулять. Тогда он был не то чтобы толстым, но рыхлым. С расплывчатыми очертаниями. Его подбородок мягко переходил в шею, шея – в грудь, грудь – в складки живота. Глаза у него были мутные, они, похоже, не могли сфокусироваться на каком-то одном предмете и постоянно перебегали на что-то еще.

Но теперь мистер Уолдмэн весь состоит из острых углов: коротко подстриженные волосы, поджарая фигура, такая же, как у Оуэна, великолепно очерченная нижняя часть лица. Хотя на нем сейчас джинсы, футболка и поверх нее блейзер, он выглядит как человек, привыкший к тому, что другие подчиняются. То, что в нем было сломано, какая-то старая рана, за эти пять лет, похоже, зажила.

– Папа. – Оуэн, застыв, стоит в дверях гостиной, пытаясь загородить своим телом царящий там беспорядок.

– О боже. – Мистер Уолдмэн видит фингал Оуэна. – Что тут произошло?

– Пустяки, – поспешно говорит Оуэн. – Просто глупая драка.

– У тебя ужасный вид, – замечает мистер Уолдмэн, затем смотрит на Бринн и на меня, щурясь и растерянно улыбаясь. – Привет.

Бринн выглядит как человек, пытающийся заглотнуть живого угря. Я тщусь поздороваться, но вместо слова «привет» выдавливаю из себя только его последний слог.

– Я ожидал тебя только в пятницу, – говорит Оуэн.

– Я рано закончил дела и хотел сделать тебе сюрприз. Сел на ночной самолет из Лос-Анджелеса. – Глядя на нас с Бринн, он теряется все больше и больше. – А вы…

Оуэн засовывает руки в карманы и пинает что-то невидимое, скребя подошвой по полу.

– Папа, это Миа и Бринн. Ты же помнишь Миа. – Он избегает смотреть на меня, и мне приходит в голову, что он смущен. В висках гулко стучит кровь. Раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре.

– Миа. Ну конечно. Миа. И Бринн. – Но на сей раз, когда мистер Уолдмэн пытается улыбнуться, он только морщится и поворачивается к Оуэну с немым вопросом: Зачем?

– Это было что-то вроде встречи старых друзей, – выпаливает Бринн. – Но мы уже закругляемся.

Внимание мистера Уолдмэна переключается на бардак в гостиной – полистироловые стаканы из-под кофе, пустые миски из-под чипсов.

– Что здесь было? – спрашивает он. – Прошла еще одна буря, о которой я не слышал?

Я протискиваюсь мимо Оуэна и хватаю листки один за другим – одни из них сухи, как прошлогодние листья, другие сыроваты, как будто хранят на себе следы потных ладоней. Я небрежно собираю их в кучу, не обращая внимания на отзвуки старого страха: теперь они сложены не по порядку, мы никогда не сможем сложить их как надо, Саммер будет ужасно зла.

– Домашнее задание. – Это первое, что приходит мне в голову – поэтому-то я всегда и бываю так осторожна, взвешиваю слова, прежде чем произнести их. Первое, что приходит в голову, – это часто совсем не то, что нужно сказать.

– Домашнее задание? – Мистер Уолдмэн говорит это почти весело. Почти. Но в выражении его лица явно чувствуется напряженность. – В июле?

– Летние курсы для поступающих в университет. – Еще ложь, еще слова, которых я не выбирала, как будто они и не мои вовсе. На секунду я перехватываю взгляд Оуэна, который смотрит на меня со странным выражением на лице, смотрит так, будто я некто, кого он никогда не видел прежде. – Оуэн согласился помочь с подготовкой к учебе в Нью-Йоркском университете.

Это полная абракадабра, но мистер Уолдмэн кивает.

– Хорошо, – странно бубнит он. – Хорошо. – Затем добавляет: – Оуэн мы можем поговорить минутку? Наедине.

Вот и все. Убери их отсюда, скажет сейчас мистер Уолдмэн, и Оуэн, чтобы не показаться невежливым, придумает какой-нибудь предлог и закроет дверь у нас перед носом. Это мы затащили его в эту историю. Сам он ничего такого не хотел.

Он просто поцеловал ее на глазах у половины школы и разбил мое сердце.

– Я как раз собирался отвезти Бринн и Миа домой, – говорит Оуэн, уже направляясь к двери. Ну, все, спасибо, что зашли, не толпитесь на выходе.

– Приятно было увидеться с вами, девочки, – кричит мистер Уолдмэн, но нетрудно догадаться, что он хочет сказать на самом деле: Приятно видеть, как вы уходите.

* * *

В машине Оуэна удушающе жарко. Кондиционер только обдает нас струями горячего воздуха. Я опускаю окно, опасаясь, что меня сейчас стошнит. Я потеряю шанс поговорить с Оуэном, если не сделаю этого прямо сейчас. Но я не стану этого делать. Конечно же, не стану. Ни сейчас, в десять сорок пять утра в липкой от пота машине, ни где-либо еще, вообще никогда.

– Я не поеду к себе домой, – говорит Бринн, когда Оуэн, проехав задом по въездной дороге, выруливает в город. – Я поеду к Миа. – Меня она, конечно, не спросила, но я слишком устала, чтобы спорить.

– Никто из вас не поедет домой, – заявляет Оуэн. На секунду он кажется мне прежним Оуэном – упрямым, взрывным, непредсказуемым. Парнишкой, который половину времени жил в шалаше на дереве и носил слишком широкий тренчкот, купленный на блошином рынке. Тренчкот, в котором, как говорили все, он когда-нибудь принесет ствол. Тогда на уроках он половину времени смотрел в окно и рисовал что-то в своей тетради. Он был великолепным и странным, но моим. – Во всяком случае, не сейчас. Мы ведь должны нанести визит мистеру Хэггарду, вы не забыли?

БРИНН

Тогда

– Классная юбка, Миа, – сказала Саммер, задев ту бедром за плечо, после чего плюхнулась на сиденье рядом со мной – и это после того, как она более месяца избегала любого общения с нами, сворачивая в другой коридор, когда видела меня вдалеке, не отвечая на мои текстовые сообщения. В кафетерии она практически оттолкнула меня, когда я попыталась положить руку ей на плечо. Перестань исходить слюной, МакНэлли. Я не из тех, кто увлекается девушками, поняла? Она тогда была в ярости, только что не плевалась, как будто это я все испортила и рассказала всем, что произошло между нами, когда она залезла ко мне в кровать. Был сырой апрельский день, дождь словно не мог решить, пойти ему или нет, и влага просто висела в воздухе. – Что, пытаешься похвастаться перед мистером Хэггардом своими прелестями?

– Заткнись, – прошипела Миа. – Он может тебя услышать.

– Ну и что с того? Эй, мистер! Миа хочет спросить, находите ли вы ее хорошенькой?..

– Я же сказала – заткнись, – сказала Миа.

Мы остановились на светофоре. Хэггард развернулся на своем сиденье, опираясь одной рукой на руль.

– Что вы там не поделили, девочки? – Голос мистера Хэггарда был похож на звук туманного горна.

– Ничего, – сладким голоском ответила Саммер. – Мы просто хотели сказать, как классно вы выглядите в этой вашей новой куртке.

Я ткнула ее локтем. Она закатила глаза.

– Я просто немного подняла ему настроение, – сказала она. – Да он, скорее всего, из-за пуза даже не может разглядеть свой член.

– Ты не могла бы придержать язык? – Миа состроила гримасу. Она терпеть не могла все слова, связанные с сексом, но больше всего она не любила такие словечки, как член, киска и смазка. Я знала это, поскольку в том же седьмом классе, но осенью, – то есть тогда, когда мы еще были лучшими подругами и до того, как Саммер ополчилась на нас, – мы составили список из всех этих слов во время совместной ночевки и по очереди зачитывали их, чтобы заставить Миа визжать.

– Кстати, о птичках, – сказала я, пытаясь придать своему тону беспечность, как будто не сгорала от желания поговорить с ней, как будто всякий раз, бросая на меня злой взгляд, а потом отводя глаза, она не проделывала во мне новую дырку.

– С какой такой стати ты вдруг почтила нас своим присутствием?

– Просто больше не на чем было ехать в школу, – ответила Саммер, пожав плечами. Хрясть. Хрясть. – К тому же, – продолжила она спустя минуту уже другим тоном, – я хотела поговорить с вами о весеннем бале. Ведь мы по-прежнему планируем пойти на него вместе, не так ли? Наша троица и Оуэн? – Она взяла меня за руку и сжала ее, и мое сердце тоже сжалось.

И я снова простила ее. Простила, хотя она рассказала всем, что я в нее влюблена. Простила, несмотря на то, что она взяла мою самую сокровенную тайну, любовь к ней, и превратила ее в шутку.

– Ты все еще хочешь пойти вместе с нами? – На лице Миа отразилось подозрение и вместе с тем радость и надежда.

Нам обеим так не хватало Саммер.

– Ага. – Она осторожно развернула полоску жвачки. Ее ногти были выкрашены желтым лаком и частично облупились. – К тому же мне скоро может понадобиться ваша помощь. Это касается Лавлорна, – добавила она небрежно, как бы невзначай.

– Я думала, мы больше не играем в эту игру, – удивилась я.

Она посмотрел на меня глазами, голубыми как небо, глазами, в которых хотелось утонуть.

– А кто сказал, что это игра?

Проблема с Пучиной Желаний состояла не столько в том, что в ней содержалось. Сами по себе желания не были опасны, и многие обитатели Лавлорна потеряли годы и даже десятилетия, плавая по этой реке у самого ее дна, поддерживаемые на плаву желаниями, окутанные счастливыми видениями всего того, чего они когда-либо хотели.

В этом-то, разумеется, и состояла проблема: не в том, чтобы войти, а в том, чтобы выйти.

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

БРИНН

Наши дни

Мы с легкостью находим адрес мистера Хэггарда в адресном справочнике в Сети: он живет на Боунс-роуд в Иствиче, крошечном городке в двадцати минутах езды от Твин-Лейкс. Пока Оуэн ведет машину, Миа пытается погуглить мистера Хэггарда, чтобы выяснить о нем побольше. Но результатов находится совсем немного: вот мистер Хэггард на церковном пикнике; мистер Хэггард в торговой палатке на рождественском базаре; мистер Хэггард, с улыбкой обнимающий одной рукой худосочного подростка перед зданием Юношеской христианской ассоциации, где он, судя по всему, работает тренером по баскетболу.

– Все доказательства налицо, – говорю я. – Церковь, Рождество и тренерство. Классический набор педофила.

– Или же он просто хороший человек, который любит детей, – замечает Миа.

– Или притворяется хорошим человеком, который любит детей, когда они потеют и возбуждены.

– Это непристойно, Бринн.

– Но ведь педофил-то не я. К тому же это была твоя блестящая идея.

– Я знаю. – Миа отворачивается к окну. – Просто…

– Просто? – спрашивает Оуэн так тихо, что вопрос почти не слышен, так как его заглушает работающий кондиционер.

– При свете дня все это выглядит по-другому. Менее правдоподобно.

Она права. Посреди ночи, когда наши нервы были возбуждены кофе, версия о Хэггарде показалась нам попаданием в яблочко. Невзрачный водитель автобуса, кажущийся всем славным парнем, втайне сгорает от похоти к Саммер, завоевывает ее доверие, вызывается помочь с выполнением домашних заданий и набрасывается на нее, когда она отказывает ему в том, чего он так жаждал.

Теперь же, когда мимо проносятся дома за аккуратно подстриженными живыми изгородями, когда по дороге ездят стайки подростков на велосипедах, а на вершине холма медленно вертятся крылья ветряков, трудно поверить, что где-то неподалеку может случиться или же уже случилось что-нибудь дурное. Мне приходит в голову, что, должно быть, в этом-то и заключается причина – в аккуратно подстриженных газонах, и живых изгородях, и опрятных домиках, которые красят заново каждые несколько лет. Мы давим в себе мысли, что когда-нибудь всему этому придет конец, продолжая бесконечно строить и строить…

Боунс-роуд[21] выглядит совсем не так, как представляла себе я. Никаких кладбищ с покосившимися надгробиями, никаких мрачных особняков, никаких дышащих на ладан ферм с козами, сердито взирающими на нас из-за заборов из колючей проволоки. Здесь все похоже на мою собственную улицу – такие же симпатичные длинные одноэтажные дома с пологими крышами, выстроенные на одинаковых участках земли, множество американских флагов и почтовых ящиков, имеющих форму различных животных, лужайки, усеянные пластиковыми игрушками малышей. Дом мистера Хэггарда выкрашен в веселый желтый цвет. На подъездной дороге стоит большой внедорожник.

Оуэн паркуется на некотором расстоянии от его дома, как будто опасается, что при виде машины мистер Хэггард бросится наутек. Несколько секунд после того, как Оуэн заглушает мотор, мы просто сидим в машине в то время, как охлажденный кондиционером салон медленно нагревается опять. Меня все еще гложут сомнения.

– Какой у нас план действий? – спрашиваю я. – Нам нужна какая-то легенда. Ведь мы не можем просто заявиться и спросить его, не он ли убил Саммер.

– Просто идите следом и делайте как я, – говорит Оуэн, словно он герой плохого фильма про полицейских и мы собираемся накрыть гнездо террористов.

Солнце палит вовсю, плавя асфальт тротуара, словно масло. Откуда-то доносятся детский смех и плеск воды в бассейне, а в воздухе стоит запах барбекю. Я давно уже ничего не ела и голодна как волк. Одну короткую секунду я чувствую сожаление, что не живу здесь, на Боунс-роуд, в одном из этих аккуратных домов. Мне хочется, чтобы мои мама и папа жарили сейчас во дворе мясо на обед, а я плескалась бы в струях воды, бьющих из дождевальной насадки. Но, как всегда говорила мама: «Исполнение желаний – это как выигрыш в лотерею: и то и другое – дохлый номер».

На старом потертом половике, расстеленном на крыльце, красуется надпись: В гостях хорошо, а дома лучше. Оуэн нажимает на кнопку звонка, и по дому разносятся музыкальные звуки. Стою на крыльце, и у меня возникает неловкое чувство, словно я маленькая девочка, а на дворе Хеллоуин, и сейчас дверь распахнется, чтобы я могла сказать: Сладости или гадости. Отсчитываю четыре, пять, шесть секунд.

– А что, если его нет дома? – шепчет Миа.

– Кто-то дома есть, – говорит Оуэн. – Ведь перед домом стоит внедорожник.

– Но… – Миа начинает было возражать, но быстро замолкает. За дверью слышны приближающиеся шаги. Значит, он все-таки дома.

Но дверь распахивает не мистер Хэггард, а девочка лет одиннадцати или двенадцати. На ней надеты купальник и коротенькие ярко-розовые шорты, и у нее пышные белокурые волосы и такие же небесно-голубые глаза, как были у Саммер.

Секунду мы все просто молча стоим, изумленно глядя на нее. Она сгибает одну ногу и прижимает ступню к внутренней части колена другой ноги, совсем как аист.

– Кто вы? – спрашивает она.

– А ты кто? – наконец ухитряюсь выговорить я. Но прежде чем она успевает ответить, до нас доносятся другие шаги – к двери подходит женщина с темно-русыми волосами и отодвигает девочку в сторону. На бедре она держит маленького светловолосого мальчика. Его лицо испачкано вареньем – по-моему, земляничным.

– Я же тебя просила, чтобы ты не открывала входную дверь, – говорит она девочке, и та разворачивается и с визгом убегает по коридору в глубь дома. Женщина закатывает глаза и тыльной стороной руки убирает со лба упавшие на него волосы. – Чем я могу вам помочь?

Меня осеняет: должно быть, это не тот дом. Видимо, Оуэну приходит в голову аналогичная мысль, потому что он говорит:

– Мы ищем мистера Хэггарда. Вы не знаете, где…

Но она перебивает его.

– Вы ведь ничего не продаете, верно? Ни подписку на Библию, ни что-то там еще?

Оуэн качает головой.

– Нет, мы работаем над… исследовательским проектом, – с усилием выдавливает он из себя.

Она взмахом руки приглашает нас войти. Мальчик на ее бедре сосет пальчики, уставившись на нас.

– Пойдемте со мной. Все сейчас на заднем дворе. Быстрее всего туда можно попасть через кухню. – Она уже идет по прихожей, по коридору, и нам не остается ничего иного, как последовать за ней. Дом мал, и в нем царит беспорядок, самый лучший беспорядок из всех возможных. Везде видны детские игрушки и ворсистые одеяльца. По телевизору показывают бейсбольный матч, его сосредоточенно, не обращая на нас ни малейшего внимания, смотрит мальчик подросткового возраста, уперев локти в колени. В кухне множество тарелок с едой: картофельный салат, макаронный салат, мясной фарш, булки для хот-догов. Я смотрю на Миа, но та только качает головой, и видно, что она так же растеряна, как и я.

Раздвижная стеклянная дверь отделяет кухню от заднего двора. По мелкому детскому бассейну бегают ребятишки, а забор украшен разноцветными надувными шариками. Должно быть, здесь находится человек сорок и взрослых, и детей, и от гриля поднимается густой дым.

Так что виновен или нет мистер Хэггард, одно можно сказать точно – он отнюдь не одинок.

Женщина отодвигает дверь.

– Папа! – кричит она. – К тебе пришли. – И с извиняющимся видом поворачивается обратно к нам. – Простите. У нас сегодня просто дым коромыслом.

– Мы можем вернуться и потом. – Оуэн густо покраснел, и я вижу, что ему так же не по себе, как и мне. Миа смотрит прямо перед собой с таким выражением на лице, как будто только что увидела, как ее любимца-кролика убило током.

– Нет, нет, папа сейчас подойдет. Вот он уже, – говорит женщина, и в самом деле мистер Хэггард боком протискивается в дверь, придерживая одной рукой живот, похожий на живот гребаного Санта-Клауса, а мы явились сюда, чтобы прикончить Санту, и вместе с ним настанет каюк Рождеству.

– Привет, – говорит он. В его глазах то и дело вспыхивают веселые огоньки, настоящие огоньки, и с этими своими веселыми огоньками и длинной бородой он и впрямь похож на рождественского деда. – Что я могу для вас сделать?

Женщина – его дочь – проскользнула мимо обратно во двор. Я вижу большой стол для пикников, уставленный подарками ко дню рождения, и маленькую девочку в тиаре принцессы на голове.

– Это явно не самое удачное время, – быстро говорит Оуэн. Миа издает свистящий звук, похожий на тот, который испускает проколотый воздушный шарик.

Мистер Хэггард машет рукой.

– Моей младшей внучке сегодня исполняется шесть лет. Она хотела, чтобы я нарядился принцессой, и изводит меня весь день. Так что я рад хотя бы небольшой передышке. – Он вынимает из переднего кармана пару очков. Класс. Теперь он выглядит уже точь-в-точь как Санта. Правда, старина святой Николай тоже не без греха – для него делают работу эльфы, а он не платит им ни гроша. – Итак, давайте разберемся. Вы слишком взрослые, чтобы быть девочками-скаутами, продающими печенье. Не говоря уже о том, что с вами пришел парень. Да еще с таким жутким фингалом. Так-так. Может, вы собираете пожертвования для школьной команды по ведению дебатов?

Наступает пауза, ужасная пауза. Я представляю себе, как рушится крыша дома, взрывается кухня, и землетрясение всех нас подбрасывает в воздух.

– Собственно, к делу… – Голос Оуэна срывается, и он откашливается, прочищая горло. – Мы волонтеры, работающие на Вермонтскую транспортную администрацию…

Мистер Хэггард засовывает в ухо палец, чтобы почесать его.

– Как-как?

Но Оуэн просто бубнит и бубнит, немного повысив голос, словно для того, чтобы заглушить любые возражения Хэггарда.

– Мы содействуем проведению сравнительного анализа функционирования общественной и частной систем автобусных перевозок…

– Ни фига себе. – Мистер Хэггард плюхается на одну из кухонных табуреток. – Звучит внушительно.

У Оуэна наконец заканчивается запас воздуха в легких, и он замолкает, пытаясь отдышаться.

– Всего несколько вопросов. По поводу вашего личного опыта, маршрута автобуса и как вам работается с детьми.

– Работалось, – поправляет его мистер Хэггард. – В прошлом году я ушел на покой.

– Хорошо, – говорит Оуэн. – Как вам работалось с детьми?

Хэггард поворачивается ко мне и улыбается. Я чувствую себя муравьем под лупой.

– А почему бы тебе просто не спросить этих девушек? Уверен, вы отлично помните ваш старый автобусный маршрут.

– Вы… вы помните нас, – заикаясь, выдавливаю из себя я.

Его улыбка становится грустной.

– Конечно, помню. Вы были как три мушкетера. Вы и третья девочка, Саммер. Какой ужас, что с ней приключилось такое. – По тому, как он это говорит, нам становится совершенно ясно, что он не считает, будто мы причастны к этому делу.

Я мысленно посылаю Оуэну и Миа послания, сводящиеся к тому, что нам надо убраться отсюда и оставить мистера Хэггарда и его внучат в покое.

Но, по-видимому, до Миа мое послание не доходит, и она выпаливает:

– Простите нас, мистер Хэггард. Мы вас обманули. Мы здесь не для проведения сравнительного анализа. Мы пришли по поводу Саммер. Мы пытаемся выяснить, что в действительности с ней произошло.

Забудем про землетрясение. Будем надеяться, что слетевшая с головы его внучки тиара сейчас со свистом влетит сюда и обезглавит всех нас.

– Понятно. – Хэггард чешет лысеющую голову. – Правда, я не уверен, что от меня может быть какая-то польза…

– Но вы – вы ее помните? – Раз уж мне все равно прямая дорога в ад, можно по крайней мере сделать что-то, чтобы по-настоящему это заслужить.

– Само собой. Я помню всех детишек, которых возил. Я водил школьный автобус сорок лет и знал маршрут как свои пять пальцев.

– А вы выросли в Вермонте? – спрашивает Оуэн, и я понимаю, что он думает о Сент-Луисе.

– Да, и родился, и вырос, – отвечает мистер Хэггард и хлопает себя по животу. – Здесь мы выходим крупнее, верно? – Но тут его улыбка опять гаснет. – Она была та еще штучка. Могла напакостить. – Затем, словно вспомнив, с кем он говорит, он встает с табурета. – Но вам это, вероятно, было известно, да? Я всегда ее жалел.

Миа бросает на Оуэна взгляд, смысл которого нет времени разгадывать.

– Почему? – спрашиваю я.

– Она казалась одинокой, – говорит он. – Даже когда была со своими подружками, с вами двумя, она казалась одинокой. Потерянной, понимаете?

Одинокая. Потерянная. Эти слова сильно напоминают пассажи, где говорилось о Фантоме. Может, сама Саммер и была Фантомом? Мне никогда не приходило в голову, что Саммер может быть одинока, никогда, ни разу. Но тут я вспоминаю ту ночь, когда она влезла в окно моей спальни, то, как в лунном свете выступали ее ребра, слезы, попадавшие мне в рот, даже когда мы целовались.

Никто меня не любит, повторяла она снова и снова. Ее грудная клетка судорожно вздымалась под моими ладонями. Никто, никто, никто.

Может быть, мы ошибались насчет всего? Может быть, в реальной жизни не было никакого таинственного Фантома, который сблизился с ней и начал вешать лапшу на уши. Может быть, она все-таки написала эти страницы сама. Может быть, в лесу ей повстречался какой-то псих и просто воспользовался подвернувшимся шансом.

В кухню стремглав влетает громко плачущий маленький мальчик со следами травы на коленках и красным сморщившимся лицом. Он тянет к мистеру Хэггарду ручки.

– Дедушка, дедушка! – кричит он.

– В чем дело, Грегг? – Хэггард кладет морщинистую руку на голову малыша. Я делаю последнюю попытку, пытаясь представить себе, как эта самая рука держит нож и раз за разом втыкает его в шею и грудь Саммер. Но мой мозг просто отказывается это принять.

Через несколько секунд к Греггу сзади подходит женщина, впустившая нас в дом, и тянет его в сторону.

– Честное слово, Грегг, с тобой не случилось ничего страшного. Просто упал, и все. И ты же знаешь, дедушка не может поднять тебя на ручки. – Она поднимает его, целует в лоб, закатывает глаза и уносит малыша во двор.

– Грыжа межпозвонкового диска, – выдает Хэггард, кладя руку на спину и строит гримасу, словно говоря: старость – не радость. – Я как-то упал и расшибся, когда мои собственные дети были совсем еще маленькие. И с тех пор зимой не могу даже поднять лопату со снегом. – Он сокрушенно качает головой.

Так что тема закрыта. Тому, кто убил Саммер, надо было также протащить ее по земле. А мистер Хэггард не может поднять на руки даже карапуза, лишь недавно научившегося ходить.

– Простите, что явились к вам без приглашения, мистер Хэггард. – Оуэн все еще красный, как рак. Ему тоже все предельно ясно. – И что заставили вас зря терять время.

– Ничего страшного, вы мне не помешали. – На секунду кажется, он хочет сказать что-то еще. Но я тут же понимаю, что в действительности означает это выражение на его лице: он нас жалеет. – Надеюсь, вы все найдете то, чего ищете.

Но выйдя обратно в зной этой июльской среды, оставив позади звуки смеха и детских криков, глядя на цветущие деревья, словно излучающие радость, я понимаю, что нам это не светит.

Помимо умения воровать, у Ферта имелся еще один дар: он умел убеждать. Он скакал из города в город, из долины в долину, из отшельничьих скитов к башням, где томились принцессы, и везде говорил одно и то же:

– Мы были не правы, друзья. Мы решили, что один человек должен умереть, чтобы остальные могли жить. Но мы все должны умереть. Таков естественный ход вещей. Приходит старость и уносит жизнь. В нашу дверь может постучать болезнь. Смерть слепа и выбирает свои жертвы случайно. Умереть должны все. Только в этом случае все смогут и жить. Только так мы сможем изгнать Фантома с нашей земли.

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

МИА

Наши дни

Всю дорогу до Твин-Лейкс мы молчим. Костяшки пальцев Оуэна, сжимающих руль, побелели, как будто он опасается, как бы тот не вырвался из его рук. Бринн сидит, откинув голову назад и уставившись в потолок.

Однажды, когда мне было пять или шесть лет, мама повезла меня в Берлингтон на представление «Щелкунчик». Мы ехали полтора часа, и на мне было мое лучшее платье – из зеленого бархата с юбкой на кринолине и с кружевным воротником, а также плотные шерстяные чулки и блестящие кожаные ботиночки на шнурках, доходившие до лодыжек. По дороге туда пошел снег, и легкие снежинки блестели, падая вниз и таяли на стекле окна.

Когда мы приехали, в театре не было ни женщин в длинных шелковых платьях, ни капельдинеров в квадратных плоских шапочках, раздающих программки, ни аромата духов, ни гула разговоров. Только несколько подростков в повседневной одежде, подметающих проходы и освещенная пустая сцена. Мама перепутала время – это был утренний спектакль. Самым худшим тогда оказалось даже не само разочарование, а то, как я разозлилась на мать. Мы пошли в закусочную на другой стороне улицы, и она купила мне сэндвич с тунцом и пломбир, но я отказалась их есть. По дороге домой, когда в свете фар плясали снежинки, я представляла себе, как сбегу из машины в лес и буду бежать одна-одинешенька, пока меня не поглотит тишина.

Точно так же я чувствую себя и теперь: мы опоздали. Прошло слишком много времени.

Саммер следовало все нам рассказать. Ей следовало указать нам путь.

Я снова невероятно на нее зла.

Оуэну приходится заехать на лужайку перед моим домом, чтобы не задеть контейнер для мусора, перегораживающий подъездную дорогу. Еще до того, как он полностью останавливает машину, Бринн стремительно выскакивает из нее, даже не сказав спасибо.

– Реконструкция? – спрашивает Оуэн.

– Что? – Внезапно мы с Оуэном остаемся одни. Вот только я уже не помню, почему мне хоть на секунду могло показаться, будто мы можем что-то исправить, склеить то, что сломалось. И об Оуэне я тоже, вероятно, просто все себе напридумывала.

– Контейнер для твердых отходов. Вы перестраиваете дом? – Он подается вперед и, прищурившись, смотрит вокруг.

– Да, – быстро вру я. И представляю себе, что это правда: мы что-то строим вместо того, чтобы разбирать на части.

– Мне жаль, Миа, – говорит Оуэн. – Я знаю, ты думала… я хочу сказать, что это было для тебя важно…

– Насчет мистера Хэггарда мы ошиблись, ладно, – соглашаюсь я, прежде чем он успевает закончить фразу. – Но это вовсе не означает, что мы ошибались насчет всего остального. – Я хватаюсь за эту мысль и слово за словом тащу себя вперед. – Кто-то все-таки помогал Саммер писать «Возвращение в Лавлорн». Кто-то оставил нам зацепки. Может быть, он надеялся, что его поймают…

Оуэн трет глаза. На секунду он кажется мне значительно старше.

– Миа…

– Других объяснений нет. – Я продолжаю говорить, потому что мне было бы невыносимо слушать, как он будет мне возражать. В груди словно надувается пузырь, он растет и растет, грозя в любой момент лопнуть. – Кто бы ее ни убил, он знал все о жертвоприношении. Он знал и про лес, и про сарай, и вообще про все.

– Миа…

Но я не могу дать ему закончить.

– Мы можем еще раз присмотреться к мистеру Боллу. Или к Хиту Муру. Ведь теперь мы знаем, что его алиби было липовым. – Я продолжаю отчаянно тараторить. – Ты же знаешь, что Бринн отняла у него смартфон. Уверена, что в нем куча всякой мерзости и жути. С ним явно что-то не так. А Саммер крутила роман с ним до того… ну, в общем, до тебя. – Я все еще не могу произнести этого вслух. – Она вполне могла рассказать ему о Лавлорне и, вероятно, так и сделала, она никогда не умела держать язык за зубами…

– Нет, Миа, нет. – Оуэн разворачивается на своем сиденье, чтобы сесть лицом ко мне, и раздувшийся пузырь в моей груди лопается, окатывая волной холода. – Эти зацепки никуда не ведут. Все это было просто выдумкой – неужели ты этого не понимаешь? И остается просто выдумкой. – Он кажется мне сейчас человеком, которого я почти не знаю, – новые жесткие линии, которые изменили его лицо, новые губы, растянутые в тонкую линию, это уже не мой Оуэн, не тот великолепный бесшабашный мальчик, мальчик, созданный для того, чтобы взмывать ввысь, вращаясь в свете рампы, от того Оуэна не осталось и следа. – Мне жаль, – говорит он.

Я чувствую, как к глазам подступают горючие слезы. Я опускаю взгляд и смотрю на свои колени, на руки, сжатые в кулаки.

– Тебе жаль, – повторяю я, и Оуэн вздрагивает, как будто считал, что разговор уже окончен и теперь удивляется тому, почему я все еще сижу в его машине. – Тебе жаль. – Я подавляю слезы с помощью гнева, охватывающего меня, вызывающего покалывание в теле, пробуждающего ото сна. – Ты уехал. Ты выбрался отсюда. Надо же, в следующем учебном году ты едешь учиться в Нью-Йоркский университет. А ведь это был университет, где собиралась учиться я.

– Ты это всерьез? – Оуэн хмурится. – Мы всегда говорили о том, что поступим в Нью-Йоркский университет.

– Это я всегда о нем говорила. Это я собиралась в него поступать. – Собственный голос звучит непривычно для моего уха – он холоден, суров. – И вот возвращаешься ты на своей крутой тачке со своим фальшивым британским выговором…

– Перестань. – Оуэн выглядит задетым и из-за этого на несколько секунд становится похожим на себя прежнего.

Но уже поздно. Я не могу остановиться.

– Мы были заживо похоронены здесь, неужели ты не понимаешь? Мы задыхались. И ты воображаешь, будто можешь исправить это, сказав, что тебе жаль? Тебе плевать на то, что ты мог бы нам помочь, тебе плевать на… – Я заставляю себя замолчать, прежде чем продолжить, сказав: на меня. Слезы уже подступили к моим глазам, рыдания комом стоят у меня в горле, грозя вырваться наружу. – Как ты смеешь появляться после стольких лет и притворяться? Это ты играешь в выдуманные игры. Ты – ты сказал мне, что любишь меня. Но это не так. Ты не умел любить. – Я не собиралась этого говорить, но вот сказала. Слова, как вирус – никогда не знаешь, сколько бед они могут причинить, когда вырвутся наружу.

Оуэн уставился на меня, и я так зациклена на том, чтобы удержаться от слез, что не сразу понимаю, что он смотрит с жалостью.

– Я любил тебя, Миа.

Любил. Прошедшее время. То же самое, что больше не люблю.

Я выхожу из машины, не плача. И не говоря прощай, хотя именно это я и имею в виду.

МИА

Тогда

Я тогда училась в шестом классе и гуляла вместе с Оуэном, споря о том, приведет ли в конечном итоге искусственный интеллект к уничтожению человечества (он: да, и слава богу; я: нет, никогда), и отмахиваясь от гусениц, падавших с деревьев на дорогу, словно громадные мохнатые желуди – в тот год развелось великое множество гусениц, это было как-то связано с сокращением местной популяции летучих мышей – когда Оуэн внезапно замолчал на полуслове.

– О-о, – произнес он.

Я даже не успела сказать что случилось? К тому времени, когда я взглянула на него, он спокойно стоял, запрокинув голову и держа ладонь у носа, а сквозь его пальцы текла кровь, такая ярко-красная, что она была похожа на краску.

– Это нормально, – глухо сказал он. – Это случается то и дело.

Но я уже стаскивала с себя любимую толстовку – мне было все равно, что она моя любимая, все равно, что мать теперь убьет меня, я не думала ни о чем, кроме Оуэна и всей этой крови, о том, что на моих глазах из него вытекает столько крови – и о том, чтобы держать скомканную толстовку, прижимая ее к его лицу и говорить: «Все будет хорошо», хотя из нас двоих боялась только я, пока стояла и глядела, как моя толстовка покрывается похожими на бабочек пятнами.

Одри, Эшли и Эйва стояли, дрожа на внезапно подувшем ветру, и смотрели, как Грегория уходит в лес вместе с Фантомом. Им показалось, что в какой-то момент Фантом наклонился, чтобы шепнуть ей что-то на ухо. Затем они оба просто исчезли из виду…

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

МИА

Наши дни

– С тобой что-то случилось? – спрашивает Бринн. Я собираюсь откопать мой старый список способов, посредством которых слова могут превратиться в ложь, и внести в него кое-какие поправки. И не даю себе труда ответить.

Внутри дома запах плесени, сырости и гниющего картона стал еще хуже. А может быть, дело просто в том, что все стало еще хуже. Я хватаю охапку вещей с пристенного столика, включая фотографию в рамке, на которой позирую в костюме Одетты после того, как наша балетная студия поставила «Лебединое озеро», и широко улыбаюсь, глядя в объектив фотокамеры – на мне тюлевая пачка, пуанты и сверкающая белая тиара – и, развернувшись, выхожу из дома и сваливаю все это в контейнер для мусора. Прощай. Еще одна охапка – почта, и резная фигурка петуха, и дюжина разрозненных ключей в корзинке и орхидея в глиняном горшке, каким-то чудом цветущая, несмотря на окружающий хаос, – и, подойдя к контейнеру, я швыряю все это в него, словно прибрежный рыбак, кидающий на берег пойманную в сети рыбу. Бринн нарушает молчание, только когда я хватаю пристенный столик.

– Ты уверена?.. – начинает было она, но тут же замолкает, когда я бросаю на нее сердитый взгляд. Нам с Бринн не следовало расходиться в разные стороны. Наверное, мы с ней – двое самых несчастливых и изломанных жизнью людей во всем Твин-Лейкс. А может быть, и во всем Вермонте.

Когда пристенный столик улетает в контейнер для мусора, он раскалывается. Две его гнутые ножки торчат из контейнера, словно он чугунный таракан, пытающийся выбраться на волю. Контейнер уже почти заполнен. И внезапно я осознаю, как же это все безнадежно: дом по-прежнему до отказа набит мусором. Как труп, распухший от газов. Даже отсюда мне видны Кучи, громоздящиеся выше подоконников окон первого этажа и почерневшие от грязи занавески. Я совсем не продвинулась в своих трудах. И из моих глаз наконец-то начинают течь слезы, сразу ручьями, и я стою и плачу перед дурацким контейнером для твердых отходов, зная, что за спиной у меня разрушается дом.

Не знаю, сколько времени я уже успела простоять там, рыдая, когда мне на глаза попадается полицейская машина – она медленно, словно высматривающая добычу акула, плывет по улице. И останавливается прямо в начале нашей дороги. Я отворачиваюсь, вытирая щеки и глаза, а вылезший из машины полицейский, длинноногий, как богомол, направляется прямиком ко мне.

– Привет, – говорит он, скаля в улыбке зубы и делая вид, будто не замечает, что я только что стояла в одиночестве на лужайке перед домом и рыдала. – Должно быть, вы Миа Фергюсон?

– Чем я могу вам помочь? – выдавливаю я, складывая руки на груди. Его лицо кажется мне знакомым, но я не могу понять почему.

– Я разыскиваю Бринн МакНэлли. Вы ее видели в последнее время?

Что еще она натворила? – едва не спрашиваю я. Но, к счастью, горло выбирает именно этот момент, чтобы запереть в себе мой голос.

Однако в следующую секунду наружу из входной двери вырывается Бринн – по своему обыкновению, вырывается таким образом, словно даже сам воздух являет собой преграду, – а может быть, это просто оттого, что ей надоело торчать в моем доме с его ужасным запахом. Полицейский произносит: «А», – с таким видом, будто только что решил математическую задачу.

Бринн останавливается как вкопанная.

– Что случилось? Кто вы такой?

– Добрый день, – говорит он. Я мысленно слышу шорох раздвигаемых занавесок в домах напротив и представляю себе пялящихся соседей, гадающих, что мы натворили теперь и не настигнет ли нас наконец заслуженная кара. – Я надеялся, мы сможем немного поболтать. Я офицер Мур. – Он делает паузу, словно эта фамилия должна все нам объяснить.

И она действительно все объясняет – Мур. Как у Хита Мура. Должно быть, до Бринн это доходит тогда же, когда и до меня. Она в ярости.

– Вы старший брат Хита Мура!

– Двоюродный брат, – поправляет ее он. Щеки у него пухлые, как у младенца, и, когда он улыбается, совершенно скрывают его глаза. – Извините, что беспокою вас, дамы, – говорит он, передвигая пояс с пистолетом повыше, словно мы в ковбойском фильме. – Я здесь по поводу пропавшего телефона.

* * *

В шестом классе на уроках истории мы проходили падение Рима. Мы внесли в таблицу все факторы, которые привели к разрушению одной из самых могущественных империй в истории человечества. Коррупция. Религиозные распри. Обжорство. Неэффективное управление. Но все это были лишь палочки, торчащие из детской вертушки, то есть из центрального факта: за сто лет то, что было супердержавой, превратилось в жалкое скопление городов-государств.

Но никто никогда не говорит тебе, что иногда катастрофы происходят без предупреждения. Они не отбрасывают зловещих теней. Не нарастают, как снежный ком. Подобно лавинам, они обрушиваются внезапно и погребают тебя под собой.

Взять хотя бы Помпеи, город, похороненный под слоем пепла. Или то, как от первых заморозков опадают головки цветов, кроме самых крепких.

Посмотрите на человеческое сердце. Подумайте о разнице между живым и неживым. Одну секунду этот кулачок сжимается и разжимается. А в следующую просто перестает это делать. От биения к биению. От секунды к секунде.

Раз. Звук и движение. Два. Еще одно биение. Три.

Ничего.

* * *

Пятнадцать минут спустя Бринн уже сидит на переднем сиденье полицейской машины, выглядя так, будто находится под арестом. Хит Мур, по-видимому, испугавшись встретиться лицом к лицу с одной из Чудовищ с Брикхаус-лейн, послал вместо себя кузена, чтобы тот сделал за него грязную работу. Офицер Мур отправился прямо в дом Бринн, где сообщил вконец растерявшейся матери, что ее дочь украла мобильник во время стычки на церемонии поминовения Саммер Маркс.

Мать Бринн заявила, что девочка находится в «Перекрестке». В «Перекрестке» заявили, что Бринн забрала у них несколько дней назад некая Одри Оджелло. Офицер Мур, несомненно, был воодушевлен тем фактом, что простое дело о пропавшем телефоне вдруг превратилось в дело о пропавшей девушке, учуял возможность сделать нечто большее, чем помещение пьяных парней в вытрезвитель, и, узнав, что меня и Бринн видели вместе, выяснил, что она живет в моем доме.

А теперь Бринн едет к себе.

Я все еще на лужайке перед своим домом. Стоящее высоко над головами всех нас солнце похоже на мяч, который кто-то подбросил в небеса, и я чувствую себя точно так же, как когда-то во время выхода на аплодисменты под занавес, когда огни рампы сияют ярко, ослепительно, но рукоплескания уже затихают – мне хочется рассмеяться, или закричать, или продолжать танцевать, все, что угодно, лишь бы не наступила тишина.

Когда офицер Мур заводит мотор, Бринн наконец смотрит на меня. Секунду ее лицо остается непроницаемым, затем она поднимает руку, и мне кажется, что она сейчас попытается что-то сказать. Но вместо этого она просто прижимает ладонь к стеклу. Я тоже поднимаю руку и держу ее так, пока патрульная машина не отъезжает и Бринн не опускает руку, оставив на стекле след.

На той стороне улице дергаются занавески. Кто-то однозначно наблюдал за этой сценой. И я раскланиваюсь.

– Представление окончено, – говорю я вслух, хотя вокруг никого нет и меня некому услышать.

* * *

Зайдя в дом, я стою в полумраке парадной прихожей и гляжу на Кучи, щурясь и пытаясь вообразить, что они являют собой нечто прекрасное и естественное, каменные монолиты или фигуры древних богов. Но на сей раз у меня ничего из этого не выходит. Я вижу вокруг только мусор, гниль, плесень, захватившую весь дом. Возможно, я даже никогда не поеду в колледж. Возможно, я останусь здесь навсегда, медленно желтея, как одна из тех старых газет, которые мать отказывается выбрасывать, или становясь такой же серой, какими постепенно сделались стены.

В голове эхом отдается голос Оуэна. Я любил тебя. Любил. Любил.

Как ни странно, желание плакать вдруг проходит. И желание чистить дом – тоже. Все равно уже слишком поздно. В этом нет никакого смысла. И никогда не было.

– Прости, Саммер, – говорю я, обращаясь к пустой прихожей. В соседней комнате что-то шуршит. Вероятно, мышь. Я закрываю глаза и представляю себе, будто слышу, как дерево дома грызут термиты.

Наверное, думать, что я буду нужна Оуэну теперь, было с моей стороны чистым безумием. Повзрослевший Оуэн со своим очаровательным выговором, похожий теперь на образцового бойскаута, уезжает в Нью-Йоркский университет, туда, где учатся девушки с модными стрижками «под мальчика» и голливудскими улыбками, девушки, семьи которых владеют загородными домами на Кейп-Коде или на востоке Лонг-Айленда в Хэмптонс, девушки без излома внутри. Может быть, собирая весь этот хлам, моя мать просто отражала внутренний хаос. Тот, который царит в наших душах.

Внезапно раздается стук в дверь. Бринн. Может быть, она что-то забыла. Может быть, она выскочила из полицейской машины и прибежала назад. На секунду меня даже охватывает надежда, что так оно и есть.

Но вместо нее на крыльце стоит отец, весь потный и с восковым лицом.

– Миа. – Мое имя срывается с его уст как взрыв. – Миа. О боже.

– Папа. – Тут я вспоминаю, что входная дверь лишь чуть приоткрыта – недостаточно для того, чтобы он мог войти, и недостаточно для того, чтобы увидел, что творится внутри. И пытаюсь выскользнуть наружу сама. Но он держит дверь рукой и не дает мне выйти.

– Где ты пропадала? – Он выглядит так, словно давно не спал, и волосы стоят торчком, как будто его за них схватил какой-то великан и попытался поднять в воздух. – Я был уже близок к тому, чтобы позвонить в полицию – я пытался набрать тебе по меньшей мере двадцать раз и каждый раз попадал на твою голосовую почту.

– Мой телефон разряжен – вот и все, – выкручиваюсь я.

Но он просто продолжает говорить и говорить, пропуская половину слов, так что мне с трудом удается взять в толк, о чем он толкует.

– …приехал вчера вечером… в доме не горел свет… звонил два дня… телефон отключен…

– Прости, папа. Я… я не очень хорошо себя чувствовала. Но теперь все в порядке, – поспешно добавляю я. Я беспокоюсь, как бы с ним не приключился сердечный приступ: на его лбу выступила и быстро пульсирует голубая жилка.

Наконец у отца иссякает гнев – или запас воздуха в легких, – и он просто стоит, тяжело дыша, а жилка на его лбу пульсирует уже медленнее.

– О господи, Миа, открой дверь. Я был в ужасе – твоя мать и я, мы оба…

– Ты звонил маме? – Все это время я говорила с отцом через узкую щель между дверью и косяком и закрывала ее своим телом, чтобы он не смог увидеть то, что находится внутри. Теперь я выскальзываю на крыльцо, плотно закрыв за собой дверь. Я ни за что не впущу отца в дом. Он ни разу не заходил внутрь с тех самых пор, как ушел.

– Разумеется, я позвонил твоей матери. Она сейчас едет сюда из дома Джесс. – Отец хмурится, теперь он выглядит немного больше похожим на того моего папу, которого я знала, строгого врача-ортопеда, специализирующегося на заболеваниях стоп. Я почти уверена, что даже в детстве он любил переодеваться во врачебную униформу и диагностировать у людей острый тендинит. Грустные глаза смотрят на меня, потом на дверь и опять на меня. – Пойдем, – говорит он уже нормальным тоном. – Пойдем в дом. Я не прочь выпить стакан воды.

– Нет! – кричу я, когда он протягивает руку ко входу. И инстинктивно всем телом прижимаюсь к двери, чтобы он не мог ее открыть.

Отец уже схватился за ручку двери.

– Миа, – тихо говорит он тоном, который не знающий его человек счел бы будничным и небрежным. – Миа, что ты там прячешь?

– Ничего я не прячу. – Но внезапно из глаз снова начинают течь слезы. Предательницы. Они всегда появляются в самый неподходящий момент. – Пожалуйста, – бубню я. – Пожалуйста.

– Я сейчас открою эту дверь, Миа. – Теперь голос отца звучит лишь чуть громче шепота. – Я открою ее через три секунды – ты меня поняла? Одна… две…

Я отхожу в сторону, обхватив себя руками и давясь рыданиями.

– Три.

Несколько долгих секунд папа даже не заходит внутрь. Он стоит, замерев и словно подавляя в себе желание убежать. Затем он подносит руку ко рту – медленно, медленно, боясь шевельнутся, боясь до чего-нибудь дотронуться.

– О господи, – говорит он.

– Прости меня. – Я наклоняюсь и упираюсь ладонями в колени, судорожно всхлипывая. Я не знаю, у кого и за что прошу прощения – у моей мамы, потому что не смогла ее уберечь; у моего отца за то, что не смогла все это остановить. – Прости меня, – повторяю я.

Папа меня словно не видит.

– О господи, – повторяет он и заходит на несколько футов внутрь, и под его ногой что-то хлюпает. Он вздрагивает. Еще шаг. Что-то хрустит. Старые журналы трещат, когда он на них наступает. Даже стоя на крыльце, я вижу Кучи, словно пальцы указывающие на небеса с их несуществующим раем, и я могу сейчас думать только об одном – о том, как папа будет зол, и о том, как будет зла мама и как я провалила все, даже то, что было провалено с самого начала. И я почти не могу дышать, так надрывны мои рыдания: сломленная девушка с разбитым сердцем, живущая в разрушенном доме.

– Миа. – Отец поворачивается ко мне, и я с изумлением вижу на лице не злость, а такое выражение, будто кто-то только что вырвал из его груди сердце. Я никогда не видела, чтобы отец плакал, ни разу, он не плакал даже не похоронах своей матери – но сейчас плачет, плачет, не пытаясь сдерживаться и даже не вытирая слез. Затем он стремглав выбегает из дома и поднимает меня, как будто я маленькая девочка, поднимает, отрывая мои ноги от крыльца, и его руки с силой сжимают ребра, и все это так неожиданно, что я начисто забываю о своем горе.

– Это ничего, папа, – говорю я, а он продолжает рыдать. Мы с ним поменялись ролями. Теперь просит прощения он.

– Прости меня, детка, – повторяет папа снова и снова. – Я так виноват. Я так виноват. Так виноват.

Это было очевидно. И непонятно.

Дело было в том, что Фантом снова набирал силу.

Из «Возвращения в Лавлорн» Саммер Маркс, Бринн МакНэлли и Миа Фергюсон

БРИНН

Наши дни

20 июля, утро среды, через две недели после того, как двоюродный брат Хита Мура притащил меня домой, попытка № 1024 дозвониться до Эбби, пятый гудок…

Шестой гудок…

Голосовая почта: «Привет, это Эбби. Если вы сейчас слушаете мое сообщение, это, скорее всего, значит, что я блокирую ваши звонки…»

Я нажимаю большим пальцем на кнопку «отбой» как раз в тот момент, когда сестра открывает дверь пинком ноги, все еще одетая в свой хирургический костюм, с волосами, собранными в конский хвост, и синяками под глазами из-за накопившейся усталости.

Чтобы закрыть дверь, она бьет по ней кулаком.

– Эта гребаная штука разбухла и покоробилась, – говорит она. Подобные выражения означают на самом деле Привет! Как дела? Рада тебя видеть! Но, войдя, она плюхается рядом со мной на диван и кладет ноги на журнальный столик, сдвинув в сторону ноутбук нашей матери. На ковер соскальзывает рекламный проспект какой-то школы, из которого торчат прямоугольнички самоклеящейся бумаги для заметок. С тех самых пор, как я вернулась домой, мама только и делает, что пишет в каждую из альтернативных старших школ по всему Восточному побережью. «Выходит, ты даже не наркоманка, – то и дело повторяла она, как будто почти сожалела о том, что у меня нет зависимости от наркотических веществ. – Ей-богу, Бринн. Что ж, думаю, тогда пора тебе закончить школу».

Эрин достает из сумки бутылку кока-колы, отвинчивает крышку и отпивает глоток.

– Как работа? – спрашиваю я. Она все лето работала по две смены в день, иногда даже по сорок восемь часов подряд, после чего у нее бывали два выходных, когда она едва заползала в кровать.

– Все как всегда. Множество стариков. – Эрин всегда говорит в таком духе, будто ей плевать, но я знаю, что это не так. Она вкалывала как раб на галерах, чтобы закончить медицинский факультет и выучиться на врача, набрала образовательных займов на десятки тысяч долларов и все еще тратит собственные деньги, чтобы покупать подарки любимым пациентам. – Я сегодня опять видела твою подругу Миа, – замечает она, опять прихлебывая газировку.

– Она мне не подруга, – поспешно говорю я и удивляюсь, что мне больно от этих слов. Мы провели четыре дня, играя в детективов-любителей, и теперь я чувствую себя одинокой из-за того, что игре пришел конец.

С тех пор как Мур привез меня домой, я разговаривала с Миа только один раз. Отправилась в город попить кофе и столкнулась с ней в «Тосте». Она была одета как всегда – в короткие аккуратные шорты, выглядящие так, будто она их погладила, и тенниску, а волосы ее были, как обычно, собраны в пучок, но смотрелась она, пожалуй, более раскованно, став менее похожей на человека, в задницу которого вставили измерительную линейку длиной в один ярд. Она сказала мне, что теперь живет у своего отца, пока мама лечится у психотерапевтов в Северной пресвитерианской больнице, той самой, где моя сестра проходит клиническую ординатуру. Вроде бы в их доме сейчас работает целая бригада, вычищая споры черной плесени и всякой другой опасной гадости, которая, как боится ее отец, могла бы разрушить легкие.

– Ты поговорила с Оуэном? – спросила я, и ее лицо сразу сделалось непроницаемым, и она покачала головой. А затем, не в силах удержаться, я добавила: – А как Эбби?

Миа скорчила гримасу.

– Она много времени проводит с Уэйдом. Представляешь?

– Сообщество фанатов «Звездных войн», – сказала я. – Что тут поделаешь? – Она рассмеялась, но то был деланый смех.

Раньше я никогда бы не подумала, что когда-нибудь буду по-настоящему скучать по Уэйду. Теперь, когда он плотно общается с Эбби, я то и дело отправляю ему текстовые сообщения. Я едва не выложила все Миа, пока мы стояли перед кофейней и я держала в руке стаканчик кофе глясе – и об Эбби, и о том, как гадко я себя повела. Как глупо. И как сильно она мне нравится.

Как я снова и снова прокручиваю в голове наш с ней поцелуй.

Но тут мимо прошла женщина, переходя улицу и таща за собой ребенка, и бросила на нас испепеляющий взгляд, как будто мы были источником заразы, и я сразу же вспомнила, кто мы такие, что все, что я хотела сказать, не имеет значения, и что теперь нас связывает только призрак Саммер. В это время подъехал отец Миа на своем сверкающем «Лендровере», посигналил ей, и она уехала.

По привычке я проверяю свой смартфон, думая, что, быть может, каким-то чудом найду в нем пропущенный звонок от Эбби. В последние две недели я пробовала запирать мобильник на ключ в выдвижном ящике, баррикадируя его огромным, как мини-морозилка, древним телевизором моей матери, чтобы удержаться от соблазна то и дело проверять входящие. Я думала о том, чтобы съездить к ее дому. И даже написала ей письмо – настоящее письмо, на бумаге, – а потом разорвала его в клочья и спустила в туалет.

– Знаешь, я говорила с мамой насчет того, чтобы переехать. – Эрин произносит это, как и все остальное, таким образом, будто слова просто срываются с ее уст сами собой, и она не обращает на них никакого внимания. Я изумленно воззрилась на нее.

– Уехать из Твин-Лейкс?

– Мы думаем о том, чтобы перебраться в Миддлбери. – Она пожимает плечами. – Я могла бы помочь маме с расходами на переезд. Мы также подумываем о том, чтобы купить ей машину, на которой она сможет ездить на работу. Возможно, там будет лучше… – Она не заканчивает предложения, но я знаю, что она хочет сказать: Возможно, там будет лучше для тебя.

Мне всегда хотелось одного – убраться из Твин-Лейкс. Но сейчас от этой перспективы появляется такое чувство, будто мои внутренности засунули в блендер.

– Когда? – спрашиваю я, и она опять пожимает плечами.

– Как только подыщем для тебя подходящую школу. И решим вопрос с деньгами. – Она протягивает руку и ерошит пальцами мои волосы, как будто я все еще маленькая девочка. – Мы можем начать все заново, Бринн. Мы все можем начать жизнь заново.

– Да, – говорю я. – Точно.

Ее улыбки всегда так мимолетны, как будто кто-то нарочно гонит их прочь. Она широко зевает, прикрывая рот тыльной стороной руки.

– Я иду спать. – Она встает и протягивает мне кока-колу. – Хочешь допить?

– Конечно, – говорю я и беру ее, хотя она и теплая. Секунду спустя я уже сижу в комнате одна, слушая гудение кондиционера, и от льющихся в окно солнечных лучей на моей шее выступает пот.

Мы все можем начать жизнь заново.

Хорошая идея. Вот только это не так-то легко сделать. Не так ли?

Я вспоминаю, как выглядело лицо Саммер в тот день, когда мы нашли этих несчастных ворон, одна из которых еще трепыхалась в снегу, вся в крови. Это Лавлорн, сказала она. Он не хочет нас отпускать.

И вспоминаю как мы в тот день нашли ее в лесу с тем несчастным котом, которого она держала в руке… и о том, как Саммер повернулась к нам, словно не узнавая.

Вот в чем загвоздка с тем, чтобы попытаться начать жизнь заново: Саммер нам этого не позволит. Она тоже не хочет нас отпускать.

У Саммер, Миа и Бринн больше не оставалось выбора: если они не дадут Фантому чем-нибудь полакомиться, его голод будет только возрастать. В тот день они отправились в Лавлорн в молчании, и каждая из них взяла с собой кое-что. Миа наполнила карман галькой, которую забрала с подъездной дороги к своему дому, Бринн прихватила коробок спичек, а Саммер захватила с собой нож.

Из «Возвращения в Лавлорн» Саммер Маркс, Бринн МакНэлли и Миа Фергюсон

БРИНН

Тогда

29 июня казался ясным погожим днем. Не было ни дождя, ни грозовых туч на небе. Деревья не перешептывались друг с другом, а стояли высокие и молчаливые, протягивая к голубому небу руки-ветви. Рои грузных пчел лениво летали над полями и лугами, а птицы клевали свои отражения в воде ручья. Этот день никак не подходил для кошмаров, жутких историй или каких-то темных теней.

В такой день совершенно нельзя было представить, что сегодня Саммер умрет.

«Приходите ко мне в Лавлорн, – говорилось в текстовом сообщении, которое она отправила нам. – Время пришло».

Поначалу мы решили, что эсэмэс просто шутка. Именно это я раз за разом повторяла себе самой и именно это пыталась объяснить копам. Шутка или просто очередная выдумка Саммер и попытка превратить ее в реальность. Мы вовсе не думали, что произойдет настоящее жертвоприношение. Мы не думали, что ей грозит реальная опасность.

Тогда почему вы вообще пошли туда? – спрашивали копы.

Потому что она нуждалась в нас. Потому что мы скучали по ней. Потому что это был Лавлорн.

Но ты только что сказала, что вы не верили, что Лавлорн реален.

Мы понимали, что это история из книги. Но эта история становилась явью.

Так верили вы или не верили?

Это был вопрос, на который мне так и не удалось найти правдивый ответ. Как старый парадокс квантовой механики, в котором говорится о кошке в закрытом ящике, которая остается одновременно и живой, и мертвой, пока ты не откроешь ящик и не посмотришь сама. Правдой было и то и другое и в то же время ни одно из двух. Мы верили в Лавлорн, и мы понимали, что это сказка, история из книги. Мы знали, что никакого Фантома не существует, и знали, что Саммер нуждается в нас. Мы любили ее и ненавидели, и она пугала нас.

Живая и мертвая. Я много об этом думала: когда мы увидели Саммер, стоящую на широком поле, приложив одну руку ко лбу, чтобы видеть нас, и держа что-то в другой руке – мы подумали, что это коврик или чучело – она уже была одновременно и живой, и мертвой, и каким-то образом то, что должно было с ней произойти, оказалось уже встроено в тот момент, скрыто в нем, как мина с часовым механизмом, отсчитывающим время до взрыва.

Вот за что я поначалу приняла кота. За коврик. За чучело. Он был ненастоящим. Ничего из этого не могло быть настоящим.

– Вы пришли, – только это и сказала тогда Саммер. Всю ту неделю, что прошла после окончания занятий в школе, мы не видели ее вообще. Я ни разу не разговаривала с ней с последнего дня в школе, когда, проходя мимо меня по коридору, она вдруг развернулась и схватила мою руку. «Скоро ты мне будешь нужна», – прошептала она, прижавшись ко мне так тесно, что группа восьмиклассников стала показывать на нас пальцами и смеяться. К тому времени слухи обо мне ходили уже несколько месяцев: будто бы я прячусь в туалетных кабинках и подглядываю, как другие девочки переодеваются в раздевалках; будто я пригласила Саммер переночевать у меня, а потом проскользнула к ней в кровать, когда она спала.

В тот день в поле Саммер показалась мне маленькой, на ней были белое платье и ковбойские сапоги, причем и то и другое не по размеру. И еще она показалась мне испуганной. На подоле ее платья темнело пятно – потом я поняла, что это была кошачья блевотина.

– Я не знала, придете ли вы, – сказала Саммер, и, когда мы подошли ближе, я увидела, что лицо у нее покраснело, как будто она плакала.

Тут Миа вдруг остановилась и взвизгнула, как собака, которую пнули ногой.

– Что – что это?

Это было тем самым предметом, который Саммер держала в руке – жалким, растрепанным комком шерсти. Вот только, когда она встала на колени, я разглядела, что это вовсе не неживой предмет, а животное, живое животное или полуживое животное: беззащитный взгляд выпученных глаз, хвост, прежде всегда махавший туда-сюда, лежит неподвижно, морда покрыта блевотиной и пеной. Это был Бандит, кот Боллов. Едва дышащий, издающий чуть слышные хрипы и шипение, совсем как старый радиатор.

Потрясение парализовало все мое тело. Я не могла пошевелиться. Язык, казалось, превратился в большого слизня, он распух и отказывался мне повиноваться. Миа издавала какой-то прерывистый писк, он звучал все быстрее и быстрее, как будто кто-то раз за разом наступал на игрушку-пищалку.

– Что ты делаешь? – наконец ухитрилась произнести я.

Саммер раскладывала камни. Бандит лежал на боку, его брюшко вздымалось, он явно мучился от боли, а Саммер раскладывала вокруг него круг из камней, и хотя раньше она, быть может, и плакала, теперь была совершенно спокойна.

– Вы собираетесь мне помогать? Или будете просто стоять столбом и смотреть?

– Что ты делаешь? – К своему удивлению, я услышала, что кричу.

– Мы должны спасти его, – прошептала Миа. – Ее лицо было мертвенно бледно, и я помню, что подумала тогда: наверняка это сон, наверняка. – Ему больно.

Саммер подняла глаза и нахмурилась.

– Это всего лишь кот, – сказала она. И тон у нее был раздраженный. Как будто это мы вели себя неразумно.

Миа сдвинулась с места, беспорядочно дергаясь, как марионетка, которую тянут за ниточки. Она вошла в круг и опустилась на колени прямо на землю рядом с котом.

– Ш-ш-ш. – Она подняла руку, пытаясь коснуться его, пытаясь помочь. – Ш-ш-ш. Все будет хорошо. – Она втягивала в себя свои собственные сопли и рыдала.

– Нет, ему уже не будет хорошо, Миа. – Саммер продолжала хмуриться. Она только закончила выкладывать круг из камней и принялась выплескивать бензин. Должно быть, она украла эту канистру из гаража своего патронатного отца. – Кот должен умереть. В этом и состоит суть дела. – Немного бензина попало на джинсовые шорты Миа, и Саммер захихикала: – Опаньки.

– Что ты творишь? – Я сделала два шага вперед и, уже стоя в кругу, с силой толкнула ее. Она упала на землю навзничь, выронив канистру с бензином. Буль-буль-буль. Бензин впитался в землю.

– Черт возьми! – Теперь уже она, вскочив на ноги, кричала на меня. – Как, по-твоему, еще можно принести жертву? Я подмешала ему в корм крысиного яда, и эта чертова тварь оказалась такой глупой, что все сожрала.

Я ударила ее. Внезапно вскипела от ярости и, сжав руку в кулак, ударила ее по лицу. Я никогда не забуду, как ее кожа подалась под моими костяшками, словно губка и то, какой хлесткий звук раздался, когда они врезались в скулу. Миа закричала. Саммер же только резко и удивленно втянула в себя воздух. Она даже не разозлилась. Просто посмотрела на меня усталым снисходительным взглядом, словно ожидая, когда мой гнев иссякнет сам собой.

И тогда я поняла, что ее били и раньше, били много раз, и мой желудок сжался, и рот обжег кислый желудочный сок.

– Ты будешь мне помогать или нет? – сказала она уже тише и снова встала. И тут я увидела, что она держит нож, длинный нож с острым лезвием вроде тех, которым на День благодарения разрезают индеек, отделяя мясо от костей.

– Это же просто игра, – прошептала я. Во рту пересохло. Я едва могла говорить, едва могла дышать, мне казалось, что я задыхаюсь.

Она покачала головой.

– Это никогда не было игрой, – тихо сказала Саммер. – Именно это я и пыталась тебе доказать. Другого пути нет. – У нее был такой вид, будто она сожалеет. Еще более понизив голос, она добавила: – Необходимо, чтобы пролилась кровь.

Она опустила взгляд на кота, которого все еще сотрясала предсмертная дрожь, и на Миа, склонившуюся над ним, пытаясь своим ласковым шепотом вернуть его к жизни; длинная, тонкая шея Миа была беззащитна, как хрупкий стебелек, обнаженные плечи под лямками топика вздымались.

Я видела ее бледную кожу, пульсирующую в голубых жилках жизнь.

Я видела Саммер с ножом в руке. Саммер, говорящую: Мне жаль.

Я уже не могла мыслить ясно.

– Миа, – сказала я. И слава богу, что она послушала меня. Миа всегда меня слушала. – Беги.

– Когда речь идет о сердце, больше нет понятий «хорошо» и «плохо», – сказал мне Фантом. – Есть только то, что ему нужно, чтобы продолжать биться.

Из «Возвращения в Лавлорн» Саммер Маркс

МИА

Наши дни

– Ты уверена, что тебе не нужно сопровождение? – Эбби сдвигает свои солнечные очки – фиолетовые, с оправой в форме сердечка – на кончик носа и смотрит в упор. – Мне всегда казалось, что из меня получилась бы отличная грабительница могил.

– Я не собираюсь грабить могилу, – отвечаю я. – Я собираюсь выкопать ее, а затем засыпать.

– Беру свое предложение обратно. Похоже, это будет грязная работенка.

Когда я выхожу из машины, меня встречает пение птиц, словно соревнующихся друг с другом за право быть услышанными. Из-под днища старого ржавого «Доджа» выбегает кролик и удирает за полуразрушенный кирпичный коттедж, который и дал нашей улице название. Я несколько секунд стою, вдыхая ароматы сосен и земли и любуясь игрой теней листьев, трепещущих на ветру.

Август – это самый грустный из всех месяцев года: такое совершенство не может длиться долго.

Последние несколько недель Эбби проводит большую часть своего времени с Уэйдом. Когда бы я с ней ни виделась, она либо привозит его с собой, либо постоянно цитирует. Какое-то время я полагала, что она им увлечена, но когда начала дразнить ее по этому поводу, вид у нее сделался почти страдальческий.

– Нет, – сказала она. – Я увлечена не им. – Но больше не желала говорить ничего.

Что ж, так тому и быть. У Эбби появилась новая лучшая подруга, и всякий раз, когда она забывает пригласить меня потусить вместе, возникает такое чувство, как будто я пытаюсь переварить пуант. Но такова жизнь. Люди взрослеют и отдаляются друг от друга, и заводят новых друзей.

Во всяком случае, так живут нормальные люди. Я же не могу даже удержать при себе старых.

Я достаю из багажника лопату – одну из немногих полезных вещей, которые нам все-таки удалось извлечь из того нескончаемого потока мусора, который вываливается из нашего дома – а также «Путь в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс и все страницы «Возвращения в Лавлорн», сложенные в одну коробку из-под обуви, и направляюсь в лес.

– Как это называется? – кричит мне вслед Эбби. – Поведенческая психотерапия?

Я оборачиваюсь и делано улыбаюсь.

– Расставание с прошлым.

* * *

Я легко перепрыгиваю через ручеек и зигзагами поднимаюсь на сухой берег, неся лопату на плече. Едва я успеваю пройти несколько футов по лесу, как мой телефон дзинькает – это текстовое сообщение от Эбби: последний шанс пригласить меня пойти с тобой. Через секунду телефон дзинькает снова – на сей раз это видео от мамы. Поначалу я не понимаю, на что смотрю, и мне приходится остановиться и, прищурившись, вглядеться в экран, на котором видно какое-то пятно грязно-зеленого цвета.

Ты можешь себе представить – я наконец-то обнаружила ковер, – написала она. Значит, сейчас они расчищают ее спальню, максимально заваленную мусором комнату в доме.

Рада за тебя, – отвечаю я и кладу телефон обратно в задний карман шортов.

После того как отец узнал о состоянии мамы, на наш дом обрушились полчища психотерапевтов и специалистов по улучшению качества жизни, профессионально занимающихся разгребанием завалов мусора, образовавшихся у тех, кто страдает патологической страстью к накопительству, помогая моей маме справиться с катастрофой, которая нарастала уже более пяти лет. Я всегда считала, что ее страсть к накопительству хлама началась после того, как погибла Саммер и после того, как ушел отец, но оказалось, я ошибалась. Уже в течение многих месяцев перед тем, как они разошлись, папа, по его словам, обнаруживал, возвращаясь домой, что она украла несколько рулонов туалетной бумаги из общественных туалетов или напихала в ящик его прикроватной тумбочки жженых спичек и рекламных листков, выпускаемых ресторанами. Отчасти они начали так сильно ссориться и из-за этого: мама заявляла, что копит вещи, потому что несчастлива и их брак порождает у нее чувство опустошенности.

Так что это не моя вина. Это произошло не из-за меня.

Теперь по четвергам мама ходит на прием к психиатру в Северной пресвитерианской больнице, и раз в две недели мы все посещаем сеансы семейной психотерапии, которые ведет доктор Леблан, ужасно похожий на Трусливого льва из «Волшебника из страны Оз». С тех пор как я переехала к папе, мама звонит мне и посылает милые текстовые сообщения много чаще, чем когда-либо раньше, словно в отсутствие всего ее хлама я стала тем, за что ей нужно держаться крепче всего.

Но ей становится лучше. Нам всем становится лучше. Отсюда и эта лопата – я решила, что если мама может расстаться с прошлым, то так же могу поступить и я.

Я направляюсь прямо к длинному полю, проходя сквозь тучи комарья, которые при моем приближении расходятся в стороны, словно дым. Что-то беспокоит меня, некий остаточный страх, такое чувство, будто за мной кто-то наблюдает – Лавлорн, – но я не обращаю на это внимания. По словам доктора Леблана, патологическая страсть к накопительству возникает, когда мозг начинает путать сигналы, воспринимая хлам как нечто ценное и придавая гипертрофированное значение тому, что значения не имеет. Может быть, то же самое относится и к дурным воспоминаниям, которые мы носим в себе, к ассоциациям, наложившимся на какое-то место или книгу, или старую историю.

На длинном поле травы вымахали мне до пояса, и растут они буйно, густо, мешая быстрому продвижению к месту, где убили Саммер, так что мне приходится действовать лопатой, как косой. Я с удивлением обнаруживаю, что ее мемориал по-прежнему тщательно ухожен. Кто-то подстриг траву вокруг креста и, по-видимому, приносит свежие цветы: рядом с крестом лежит букет фиолетовых гвоздик, любимых цветов Саммер. Мне становится не по себе, сначала я не понимаю, почему, – но потом до меня доходит, что все дело в круге подстриженной травы – он почти полностью соответствует пропорциям кружка из камней, которые Саммер разложила в тот день, чтобы принести жертву.

Тот день. Иногда мне кажется, что я все еще ощущаю запахи бензина и того несчастного кота, запах его блевотины и кала, все еще чувствую под своими пальцами медленное, слабое биение его сердца. Не знаю, почему мы так и не сказали копам правду о том коте. Может быть, потому, что правда слишком ужасна. Может быть, потому, что я все еще винила себя за то, что убежала, что не помогла ему.

В этом-то и состоит назначение историй – они подменяют собою вещи, слишком ужасные для того, чтобы называть их своими именами.

Я принимаюсь копать. После бури не выпало ни капли дождя, и земля стала очень сухой и твердой. Всего после нескольких минут работы я уже начинаю потеть. Но я все же ухитряюсь отрыть достаточно большую ямку, чтобы уложить в нее коробку из-под обуви и, засыпав ее, притаптываю землю ногой, так что вверх поднимается клуб мелкой красноватой пыли. У меня такое чувство, будто я должна сказать какие-то слова или вознести молитву, но ничего не приходит на ум. Кое-как обустроенная могила выглядит жалкой и голой, как вырванное из глазницы глазное яблоко посреди травы, и я протягиваю руку к букету гвоздик, подумав, что они могли бы послужить надгробием. Прощай, Лавлорн. Прощай, Саммер.

Когда я сдвигаю букет с места, из него выпадает рукописный листок – псалом. Если пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла. Ветер обдувает мою руку, точно призрачные пальцы, и от него волосы на затылке встают дыбом.

Этот же отрывок из псалма оказался в записке, прикрепленной к первой цветочной композиции. Может, и букет, и цветочная композиция были принесены тем же человечком. Фиолетовые гвоздики являлись любимыми цветами Саммер. Тот, кто положил их здесь, должен был знать ее – должен был знать ее хорошо.

Я распрямляюсь, и земля слегка качается под моими ногами. Мне снова становится не по себе, и это уже не одинокая минорная нота, а поющий во всю силу хор, к которому присоединяется крик, что я что-то пропустила или забыла.

Если я пойду и долиною смертной тени…

Долиною смертной тени…

Смертной Тени…

Тени[22].

Хотя я и не двигаюсь, у меня перехватывает дыхание. На церемонии поминовения на ком-то была фиолетовая гвоздика – я заметила это, но не вспомнила тогда, что именно такие гвоздики любила Саммер. Кто же это был?

Я закрываю глаза, пытаясь воскресить в памяти картины того дня, но единственное, что мне вспоминается, – это удар кулака дружка Хита Мура по лицу Оуэна, крики Миа и то, как толпа потекла в нашу сторону, словно разноцветный поток. Люди, напирающие на нас отовсюду, нарастающий ропот, а затем сквозь толпу протискивается наша спасительница, одна рука откинута в сторону, глаза, кажущиеся огромными за линзами очков…

В лесу за моей спиной с треском ломается ветка. Кто-то идет сюда.

Я резко разворачиваюсь, подавляя в себе желание закричать.

Увидев меня, мисс Грей не выказывает удивления. Просто смотрит устало.

– Привет, – говорит она.

МИА

Наши дни

Бринн сказала бежать, и я побежала, стремительно мчась среди деревьев, чувствуя, что мое сердце пытается вырваться наружу из горла, так неистово оно билось, заглушая далекие звуки криков и тот истошный вопль, долгий, ужасный вопль (я молилась, чтобы это была Саммер, а не Бринн). Когда я наконец остановилась, а это произошло, потому что я добежала до дороги, до безопасной дороги, и навстречу мне неслась машина, ее водитель давил на клаксон – водитель, который позже рассказал полиции о девочке, выбежавшей с Брикхаус-лейн прямо перед его машиной, девочке с безумными глазами, которая плакала. Причем эта девочка выбежала на дорогу менее чем в четверти мили от того места, где позднее свободный от дежурства пожарник, рыбачивший в ручье весь день, обнаружит тело Саммер – шея, покрыта коркой запекшейся крови, и безумные глаза, в которых отражались медленно плывшие по небу облака.

– Все закончилось, не так ли? – сказала Одри, тяжело дыша и уставившись на то место, где Фантом свернулся, съежился и превратился в ничто, так что там, где он был, остался только участок голой земли. – Все действительно закончилось.

Эшли обняла ее одной рукой.

– Будем надеяться, что так оно и есть, – прошептала она.

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

БРИНН

Наше время

Дом Хита Мура меня разочаровывает – он слишком нормален для того, чтобы в нем жила ящерица-маскирующаяся-под-человека. Может быть, я ожидала, что он будет выглядеть совсем иначе, или рассчитывала увидеть одну-две таблички с предостережением вроде Берегитесь умственно неполноценного подростка с зашкаливающим уровнем тестостерона. Но это самый обыкновенный дом, на вполне нормальной улице, над подъездной дорогой установлен обруч для игры в баскетбол, и по внешним признакам нельзя понять, дома ли этот урод.

Слава богу, дверь открывает сам Хит. Впрочем, это и неудивительно, ведь сегодня вторник, так что его родители, скорее всего, на работе, а сам он лодырь, который не делает ничего, только отсасывает из этого мира жизненные блага. И все же, все же. То, что он дома, – это добрый знак.

С секунду он просто молча стоит, воззрившись на меня с отвисшей челюстью, поэтому мне виден его толстый язык.

– Я пришла, чтобы поговорить о Саммер, – заявляю я – при этих словах он мгновенно захлопывает рот. Я не жду, когда он пригласит меня войти – тогда мне пришлось бы ждать ох как долго, – и сама протискиваюсь в дом мимо него. Странно, что такой приятный с виду дом мог приютить такую мерзкую жалкую жабу, как Хит. В гостиной собака, похожая на большой меховой шар, тявкает с собачьей подстилки, лежащей рядом с журнальным столиком, на котором тесно расставлены семейные фотографии.

Хит смотрит на меня исподлобья, держась на расстоянии в добрые восемь футов и засунув руки в карманы. Куда-то подевалась его храбрость, когда за спиной нет подручных – близнецов, похожих на чудовище Франкенштейна.

– Мне нечего тебе сказать. – Он вздергивает подбородок. – И у меня, знаешь ли, было алиби.

– Не было у тебя никакого алиби. Джейк рассказал мне, что вы, ребята, просто покрывали друг друга. Расслабься, – добавляю я, когда он начинает протестовать. – Я не думаю, что это сделал ты. Ведь совершение убийства требует, чтобы у человека в башке имелось более одной активной клетки мозгового вещества.

Своим противным языком он облизывает нижнюю губу.

– Тогда о чем же ты хочешь поговорить?

Я делаю глубокий вздох.

– Я хочу знать, что она рассказала вам с Джейком, – заявляю я, и, поскольку он продолжает смотреть на меня с тем же выражением полной тупости на лице, поясняю: – Обо мне. Об… увлечении девушками.

На самом деле мне хочется выяснить, рассказала ли она ему о том, что произошло между нами, когда она влезла тем вечером в окно моей спальни: и о том, что для меня священно и сокровенно, и о том, как она отшатнулась после того, как мы поцеловались, и о том, какая ужасная улыбка играла на ее лице, когда она потом смотрела на меня. Мне известно только одно – то, что через несколько дней слух, что я грандиознейшая лесбиянка – можно подумать, что можно быть мини-лесбиянкой – распространился уже по всей школе, и некоторые девочки отказывались переодеваться в раздевалке, если рядом была я, а сама Саммер вела себя со мной так, будто у меня заразная болезнь, причем такая, от которой через поры на твоем теле выступает кровь.

Джейк и Саммер расстались, и теперь я знаю, что она начала встречаться с Хитом. В то время Саммер не разговаривала со мной и даже не желала смотреть в мою сторону. Я помню, как попыталась приблизиться к ней в очереди на обед и как она развернулась, взбешенная, словно я ее ударила. Не исходи слюнями, МакНэлли. Я не из тех, кто увлекается девушками, поняла? Самое странное при этом то, как она тогда рассвирепела – она была почти в истерике, – как будто это я причинила вред ей. Как будто это я разгласила ее секрет.

Все рассмеялись. Я помню, каково мне было тогда – словно кто-то бейсбольной битой выбил из меня желудок, подбросил мои кишки к потолку и вышел из кафетерия, унося с собой мои легкие. Но, несмотря ни на что, я все эти годы цеплялась за мысль о том, что Саммер все-таки любила меня. Что я была ей небезразлична. Что важно продолжать хранить в тайне ее секреты, не выдавать их и никому не рассказывать, что она творила в тот день в лесу.

Именно Саммер превратила меня в чудовище в глазах остальных. И именно она должна вернуть мне мой настоящий облик.

Когда Хит тщится думать, легко можно себе представить, как у него из ушей валит дым. Совершенно очевидно, что мыслительный процесс заставляет его мозги раскаляться от напряжения.

– А не поздно ли тебе начинать волноваться из-за своей репутации? Все и так давно знают, что ты лесба, МакНэлли.

– Верно. Точно так же, как все знают, что ты девственник, – говорю я, и он бросает на меня злобный взгляд. Это была всего лишь догадка, но, похоже, я попала в точку. Вот и хорошо. Этому жалкому куску дерьма следует просто жениться на своей правой пятерне и на этом прекратить свои мытарства. – Что она тебе рассказала?

– Она ничего мне не рассказывала, – ворчит он. – Это ни для кого не было секретом. Об этом знали даже учителя.

У меня сводит желудок.

– О чем ты?

Он пожимает плечами.

– Именно так я об этом и узнал, – говорит он. – Моя учительница сказала, что гордится мной. Гордится тем, что я такой непредвзятый. Сама понимаешь… из-за того, что я встречался с девушкой, которая… – Он замолкает, и на долю секунды на его лице мелькает смущение.

– С девушкой, которая что? – Теперь уже я чувствую, как мой мозг раскаляется, пытаясь взять в толк, что все это значит.

Он закатывает глаза.

– С девушкой, которая увлекается другими девушками, – отвечает он. – Я еще раньше начал кумекать, как это чудно – что прежде вы проводили столько времени вместе. А Саммер стала выеживаться, когда я посмеялся над ней из-за этих дел. – Он складывает руки на груди, приняв раздраженный вид обиженного. Как будто то, что я лесбиянка, – это прямой удар по самолюбию, как будто этим я просто пытаюсь поставить его в неловкое положение. – Поэтому-то я тогда уже кое о чем догадывался. А когда мисс Грей взяла меня за плечо и отвела в сторонку…

– Мисс Грей? – Внезапно я начинаю чувствовать себя так, будто меня парализовали электрошокером. Появляются шум в ушах и головная боль.

– Да, учительница английского. – Хит смотрит на меня как-то странно, вероятно, потому, что я почти выкрикнула ее имя.

– Твоя… – Мой голос замирает в глубинах горла. Я качаю головой. – А нам мисс Грей преподавала навыки безопасности.

Хит пожимает плечами.

– Наша постоянная учительница английского была тогда в отпуске по беременности, и мисс Грей ее временно замещала, – поясняет он. – Раньше она уже преподавала английский. – Он смотрит на меня, щуря глаза. – А что? В чем дело?

Ну конечно, ему явно никогда не приходило в голову, как это подозрительно – как это в высшей степени ненормально – когда учительница говорит парню такие вещи. В «Перекрестке» психотерапевтам не разрешается даже обнять тебя, если при этом не присутствуют две свидетельницы, готовые поклясться, что ты сама была не против объятий.

К тому же откуда мисс Грей вообще могла это знать?

Я отворачиваюсь от Хита, чувствуя, что мне не по себе. Мозг начинает быстро прокручивать воспоминания, как в гифке. Мисс Грей в толпе на церемонии поминовения Саммер, с фиолетовой гвоздикой, пришпиленной к блейзеру. И с покрасневшими глазами, как будто она плакала. Мисс Грей, нарочно отсылающая нас к Оуэну. Мисс Грей, предлагающая оказать нам помощь во время того праздничного шествия в честь Дня независимости, окруженная всеми этими ребятишками, ребятишками из оркестра

Когда-то мне доводилось преподавать музыку.

– О господи, – говорю я вслух. Это так очевидно. Поверить не могу, что не поняла этого раньше.

Фантом – это мисс Грей. Все это время она жила здесь, тенью скользила среди людей, вплетаясь в нормальную жизнь. Но это она ударила Саммер камнем по затылку. Она проволокла ее по полю и уложила в круг из камней. Она пырнула Саммер ножом семь раз, так что земля вокруг была вся залита ее кровью, и копам, которые прибыли на место преступления, пришлось потом работать с психологом, чтобы прий-ти в себя, и они говорили, что это поистине зверское убийство.

Убийцей была она.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Хит, и тут до меня доходит, что я уже какое-то время стою, как парализованная.

– Нет, – говорю я. И, выбежав на улицу, бегу сама не зная куда.

Миа. Где-то в кронах деревьев кричат птицы. Я должна разыскать Миа.

БРИНН

Тогда

– Положи нож на землю, Саммер.

Но Саммер все еще смотрела вслед Миа, глядя, как та бежит.

– Я не собиралась причинять ей вред, – сказала она. На секунду на ее лице мелькнуло выражение досады, как будто вместо обычной кока-колы я купила ей в автомате диетическую. Но затем она опустилась на колени рядом с котом и посмотрела на меня. – Ты мне поможешь?

Паника сжала мое горло, словно меня кто-то начал душить.

– Что ты собираешься сделать?

– Фантому нужна кровь, – раздраженно сказала Саммер. – Давай помоги мне. Мы должны сделать это вместе.

От запахов бензина и кошачьей блевотины меня замутило. Это несчастное, измученное существо оказалось еще живо, оно еще дышало. Убить его сейчас было бы актом милосердия. Но я не могла это сделать. И не стала бы.

– Нет, – прошептала я.

Саммер встала с колен. Она была на несколько дюймов ниже, чем я, но в тот момент показалась мне огромной, словно пылающая яростью богиня.

– Ты говорила, что любишь меня, – сказала она.

– Да, люблю, – ответила я. – И любила всегда.

– Тогда докажи это. – Она подошла ко мне, оказавшись всего в дюйме от меня, так же близко, как в ту ночь в моей комнате, в ту волшебную ночь, когда меня касалась ее кожа, касались кончики ее пальцев, и я чувствовала, как ее кости, мелкие и острые, впиваются в мое тело, словно посылая ему тайный сигнал. – Докажи это! – Теперь она уже кричала. – Докажи это!

Она замахнулась рукой, в которой все еще держала нож, и тогда у меня, наверное, возникло такое чувство, будто я пригвождена к земле, пригвождена страхом и уверенностью, что сейчас она убьет меня. И я схватила за ее запястье и все еще держала, но она извернулась, снова упала на колени и вонзила нож прямо в шею кота.

Умирая, он издал истошный вопль. Это был самый ужасный звук, который я когда-либо слышала в жизни, звук, который не с чем сравнить на земле. Он словно звук разверзающегося ада. С веток деревьев вмиг взмыли все птицы, как будто не могли быть свидетельницами такого зверства. А Саммер просто продолжала стоять на коленях, дрожа всем телом, закрыв глаза и сжимая обеими руками рукоятку ножа. Я попятилась, спотыкаясь и тоже желая истошно завопить. Но вопль был словно заперт в моем теле, и, проходя сквозь него, он, как мне показалось, опустошил меня.

– Фантом слышит, – прошептала она.

– Это просто сказка! – Я с удивлением обнаружила, что теперь уже кричу. – Мы все это выдумали.

– Ш-ш-ш, – сказала она, словно не слыша. – Фантом идет сюда.

– Тогда оставайся одна, – заявила я: это были последние слова, которые я ей сказала. Когда я отошла и меня вырвало в лесу, она все еще стояла на коленях на том же месте, опустив голову и словно молясь. И на мгновение я почувствовала, как нечто прошло мимо меня – нечто темное, одинокое и холодное, нечто такое, отчего мне стало больно дышать – и в ту минуту я тоже поверила, поверила, что Фантом реален, поверила, что он шел за своей кровью.

По правде говоря, Саммер была вроде как раздражена тем, что Фантом оказался не таким уж злом. Она разработала целый план по изгнанию Фантома, чтобы стать героем и чтобы подруги полюбили ее вновь.

Им придется полюбить ее вновь. Ведь героев любят все, не так ли?

Из «Возвращения в Лавлорн» Саммер Маркс

МИА

Наши дни

– Значит, ты тоже приходишь сюда? – говорит мисс Грей.

Она выходит из тени, которую отбрасывает лес, и я едва успеваю спрятать записку с отрывком из псалма в карман. Женщина вся покрыта потом. Ее волосы распущены, и к одной бретельке топика прилип репей.

Мои руки и ноги словно раздуло и парализовало, и я вспоминаю, как в пятом классе во время репетиции в студии для постановки «Лебединого озера» у меня вдруг закружилась голова и появилось такое чувство, будто различные части моего тела, паря в воздухе, уносятся в разные стороны. Мадам Лярош успела подхватить меня до того, как я рухнула, выполняя двойной пируэт. Оказалось, что у меня была высокая температура – и я на две недели слегла с воспалением легких.

Примерно так же я чувствую себя и сейчас – так, будто мое тело отказывается мне подчиняться. Хочется убежать, но я не могу. Хочется закричать, но я не могу сделать и этого.

Видя, что она приближается ко мне, я крепче сжимаю в руках лопату. Если что-то произойдет, я с размаху ударю ее лопатой по голове и убегу. Но едва у меня мелькает эта мысль, как я понимаю – что никогда не смогу этого сделать.

Мисс Грей останавливается рядом и смотрит вниз, на букет гвоздик, переложенный мною на другое место, на крест и на вскопанную и утоптанную землю. У меня перехватывает дыхание – если она заметит, что записки на букете нет, то обязательно поймет, что ее взяла я, она поймет, что я знаю, – но она не произносит ни слова. Не спрашивает она меня и про лопату. Похоже, она вообще ничего не видит. Ее лицо выглядит странно непроницаемым, словно закрашенная дверь. Долгое время она не говорит ни единого слова.

Затем поднимает глаза и смотрит на меня.

– Знаешь, я прихожу сюда, чтобы почтить ее память. Я была очень привязана к Саммер.

Ужасное чувство, будто что-то свернулось в моем животе, подобно змее, немного ослабевает, и на минуту мне даже начинает казаться, что я, должно быть, ошиблась. Мисс Грей не могла убить Саммер. Зачем ей это делать?

– Я тоже, – говорю я, и она улыбается. Это самая грустная улыбка, которую я когда-либо видела.

– Она была особенная. – Мисс Грей поворачивается и смотрит в поле. Следует еще одна долгая пауза. – Здесь так красиво, правда? Мне всегда нравилось это место. – Затем, еще помолчав, она добавляет: – Я могу понять, почему это произошло именно здесь.

– Что произошло здесь? – Ветер шелестит в высоких травах. Я делаю вдох и решаю пойти ва-банк. – Лавлорн?

Она никак не реагирует на это название. Она не спрашивает: Что такое Лавлорн? – и не выглядит растерянной. А когда она вновь поворачивается ко мне лицом, возникает такое чувство, будто я зимой нырнула глубоко в ледяную воду, и это вышибло из легких весь воздух, и я тону, тону. Ее глаза похожи на две глубокие дыры, две ямы, не заполненные ничем, кроме пустоты.

И внезапно я вспоминаю, как в тот день обернулась на бегу и увидела Саммер, держащую в руке длинный нож и глядящую мне вслед с донельзя странным выражением на лице. Как будто ей хотелось сказать что-то такое, что, как она знала, мне не понравится.

Беги, Миа. Я снова слышу голос Бринн, слышу в своей голове, но не могу сдвинуться с места.

– Убийство, – говорит мисс Грей.

Я пытаюсь сказать: Это были вы и Почему? и Как вы могли? Но как всегда, когда оно нужно мне больше всего, мое горло сжимается, и слова остаются запертыми в темноте.

И тут во второй раз в моей жизни Бринн спасает меня: телефон начинает звонить. Эти звуки рывком возвращают нас в настоящее время. Металлический звук рингтона заглушает и шум ветра, и щебетание птиц. Мисс Грей моргает и отступает назад, как будто владевшие ею чары вдруг были разрушены, и вид у нее снова становится нормальным. Старая добрая мисс Грей. Женщина, которая показала нам, как делать искусственное дыхание и закрытый массаж сердца, используя манекен с лицом воскового цвета.

– Моя подруга. – Я выключаю мелодию звонка, но Бринн почти сразу же звонит снова. – Она ждет меня в машине.

– О, – только и говорит мисс Грей. На долю секунды у нее делается такой горестный вид, что я почти начинаю ее жалеть. Но потом снова вспоминаю, что она сделала.

– Мне надо идти, – твердо произношу я. Экран телефона вспыхивает в третий раз. Я начинаю идти, борясь с желанием перейти на быстрый бег, остро чувствуя на себе ее взгляд, как будто она прижала длинный-длинный палец к моей пояснице, делая мою спину деревянной, а все мои движения неуклюжими. Прежде чем я дохожу до линии, где плотно растут деревья, мне начинает казаться, что она, бесшумно ступая, идет за мной – я представляю себе вытянутую вперед руку, поднимающуюся, чтобы нанести удар – и резко разворачиваюсь, подавляя готовый вырваться из груди крик.

Но мисс Грей так и не сдвинулась с места. Она по-прежнему стоит рядом с маленьким деревянным крестом и смотрит на меня издалека, как будто пытаясь разгадать какую-то загадку.

Теперь мне уже все равно, как я буду выглядеть. Повернувшись снова, я пускаюсь бежать.

* * *

Едва я успеваю сказать «алло», как Бринн начинает быстро говорить.

– Это была мисс Грей, – почти кричит она. – Это мисс Грей убила Саммер. Должно быть, она – не знаю, как это сказать, – была одержима ею или что-то в этом духе. Ясное дело, что это она помогала ей писать фанфик про Лавлорн. Ведь именно она сказала, что Саммер нужен кто-то, кто будет заниматься с нею индивидуально, ей нетрудно было вызваться вести эти занятия самой…

– Я знаю, – говорю я, и Бринн со свистом втягивает в себя воздух. Эбби ведет машину как одержимая, несясь по неровной мостовой Брикхаус-лейн, поднимая клубы пыли, как будто за нами кто-то гонится по пятам. Только когда мы выезжаем обратно на Хилсборо-роуд и берем курс на центр города, она наконец снижает скорость. – Я только что видела ее…

– Ты видела мисс Грей? – Голос Бринн звучит так, словно у нее в горле застрял свисток.

– Да. Я отправилась на то место, где погибла Саммер, чтобы похоронить «Лавлорн».

– Ты… что?

– Послушай, нам нужно поговорить. Лично. – Я только сейчас вполне осознаю, насколько это чудовищно: мисс Грей – убийца. Поверит ли нам кто-нибудь? Что теперь будет? Опять полицейский участок, опять допросы, опять копы, недоверчиво глядящие на нас. Опять пересуды и сплетни. Даже сама мысль обо всем этом высасывает из меня все соки. – Где ты? – спрашиваю я.

– Иду из дома Хита Мура. Я добралась до него пешком.

Теперь в шоке уже я:

– Ты… что?

– Как ты и сказала, нам нужно поговорить. – Она брезгливо фыркает. – Но у меня не получится. У матери сегодня выходной, и она дома.

– У меня дома тоже, – отвечаю я. – Мой дом все еще в осаде.

– Тогда у Оуэна, – решительно говорит Бринн. И это имя по-прежнему сразу же зажигает искорки в моей груди. Но я так же быстро их затаптываю. – Оуэн тоже должен об этом узнать. Это справедливо и логично. Мы обязаны ему сказать.

Она, конечно же, права – даже если у меня нет абсолютно никакого желания когда-либо увидеть его опять, только не после того, что он сказал. Может быть, несправедливо злиться на человека за то, что ты его любишь, а он тебя нет? Но ведь вообще несправедливо, что чувства не всегда бывают взаимными.

Но это важнее, чем мои чувства. И важнее, чем потеря Оуэна.

– Мы тебя подберем, – говорю я. И поворачиваюсь к Эбби, а она отчаянно мотает головой, одними губами повторяя: нет, нет. Похоже, она в полной панике – глаза у нее закатываются, как у охваченной безумным страхом лошади, на лбу выступает пот – она испугана сильнее, чем когда я ввалилась в ее машину и крикнула: – Гони! – Но я не обращаю внимания на ее панику. – Будешь сидеть в машине, – говорю я ей.

Никто не знал, что именно происходило с детьми, принесенными в жертву Фантому, после того, как он уводил их с собой. Версий было много: ходили слухи, что Фантом забирал их в подземный дворец и там заваливал дорогими подарками; высказывались подозрения, что Фантом использует их в качестве рабов; а еще намекали, что Фантом – это существо, единственное в своем роде, и что он уводит их в подземный город, больше, чем тот, что стоит на земле.

Только одно было известно наверняка: ни одного из этих детей больше не видели живым.

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

БРИНН

Наше время

Перед домом Оуэна на лужайке установлена табличка с надписью: «Продается». Рабочие уже успели потрудиться над разрушенной террасой. Упавшее дерево убрали, в окна вставили новые стекла, хотя на подъездной дороге все еще припаркован грузовик кровельщиков.

Может быть, удача наконец повернулась к нам лицом: дверь открывает Оуэн, а не его отец. Секунду он просто стоит с видом человека, который вдруг вместо газировки глотнул соленой воды.

– Миа. Привет, – лопочет он, запинаясь. Как будто меня и Эбби тут вовсе нет.

– Это мисс Грей, – задыхаясь, говорит Миа. – Это она убила Саммер.

– Что?

Первой в дом протискивается Эбби. С тех пор как я села к ней в машину, она ни разу не взглянула на меня, ни словом не упомянула все мои звонки и текстовые сообщения, которые оставляла без ответа, и по-прежнему ведет себя так, будто я гигантская бородавка и лучше всего просто делать вид, словно меня нет. Но что я вообще должна ей сказать? Привет, Эбби, я знаю, мы собираемся уличить одну учительницу в убийстве, которое копы повесили на меня, но до того, как мы начнем, не могу ли я просто сказать тебе, что в самом деле очень хотела поцеловать тебя?

Гостиная, в которой мы провели бессонную ночь, вчитываясь в страницы «Возвращения в Лавлорн», выглядит сейчас ужасно – вся мебель упакована в полиэтилен, словно на нее надели гигантские презервативы. И мы перебираемся на кухню, в которой и светлее, и теплее, и все еще видны признаки жизни – по столу разбросаны ключи, письма, смятые магазинные чеки и мобильник, заряжающийся рядом с тостером, который пока не запаковали.

Миа рассказывает Оуэну о записке и о букете гвоздик, а я – то, что узнала от Хита Мура. Через пять минут после начала нашей беседы открывается и с грохотом захлопывается входная дверь, и из-за угла выбегает задыхающийся Уэйд. Его рубашка заправлена в брюки только наполовину, как будто он в спешке натянул их, выбежав из туалета.

– Итак, что я пропустил? – спрашивает он между судорожными вдохами. Затем, ухмыляясь, добавляет: – Привет, кузина.

Следует долгая пауза – похоже, потрясены все. Затем Эбби пожимает плечами.

– Ему позвонила я, – поясняет она.

Так что нам вновь приходится начать сначала. Все это время Оуэн сидит, сдвинув брови и наклонившись над своим телефоном, как будто слушает лишь краем уха. И у меня возникает ужасное чувство, что он нам не верит. А если не верит он, то не поверят и копы. И все остальные.

Оуэн качает головой:

– Только посмотрите на это. – Он отталкивает от себя телефон, чтобы тот скользнул по кухонному столу в нашу сторону, отталкивает с таким видом, будто это нечто ядовитое, льнувшее к его руке. – Она раньше жила в Сент-Луисе. Городе, где есть большая арка.

Интернет выдает нам десятки фактов о жизни Эвелин Грей в Сент-Луисе, включая фотографии, на которых явно изображена мисс Грей, но значительно моложе, чем сейчас. Она смущенно улыбается, глядя в объектив фотоаппарата и обняв одной рукой маленькую девочку с тромбоном в руках, или, подняв руки, дирижирует оркестром, состоящим из детей, одетых в одинаковые красные курточки.

Эвелин Грей – дирижер-волонтер Юношеского музыкального общества промежуточной школы имени Армстронга в Сент-Луисе…

Эвелин Грей, которая окончила старшую школу в Таксоне, Аризона, с выдающимися академическими показателями, прежде чем поступить в Университет имени Вашингтона в Сент-Луисе…

Изображенная здесь Эвелин Грей проводит нападающий удар, помогая женской спортивной сборной по волейболу завоевать победу в турнире…

– Она была спортсменкой, – говорит Миа, показывая на фигуру Эвелин Грей, взмывшую в воздух в прыжке и похожую на огромную запятую. – Поэтому мы знаем, что физически она сильна.

Эвелин Грей изображена здесь с солисткой оркестра Лилиан Хардинг…

– Музыка, – торжествующе подытоживает Уэйд. – Это была зацепка номер три, содержавшаяся в «Возвращении в Лавлорн». Она преподавала музыку.

– И она жила в Аризоне, в пустыне. Это была зацепка номер один, – говорит Оуэн.

– О боже. – Эбби позеленела. – Лилиан Хардинг. Мне известно это имя. – Впервые с тех пор, как мы с ней поцеловались, она смотрит прямо на меня, и мое сердце екает, как будто внутри груди что-то растаяло и растеклось. – Помнишь тот день, когда мы нашли тебя в сарае? Среди всего тамошнего хлама мы обнаружили мундштук от двойной валторны, который принадлежал Лилиан Хардинг. Я погуглила ее, чтобы посмотреть, связана ли она как-то с этим делом.

– Ты гуглила Лилиан Хардинг в Вермонте, – замечает Миа.

Следует пауза, заполненная ужасным молчанием. Оуэн берет свой смартфон и через несколько секунд весь напрягается.

– Лилиан Хардинг из Сент-Луиса, – тихо читает он, – десять лет, пропала по дороге домой из школы 2 декабря…

– О боже. – Эбби отворачивается, и в эту минуту мне ужасно хочется обнять ее, прильнуть губами к мягкой коже и сказать, что все будет хорошо, хотя это, конечно, не так. Уже слишком поздно.

– Есть еще информация, – говорит он. Перед тем как Оуэн вновь начинает читать, вокруг возникает такая тишина, что я слышу тиканье старинных настенных часов. Даже у Уэйда такой вид, будто его сейчас стошнит прямо на ботинки. – Тело Лилиан Хардинг, пропавшей по дороге из школы домой 2 декабря, было обнаружено вскоре после Нового года рыболовом, занимавшимся подледным ловом на Миссисипи там, где она, по-видимому, и утонула… – Оуэн вдруг замолкает, и у него тоже делается такой вид, будто его сейчас стошнит. – О господи. Тут цитируют ее слова.

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашиваю я. Я чувствую себя сейчас так же, как когда в первый – и последний – раз наглоталась наркотических таблеток. Как будто мой мозг укутан в плотное одеяло.

– Я хочу сказать, что у нее взяли интервью. Послушайте. «Лилиан была замечательной девочкой, которую все любили, – заявила Эвелин Грей, которая давала Лилиан уроки игры на валторне и вот уже два года является дирижером местного юношеского оркестра. – Мне будет очень ее не хватать». – Внезапно он перестает читать и вытирает рот тыльной стороной руки, словно от этих слов у него на языке остался мерзкий вкус. – О боже.

– Она убила Саммер, – говорю я, и мне кажется, что мой голос звучит слишком громко в наступившей тишине. – Наверняка были и другие жертвы, может, она убила и Лилиан?

– И сохранила ее мундштук от валторны в качестве – чего? В качестве трофея? – Лицо Эбби побледнело как мел.

– Убийцы довольно часто хранят какие-то вещи, принадлежавшие их жертвам, – говорит Уэйд. Вид у него при этом такой, словно эти слова вызывают отвращение. – Это нужно им, чтобы снова и снова переживать свою историю с жертвой. – Я смотрю на него и вижу, как он пожимает костлявыми плечами. – Я об этом читал.

– О черт. Я же ее видела. – Я осознаю это, только когда начинаю говорить об этом вслух. – В ту ночь, которую я провела в сарае – она тоже была там. Я проснулась, и мне показалось, будто в окошко смотрит Саммер. Все эти светлые волосы… Я тогда была полусонная, – поспешно добавляю я, потому что теперь Эбби смотрит на меня так, будто никогда не видела прежде. – Но это точно была она.

Оуэн встает и сразу же садится опять.

– Мы должны рассказать об этом полиции, – говорит он. – Мы должны рассказать об этом хоть кому-нибудь.

– Нет! – Миа почти выкрикивает это слово, и все вздрагивают. Она вцепилась в край кухонного стола, как будто только это и удерживает ее на месте. – Нет, – повторяет она немного тише. – Не сейчас. Сначала я хочу поговорить с ней. Хочу понять, почему она это сделала.

– Это ничего не изменит, – замечает Оуэн. – К тому же она, вероятно, будет все отрицать.

– Я так не думаю. – Раньше Миа редко говорила о чем-либо с такой уверенностью, и на секунду мне становится жаль, что с нами нет Саммер, чтобы смогла увидеть, как повзрослела робкая молчаливая Миа: она высока, красива и полна решимости. – Я полагаю, что мисс Грей хочет все рассказать. Поэтому-то все время и возвращается на длинное поле. Поэтому она и оставила в сиквеле романа все эти зацепки. И поэтому же сохранила мундштук Лилиан, я в этом уверена. Это не трофей. Она хранит его, чтобы память о Лилиан жила. Чтобы жила ее связь с Лилиан.

Внезапно мне начинает казаться, что в доме Оуэна очень холодно.

– Это извращение, – говорю я.

Миа смотрит на меня с жалостью, и впервые за все время нашей дружбы наивной кажусь себе я сама, это очевидно.

– Мисс Грей создала для нас Лавлорн, – поясняет Миа. – Она воплотила его в жизнь. Должно быть, она считала, что тем самым делает для нас доброе дело. Должно быть, она по-своему любила Саммер.

– Это гребаное извращение, – говорю я, но, к моему удивлению, это звучит невнятно, к глазам быстро подступают слезы, и внезапно я начинаю плакать навзрыд.

Несколько секунд никто не шевелится. Я не помню, когда плакала в последний раз. Миа смотрит на меня так, словно я вдруг превратилась в атомную бомбу и любое движение может заставить заряд сдетонировать, и вся жизнь на планете будет истреблена.

И тут – о чудо! – подходит Эбби.

– Перестань – Она касается меня едва-едва, но мне сразу же становится в тысячу раз лучше. И нет больше дела до того, что все смотрят на нас и видят, как я прижимаюсь к ней, кладу голову ей на плечо и вдыхаю ее аромат. – Перестань, все будет хорошо.

Я вытираю нос, проведя по нему предплечьем.

– Я знаю, – говорю я. Потому что понимаю, она простила меня, простила окончательно.

– Мы все отправимся к ней, – заявляет Уэйд, чуть было не опрокинув один из кухонных табуретов в своем поспешном стремлении к двери. – Мы все будем участвовать в беседе.

– Нет, – опять спешно бубнит Миа, и мы все вздрагиваем.

Она глядит на меня, потом на Оуэна, затем снова переводит взгляд на меня. Ее глаза кажутся сейчас очень темными.

– Она с самого начала принадлежала нам, – говорит Миа, и я понимаю, что она имеет в виду Саммер. – И именно наш долг – завершить это дело.

– Подумай сама, – сказал Саммер Фантом. – Мир, который ты знаешь, полон зла. Люди убивают друг друга. Они стареют и умирают. Любовь превращается в ненависть, а дружба – в яд.

Но здесь, со мной, ты будешь ограждена от всех этих опасностей навсегда.

Из «Возвращения в Лавлорн» Саммер Маркс

МИА

Наши дни

– Теперь это кажется таким очевидным, – говорит Бринн. Мы припарковали машину на улице, где находится дом мисс Грей, на некотором отдалении от него. Ее жилище невелико – всего лишь крытый плоской кровельной плиткой домик, от которого рукой подать до леса – до него не будет и полумили. На подъездной дорожке припаркована бордовая изъеденная ржавчиной «Хонда». Что-то в облике этого домика кажется печальным, вызывающим сочувствие, как одинокая девушка на вечеринке, слишком стеснительная, чтобы выйти из угла, в котором она стоит. И это несмотря на то, что лужайка перед домом выглядит ухоженной, и в окнах даже видны кадки с цветами – с гвоздиками, как я вижу отсюда, и снова ощущаю позыв к тошноте. Но тут до меня доходит, что это узор на занавесках, которые полностью задернуты, как будто мисс Грей не желает встречаться с внешним миром. – Почему мы не заподозрили мисс Грей? Почему ее не заподозрила полиция?

– Потому что… – Я пытаюсь подыскать слова и вспоминаю, как мисс Грей читала нам лекцию о методах контрацепции, а в это время Тодд Мейнджер за ее спиной поднес руку к ширинке и начал делать вид, что мастурбирует. Вот мисс Грей рассказывает нам об органической и генно-модифицированной сельскохозяйственной продукции, вот мисс Грей объясняет нам признаки наступления у человека остановки сердца и говорит о том, как освободить от пищи заблокированный дыхательный путь. Мисс Грей, такая добрая, отзывчивая, готовая помочь, так умеющая убеждать. Разумеется, теперь я понимаю, как легко ей было уговорить Саммер согласиться ходить к ней на индивидуальные занятия после уроков, завоевать ее доверие, внушить чувство, что девочка особенная. – Она не из тех, о ком мы тогда часто думали, верно? Она была для нас просто частью окружающей обстановки, чем-то само собой разумеющимся. Как обои. К тому же мы думали, что Фантом должен быть мужчиной, – говорю я. – Хотя Саммер никогда этого не утверждала. И Джорджия Уэллс тоже ничего об этом не говорит.

– Это из-за гетеронормативности[23], – заявляет Эбби и приподнимает одну бровь. – Я же вам рассказывала. – Но я вижу, что она нервничает, и Бринн, видимо, тоже это замечает, потому что она протягивает руку и сжимает колено Эбби.

Эбби и Уэйд настояли на том, чтобы поехать с нами, хотя и согласились остаться в машине, пока Бринн, Оуэн и я будем разговаривать с мисс Грей.

– Теперь или никогда, верно? – выпаливает Бринн, при этом вид у нее такой, будто она предпочла бы «никогда». Но она все-таки выходит из машины.

Прежде чем я успеваю выйти вслед за ней, Эбби хватает меня за руку.

– Всякое может случиться, – говорит она. – Я вызову полицию. – Эбби редко выказывает такое беспокойство, и это почти вызывает у меня улыбку.

Почти.

– Ничего страшного не произойдет, – заверяю я, пытаясь убедить в этом и себя, затем вылезаю из машины и захлопываю за собой дверь. Из-за кома в груди мне трудно дышать.

Вот он. Финал спектакля. Вот только я не практиковалась, не знаю нужных па, и мне придется действовать по наитию.

Из-за августовского зноя листья на деревьях начинают закручиваться по краям. Небеса похожи цветом на белок глаза – нечто такое, небо должно бы замечать, что происходит вокруг, но не замечает.

В доме мисс Грей нет ничего примечательного, ничего такого, что говорило бы о том, что здесь живет психически больная убийца или сумасшедшая, умеющая манипулировать людьми. Этот дом вообще ни о чем не говорит, и это, как теперь понимаю я, еще одна причина того, что он кажется таким грустным – это дом, в котором мог бы жить кто угодно и как угодно, дом, оставшийся безликим и не выделяющимся абсолютно ничем.

Мы идем по мощенной плитами дорожке гуськом: сначала Бринн, потом Оуэн, наклонив голову так, словно он движется против сильного ветра. И, наконец, я. Хотя все вокруг недвижно и не шевелится ни одна занавеска, по мере того, как мы приближаемся к дому, во мне нарастает чувство, что кто-то в доме ждет нашего прихода и сейчас наблюдает за тем, как мы подходим все ближе и ближе.

Уже совсем близко от парадного крыльца Оуэн вдруг поворачивается ко мне лицом.

– Послушай, – тихо говорит он напряженным, настойчивым тоном. И, пусть я больше не люблю его, потому что он меня не любит, мое сердце взмывает в небо. – Послушай, – повторяет он. Над его верхней губой выступили бисеринки пота, но даже это ему идет, как будто его кожа просто кристаллизуется. – Я хочу, чтобы ты кое-что поняла. Я уезжаю. Уезжаю из Твин-Лейкс. И не вернусь никогда. Я ненавижу этот город. Это место… – Он замолкает и отводит взгляд.

– Зачем ты говоришь это мне? Я не люблю его, потому что он не любит меня, и никто не имеет права разбивать сердце другого человека снова, и снова, и снова.

Бринн уже подошла к крыльцу.

– Просто послушай, ладно? – Он хватает меня за плечи, не давая пройти мимо, и я знаю, знаю, что сейчас случится что-то очень-очень важное, что-то такое, что рушит миры и создает их вновь. Ураганы, торнадо и парни с голубыми глазами. – Я подал заявление в Нью-Йоркский университет – я хотел учиться там – отчасти потому…

– Почему? – выдавливаю из себя я.

– Потому что думал, что там, возможно, будешь учиться и ты, – говорит он едва слышным шепотом. – Я думал, что, если так и будет, это станет знамением. Знаком, что нам предназначено начать все заново. Что нам это суждено.

– Но… – На первый взгляд в этом нет никакого смысла, и все же я знаю – он говорит правду. И верю. – Но ты же сказал, что больше меня не любишь.

– Я научился не любить тебя, – говорит он, и его голос срывается, и мое сердце взрывается в небе, разлетаясь на частицы пепла и золы. Как чертов фейерверк. – Я заставил себя это сделать. Мне пришлось.

– Оуэн. – Я делаю вдох. – Я все еще… – Но прежде, чем я успеваю закончить, прежде чем я успеваю сказать люблю тебя, входная дверь со скрипом открывается, и Бринн замирает, так и не опустив руку, которую подняла, чтобы постучать.

– О. – На лице мисс Грей написано что-то похожее на облегчение. Как будто она все время стояла здесь и ждала нас. – Я так и думала, что вы придете.

* * *

Внутри дома царят полумрак и духота, хотя работает несколько оконных кондиционеров. Наверное, поэтому она и не включает верхнего света и не раздвигает занавесок: только одна-единственная лампа с выцветшим абажуром дает тусклый желтый свет.

Внутри всё выглядит таким же безликим, как и снаружи. Здесь очень чисто, и на деревянных полах нет ни одного ковра. Все предметы мебели собраны вручную уже в доме из готовых деталей: фанеры и дешевого пластика. На стенах нет ни фотографий, ни картин, если не считать одной-единственной картины в раме, на которой изображены два златовласых херувима, резвящихся в небе среди пышных розовых облаков, и которая выглядит так, словно ей место не здесь, а в дешевой закусочной или в кабинете у стоматолога.

В гостиной мисс Грей приглашает нас сесть на диван, обитый колючей бежевой тканью, а сама устраивается напротив в кресле, обитом искусственной кожей, таком жестком, что, когда она опускается на него, оно издает скрип. Вполне возможно, что прежде на нем еще никто не сидел.

– Хотите чего-нибудь попить? – Ее тон любезен. Она сидит, положив руки на колени и сплетя пальцы. Это та самая женщина, которая объяснила мне значения выражения «спермицидное средство». Господи боже. – Газировки у меня нет, но есть лимонад и, разумеется, вода.

– Нет, спасибо, нам ничего не нужно, – поспешно говорит Бринн.

– Хорошо, – отвечает она. – Но если вы передумаете…

– Мисс Грей, – начинает Оуэн, и голос его звучит так, словно у него пересохло во рту. Он сидит очень прямо, положив ладони на бедра, и я крепко прижимаюсь к нему коленом. В поисках разграничительных линий, безопасности и поддержки. – По вашим словам, вы предполагали, что мы придем. Что именно вы имели в виду?

Мисс Грей склоняет голову набок, словно птица. И ровным голосом говорит:

– Это же из-за Саммер, не так ли? Я так и думала, что вы придете, чтобы поговорить о Саммер.

К своему немалому удивлению, отвечаю ей я. Мой голос всегда начинает повиноваться мне в самые неожиданные моменты.

– Да. Это из-за Саммер.

Мисс Грей отводит взгляд к окну, которое задернуто занавесками и не отражает ничего.

– Я знала, – говорит она. – Когда вы сказали, что работаете над книгой памяти, посвященной Саммер, я все поняла. Иначе зачем бы вам приезжать ко мне. Вы были ее лучшими подругами. А ты был даже чем-то большим. – Говоря это, она смотрит на Оуэна, и на мгновение ее лицо меняется – на нем мелькает выражение такой ревности и такой тоски, что у меня внутри возникает такое ощущение пустоты, что я чуть было не бросаюсь бежать, как делала это все эти годы назад. Но затем ее лицо вновь становится непроницаемым, и она опять превращается в прежнюю мисс Грей. – Тогда я все и поняла, – говорит она, опустив глаза на свои руки, – хотя, полагаю, в каком-то смысле я ждала все это время.

– Поэтому вы и не уехали из Твин-Лейкс? – спрашивает Бринн.

– Мне хотелось оставаться рядом с ней, – тихо отвечает мисс Грей.

– Расскажите нам, как это было, – говорит Оуэн. Он все еще ни разу не пошевелился – быть может, не может пошевелиться – но он уже взял себя в руки и больше не выказывает признаков волнения или гнева. – Когда это началось?

Мисс Грей опять отводит глаза.

– Вы должны понять, – после долгой паузы говорит она. – Я любила Саммер. В ней я видела себя. Я тоже выросла в патронатных семьях, меня тоже несколько раз футболили из одного дома в другой… – Она замолкает. Затем продолжает: – Вы не понимаете, не можете понять, каково это. Меня никто никогда не любил. Думаю, я никогда никому даже не нравилась. Если тебе повезло, тебя терпят, не более. И ожидают, что ты будешь за это благодарна. Вам когда-нибудь снились сны, в которых вы пытались сбежать, но вы не могли? Пытались закричать, но не могли? Вот каково это. Это как будто… – Она снова замолкает.

– Как будто ты всего лишь тень, – говорю я, и она улыбается нормальной любезной улыбкой учительницы, словно я дала ей правильный ответ на контрольном опросе.

– У Саммер были проблемы в учебе. Особенно в чтении и письме. Я предложила ей свою помощь. – Мисс Грей искоса смотрит на меня, и я вспоминаю, как она, словно невзначай, сказала нам на стадионе, что индивидуальные уроки Саммер давал Оуэн. Как она продолжала цепляться за свою ложь. Продолжала выгораживать себя. И я чувствую, как внутри меня расцветает ненависть, ядовитая, как вредоносное цветение больших масс одноклеточных морских водорослей, губящее все живое.

– Какая славная, какая замечательная западня, – возмущается Бринн. – Вы знали, что она никому об этом не скажет. Ей было бы стыдно признаться, что она не может справиться с учебой сама.

– Нет, – поспешно говорит мисс Грей, повернувшись к Бринн. – Я этого не планировала, честное слово. Она рассказала мне о Лавлорне и о том, как ей всегда хотелось написать продолжение этой книги. Но она стеснялась, боялась писать. Я просто вызвалась ей помочь.

– Вранье, – заявляет Оуэн. – Он говорит все тем же спокойным, будничным тоном, не так, как прежний безбашенный и отчаянный Оуэн, а как парень, которого я еще не знаю, но очень, очень хочу узнать. Не тот, который живет только в моей памяти, а нынешний, настоящий. – Вы считали, что вину легко будет переложить на нас.

– Вы меня не слушаете. – Впервые мисс Грей выглядит расстроенной. – Я же сказала – я вовсе не хотела, чтобы все это произошло. Я не хотела, чтобы это произошло.

– Вы взяли канистру с бензином, – говорит Оуэн, – и оставили ее за моим домом.

Мисс Грей касается пальцами своего лба, и на секунду мне кажется, что сейчас она перекрестится, но она опускает руку.

– Это произошло потом, – отбивается она. – Я не знала, что делать. И я решила, что она взяла канистру именно оттуда. Под конец она только о тебе и говорила. Оуэн, Оуэн, Оуэн. Она понимала, что на самом деле ты ее не любишь. Знала, что у тебя есть другая. – Она смотрит мне в глаза, и я невольно отвожу взгляд. – К тому же у нее был твой свитер. Накануне она забыла его в моем доме. Мы поссорились…

Почему? – хочу спросить я. Почему она вообще явилась к вам домой, почему сняла свитер, почему сняла с себя хоть какую-то часть своей одежды? Но мне было бы невыносимо услышать ответ на эти вопросы, произнесенный вслух.

– Мой свитер? – повторяет Оуэн.

Бринн качает головой.

– На ней не было никакого свитера.

– Я накрыла ее им, – отвечает мисс Грей. – Он был ужасен. Темно-коричневый и весь в пятнах. Но это лучше, чем ничего. Понимаете, я опасалась, что ночью ей станет холодно. – Она говорит это буднично, как бы невзначай, как будто это самое обычное дело – ударить кого-то ножом семь раз, а потом беспокоиться о том, как бы ей не стало холодно.

Оуэн закрывает глаза.

– Кровь, – произносит он и снова открывает глаза. – Моя кровь на свитере. Вы же помните, какими частыми и обильными были мои носовые кровотечения. Должно быть, она взяла один из свитеров без спроса. Неудивительно, что тест ДНК был положительным. На ней действительно нашли мой свитер.

Мисс Грей подается вперед. Она говорит снисходительно, терпеливо и в то же время пылко, словно затем, чтобы что-то проиллюстрировать, что-то доказать. Она учит детей – вот что сейчас приходит мне на ум. Она все еще каждый день учит детей. И самое противоестественное в этом то, что это получается у нее по-настоящему хорошо.

– Саммер любила Лавлорн. Вы даже понятия не имеете – никто из вас даже представить себе не может – через что ей пришлось пройти. Вы просто не могли этого знать. Она не хотела, чтобы вы ее жалели. Мое детство было точно таким же. Лавлорн был тем местом, куда она могла от всего этого убежать. – Глаза мисс Грей горят сейчас так ярко, что на миг мне кажется, будто я вижу перед собой призрак Саммер. Идем, девочки. Лавлорн зовет. – Он стал ее прибежищем.

– Это все было сказкой, – громко говорит Бринн, и мисс Грей, хмурясь, поворачивается к ней. – Это была сказка, и Саммер хотела, чтобы она закончилась.

Мисс Грей качает головой.

– Она начала меняться. Начала прогуливать уроки и курить марихуану. До меня стали доходить слухи о том, чем она увлекается. И это после того, что я для нее сделала…

– Это вы обустроили тот сарай, – говорю я.

– Я сделала это ради нее. Ради вас всех. Чтобы сделать Лавлорн реальным.

– И тех птиц тоже убили вы, – говорит Бринн и касается пальцем темной татуировки на своем запястье, возможно, неосознанно. – Вы убили их, насадили на заостренную палку и оставили там, где мы, как вам было известно, непременно их найдем.

Те птицы, те вороны, окоченевшие, покрытые заледеневшей кровью, две на палке и одна, еще трепыхавшаяся перед смертью в снегу. В тот день в школе мы съели на обед лазанью, и я помню, какой у нее был вкус, когда меня ею вырвало и какой ярко-оранжевой она казалась на белом снегу.

И тут внезапно в моей памяти всплывает еще одно воспоминание – я совсем об этом забыла – воспоминание о том времени, когда Райан Кастро решил, что будет смешно, если он попытается заставить меня заговорить, плюнув мне в лицо в коридоре и заставив попробовать дать ему сдачи. Это было еще до того, как мы с Саммер стали подругами, – тогда она была просто новенькой, которая одевалась в экстравагантной манере, но она подошла прямиком к Райану, согнув руку в локте, прижала его к стене и сказала: Еще раз увижу – убью. А потом стала всем говорить, что я не разговариваю, потому что не хочу общаться с идиотами.

Вот в чем состоит проблема со словами и даже с целыми историями: истина никогда не бывает одна. Саммер была ужасна. Мы ее ненавидели. А еще она была очаровательной, волшебной, и мы должны были уберечь ее, но не уберегли.

– Это просто предостережение, – отвечает мисс Грей. – Ей не следовало заниматься тем, чем она занималась, – это было неправильно. Это плохо не нее влияло. Я хотела уберечь ее.

– Вы делали ей больно, – говорю я. И это я тоже знаю – знаю точно. Я понимаю это инстинктивно, не желая этого понимать, не желая об этом думать. – Она доверяла вам, а вы причиняли ей боль. – Кто знает, как это началось – короткие прикосновения к колену, долгие объятия, поцелуй в лоб. И Саммер, прекрасная, сумасбродная, с расшатанными нервами Саммер, которая когда-то сидела в моей комнате и резала старыми ножницами свое запястье, прося: Поклянись, поклянись, что ты меня любишь, – девочка, которая не знала, что собой представляет любовь, если она не сопровождалась болью, – вполне могла поверить, что это и есть любовь. Она действительно в это верила, как Бринн верила, что никогда не сможет вернуться домой, как моя мама верила, что может заново отстроить свою жизнь, копя одну коробку за другой, один купон на скидку за другим, один конверт за другим, а я сама верила в того Оуэна, который больше не существовал.

Не перестала ли Саммер перед самым своим концом понимать, что реально, а что нет? Я помню, как она выглядела в тот последний день, когда мы поднялись на холм и увидели ее издалека на длинном поле, – она была как ангел, который лишь на время был пригвожден к земле, как человек, который не создан для того, чтобы долго оставаться в этом мире. К тому времени она уже в самом деле верила. Верила в Лавлорн, в Фантома, в то, что надо принести этому существу жертву.

И, возможно, даже эта сказка была лучше того, что с нею происходило и чего она не могла остановить.

– Я любила ее, – говорит мисс Грей. – Я хочу, чтобы вы это знали. Я любила ее больше всего на свете.

Бринн, дрожа, встает.

– Вы не любили ее, – заявляет она. – Вы даже не понимаете значения этого слова.

– Ты ошибаешься, – упорствует мисс Грей. Сейчас она выглядит до странности маленькой, словно ее тело съежилось под одеждой. – Поэтому-то я так и поступила. Она пыталась бросить меня. Она так запуталась. Из-за этого мы и поссорились за день до того, как она умерла. – Не «за день до того, как я ее убила», а «за день до того, как она умерла». Как будто это был несчастный случай. Как будто Саммер сама напоролась на нож, все семь раз. – Когда она не ответила на мой звонок, я пошла ее искать. Я знала, что она наверняка отправилась в Лавлорн. Но когда я увидела, что она делает… – Ее голос срывается, и на миг мне кажется, что женщина заплачет. – Увидела нож, и канистру с бензином, и того кота. Жертвоприношение, которое должно было изгнать Фантома. Которое должно было изгнать меня. Она – она боялась меня. – Она качает головой, как будто сама эта догадка кажется ей лишенной смысла. – Боялась меня. Я просто хотела помешать ей бежать дальше. Я хотела, чтобы она послушала меня. А потом я подумала… – Она щурится, словно пытаясь придумать, как объяснить решение математической задачи. – Понимаете, она была так эмоционально нестабильна, так трудновоспитуема. Она бы наверняка плохо кончила. И я подумала, что она могла бы остаться в Лавлорне.

Когда Оуэн встает, он заботливо кладет руку мне на талию, чтобы помочь встать вместе с собой. Я этому рада. Я уже не чувствую даже собственных ног. Меня переполняет донельзя странное чувство – чувство облегчения и вместе с тем утраты, как бывает, когда ты наконец отказываешься от попыток чего-то достичь.

– Нам придется пойти в полицию, мисс Грей, – говорит Оуэн, и тон его очень вежлив и официален. – Пожалуйста, дождитесь их. Это будет правильно и честно.

Она поднимает глаза и снова щурится, глядя на нас. У нее одно из тех лиц, которые забываешь уже через пять минут. Может быть, поэтому-то мы тогда ничего и не видели?

– Я не стану никуда убегать. – Она разводит руками. – Как я уже говорила, все это время я ждала… и я принимаю то, что будет лучше.

Я понимаю, что нам не следует уходить. Надо вызвать полицию и подождать, чтобы удостовериться, что она и впрямь никуда не убежит. Но нам необходимо убраться отсюда. Прочь, прочь, прочь, на свежий воздух, прочь от этой духоты, прочь от мисс Грей и истории о любви, которая похожа на кровопускание.

Но прежде чем мы добираемся до двери, я оборачиваюсь, потому что внезапно ко мне приходит прозрение, и я ясно вижу все – все о Саммер, все о том, кем она была и кем пыталась стать; но вместе с тем я впервые понимаю, что такое Лавлорн и почему Джорджия Уэллс закончила свою книгу именно так. Все наши попытки разгадать, почему она оборвала последнее предложение на полуслове, все наши теории о внезапно пережитом ею потрясении, о творческом кризисе, приведшем к утрате вдохновения, или о том, что за первой книгой должно было последовать продолжение, – все это чудовищная ошибка. Она оставила свою историю незавершенной, ибо в этом и состоит смысл историй – в том, что даже в их концовках повествование все еще развивается.

– Она была ребенком, – говорю я, и слова эти словно исходят не от меня и не из этой комнаты, а от кого-то другого и откуда-то еще. – Да, она была эмоционально нестабильна и трудновоспитуема, но вы не знаете, что могло бы случиться с нею в будущем и кем она могла бы стать. Да и откуда вам знать? Ведь вы отняли у нее жизнь. Вы оборвали ее, не дав Саммер ни единого шанса.

– Я спасла ее, – шепчет мисс Грей.

– Это всего лишь ваша версия той истории, которую вы расскажете полиции, – говорю я и выхожу на солнечный свет, где могу снова дышать свободно.

БРИНН

Наши дни

Вот как кончается наша встреча с мисс Грей: на полпути к машине я слышу, как внутренний голос шепчет подсказки – голос, говорящий мне, что есть нечто такое, что я забыла, что-то из того, что сказала мисс Грей.

– О боже. – Я останавливаюсь как вкопанная. До меня вдруг доходит, что имела в виду мисс Грей, сказав, что принимает то, что будет лучше.

Миа и Оуэн идут рядом с опущенными головами, словно люди, возвращающиеся с похорон. Они оба разом оборачиваются.

– В чем дело? – спрашивает Миа. У нее заплаканный вид.

– В Лавлорне, – заявляю я. Это были не просто слова – это зашифрованное послание. Код, понятный только избранным. – Это цитата из «Пути в Лавлорн». То, что говорят все жертвы перед тем самым моментом, когда их забирает Фантом.

Миа недоуменно мотает головой.

– Что ты имеешь в виду?

Но я уже бегу обратно со всех ног, изо всех сил отталкиваясь подошвами от тротуара, чувствуя, как эти удары отдаются в коленях, потому что, несмотря на то, что мисс Грей это заслужила, и какая-то часть моего сознания желает этого, я все-таки не какая-то сломанная вещь, не чудовище, не монстр, и инстинкт велит мне бежать – и я почти добегаю до двери, и мое сердце колотится так гулко, что, когда раздается пистолетный выстрел, я едва его слышу.

Одри, Эйва и Эшли были уже намного старше, когда вновь направились в Лавлорн – к тому времени они давно мечтали о том, чтобы вернуться в него опять.

Девочки вошли в лес, держась за руки, хотя прошло уже много лет с тех пор, как они виделись в последний раз, вошли, ожидая прихода прежнего волшебного чувства, предвкушения, от которого мороз продирает по спине, ожидая, когда очертания окружающего их мира заструятся и изменятся. Но спустя некоторое время им пришлось признать, что в этом лесу не осталось ничего, кроме самого леса.

– Что случилось? – спросила Одри. – Куда подевался Лавлорн?

Эйва посмотрела на часы.

– Мне надо идти, – сказала она. – У меня семейный ужин.

Эшли согласилась.

– Мы можем вернуться завтра и поискать опять.

Но пришло завтра, однако они не вернулись в лес, и на следующий день тоже. Они так и не вернулись в тот лес и не стали искать Лавлорн, отчасти потому, что знали – их ждет разочарование, а также потому, что теперь они были заняты: у каждой из них была своя собственная жизнь, свои собственные подруги и семьи, и поиски Лавлорна просто уже не казались им такими уж важными. Гном Грегор как-то раз сказал им, что магия содержится в самых разных вещах, что она есть во всем, и, быть может, именно это он и имел в виду.

Из последней главы «Конца Лавлорна» Бринн МакНэлли и Миа Фергюсон

МИА

Наши дни

Когда люди говорят о Нью-Йорке, они обычно толкуют о его размерах: о высоте зданий и о нескончаемых людских потоках, текущих по узким улочкам между ними точно так же, как я когда-то протискивалась между Кучами, прежде чем эти Кучи были побеждены. Но меня по-настоящему поражает не это, а звук города – непрестанный гул движения транспорта и шагов людей, телефонных звонков и визга детей, и постоянной ругани, которую кто-то обрушивает на кого-то еще. И даже теперь, когда я стою посреди парка на Вашингтон-сквер, до меня доносится грохот катящихся по мощеным дорожкам скейтбордов, студент играет на гитаре в окружении друзей, и протестующие скандируют лозунги против неравенства.

С тех самых пор, как я приехала в Нью-Йорк вчера, мой голос спешит присоединиться ко всем этим остальным голосам, ко всем этим остальным звукам – я за всю свою жизнь еще никогда не говорила с такой легкостью и так много. Почему-то мне намного, намного легче говорить, когда все остальные люди тоже стремятся к тому, чтобы их услышали.

Я от всего этого в восторге.