Book: Смерть перед Рождеством



Смерть перед Рождеством

Кристоффер Карлссон

Смерть перед Рождеством

Мелле, навсегда

Уиллард: Они называли вас сумасшедшим, а ваши методы – необоснованными.

Курц: Разве мои методы необоснованы?

Уиллард: По правде говоря, я вообще не вижу никаких методов, сэр.

«Апокалипсис сегодня»

© Боченкова О.Б., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Это случилось той зимой, когда бушевал шторм.

Погиб ученый. Его диктофон переходил в Стокгольме из рук в руки, осложняя жизнь каждому, к кому попадал. И еще той зимой разогнали демонстрацию, а два человека, некогда бывшие друзьями, встретились на детской площадке с качелями, где когда-то любили играть.

На дне озера Меларен покоился мобильник. Но если он и имел какое-либо отношение к делу, то лишь потому, что был брошен туда рукой преступника. В больнице умирал человек, и его последними словами были «Шовле» и «Эштер», что бы они ни значили. И все разъяснилось лишь потом, когда стало поздно. С самого начала шел обратный отсчет – к нулевой точке, к двадцать первому декабря.

История оказалась на редкость запутанной и странной, со временем с этим согласились все. Хотя было ли все так сложно на самом деле? Возможно, история, в сущности, была простой, даже банальной. Потому что однажды зимой один человек предал другого, и это стало началом конца.

Так или иначе, все, насколько нам известно, происходило так…

I

Who Comes Around On A Special Night*[1]

12/12

Только одно можно утверждать с полной уверенностью: город лежит объятый страхом. Теперь он показал свое испуганное лицо, в этом я не сомневаюсь. Это можно почувствовать, прослушав его пульс – слабое, ритмичное тикание. Нервы его напряжены, он стал непредсказуем. Превратился в медленно угасающую лампу. И никто ничего не замечает и не думает об этом.

На церковной башне бьют часы. В ночи медленно падают снежные хлопья. Прозрачные, они отливают серебром в холодном свете уличных фонарей. В ночном клубе неподалеку гудит бас: I wish it could be Christmas every day[2], а потом за углом взвизгивают тормоза. Как видно, водитель упал грудью на сигнальный рожок.

Вопят сирены – вот такая выдалась ночь.

* * *

Один из переулков, отходящих от Дёбельнсгатан, отличается особенной теснотой. Достаточно развести руки, чтобы нащупать по обе стороны от себя потертые кирпичные стены. Поэтому там всегда темно. В центре города дома особенно высокие, и редко когда покрытый трещинами асфальт ласкают лучи холодного солнца.

Этот переулок выходит на задний двор, где вдоль стен выстроились зеленые мусорные контейнеры. И на всем лежит тонкий слой снега. Попав сюда, ты словно оказываешься на дне колодца. Подняв голову, можно было увидеть заключенный в квадрат кусочек хмурого неба.

Женщина в голубом комбинезоне натягивает посреди двора большой белый тент. Под ним на спине лежит мужчина в темно-серых джинсах и черных ботинках. Из-под расстегнутого воротника его пальто выбивается вязаный шарф. Белые лучи прожекторов светят на него с четырех сторон. Поодаль валяется раскрытый рюкзак «Фьельревен», рядом с ним – книга, визитка, пара теплых носков и связка ключей. Есть при мужчине и перчатки, они торчат из кармана его пальто.

На вид ему между тридцатью и сорока. Коротко стриженные темные волосы аккуратно уложены, угловатое лицо не брито несколько дней. Глаза закрыты, так что определить их цвет затруднительно. Хотя на данный момент это не имеет никакого значения.

* * *

Я жду в стороне от тента, держа руки в карманах куртки и энергично переступая ногами – скорее от холода, чем от нетерпения. В одном из окон светится красная рождественская звезда. Она большая, размером с автомобильную шину. И за ней время от времени мелькает мальчишеское лицо.

– И давно он так стоит?

Виктория Мауритцон разворачивается на корточках, одновременно открывая свою сумку.

– Кто?

Опасаясь вынимать руки из карманов, дергаю подбородком в сторону окна:

– Мальчик.

Мауритцон поднимает голову.

– Мальчик? – Щурится, ослепленная снегом и светом прожекторов. – Не знаю.

Она возвращается к работе. Достает камеру, настраивает ее и делает шестьдесят восемь снимков тела и всего, что вокруг него.

Пространство озаряют голубые вспышки. Поодаль ветер треплет сине-белую оградительную ленту. Время от времени мимо проходят люди. Некоторые глазеют в надежде увидеть что-нибудь интересное, снимают на мобильный.

Мауритцон убирает камеру и вкладывает покойнику в ухо цифровой термометр.

– Совсем свежий, – объявляет она.

– Насколько свежий?

– Час назад, возможно, меньше. Но полной уверенности у меня нет. Метод неточный, это не более чем грубая оценка. Однако это все, чем я располагаю на этот момент.

– Как он умер?

– Без понятия.

Виктория вытаскивает термометр, записывает показания в свои бумаги.

– Он мертв – и это единственное, что я могу сейчас утверждать.

Пригнувшись, я ступаю под своды тента и присаживаюсь на корточки рядом с рюкзаком. Мауритцон протягивает мне латексные перчатки, и я неохотно вынимаю руки из карманов. В перчатках мои руки становятся белыми, как у мертвеца, а пальцы выглядят более вытянутыми и костлявыми, чем на самом деле.

Я чувствую, как к горлу подступает тошнота. По спине пробегает теплая волна, а потом меня прошибает холодный пот. Остается надеяться, что Мауритцон ничего не заметит.

– Довольно чистенький, – говорит она, кивая на мертвеца. – Не похож на тех, кого обычно находят в таких местах.

– Возможно, у него здесь была встреча… – Я поднимаю с земли черную визитку.

Из кожаных кармашков выглядывает идентификационное удостоверение, кредитка, что-то похожее на пропуск и белая карточка с голубой виньеткой и такой же витиеватой надписью «Стокгольмский университет». Я вытаскиваю идентификационное удостоверение и несколько раз глотаю, пытаясь подавить тошноту.

– Томас Маркус Хебер. – Сличаю лицо мертвеца с фотографией. – Да, похоже, это он. Семьдесят восьмого года рождения.

Записываю идентификационный номер с неприятным чувством, будто что-то краду у мертвого, и обращаюсь к другим предметам, разбросанным рядом с рюкзаком. Связка ключей свидетельствует лишь о том, что он не водил машину: один, очевидно, от его квартиры, другой от рабочего кабинета – трудно определить с ходу, – и третий велосипедный.

Теплые носки сухие, но ношеные, судя по запаху, какой чувствуешь, если сунуть нос в ботинок. Книга – роман Фреда Варгаса «Человек, рисующий синие круги», английский перевод. Обложка слегка потрепана, на одной из страниц загнут уголок. Я открываю ее. В глаза бросается фраза в самом верху страницы:

Can’t think of anything to think[3].

* * *

Некоторое время эта фраза крутится у меня в голове, а потом я закрываю книгу, кладу ее на место и поднимаюсь. Идет мой двенадцатый рабочий день после возвращения из вынужденного отпуска. И мое второе ночное дежурство.

Весь вопрос состоит в том, что я здесь делаю. Наш «убойный» отдел, ответственный за Сити и Норрмальм[4], называют не иначе как «змеиной ямой». Здесь занимаются убийцами и убитыми, зарезанными и застреленными; женами, которые расправились со своими мужьями, и мужьями, которые разобрались с женами; а также торговцами оружием и наркотиками, не вполне мирными демонстрациями, маньяками, поджигателями и тому подобным. Все перечисленное и есть наша «змеиная яма». И вот теперь этот прилично одетый мужчина средних лет, умерший на заднем дворе, куда впадает один из отходивших от Дёбельнсгатан переулков. Ничего нельзя предугадать заранее.

Как я оказался на этом морозе, да еще под Новый год? До сих пор служба в полиции была мне заказана, особенно после того, что случилось в конце лета. Вероятно, все изменил тот разговор с психологом[5].

Доктор был из тех, кто держится денежных клиентов, а я давно перестал быть таковым. Во время многочасовых сессий я то заливался слезами, то замыкался в непроницаемом молчании. Иногда курил, хотя это не было разрешено. Психолог глядел тоскливо, время от времени смотрелся в зеркало за моей спиной и проводил рукой по тщательно уложенным волосам.

– Так как там с этими таблетками? – спросил он. – С «Собрилом»?[6]

– Все хорошо, – отвечал я. – Отвыкаю помаленьку.

Его глаза загорелись.

– Отлично, Лео. – Он склонился над столом и что-то черкнул в своих бумагах. – Просто отлично, это большой прогресс…

Вскоре после этого доктору показалось, что я больше не нуждаюсь в его помощи. Последовал рутинный медицинский осмотр, в результате которого медики не нашли причин в дальнейшем не допускать меня до службы в правоохранительных органах. В свою очередь я не стал рассказывать им о мучивших меня кошмарных снах и галлюцинациях. О припадках, когда больше всего на свете хочется запустить стаканом в стену, расколотить стул или двинуть кому-нибудь в физиономию. Среди медиков не нашлось ни одного, кто спросил бы меня об этом. А если б кто и рискнул, я точно не открыл бы ему правды. В случае чего я и без того в любой момент мог бы получить освобождение от работы по состоянию здоровья, полицейскому это проще простого.

Мне казалось, что как следователь я умер. После того что произошло, в лучшем случае можно было рассчитывать на бумажную работу в отделе краж или преступлений против нравственности. Я ожидал быть загнанным в самый пыльный угол конторы, где вред от меня был бы минимален.

Судьба распорядилась иначе.

Я снова оказался в «змеиной яме», той самой, где когда-то начинал под руководством Левина. Управление полиции решило укрепить наш участок дополнительными штатными единицами – возможно, именно поэтому я и оказался здесь. Но мера была выбрана, мягко говоря, не самая эффективная. Слишком много шума и бестолковой суеты – вот что в лучшем случае получается из этого. Последнее ни для кого не секрет. Прежде всего для тех, кто хоть немного знаком с работой в «змеиной яме».

* * *

Итак, я беру латексные перчатки. Мальчик все еще стоит у окна, наполовину скрытый рождественской звездой. На вид ему лет шесть-семь. Большие глаза, темные кудрявые волосы. Я поднимаю руку в знак приветствия и с удивлением вижу, что он, не меняясь в лице, делает то же самое.

– Кто-то должен поговорить с ним, – говорю я.

– С кем? – Мауритцон удивленно оборачивается.

– С парнем.

– Дойдет очередь и до него.

Мауритцон права. Уже стемнело, и окна, выходящие на задний двор, гаснут одно за другим. Некоторые загораются снова, потому что мои коллеги уже отправились в обход по квартирам. Я достаю из внутреннего кармана куртки таблетку – первую с начала смены. Она маленькая и круглая, как буква «О» на клавиатуре. Я любуюсь ею. При одной мысли о том, как я отправлю ее в рот, где она растворится, меня прошибает холодный пот. Я слишком хорошо знаю это чувство, когда тебя будто медленно завертывают в хлопковое одеяло и мир вокруг обретает правильные пропорции. Взвешиваю таблетку в руке и кладу обратно в карман. И тут же жалею, что не воспользовался ею.

– Где его мобильник? – спрашиваю я Мауритцон неожиданно низким, хриплым голосом.

– Погибшего? Ни малейшего понятия. Может, под ним?.. Вообще, надо бы его перевернуть. Хочу взглянуть на спину.

Она кивает двум помощникам в форме. Оба лет на десять меня моложе и дрожат, предположительно от холода. Мауритцон дает им латексные перчатки, и они помогают перевернуть тело так, чтобы она могла изучить его спину и заднюю поверхность ног.

Земля под телом Томаса Хеберса красно-бурого цвета. Кровь растопила снег, превратив его в коричневую жижу лилового оттенка.

– Все-таки крови на удивление мало, – замечаю я.

– Это мороз, – бормочет Мауритцон, продолжая разглядывать мокрую спину трупа. – Он ускорил отмирание функций организма. – Хмурится. – А вот это уже интересно…

В спине мужчины зияет колотая рана, примерно на уровне сердца.

– Нож? – спрашиваю я.

– Похоже на то.

Мауритцон поворачивается к помощникам:

– Верните его в прежнее положение.

– И позвоните Габриэлю Бирку, – добавляю я.

– Разве у него не выходной? – спрашивает один из молодых людей.

– Официально – да.

– Не может ли это в таком случае подождать до завтра?

Я поднимаю глаза от тела Томаса Хебера на помощника, ощущая очередной приступ тошноты. Пульс учащается. Страх, маленькое гадкое существо, поднявшееся вслед за мной на землю из преисподней, подбирается к самому сердцу.

– А сами-то как думаете? – отвечаю я помощнику. – Нам нужен руководитель следственной группы.

Парень оглядывается на своего товарища:

– Давай.

– Но он просил тебя, – отзывается тот.

– Действуйте…

Я чувствую, как вокруг меня сжимается пространство. Словно дома по периметру внутреннего двора движутся навстречу друг другу, грозя раздавить меня в лепешку.

Помощники вздыхают и удаляются. Мауритцон возвращается к своему обследованию. Из клуба доносится что-то вроде oh, what a laugh it would have been if daddy had seen mommy kissing Santa Claus that night[7], и Мауритцон подпевает без слов.

* * *

Вероятно, эти звуки плюс мысли об алкоголе и вызывают у меня новый приступ. Пот хлещет буквально из каждой поры. Я задыхаюсь и спешу – насколько в состоянии перебирать ногами, – прочь от места преступления, в переулок и дальше, на Дёбельнсгатан. Не знаю, как это выглядит со стороны, но я спотыкаюсь и жадно глотаю воздух. В глазах темнеет, и где-то между заградительной линией и трупом я валюсь на стену. Кирпич довольно холодный, но это лучше, чем на землю. Желудок выворачивает наизнанку. К горлу подступают непереваренные остатки хот-дога и кофе. И все это, смешавшись в однородную, дурно пахнущую жижу, вываливается на покрытый ледяной коркой снег с характерным булькающим звуком.

Колени обмякли, и я падаю. Холод быстро проникает сквозь джинсы. Невыносимый запах пота мутит сознание, дрожь накатывает волнами – кажется, жизнь кончена.

– Убийство – серьезное испытание, даже для людей закаленных, – слышу я голос одного из помощников.

Туман прорезает молния фотовспышки.

Я не сплю, просто глаза слезятся. Это все рвота. Голова идет кругом, в горле резь. Желудок…

Держась одной рукой за стену, а другой шаря во внутреннем кармане, я поднимаюсь. Такое со мной уже было, последний раз день или два назад. Неужели с тех пор прошло так много времени? Но мое падение глубже, я медленно опускаюсь внутрь себя.

Нет, это не Стокгольм парализовало страхом. Это не он затухает, как лампа. Это я.

* * *

На массивной холодной двери табличка «Тюрелль» над почтовой щелью. Я касаюсь звонка дрожащим указательным пальцем. Медлю. Что-то не так с этим мальчиком, который заставляет меня так нервничать.

Меня мутит, но «Собрил» начинает действовать, погружая во что-то невесомое и теплое. Ноги все еще ватные, пот высыхает, я чувствую, как моя кожа идет трещинами. Не успеваю я нажать кнопку, внутри начинается движение, будто они меня ждали. Щелчок замка – и дверь осторожно открывается.

Он маленький и тщедушный. С такими глубоко запавшими глазами, что кожа вокруг них кажется прозрачной.

– Я болен, – сообщает мальчик.

– Надеюсь, не смертельно?

– Воспаление легких. – Он говорит, будто каждое слово стоит ему неимоверных усилий.

– Как тебя зовут?

– Йон. А тебя?

– Йон, – повторяю я. – Хорошее имя. А меня зовут Лео, и я полицейский. Родители дома?

– Папа уехал.

За его спиной появляется женщина моих лет, как будто спросонья. На ней что-то вроде пижамы с застиранным портретом Боба Дилана на груди.

– Ты открыл, Йон? – спрашивает она, кладя руки на плечи мальчику. – О чем вы разговариваете?

– Понимаете… – Я смущен, но стараюсь взять себя в руки. – Я полицейский. Там, внизу, произошло нечто страшное, и, как мне кажется, Йон мог бы нам помочь. Мне хотелось бы поговорить с ним.

– Могу я взглянуть на ваше удостоверение?

Порывшись в кармане, протягиваю ей пластиковую карточку.

Йон сжал губы, как будто никак не может решить, стоит ли впускать незнакомца в квартиру. Наконец нехотя отходит в сторону.

– Сними обувь, – велит он.

– Разумеется. Сколько тебе лет, Йон?

– Шесть, – отвечает за мальчика мать. Она представляется Амандой. Ее рука теплая.

Из тесной прихожей мы идем в гостиную, минуя кухню и родительскую спальню, дверь в которую приоткрыта. Я подхожу к рождественской звезде, установленной на подоконнике, огромной и красной.

– Что же он такого мог там увидеть? – спрашивает мать.

– Помнишь, Йон, – обращаюсь я к мальчику, – когда я был там, внизу… мы еще помахали друг другу?.. Это ведь здесь ты стоял тогда?

– Здесь.

– Что он такого мог там увидеть? – повторяет Аманда.

Потом подходит к окну, выглядывает во двор и зажимает рот ладонью:

– О боже…

Она интересуется самочувствием Йона: выдержит ли он разговор со мной?

– Я в порядке.

– Хорошо, я… – Женщина замолкает, собирается с мыслями. – Я приготовлю вам чай. Хочешь, Йон?

Мальчик пожимает плечами. Аманда неуверенно удаляется. Я пригибаюсь, уперев руки в бедра. Пытаюсь увидеть двор с высоты роста Йона. Даже в таком положении я все вижу, прежде всего Мауритцон, которая сейчас пытается снять с мертвеца обувь. Вокруг нее собралась целая толпа, и, судя по всему, Виктория от этого не в восторге.



– От тебя воняет. – Йон морщит нос.

– Правда?

– Блевотиной.

– Это моя куртка. Знаешь, полицейским часто приходится мараться в разной гадости. Не всегда успеваешь вовремя отскочить в сторону.

– Но твои глаза… – Йон подозрительно щурится, – они такие красные…

– Я не выспался.

Некоторое время мальчик молчит, словно оценивает, насколько сказанное мной может быть правдой. И в конце концов как будто решает для себя принять мой ответ.

– Там кто-то лежит.

– Да. – Я поднимаюсь. – Именно так.

– Он мертв?

– Именно так.

Я ищу, куда бы сесть, и высматриваю кожаное кресло рядом с низким стеклянным столиком. Опускаюсь на один из широких подлокотников. В этот момент Йон вдруг заходится в кашле. В горле его что-то булькает, как в засорившейся канализационной трубе. В лицо бросается кровь.

Аманда, похоже, забыла, зачем отправилась на кухню, или передумала по дороге. Она возвращается со стаканом воды, ставит его на стол, а сама садится на диван и накрывает ноги пледом.

– Ничего, если я составлю вам компанию?

– Разумеется. – Я поворачиваюсь к окну. – Ты смотрел на меня отсюда, Йон. Ведь так?

– Да.

– Как долго ты стоял возле окна?

Мальчик скрещивает на груди руки.

– Совсем немного.

– Можешь рассказать, что ты видел, когда подошел? Что происходило там, внизу?

– Ничего не происходило.

– Там что, никого не было?

Он качает головой:

– Они подошли потом.

– Когда?

Йон снова кашляет, на этот раз слабее.

– Ты спрашиваешь, который был час, но я пока не понимаю по часам.

– Да, меня интересует, который был час… Но ничего страшного. Так кто потом появился во дворе?

– Тот, кто сейчас там лежит.

– Откуда ты знаешь, что это был он?

– Мне так кажется.

Я подавляю вздох: ребенок.

– И он был один?

– Да.

– Что же произошло потом?

– Я не знаю. Я отошел в туалет, а когда вернулся, он лежал там, где лежит.

– И тогда он тоже был один?

– Нет. Еще один стоял рядом и держал его рюкзак.

– Можешь описать, как он выглядел?

Йон задумывается.

– Весь в черном.

– Он был высокий или нет?

Мальчик прищуривается, смотрит на меня.

– Примерно как ты.

– Цвет волос?

– Н… не знаю. Он был в шапке.

– Что за шапка? Какие натягивают на лицо?

Вопрос вызывает у мальчика приступ смеха. В горле его что-то булькает – приятный звук, отдающийся теплом у меня в желудке. Потом смех переходит в кашель, и лицо Йона снова краснеет.

– Выпей воды, милый, – раздается голос Аманды.

Я протягиваю мальчику стакан. Он делает глоток – морщась, словно это доставляет ему боль.

– Нет, – отвечает Йон на мой вопрос. – Нет, шапки так не носят.

– Итак, когда ты вернулся, кто-то стоял возле того парня и рылся в его рюкзаке… – пытаюсь я вернуть разговор в правильное русло.

– Да, – подтверждает Йон.

– И что, нашел что-нибудь?

– Я не видел, что это было.

– Но он что-то нашел?

– Да, а потом исчез.

– Куда? В какой стороне?

Я показываю пальцем в окно, предлагая мальчику следить за моими движениями.

– Там… или там?

– Там.

То есть в сторону центра.

– А потом, – продолжает Йон, – исчез и другой.

– Другой? – удивляюсь я. – Тот, что там лежит?

– Нет, который прятался.

– То есть был еще один, который прятался? – Я поднимаю руку, выставляя вверх большой палец. – Итак, сначала был тот, который лежит… – Мальчик кивает, я выставляю указательный палец. – Потом тот, который рылся у него в рюкзаке…

– Да.

– А потом еще один…

– Да. – Йон явно доволен тем, что ему удалось хоть что-то объяснить этому непонятливому взрослому дяде.

– И этот последний… собственно, кто это был, мужчина или женщина?

– Я не знаю.

– Какие у него были волосы, длинные или короткие?

– Я не видел.

– И где он прятался?

– За зеленым ящиком. – Йон имеет в виду один из мусорных контейнеров. – Когда тот, что искал в рюкзаке, исчез, он вышел, а потом тоже исчез.

– И как он двигался? Медленно или быстро?

– Быстро, – неуверенно отвечает Йон.

– То есть так… ловко? – Лицо мальчика отражает непонимание, и я спешу пояснить: – Он не показался тебе неуклюжим? Не хромал, не припадал на одну ногу? Как он двигался, прямо?

Йон качает головой:

– Он просто двигался.

– То есть это все-таки был парень?

– Нет, – упрямо повторяет Йон. – Я не видел. Это ведь ты сказал «он».

На это возразить мне нечего. Я снова подхожу к окну. Снег под лучами прожекторов слепит глаза. Со стороны может показаться, что Мауритцон делает покойнику педикюр.

– И ты все время простоял так один?

– Да.

– Вы сюда не входили? – Этот мой вопрос обращен к Аманде.

– Нет, – отвечает та, как будто даже обиженно.

– Я так не думаю… – бормочу я, скорее про себя, и снова поворачиваюсь к мальчику: – Спасибо за помощь, Йон. Ты сообщил очень важные для нас вещи.

– Но он умер… – рассеянно повторяет паренек. – Тот, который лежит.

– Это так… В чем в чем, а уж в этом мы уверены на все сто.

В свете рождественской звезды очертания предметов за окном размылись. Теперь там стоит неразличимый серо-черный сумрак.

– Ты сейчас уйдешь? – спрашивает Йон.

– Похоже на то. – Я киваю.

– Счастливой Лючии[8]. – Он скользит взглядом в сторону прихожей. – И не забудь свои ботинки.

* * *

Тем временем внизу многое изменилось, или же наоборот – все осталось по-прежнему.

На покойнике больше нет обуви. Пальто с него тоже зачем-то сняли. Это все, что мне удается разглядеть издали: тело заслоняют фигуры снующих вокруг него людей. Поодаль, за заградительной лентой, стоит гражданский автомобиль, принадлежащий не то газете «Экспрессен», не то «Автонбладет». Помощников не видно – должно быть, ушли на задание по звонку Габриэля Бирка. Как будто похолодало. Но все эти перемены представляются незначительными в сравнении с мертвецом, который остается мертвым, и снегом, все так же струящимся с неба. Убитый мужчина – вот что главное в этой ночи.

– А кто сообщил о нем в полицию? – спрашиваю, держа мобильник в руке.

Я давно перестал доверять своей памяти, но записать разговор с мальчиком, кроме как на телефон, некуда. Молодой человек в форме с плечами тяжелоатлета держит в руке блокнот, в другой – булочку с сыром и ветчиной. Я узнаю в нем Фредрика Маркстрёма – помощника полицейского из Норрланда.

– Так… – он пролистывает несколько страниц в своем блокноте, – поступил анонимный звонок с мобильного. Звонивший говорил как-то странно – возможно, намеренно искажал голос. Больше мы ничего не знаем. Я заказал копию разговора, вам пришлют. Дежурный попросил информатора представиться, но тот дал отбой. Удивительно, что они все-таки отреагировали.

– И кого послали? Вас?

– Меня и Халль, – отвечает Маркстрём, жуя булку.

Маленькая, говорливая и веселая Оса Халль из Гётеборга – полная противоположность Маркстрёму.

– Кто прибыл за вами?

– Ларссон и Лейфби.

– Ларссон и Лейфби?

– Да.

– Что они делали в центре?

Маркстрём откусывает еще кусок.

– Без понятия. Якобы случайно оказались поблизости.

Ларссон и Лейфби работают в районе Худдинге и относятся к тому типу полицейских, который редко представляет органы правопорядка в дни открытых дверей и перед журналистами. Один из них боится высоты, другой – выстрелов. Серьезные недостатки для полицейских, что и говорить. Кроме того, оба падки на сенсации – почти как репортеры.

Прибыв на место работы, Ларссон и Лейфби ведут себя в точном соответствии с инструкциями. На этот раз их отправили опрашивать народ на предмет поиска свидетелей. Ни того ни другого пока не видно, и я отмечаю про себя, что это скорее к лучшему.

Я направляюсь к мусорным контейнерам, распространяющим кислый запах. Присаживаюсь на корточки, ощущая поднимающийся от земли холод. Но чувства мои так притупились после таблетки, что и холод кажется не таким пронизывающим, как в первый раз, и вполне терпимым.

За одним из контейнеров на снегу проступают отчетливые следы. Там кто-то стоял. Сделал пару шагов вперед, потом отошел снова. Ботинки довольно изношенные, какие носят те, кто не имеет средств купить новые.

– Виктория, – тихо зову я, отрывая Мауритцон от лежащего на земле тела. – Мне кажется, здесь кто-то стоял.

Она что-то записывает в блокноте и кладет его в нагрудный карман комбинезона.

Я иду в сторону улицы, мимо заградительной ленты, достаю сигарету, закуриваю. Из клуба – музыка, что-то старое, танцевальное в новой аранжировке. Глухо пульсируют басы. Мелодия кажется мне знакомой, я слышал ее подростком. На какое-то время она возвращает меня лет на пятнадцать назад, когда я еще учился в школе и многого ждал от жизни.

В кармане куртки вибрирует мобильный – сообщение от Сэм.

Ты спишь?

Нет, работаю.

Как прошел вечер?

Я делаю затяжку, обдумывая ответ.

О’кей… Убийство в Васастане.

Подумав, стираю последнюю фразу и пишу вместо нее:

Ты как?

Скучаю по тебе, – приходит ответ, и на душе делается тоскливо.

Тогда до завтра?

Да, завтра было бы хорошо.

Я думаю, что бы это значило. В обычные дни мы не откладываем свидания на завтра, Сэм готова заехать за мной в любое время.

В поле моего зрения появляется хорошо одетый мужчина. Он решительно шагает сквозь снег – волосы тщательно причесаны, полы расстегнутого пальто развеваются на ветру. Молча поднимает руку, не спуская глаз с моей сигареты. На лице гримаса брезгливости, граничащей с отвращением.

– Счастливой Лючии, – приветствую его я.

– Угостишь? – Мужчина смущенно озирается.

Это Габриэль Бирк. Я протягиваю ему наполовину выкуренную сигарету, и он высасывает из нее остатки жизни.

– Не знал, что ты куришь, – замечаю я.

– Ты много чего не знаешь. Кто руководитель следственной группы?

– Ты.

– Я?.. Но нам нужен комиссар. Морелиус?

– В отпуске.

Бирк закатывает глаза.

– Тогда позовите Каландера, он точно не в отпуске. Несколько часов назад я видел его возле сосисочной на Санкт-Эриксгатан, и вид у него был весьма озабоченный.

– Тот, с топором, порядком его доконал. – Я киваю.

– С Тегнергатан?.. Ну да… А если Бэкстрём? Уж лучше он, чем ничего.

Я качаю головой.

– Бэкстрём в управлении.

– Бедное управление…

Бирк гасит окурок о стену, делает движение уйти, но останавливается и нюхает воздух:

– Ты блевал?

– Нет.

– Но воняет блевотиной. В таком случае кто-то сблевал на тебя.

– Как будто нет.

Бирк хихикает. Потом достает пару перчаток из кармана пальто:

– Где он?

– Там, на заднем дворе.

* * *

– У нас свидетель. – Я поднимаю глаза к окну с рождественской звездой. – Йон Тюрелль. Думаю, он видел убийцу.

– Откуда ты знаешь?

– Я говорил с ним.

– И что же он видел?

– Кое-что видел, но…

– Что?

– Ему шесть лет. Так, по крайней мере, сказала его мать.

– Шесть лет? – Бирк морщится. – Прекрасно…

Он садится на корточки рядом с трупом. Лицо Томаса Хебера исполнено неземного покоя.

Визитница лежит на прежнем месте, возле рюкзака. Бирк берет ее, достает идентификационную карточку.

– Красивый мужчина, – замечает он.

– Такие тоже умирают, – отзывается Мауритцон.

Бирк возвращает карточку и визитницу на место, поднимается и озирает место преступления, будто осваивается.

– Он пришел сюда. – Я имею в виду Хебера. – Он стоял здесь. Возможно, еще один человек явился раньше его и прятался за одним из контейнеров. Потом – еще один, тот, что всадил нож Хеберу в спину. С большой долей вероятности он подошел сзади. Когда Хебер упал, тот, последний, рылся в его в рюкзаке. Что-то нашел, насколько мы можем предположить, и скрылся. Возможно, прихватил с собой мобильник Хебера, поскольку здесь его нет. Он направился в сторону Сити. Потом ушел и тот, что прятался за контейнерами – так утверждает свидетель. Скорее всего, именно тот, что прятался, и позвонил в полицию. Вопрос, что он тут делал. Вполне может быть, оказался здесь случайно; какой-нибудь наркоман или бездомный…

– Но твоему свидетелю шесть лет, – напоминает Бирк.

– Тем не менее его показания вполне согласуются с тем, что я вижу. Кто-то стоял за контейнерами.

– Будем надеяться, что объявятся и другие свидетели. – Бирк снова оглядывается. – На первый взгляд похоже на ограбление… но почему не взяли наличные?.. Должно быть, здесь все-таки что-то другое.

– Именно, – соглашаюсь я. – Вопрос что. Может, ему был нужен его мобильный?

– Мобильный? В рюкзаке? – недоверчиво переспрашивает Бирк. – Ты свой где носишь?

К нам приближается Маркстрём, с блокнотом в одной руке и пластиковым стаканом с кофе в другой. Я спрашиваю себя, видел ли когда-нибудь Маркстрёма без еды или напитка. Хотя, с другой стороны, я знаю его не так давно.

– Томас Маркус Хебер, – провозглашает он и с шумом втягивает в себя кофе. – Родился в семьдесят восьмом году. Холост, детей нет. Числится проживающим на Ванадисвеген, дом пять, меньше километра отсюда. Одиннадцать лет назад был признан виновным по статье о нанесении телесных повреждений, а за год до того – о нарушении общественного порядка.

– Избиение и нарушение общественного порядка… – повторяет Бирк и поворачивается ко мне: – Займешься этим?

Я киваю, снова поднимаю глаза к окну:

– Займусь.

Йона в окне нет. Должно быть, мать уложила его спать. Я думаю о том, не повредила ли ему наша беседа и то, что он видел. Что приснится ему сегодня ночью?

– Завтра, – уточняю я.

– А я займусь его квартирой.

– У тебя есть ключи?

Он кивает на связку ключей на снегу.

Я медлю, прежде чем задать ему следующий вопрос:

– Хочешь, чтобы я составил тебе компанию?

– Нет. Но не все получается так, как мы хотим.

* * *

На первый взгляд с дверью все было в порядке, хотя Кристиан орудовал тяжелым молотком – это было единственное, что на тот момент имелось у него под рукой. Разве что ручка немного отстала да щель, свидетельствующая о том, что дверь прикрыта недостаточно плотно. Но не более того. А с учетом темноты так все и вовсе было в порядке.

Он стоял на улице, не прятался. В окнах не горел свет, если не считать красной рождественской звезды парой этажей выше. Времени было чуть больше половины десятого. До смерти Томаса Хебера оставалось меньше часа.

Он сунул пластиковый пакет с ножом под куртку. Пока шагал пешком от Кунгсхольмена, всем телом чувствовал близость отточенного металла. Молоток забросил в строительный контейнер на Санкт-Эриксплан. Никто его не видел. Никто не видит его и теперь.

* * *

Кристиан и Микаэль полжизни прожили вместе, другую половину – врозь. Познакомились пятнадцать лет тому назад, когда обоим было по пятнадцать, на вечеринке в Хагсэтре, в высотном доме возле центра. В марте месяце, когда все вокруг становится однообразно-серым. Если где-то существует вечность, там может царить только вечный март.

Потом они узнавали друг друга, но никогда не разговаривали. Несколько раз встречались на площади и на стадионах.

Тогда, во время вечеринки, Кристиан вышел на балкон покурить. Микаэль стоял там, и они разговорились. Что-то странное было в их отношениях – по крайней мере, так казалось Кристиану. Но что именно, этого он понять не мог.

Потом Кристиан заметил, что оба носят футболки с символикой британской рок-группы «Скрюдрайвер». Оба заметили это одновременно и тут же рассмеялись. Футболка Кристиана была белой, он получил ее в подарок от брата Антона. Микаэль носил такую же, но черную.

– Любишь «Скрюдрайвер»?

– Я слышал только их первую пластинку, – ответил Кристиан. – Футболку подарил мне брат, но она мне нравится.

– Мне тоже. Я люблю у них только All Skrewed upp[9], остальное – нет. Ты слышал, что они переметнулись к наци?

– Что?

– Стали неонацистами.

Кристиан так и застыл с разинутым ртом. Рисунок на футболке сразу изменился, стал каким-то зловещим. Кристиан спрашивал себя, известно ли Антону то, о чем он только что узнал от Микаэля, или же брату вздумалось над ним подшутить. Подставить его – ведь за такое вполне могут набить физиономию…

– Нет, я понятия не имел обо всем этом, – ответил он Микаэлю.

– Больные. – Тот кивнул.

– Точно. Они больные.

– Да.

По ту сторону стеклянной двери, в квартире, кто-то рухнул на пол с подлокотника дивана. Оба оглянулись на стук.

– Это Петер, – сказал Кристиан, – мой одноклассник. Он всегда напивается в стельку.

В гостиной пела «Нирвана»: I’m so happy, ‘cos today I found my friends. They’re in my head…[10]

– Ты живешь в Хагсэтре? – спросил Микаэль.

Кристиан кивнул и поежился от холода.

– На Оммебергсгатан, рядом со спортплощадкой. Ты тоже?

– На Глансхаммарсгатан. – Микаэль показал в пространство между высотными домами, в окнах которых уже горел свет. – Видишь тот дом между высотками, который поменьше?

Кристиан прищурился, стараясь сфокусировать взгляд, поправил очки. Его повело. Курил он редко, а сегодня еще и выпил пива.

…and just maybe, I’m to blame for all I’ve heard…[11] – пели динамики.

– Да, вижу, – ответил Кристиан на вопрос Микаэля.

– Второе окно сверху и второе справа, видишь? Там моя комната.

Свет в том окне не горел.

У Кристиана были угри и плохое зрение. Он носил очки с толстыми линзами, за которыми зрачки выглядели как две булавочные головки. В школе рослый парень по имени Патрик кричал ему при встрече: «Привет, милашка! Как жизнь?» Кристиан старался не обращать на него внимания. Он был хорошим спортсменом, блистал в баскетболе и настольном теннисе, только поэтому с ним еще кто-то дружил. Хотя Кристиан и не сомневался, что приятели шепчутся о нем за его спиной.



Новый друг в этом отношении мало чем от него отличался – в этом Кристиан вскоре убедился. Кроме разве того, что у Микаэля не было ни угрей, ни очков.

– Хочу еще пива, – сказал Микаэль.

– Я тоже.

Они сбросили окурки с балкона, проводив взглядом тлеющие огоньки. Потом вернулись в гостиную. У Кристиана запотели стекла очков, и Микаэль рассмеялся: «В таком виде трудно произвести на людей достойное впечатление».

Что правда, то правда. Кристиан запомнил эти слова. При других обстоятельствах он тоже рассмеялся бы. Должно быть, вид у него и в самом деле был комичный.

* * *

Там, во дворах между высотками, кипели невидимые миру страсти. Они копились внутри, их приходилось носить с собой. Прятать от тех, от кого можно было ожидать опасности, и открывать тем, в ком подозревал своих. Они были при Кристиане всегда: когда шкаф его лучшего друга взломали и на внутренней дверце нарисовали свастику. Когда в одиннадцать лет на дискотеке в клубе при спортивной площадке он впервые поцеловал девочку. Ее звали Сара, и никогда больше пальцы Кристиана не касались такой нежной кожи. Они были вместе месяц. В свои двенадцать Сара уже носила бюстгальтер и в последний день из дружбы разрешила Кристиану потрогать грудь. Кто знает, может, именно его нерешительность и стала причиной того, что они расстались?

В четырнадцать лет он влюбился снова, и на этот раз серьезно. Ее звали Пернилла. Все началось с того, что она подсунула в школьный шкафчик Кристиана записку: «Они могут смеяться над нами сколько угодно – мы движемся, они стоят»[12]. С Перниллой Кристиан впервые занимался сексом. Это произошло на вечеринке, так похожей на ту, где год спустя он впервые говорил с Микаэлем.

Но страсти кипели внутри, их надо было сдерживать. Когда трое мигрантов в закутке за спортзалом расправлялись над шведом – двое держали, а третий бил. И когда день спустя четверо шведов расправлялись с мигрантом за киоском, которым владел отец одного из шведов. И когда на очередной вечеринке Кристиан встретил парня со знакомым рисунком на футболке и понял, что обрел в его лице друга и защитника.

И не было никакого внешнего движка, никакого катализатора, который заставлял бы Землю вращаться. Никакого ответа на вопрос «почему?». Просто одно событие следовало из другого, и, оглядываясь назад, ты не видел ничего, кроме беспорядочного переплетения никак не связанных друг с другом причинно-следственных цепочек. И Кристиан начинал понимать, что именно таким образом мы и становимся тем, кто мы есть.

* * *

Следуя полученным инструкциям, он не спускается в метро. Там везде камеры слежения. Вместо этого Кристиан идет на автобус и едет до университета. К месту назначения он продвигается окольными путями, пересаживается с маршрута на маршрут, чтобы не прибыть раньше срока. Мерзнет на остановках. Автобусы трясутся мимо, кашляя бензинными испарениями. Среди водителей нет ни одного шведа. Он минует здание школы «Васа Реал», на стене которой кто-то написал: «Еврейские свиньи» и «1488»[13]. Кристиан спрашивает себя, кто это сделал. На Оденплан обгоняет студенческую процессию во главе с Лючией[14]. Они смеются, от них пахнет спиртным.

Наконец Кристиан сходит с последнего автобуса. Он ждет его там, за углом университетского корпуса. По мере приближения к цели Кристиан все сильней ощущает его присутствие. Вон он стоит, подняв глаза к единственному освещенному окну.

– Всё в порядке? – спрашивает он, даже не оборачиваясь к Кристиану.

– Да.

– Звучит как-то неуверенно.

– Всё в порядке.

– Дай мне его.

Кристиан расстегивает «молнию» на куртке и достает пластиковый пакет. Микаэль берет его у него из рук.

– Что это ты…

– Бери. Поговорим позже.

– Но я…

– Не сегодня. Увидимся завтра.

Микаэль снова поднимает глаза к окну. Свет все еще горит. Секунды томительного ожидания. Мысли проносятся в голове Кристиана стремительным потоком.

– Ну, хорошо, – говорит он, поворачивается и собирается идти.

Снег скрипит под его шагами. Перед глазами светится огромная оранжевая вывеска нефтяной компании «Статойл». Несмотря на машины и людей, вокруг на удивление тихо. В такие вечера возвращаются воспоминания о прошлом. Пятнадцать лет назад им было по пятнадцать. Они двигались вперед, остальные стояли на месте, как поется в известной песне группы «Кент». Кристиан оборачивается на здание, ищет окно, в котором был свет. Не находит. Стена вздымается сплошной черной громадой. И на углу университетского корпуса больше нет Микаэля.

13/12

О Габриэле Бирке много чего рассказывают, но по большей части это выдумки. Что-то вроде свидетельских показаний, которые больше говорят о тех, кто их дает, нежели о деле.

Одни, к примеру, утверждают, что у Бирка напрочь отсутствует обоняние, в то время как другие, напротив, – что он различает запах человеческой слюны. Ходят слухи, что он гей, но при этом живет с какой-то женщиной из рода Гамильтонов. Иные полагают, что перед тем, как идти в армию – где он служил в команде снайперов, отстреливавших парашютистов, – Бирк сменил фамилию, а вообще он отпрыск какого-то древнего дворянского рода. Другие считают его выходцем из нищего предместья, где Габриэля воспитывал папа-одиночка, пивший и избивавший сына чуть ли не каждый день. Что одно время Бирк был женат на женщине из Эстонии, которую вырвал из лап торговцев живым товаром. Что еще во время учебы Бирка держало на примете СЭПО[15], но им так и не удалось его завербовать. Что прошлое Бирка – незаконный бизнес и вообще темный лес.

Ну и так далее… А в результате – никто ничего не знает наверняка. Лично я верю примерно половине всех этих слухов, причем какой именно половине, зависит от Габриэля Бирка и его настроения. Думаю, что все-таки он живет один. Бирк – волк-одиночка. Как и все мы, впрочем. Возможно, именно благодаря этому качеству мы хоть как-то срабатываемся вместе.

Вот и сейчас, не сказав друг другу ни слова, оба направляемся прогуляться в сторону Ванадисвеген, 5. Скользим по ночной столице двумя бесплотными тенями. Сразу за оградительной лентой Бирк останавливается.

– Хммм… Посмотри-ка, – говорит он.

Блевотина, извергнутая из моего желудка меньше часа назад, успела превратиться в ядовитого цвета ледяной кристалл.

– Это твое?

Мы в двух шагах от места преступления. Лгать бессмысленно, Брик тут же возьмет пробу на анализ.

– Да, – отвечаю.

– Ты болен?

– Не знаю, но мне нехорошо. Думаю, все дело в трупе.

Брик наклоняется, всматривается в блевотину. Мне делается не по себе, как будто он разглядывает меня голого.

– А что ты ел?

Почти ничего, в том-то все и дело. Полная потеря аппетита – побочное действие «Собрила». У меня дрожат руки. Я едва держусь на ногах от слабости.

– То же, что и все, – отвечаю.

– Тебе явно нужно менять пищевые привычки, – отзывается Бирк.

* * *

Мы сворачиваем с широкой Свеавеген и вскоре оказываемся перед домом на Ванадисвеген, 5. На часах почти два. Началось тринадцатое декабря.

– Лючия, – говорит Бирк. – Ты поедешь в клинику?

– Нет.

– Но на Рождество-то поедешь?

– Может, заеду ненадолго, не более того.

– Как часто ты туда ходишь? Как часто встречаешься с ним?

– По мере необходимости, – бурчу я.

– Вот возьми. – Бирк протягивает мне упаковку «Стиморол». – Можешь считать это подарком.

Я вытаскиваю из упаковки жвачку. Бирк надевает латексные перчатки, достает ключи из пакета и прикладывает один к замку на воротах. Дверь открывается на удивление легко. Если она и издает какие-нибудь звуки, те тонут в несмолкаемом городском гуле.

– Пятый этаж.

Бирк поднимается по лестнице, читая фамилии жильцов на дверных табличках.

– Еще немного… Нет, оставь себе, – говорит он, когда я хочу вернуть ему оставшуюся жвачку. – Тебе нужней.

* * *

Перед светло-коричневой дверью с табличкой «Хебер» над почтовой щелью мы с Бирком снимаем ботинки. Замок, похоже, не тронут. Никаких признаков того, что его пытались взломать.

– Звонить? – спрашиваю я Бирка.

– Зачем? Он же мертв, – удивляется тот.

– Ну… может, там есть кто-нибудь еще… друг, девушка… любовник, наконец.

– Ты его ботинки видел? – спрашивает Бирк. – Мужчина с такими ботинками точно не гей.

– Ты понял мою мысль, – говорю я.

Он оглядывает дверь на предмет звонка. Звонит. Квартира Хебера не подает признаков жизни. Я осторожно стучу в дверь, три раза. Не дождавшись ответа, Бирк вставляет ключ в замочную скважину.

* * *

Последнее жилище Томаса Хебера представляет собой небольшую двухкомнатную квартиру с высокими потолками. Три стены одной комнаты почти полностью закрыты полками с книгами. В глубине стоит кресло, за ним – торшер. Больше в комнате ничего нет, если не считать картонных коробок, наваленных вдоль единственной открытой стены, – верного свидетельства того, что хозяин квартиры бо`льшую часть времени проводил вне ее стен.

– Как долго он здесь жил? – спрашивает Бирк.

– Два года, если верить Маркстрёму.

– А выглядит так, будто недели две… У меня был бы нервный срыв, увидь я свою комнату такой после двух лет моего в ней проживания. Посмотрим спальню?

Не дождавшись ответа, Бирк идет дальше. Я подхожу к одной из полок. Разглядываю корешки довольно зачитанных книг, склонив голову набок. Преобладающая тематика – социологическая и философская. С краю полки выдвинуты: «Настольная книга активиста», «Руководство по военно-политической блокаде». Я вытаскиваю наугад, пролистываю. Заметки на полях сделаны нечитабельным профессорским почерком. С другого края полки – его докторская диссертация по социологии, в нескольких экземплярах: Studies in the Sociology of Social Movements: Stigma, Status, and Society[16].

Не испытывая особого желания в нее заглядывать, я ставлю книгу на место и прохожу на кухню. Это маленькое квадратное помещение с таким же квадратным деревянным столом и четырьмя стульями. На окнах голубые гардины. На подоконнике пустое вымытое блюдце. Больше ничего – ни цветов, ни лампы.

– Он курил?

– Ничего не могу сказать по этому поводу, – слышу я голос Бирка.

Открываю холодильник. В нем две бутылки крепкого чешского пива, банка соуса тако, сливочное масло и жалкий кусочек сыра, до истечения срока годности которого остается меньше суток.

Прохожу в спальню. Бирк уже там, стоит на коленях перед гардеробом. Он изучает пару ботинок. Внимательно разглядывает шнурки, потом подошвы, нюхает и ставит обратно.

– Ничего? – спрашиваю я.

Габриэль качает головой.

Кровать не застелена. Я нюхаю постельное белье: похоже, оно давно не стирано. На ночном столике возле окна кучей навалены бумаги. Вижу счет за аренду квартиры за декабрь месяц, зарплатную квитанцию из Стокгольмского университета, счет за мобильный телефон. На последнем – номер, который я набираю на своем мобильнике. Механический голос сообщает, что абонент временно недоступен.

– Телефон выключен или находится вне зоны действия сети, – повторяю я Бирку.

– Не ожидал ничего другого, – отзывается он.

Под счетом за телефон – другие бумаги. Я беру их, осторожно разворачиваю.

– Что там? – спрашивает Габриэль.

– Кассовый чек. Одиннадцатого декабря Хебер купил чашку кофе в кафе «Каиро». Расплатился, похоже, картой. Это всё.

– «Каиро», «Каиро»… – повторяет Бирк. – Это ведь совсем рядом с нами, правда?

– На Митисгатан, – читаю я в чеке. – Да, совсем рядом с бункером.

Сую бумажку во внутренний карман, но Бирк все видит.

– Положи на место, – велит он. – Ничего нельзя трогать до прибытия криминалистов.

– Мне свернуть ее как было? – спрашиваю я.

Он закатывает глаза.

Я кладу чек на место, и мы продолжаем осмотр спальни и платяных шкафов.

Все это мало способствует прояснению личности владельца. Точнее сказать, не способствует вообще.

– Думаешь, он планировал вернуться сюда? – спрашиваю я Бирка. – После той встречи, которая была у него на Дёбельнсгатан?

– Я ничего не знаю, – констатирует Бирк, уставя глаза в пол.

– А что думаешь?

– Думаю, что ответ на наш главный вопрос мы здесь не найдем.

Внезапно он присаживается на корточки.

– А это что?.. Следы ботинок… Видишь?

– Откуда? – удивляюсь я. – Мы оставили свою обувь снаружи. Я всегда знал, что ты хороший полицейский, Бирк… Но где следы? Я ничего не вижу.

– Для этого тебе надо присесть рядом со мной.

Я повинуюсь – и сразу же вижу все. Отпечатки массивных ботинок, большего размера, чем мой. В прихожей их множество. Узор на подошве смазан, как будто кто-то подтер его в спешке.

– Похоже, мы их здорово попортили, – замечаю я.

– Не думаю, – возражает Бирк. – Мы передвигались вдоль стен.

– Но это другие следы… Не те, которые я видел за мусорным контейнером на Дёбельнсгатан. Рисунок различается.

– Как мы могли не заметить этого сразу, – сокрушается Бирк.

Потом поднимается, делает несколько шагов в сторону двери – и заливается смехом.

– Это черт знает что…

В комнате Хебера тени падают косо, и свет потолочной лампы отражается от пола. Эта игра света и тени и скрыла от нас отпечатки ботинок – чистая случайность. Бирк снимает следы на мобильный.

– Они еще не просохли, – замечает он. – Нужно срочно вызывать Мауритцон.

– Да, но как этот человек проник в квартиру? – недоумеваю я. – Замок на двери не тронут.

– Наверное, у него были ключи, как у нас, – предполагает Бирк. – Это мог быть и сам Хебер, кто знает, – добавляет он, глядя в мое недоумевающее лицо.

Предположение из разряда тех, что только что высказывались над трупом. Их назначение – связывать воедино очевидные факты.

* * *

Где-то на полпути между Ванадисвеген, 5 и местом преступления на Дёбельнсгатан, на перекрестке, лоб в лоб столкнулись два автомобиля – треск, крики, вой сирен. Ошеломленные, мы наблюдаем происшествие с безопасного расстояния.

– Ты знаешь, – замечает Бирк, – что рвота – проявление абстинентного синдрома после «Собрила»? Если это будет продолжаться, ты не сможешь работать в полиции.

– Со мной всё в порядке, – заверил его я. – Спроси моего психолога.

Бирк хмыкает. В баре неподалеку детский голос поет песенку о рождественском гноме, который непременно вернется.

– Ты когда-нибудь верил в рождественского гнома? – спрашиваю я Габриэля.

– У нас они не водились, – отвечает он.

– А я верил, – вздыхаю я. – Достаточно долго, чтобы расстроиться, когда узнал, что его не существует.

– Ты разрываешь мне сердце, – ухмыляется Бирк.

Мы минуем толпу пьяных мужчин и женщин. Они смеются, что-то кричат.

– Так почему у вас не водились рождественские гномы? – спрашиваю я.

* * *

Утро. По другой стороне улицы движется процессия во главе с Лючией – женщиной моих лет. На детях белые балахоны и красные костюмы рождественских гномов. В руках погасшие свечи, пакеты со сладостями. На спущенных на лоб капюшонах блестит мишура. Не похоже, чтобы они особенно веселились. Город по-прежнему укутан темнотой, хотя давно проснулся – если, конечно, вообще когда-нибудь засыпал. На Хантверкаргатан полно машин. Уличные фонари стоят окутанные облаками выхлопных газов.

На одном из верхних этажей полицейского участка, где располагается «убойный отдел», – мертвая тишина. Если не считать принтера, время от времени с монотонным гудением выплевывающего бумаги, и радиоприемника, который сегодня играет гимны в честь Лючии. В углу топорщит ветки пластиковая елка вполовину человеческого роста. Она увешана золочеными и серебряными наручниками, миниатюрными полицейскими дубинками синего и красного цвета, полосатыми, как сливочная карамель, игрушечными пистолетами и деревянными фигурками констеблей, которые специально для коллег раскрасил ветеран полиции, ныне пенсионер, мастер Скаке. Высоко над окном, у самого потолка, сияет рождественская звезда. Посредине кабинета – письменный стол с компьютером и офисным стулом. Напротив него – кресло в виде скелета, для посетителей. За ним – ряд пустых книжных полок. Здесь все было так с самого начала, и прошло немало дней, прежде чем я обнаружил на деревянной столешнице следы сигаретных ожогов.

На противоположной стене – маленькое квадратное окошечко, сквозь которое в комнату глядит столь же маленький, квадратный кусочек внешнего мира. И снег, который зарядил по новой. Это всё.

На столе – пачка бумаг, исписанных рукой Габриэля Бирка. Это резюме протоколов двух преступлений Томаса Хебера и первые рапорты с Дёбельнсгатан. С момента смерти прошло девять или десять часов, родные Хебера уже оповещены и допрошены. Все это было сделано по телефону, все тем же Бирком. Конспекты допросов передо мной на столе. Последние из них подписаны около половины шестого – деталь, свидетельствующая о том, что нынешней ночью спать Бирку не пришлось.

Свидетельские показания также понемногу поступают и привлекаются к делу, но до сих пор не было ничего, что решающим образом повлияло бы на направление поисков. Руководитель предварительного расследования прокурор Ральф Олауссон мне незнаком, но приклеенная к столу записка повелевает немедленно с ним связаться. Я спрашиваю себя: кто ее написал?

Родители Томаса Хебера буквально убиты известием о смерти единственного сына. Фредрика Юханнессон – судя во всему, его последняя подруга – переживает немногим меньше. При этом, судя по бумагам Бирка, ни ей, ни родителям сообщить следствию нечего. Отец характеризовал Томаса как открытого, общительного человека, окруженного друзьями и любимого коллегами. Однако даже те, в ком можно было бы видеть его ближайших друзей, затруднялись дать ему столь однозначную характеристику.

Томас Хебер читал лекции по социологии в Стокгольмском университете и, по словам матери, числился там на хорошем счету. С девушкой он расстался два года назад, когда заканчивал работу над диссертацией, которая, как можно предположить, и стала причиной их разрыва. Хебер с головой ушел в работу. Фредрика Юханнессон сомневалась, что с тех пор у него с кем-либо были любовные отношения, но не исключала этого. Имен, во всяком случае, она не называла.

Я откладываю рапорты, выхожу из комнаты, едва не повалив елку, и наливаю себе черного кофе из автомата. Пока чашка наполняется, мимо проходят первые коллеги – ранние пташки, бледные, с красными глазами и с сугробиками снега на плечах. Я отворачиваюсь, избегая вступать с ними в беседу. Так повелось с первого дня моего возвращения на службу. В их глазах я – необстрелянный щенок, кисейная барышня, падающая в обморок при виде пистолета.

Больше всего мне хочется сейчас таблетку «Собрила», но я держусь. Спрашиваю себя, когда наконец пройдут это отчаяние и страх. Психолог советовал набраться терпения и выждать, но при этом не рекомендовал ничего конкретного. Мне следовало быть настойчивей, прежде чем мы с ним расстались.

Возвратившись в кабинет, снова берусь за протоколы. Первое преступление Томаса Хебера – нарушение общественного порядка – датируется ноябрем 2001 года, нанесение телесных повреждений – декабрем 2002-го. К протоколам прилагаются материалы судебного заседания.

3 ноября 2001 года неонацисты отмечали очередную годовщину гибели короля Карла XII[17]. Планировалась демонстрация в центре Стокгольма, число участников которой оказалось больше, чем когда-либо. Встречная демонстрация политических сил левого фронта организовывалась Томасом Хебером, молодым социологом и активистом антифашистского сетевого форума AFA, но не получила поддержки со стороны властей. Антифашистам не дали разрешения на проведения акции; в результате демонстрацию AFA полиция разогнала, а на ее участников были наложены большие штрафы.

Спустя год, в декабре 2002-го, собралась другая демонстрация, в Салеме[18], чтобы почтить память Даниэля Вретстрёма[19], молодого парня, убитого группой шведоненавистников-мигрантов. Обычно в это время, когда мирные жители округа подвергаются нешуточной опасности, я стараюсь не бывать в Салеме. Вот и на этот раз о подробностях акции узнал от родителей. «Демонстранты» швыряли в окна куски фанеры, штурмовали на автомобилях закрытые гаражи… В общем, по мере возможности выходные лучше было провести в каком-нибудь другом месте.

Но акция 2002 года, третья по счету с момента убийства семнадцатилетнего Вретстрёма, обернулась настоящей битвой. В самом ее разгаре Томас Хебер ударил пустой бутылкой некоего неонациста. К несчастью, бутылка разбилась о голову жертвы. Была ли она надтреснута или Хебер и в самом деле не рассчитал силу удара – оставалось только догадываться. Прокурор придерживался второго. История получила широкую огласку. Были задействованы криминалисты, но следственная группа так и не пришла к какому-либо определенному выводу. Тем не менее Хеберу дали два года условно, с привлечением к общественным работам.

Грехи молодости? Возможно.

Я поднялся, подошел к окну. Над Стокгольмом занимался рассвет. Мне нужно было с кем-нибудь поговорить, нужно было куда-то двигаться.

* * *

Все началось уже во время нашей первой встречи в клинике Святого Георгия; я и сам не заметил, как втянулся в это необратимо. Я должен был сразу обо всем догадаться, понять, что не случайно ввязался в эту войну, в которой, как я чувствовал, должен потерпеть поражение.

– Завязать не планируешь? – спросил Грим.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… все это. – Он кивнул на тубус с таблетками в моей руке.

Собственно, я и не думал ничего от него прятать.

– Я много думал об этом, – ответил я.

– А Сэм знает?

– Нет.

– А если узнает?

Я вздохнул.

– Понятия не имею, как она отреагирует.

– Хмм…

– Что это значит? – не понял я.

– Ты хочешь вернуться к работе?

– Да.

Грим подался вперед.

– Почему это для тебя так важно? Вернуться к работе, я имею в виду…

– Потому что… – Я задумался. – Я не умею делать ничего другого… не хочу и не могу… Потому больше у меня ничего нет.

– А Сэм? – Он приблизил лицо, глядя мне в глаза. – Разве ее у тебя нет?

– Нет.

– Я полагал, вы вместе…

– Это не так.

Грим кивнул.

– Но ты понимаешь, что не сможешь вернуться в полицию, пока не покончишь со всем этим… или, – он поморщился, и на его лице проступило подобие улыбки времен нашей стародавней дружбы, – пока не убедишь их в том, что покончил… С учетом твоей истории, я имею в виду.

– Не уверен, что у меня это получится.

– А ты пытался?

– Нет.

– Тогда, может, стоит?

– В любом случае это только мое дело. Если я прибегну к помощи со стороны, они могут заметить. И, с учетом моей истории, как ты сказал… меня уволят из полиции. Я не могу так рисковать.

– Тогда действуй один. Тебе предстоит пережить момент истинного освобождения, если получится.

Я вгляделся в его лицо.

– Зачем мы об этом говорим? Единственная причина – твоя очередная попытка ткнуть меня носом в грязь. Потому что это единственный вред, который ты можешь сейчас причинить мне.

– Ты ни черта не понял. – Грим затряс наручниками, цепи на них зазвенели. – Сейчас я с большим удовольствием двинул бы тебе в физиономию, если б мог.

* * *

Парк в окрестностях университета красив и в декабре. А вот Южный корпус оставляет ощущение замаскированной психбольницы. Это девятиэтажное здание, неопределенного, точно застиранного, бледно-голубого оттенка. Я поднимаюсь ко входу в большой компании студентов, пребывающих, судя по всему, в одинаково мрачном настроении. Коридоры поражают тишиной. Молодые люди с тяжелыми рюкзаками встречают меня подозрительными взглядами. У многих в руках – пластиковые чашки с кофе. Стены завешаны политическими плакатами антифашистской демонстрации, поверх которых красноречивые надписи черной краской: «Левые – свиньи!», «Убирайтесь, коммунистические шлюхи!». Последняя, впрочем, перечеркнута. Над ней начертана другая: «Умрите, нацистские свиньи!»

Институт социологии располагается на девятом этаже Южного корпуса. По пути я покупаю чашку кофе – кажется, лишь для того, чтобы хоть что-то держать в руке. В коридоре института светло и тихо, как в какой-нибудь бюрократической конторе. Двери плотно закрыты, кроме одной, за которой сидит директор института префект Марика Францен.

– Лео Юнкер, полиция, – представляюсь я.

Она оборачивается, в глазах – удивление.

– Простите, – спешу добавить.

– Но я…

– Нет, нет… ничего страшного.

Она быстро оглядывает меня с ног до головы. Потом поднимается навстречу, протягивает руку.

– Прошу вас, входите.

Из подключенных к компьютеру динамиков гремит гимн Лючии. Марика Францен небольшого роста, темноволосая. У нее узкое лицо, большие очки и маленький нос картошкой. Смотрится забавно.

– Я должен задать вам несколько вопросов. Речь пойдет о Томасе Хебере. Вы, конечно, знаете, что с ним случилось?

– Да, – отвечает она, прикручивая звук, а потом отключает динамики совсем. Глаза у Марики пронзительные, карие, взгляд сосредоточенный, серьезный. – Я слышала. Это ужасно, я ничего не понимаю… Присаживайтесь, пожалуйста.

В углу комнаты – уютный диванный уголок. Я располагаюсь в одном из кресел. На столе рядом с бумажной кипой стоят бутылка коньяка и две рюмки. На одной из них – следы губной помады.

Подозрительно косясь, Марика убирает бутылку и рюмки в шкаф. Краснеет.

– Расслабились вчера с коллегой, – объясняет она. – У нас было долгое совещание.

– Когда именно было совещание? – спрашиваю я.

– Начали в пять, закончили около восьми.

Она присаживается на край дивана напротив. Смотрит так, будто в любой момент ожидает, что я пролью свой кофе и испорчу ей диван.

– Томас тоже участвовал? – спрашиваю я.

– Оставался до самого конца. Его дверь стояла приоткрытой, и я видела его после заседания.

– Во сколько он ушел?

– Я спросила, не собирается ли он домой; было достаточно поздно. И он ответил, что нет. Якобы у него назначена встреча с кем-то в половине одиннадцатого, поэтому он остается.

– В половине одиннадцатого, – повторил я, вынимая блокнот. – И вам известно с кем?

– Нет. Но, учитывая, что Томас проводил полевые исследования, можно предположить, что это был кто-то из его респондентов.

– Полевые исследования?

– Да. Когда исследователь собирает эмпирический материал, опрашивает людей или проводит наблюдения, мы называем это полевыми исследованиями.

– Что же исследовал Томас?

– Социальные движения.

– Что это?

Марика забрасывает одну ногу поверх другой.

– Это сложное понятие. В любом случае речь идет о неких социальных группах, сетях или организациях, которые занимаются общей деятельностью. То есть в центре внимания группы, не отдельные люди.

– Такие как AFA, например?

– Именно как AFA.

Ее глаза вспыхивают, но в следующий момент Марика зажимает ладонью рот, как будто сказала лишнее. Возможно, просто пытается сосредоточиться.

– Это щекотливая тема, – замечает она. – Социальные движения часто возникают как протест против общественного порядка.

– То есть речь идет о политических группах?

– Не обязательно. Помимо прочего, ответ зависит от того, что понимать под политикой. Что касается Томаса, его интересовали автономные социальные движения: с одной стороны, такие группы, как «Революционный фронт» или AFA, с другой – националистические вроде «Шведского сопротивления».

– То есть «правые» и «левые»…

– Можно сказать и так. Шведский совет по научным исследованиям выделил Томасу деньги на изучение взаимодействия различных социальных движений, в первую очередь с противоположными позициями, то есть конфликтующих.

Страница в моем блокноте все еще чистая. Я «стенографирую»: «Левые – правые», «AFA» – ставлю знак вопроса. Во внутреннем кармане звонит телефон. Я не глядя отменяю вызов. Надеюсь, это не Сэм.

– Хочется спросить, чем все это его так заинтересовало.

– Социальные движения, вы имеете в виду?

– Не совсем. Политические крайности правого и левого толка.

Марика пожимает плечами.

– Томас не делал тайны из своего прошлого… Я о том, что он ведь и сам участвовал когда-то в одном автономном движении. Социологи часто изучают то, что им близко; так или иначе, Томас не был исключением.

– То есть вы знаете о его прошлом в AFA?

– Разумеется. Скажу больше: мне известно, что Томас был осужден за нанесение телесных повреждений и нарушение общественного порядка. Об этом два раза в год мне напоминают письма его «поклонников».

– Что за письма?

– На наш мейл пишут нацисты, расисты и интернет-тролли всех мастей.

Вот оно, забрезжило наконец. Или…

– Расскажите о письмах.

– Вы понимаете, – Марика всплеснула руками, – что в этом нет ничего удивительного. Социологи часто ставят себя в щекотливое положение, когда занимаются политически ангажированными проблемами. Такие письма получают многие. Разумеется, мы принимаем меры – пишем заявления в полицию и тому подобное. Но после Брейвика и Утёйи[20], собственно, после того как «Шведские демократы» вошли в риксдаг, противостояние «правых» и «левых» заметно обострилось.

– Когда вы их получали?

– В последний раз где-то в начале осени, но бывало и раньше. При всем понимании, насколько это серьезно, что мы могли сделать? Только переправить их в отдел безопасности, который, в свою очередь, связывался с вами. Что и делали…

– То есть эти письма были от нацистов, расистов и… как вы их там назвали… – я заглянул в блокнот, – интернет-троллей?

– В случае Томаса – да, насколько я понимаю. Конкретные отправители так и не были установлены.

– От нарушителя общественного порядка до социолога… – задумчиво повторил я. – Похоже, с возрастом он поменял политические убеждения.

– Томас оставался на стороне левых, насколько мне известно. Разве что перестал верить в действенность публичных акций. Думаю, он просто стал старше.

– Стал старше?

– Да; иногда одного этого достаточно, чтобы человек изменился. Думаю, Томас просто пытался понять себя прежнего.

– Он все еще был членом этого… AFA?

– Не могу сказать вам этого… Честно говоря, не думаю.

Она взглянула на меня испуганно-удивленно, будто увидела вдруг нарисовавшееся за моей спиной чудовище.

– Его что, действительно убили?

– Да.

– И вы не знаете, кто это сделал?

– Нет, пока не знаем. Пытаемся понять. – Последнюю фразу я проговорил почти по слогам. – Каким он был в последние дни жизни, можете рассказать? Каких-нибудь изменений не заметили?

Она задумалась, скользнув взглядом по корешкам книг на полке.

– Нет, ничего такого…

– Чем он занимался вчера днем?

– Он появился здесь после совещания в девять. Я была на кухне, он пришел позже. Потом сидел у себя в кабинете. Думаю, расшифровывал интервью. Когда я уходила домой, он все еще оставался. Сказал, что у него назначена встреча в половине одиннадцатого.

– С кем – вы не знаете? – на всякий случай переспросил я.

– Нет, как я уже сказала – ни малейшего понятия… Днем, правда, он гулял… с Келе Вальдецем, приятелем. Они часто гуляли вместе в окрестностях университета.

– Каким он был, Томас? Были ли у него друзья, родственники, о которых он говорил?

– Томас был… одиночка. Когда он пришел к нам, у него была девушка. Они расстались. Потом появилась другая, но тоже ненадолго. Его лучшими друзьями оставались коллеги, прежде всего Келе Вальдец. Не думаю, что его успели известить… – Она замолчала. – Келе, я имею в виду…

– Его известили, – возразил я, заглянув в блокнот. – Тем не менее мне хотелось бы переговорить с ним.

* * *

Каждого из нас кто-нибудь да оплачет. Грим часто повторял это, когда в Салеме пропадал кто-нибудь из наших и никому как будто не было до этого дела. Когда умирает человек, непременно найдется кто-то, кто не захочет его отпускать. И он будет мучиться по ночам бессонницей, бродить по улицам, где любил гулять ушедший, и перебирать его вещи в гардеробе. Я спрашиваю себя: кто этот человек в случае Томаса Хебера?

За окнами кабинета Марики Францен перестал падать снег. Город тих, каким он бывает, когда на него смотришь со стороны.

* * *

Вальдец еще не появился, и кабинет Хебера я занимаю первым. Он вполовину меньше кабинета Марики Францен, но оборудован не хуже иной квартиры; не хватает разве что плиты и туалета, чтобы можно было поселиться здесь насовсем. Одна стена полностью закрыта книжными полками. Вдоль другой стоят диван и зажатый им в углу широкий письменный стол. На диване подушка и плед. На столе, среди книг и бумажных кип, – компьютер с клавиатурой, принтер и телефон модели восьмидесятых годов.

На двери на крюке висит галстук, похожий на узкий черный язык, и пиджак. Там же – бадминтонные ракетки в чехле. Я шарю в карманах пиджака – ничего.

Над столом заключенный в рамку диплом, удостоверяющий, что работа Томаса Хебера была признана научным сообществом факультета диссертацией года. Рядом – другое свидетельство, о том, что статья Хебера была отмечена Социологическим обществом как лучшее исследование среди молодых социологов. Статья была опубликована в «Британском журнале социологии» и называлась «Некоторые замечания по поводу отношений между «инсайдерами» и «аутсайдерами» в общественных движениях».

Восходящая звезда, можно сказать. Угасшая на взлете.

Я опускаюсь в кресло, нажимаю кнопку – не тут-то было. Компьютер включается, но система требует пароль. Несколько секунд недоуменно глазею на монитор, потом поднимаю трубку и набираю номер службы технической поддержки, нацарапанный на бумажке рядом с телефоном.

– Мне нужен ваш персональный номер, – монотонно отвечает мужской голос в трубке.

– Мой персональный номер?

– Я должен быть уверен, что вы действительно из полиции.

– А как вы можете быть уверены, что я не дам вам чужой персональный номер?

Мужчина на том конце провода вздыхает, как будто ему приходится выслушивать подобные возражения по сто раз на дню.

– Мне нужен ваш персональный номер, – повторяет он.

* * *

Рабочий стол Хебера пестрит разнообразными папками и документами. Я кликаю наугад. В одних – наброски и черновики статей, в других – учебное расписание, планы выступлений на совещаниях и тому подобная информация, ознакомившись с которой даже полицейский возблагодарит Господа за то, что тот не сделал его академиком.

Одна из папок, помеченная буквой F, содержит другую, озаглавленную Fält[21], в которой я обнаруживаю множество документов. Один представляет собой столбик чисел, от 1580 до 1602, напротив некоторых стоят аббревиатуры: AFA, RF, FF, P, SM, RAF-S, RAF-V и тому подобные. «Это список тех, у кого он брал интервью», – догадываюсь я, а аббревиатуры – названия организаций, которые представляли эти люди. Другой документ озаглавлен как LOGG[22], я открываю его – и по позвоночнику пробегает вибрирующий холодок.

Очевидно, это его дневник. Первые записи в нем – почти двухлетней давности. Тогда Хебер только запустил проект, над которым работал до самой смерти. В документе пятьдесят четыре страницы, последняя запись датирована двенадцатым декабря, то есть вчерашним днем. Я вглядываюсь в текст:


12/12

Встречаюсь с 1599. Возможно, расскажу, что слышал. Хотя пока не знаю. Место встречи все то же, 2230. Я слишком нервничаю, сегодня сделал не так много.


Кликаю на список в предыдущей папке. Напротив 1599 – аббревиатура RAF-S. Я представляю себе, как этот 1599 всаживает нож в спину Хебера, явившегося в условленное место. Интересно, это он или она? Или нет, что-то здесь не стыкуется… Что-то настораживает меня в этой версии. Это все равно как надеть свитер наизнанку: тепло, но что-то не так.

1599, респондент Хебера. Это он появился там первый и ждал социолога за зеленым мусорным контейнером. Потом пришел Хебер, огляделся. И только после этого от погруженного в сумрак переулка отделилась тень третьего, который всадил в Хебера нож.

Что же получается, 1599 заманил социолога в ловушку? Возможно. Сколько же времени прошло между появлением во внутреннем дворе Хебера и убийством? Секунда? Минута? Успел ли социолог перекинуться с 1599 хотя бы парой фраз? Возможно… хотя, по всей видимости, нет. И зачем 1599 позвонил в полицию, если, конечно, это был он? Почему Хебер так нервничал, что он такое услышал? Кто проник потом в его квартиру и оставил столь примечательные следы? Наконец, когда это произошло, до убийства или после?

Каждый из этих вопросов подобен лабиринту. По мере приближения к предполагаемому ответу число версий множится, и мне приходится начинать сначала. Мне нужно переговорить с Бирком, он куда лучший аналитик.

Я посылаю на печать список респондентов и дневник, и то и другое в двух экземплярах. Пока принтер выплевывает бумаги, еще раз вглядываюсь в столбики чисел и аббревиатур. Беру 1599 в кружок.

* * *

Уже перед самым открытием Оскар Сведенхаг понял: что-то не так. Он вошел в кафе «Каиро» через служебный вход, зажег тусклые светильники на потолке и, петляя между столиками, приблизился к барной стойке. Поставил рюкзак на пол, насвистывая, отложил ключи в сторону. Подготовил кофемашину, проверил запас продуктов на день.

Только за несколько минут до открытия Оскар почувствовал, что по залу гуляет сквозняк. Дверь на улицу для посетителей оказалась незапертой. Ручка висела, как будто замок взломали.

Он оглянулся на барную стойку – и там определенно что-то было не так. Но что? Оскар понял это, взглянув на ящик для ножей с выступающей черной рукояткой. Одного ножа не было на месте.

Потом обнаружилось, что из кассы пропали деньги.

Звонить в полицию – вот первое, что пришло бы в голову любому на его месте. Только не Оскару Сведенхагу, предпочитавшему воздерживаться от скоропалительных поступков.

Но насвистывать он перестал.

* * *

Келе Вальдец сидит в своей комнате, склонившись над столом, и читает текст. Темные кудри падают на лицо. На нем черная куртка и такие же черные джинсы, как будто торжества по случаю Дня святой Лючии включают похороны.

Последнее, впрочем, вполне уместно. Я прокашливаюсь – он поднимает глаза. В первую секунду его взгляд шокирует меня.

– Доброе утро, – произносит Келе, снимая очки в черной оправе. – Чем могу служить?

– Я из полиции.

– Из полиции? – переспрашивает Вальдец, поднимая одну бровь, так что на лбу образуется морщина. – И в чем же дело?

* * *

Известие о смерти коллеги он воспринял как и следовало ожидать. Голос Келе звучит механически пусто и глухо, как у человека, пережившего серьезное душевное потрясение. Келе Вальдец подтвердил, что вчера они с Хебером прогуливались в окрестностях университета.

– Как он выглядел во время прогулки? Ничего подозрительного не заметили?

– Я… я не знаю… Пожалуй, да. Он выглядел каким-то… обеспокоенным, что ли. Нервным, если вы меня понимаете.

– Кажется, понимаю. – Я киваю. – И все-таки…

– Отвечал как-то уж очень односложно… Как будто мыслями был совсем в другом месте. Я так и не понял, с чем это было связано. Возможно, с работой.

– Вы его об этом не спросили?

– Нет. А что, должен был?

В его глазах блеснула надежда, как будто отрицательный ответ с моей стороны облегчил бы его ношу. Последнее крайне редко происходит на полицейских допросах, преследующих совсем другие цели.

– Нет, – отвечаю я тем не менее, – я так не думаю. Не показалось ли вам, что Томасу Хеберу угрожает опасность?

– То, что ему угрожала опасность, чувствовал не только я. – Келе кивает. – Особенно после бойни на Утёйе. Тогда Томас только закончил свою диссертацию – и сразу оказался в центре внимания, в том числе экстремистов. Журналисты брали у него интервью, он участвовал в дебатах на телевидении. Он стал, так сказать, публичной персоной, а значит, опасен. «Правые» знали его еще со времен AFA, если вы в курсе.

– Я в курсе. Но из того, что я знаю, не совсем понятно, как все могло зайти так далеко… Я имею в виду убийство.

– Я и не говорю, что они его убили. Вы спрашиваете, не угрожала ли Томасу опасность.

– И все-таки, как вы считаете, эти группировки могли пойти на убийство?

– «Правые», вы имеете в виду?

– Да, именно.

Келе складывает руки на груди. Его голос звучит все так же механически, но взгляд оживает, в глазах появляется блеск.

– Нет, я так не думаю. Но вам следует расспросить об этом кого-нибудь другого. Я слишком плохо их знаю.

Я выкладываю на стол LOGG-документ, протягиваю ему.

– Вот что я нашел в его компьютере. Взгляните, особенно на последнюю фразу. Я затрудняюсь ее истолковать.

Келе просматривает первую страницу, поднимает глаза.

– Какое вы имели право это читать? У вас есть разрешение на взлом его компьютера?

– Когда человек умирает такой смертью, как Хебер, рано или поздно у нас появляется разрешение на все, что нам нужно.

– Эти заметки касаются его полевых исследований, это дневник ученого. Можете предъявить мне письменное разрешение?

– Я предъявлю его вам в самое ближайшее время, не волнуйтесь. Но для начала взгляните на последнюю страницу.

Келе нехотя пролистывает документ, читает запись от 12 декабря.

– Этот пятнадцать девяносто девять, должно быть, один из его респондентов, – замечает он, осторожно касаясь бумаги кончиком пальца.

– Похоже, он не просто респондент. И эта запись отличается от остальных, уж слишком эмоциональна.

Келе поднимает на меня глаза.

– Я понятия не имею, что бы это значило. – Он откладывает документ, выглядит расстроенным. – Это личный дневник, у меня нет никакого желания читать его. У вас есть копии?

– Нет, – отвечаю я.

* * *

Счастливой Лючии.

В лифте, поднимаясь к себе в «убойный отдел», я читаю эсэмэску от Грима.

Пишу ответ:

Не думал, что они оставили тебе мобильник.

Новое сообщение поступает тут же, как будто Грим с мобильником в руке только и ждет от меня весточки. Возможно, так оно и есть: таким, как он, заниматься в клинике Святого Георгия особенно нечем.

Они не оставили, – пишет он. – Я его выкрал.

Смеюсь про себя. Потом звоню в психиатрическое отделение больницы Святого Георгия и советую им как следует просмотреть личные вещи пациента из двадцать второй палаты.

– И еще одно, – добавляю я под конец. – Ничего не буду иметь против того, чтобы пациент знал, кто именно на него настучал.

* * *

В одной из многочисленных комнат для совещаний сидят Бирк, Олауссон и Мауритцон. Последняя – с чашкой дымящегося кофе, который как будто только и не дает ей провалиться в сон.

– У меня двое внуков, – говорит она, – одному два года, другому пять. Когда дочь не справляется, я беру их себе. Их привезут утром, а я ведь почти не спала.

– Мне жаль тебя, – прикрыв глаза, вздыхает Олауссон.

Прокурор Ральф Олауссон нескладный и долговязый. Когда он вздыхает, в носу у него что-то свистит. Он ходит в мятом костюме. Стоит Олауссону ослабить галстук и расстегнуть верхнюю пуговицу, как под рубахой мелькает красный рубец – край здоровенного шрама на груди.

– Когда подойдут остальные? – спрашиваю я.

– Какие остальные?

– Это что, вся наша команда? Нас должно быть больше как минимум на порядок.

– Пока все, что есть, – меланхолично замечает Олауссон.

– Но ты ведь набираешь людей? Мы не можем вести расследование втроем.

Ральф пожимает плечами. Потом переводит взгляд на свои руки, как будто на текущий момент они для него – самое интересное, что есть в этой комнате.

– Ну… думаю, начнем.

* * *

За полчаса мы прошлись по всему, что известно о смерти Томаса Хебера. Показания других свидетелей подтвердили то, что рассказал мне мальчик Йон Тюрелль. Сначала во дворе появился Томас Хебер, потом еще один человек, предположительно убийца. Последний удалился с места преступления раньше, чем третий, который прятался за мусорным контейнером. Когда же этот третий появился во дворе – неизвестно, потому что этого никто не видел.

Таксист, остановившийся на противоположной стороне Дёбельнсгатан, видел, как два человека выходили с заднего двора, но не вместе. Судя по его показаниям, оба покинули место преступления почти сразу после того, как было совершено убийство. В одной из квартир с окнами на Дёбельнсгатан страдающая бессонницей дама шестидесяти семи лет поливала цветы. Она видела то же, что и таксист. При этом ни она, ни он не смогли дать более детального описания произошедшему, чем это сделал Йон Тюрелль.

– Ему шесть лет, – задумчиво повторяет Бирк. – Нашему главному свидетелю шесть лет.

– Тем не менее картина событий более-менее восстановлена, – замечает Олауссон.

– Так-то то оно так… – возражаю я. – Но в этой картине полно неясностей.

– Что ж, – замечает Олауссон, – со временем все должно проясниться.

– То есть?

Олауссон обводит наш круг глазами. Лицо его будто оживает.

– По мере того как вы будете продвигаться в своей работе, – поясняет он.

– Но для этого нам нужны люди, – настаивает Бирк.

– Посмотрю, что можно для этого сделать.

Олауссон слабо улыбается. Вопрос можно считать закрытым.

– Думаю, что тот, кто стоял за контейнерами, пробыл там не больше пары минут, – замечает Мауритцон, как будто только для того, чтобы не уснуть. – Об этом свидетельствуют следы на снегу. Их не так много. Кроме того, с большой долей вероятности это была женщина. Тридцать восьмой размер – сколько мужчин носят такую обувь?

– Возможно, я кое-что о нем уже знаю, – встреваю я и вкратце рассказываю о визите к Марике Францен, об исследовательском проекте Хереба и мейлах, которые приходили на электронные адреса института социологии.

– На нем лица не было в последние часы накануне смерти, – добавляю я. – А респондент пятнадцать девяносто девять, вероятно, и есть тот человек, с которым Хебер должен был встретиться на заднем дворе.

Теперь все упирается в дневник Хебера и «полевые исследования».

– Он как будто узнал что-то и сомневался, стоит ли сообщать об этом респонденту пятнадцать девяносто девять. Лично я понятия не имею о том, что это может быть, но, судя по всему, это нечто для нас крайне важное. Я не успел прочитать все, его дневник при мне.

– То есть ты оставил его там, – подает голос Бирк, не поднимая глаз от своего блокнота.

– Да.

– Но ты ведь снял копии?

– Нет.

Олауссон переводит взгляд за окно, глаза по-прежнему полуприкрыты. Мобильник лежит на столе, рядом с папкой, где собраны материалы расследования. Мауритцен просит передать ей папку.

– Вот здесь мы кое-что обнаружили, – говорит она. – В сотне метрах от тела, на Дёбельнсгатан.

Она вытаскивает конверт, протягивает Олауссону. Тот удивленно пялится на снимки.

– Блевотина, – констатирует он.

– Да. Мы послали на анализ пробы. Результаты еще не готовы.

– Боюсь, это мое, – спешно встреваю я.

– Твое?

Мауритцон несколько раз переводит взгляд то на меня, то на снимки.

– Похоже, не слишком удачно поужинал, – объясняю я. – А тут еще этот труп… В общем, мне было плохо.

Олауссон недовольно хмыкает.

– Прошу прощения, я должен был сообщить об этом сразу, – добавляю я.

– Как давно ты вышел на работу?

– То есть?

– Я просто спросил. – Олауссон поднимает на меня глаза.

– Сегодня тринадцатый день.

– Понятно. – Он вздыхает.

– Что понятно?

– Ничего. Я же сказал: просто спросил.

Он улыбается, кладет фотографии на стол. Я спрашиваю себя, откуда у него этот шрам на груди. И еще не играет ли он со мной в кошки-мышки и вообще насколько легко он распознает вранье.

– Тогда все это нам не нужно, – делает вывод Мауритцон и убирает снимки в карман.

Папка снова переходит к Олауссону.

Бирк избегает смотреть и на меня, и на него.

Они похожи на заговорщиков, и я догадываюсь, что Олауссон все знает.

Я чувствую, как моя спина покрывается потом. Ладони становятся влажными.

– Отпечатки обуви в квартире Хебера. – Я поворачиваюсь к Мауритцон: – Мы работаем с квартирой. Криминалисты должны закончить все уже сегодня. Но там, похоже… ничего нет, кроме этих отпечатков. С большой долей вероятности это не тот человек, который стоял за контейнером на Дёбельнсгатан и не сам Хебер. Тот, кто побывал в квартире убитого, носил обувь сорок четвертого размера.

– Убийца вполне мог переобуться, – возражает Олауссон.

– Да, конечно. – Мауритцон стучит по столу костяшками пальцев, и я спрашиваю себя, делает ли она так всегда, когда раздражена. – Но насколько часто убийцы меняют ботинки с тридцать восьмого размера на сорок четвертый?.. В любом случае отпечатки обуви сами по себе бесполезны.

– А что с его мобильником? – спрашиваю я.

– Все еще не найден. – Бирк пролистывает свои бумаги. – Последний исходящий звонок с мобильника Хебера зарегистрирован возле университета, предположительно от получаса до сорока пяти минут до смерти. Но с кем он разговаривал, установить таким образом невозможно. Нам нужен список звонков, чем скорей, тем лучше. Мы вряд ли получим его раньше завтрашнего вечера. В настоящий момент телефон Хебера предположительно отключен. Если он, конечно, не покоится на дне озера Меларен.

– Мы должны найти его, где бы он ни был, – резюмирует Олауссон и поворачивается ко мне. – Так что ты там говорил насчет респондента пятнадцать семьдесят девять?

– Пятнадцать девяносто девять, – поправляю я.

– Хорошо, пусть так, – соглашается Олауссон. – Он ведь вполне может быть убийцей?

– Не думаю, – возражаю я.

– Почему?

– Кое-что не стыкуется.

– Он имеет в виду направление удара, – поясняет Мауритцон. – Если Хебер ждал респондента пятнадцать девяносто девять и явился на встречу раньше его, то вряд ли стоял бы спиной к переулку. Логичнее было бы предположить, что он смотрел в ту сторону, откуда должен был появиться пятнадцать девяносто девять, согласитесь. Если же Хебер вошел во двор позже пятнадцать девяносто девять, тем более маловероятно, что он повернулся к нему задом.

Мобильник Олауссона сигналит. Имя, высветившееся на дисплее, начинается с буквы Г – вот и все, что я успеваю заметить.

– Звучит разумно, – резюмирует Олауссон. – Что ж, будем над этим работать. И выясните, что же такого узнал Хебер. Или… – Он встряхивается и поднимается со стула. – Действуйте, у меня своя работа.

Олауссон захлопывает папку и выходит из комнаты совещаний с ней и прижатым к уху мобильником.

– Он даже не взглянул! – шепотом восклицает Мауритцон. – Я потратила на этот протокол несколько часов.

Бирк, бывший на удивление молчаливым во время совещания, переводит взгляд то на меня, то на Мауритцон, то на стул, словно ошарашенный внезапным уходом Олауссона.

– Чертов идиот, – резюмирует он.

Я поднимаюсь.

– Куда ты? – спрашивает Бирк.

– Так… почитаю немного.

– Копии, которые ты так и не снял?

– Что-то вроде того.

Бирк косится на Мауритцон, как будто только из опасения, что она уснет.

– Сумасшедший дом, – ворчит он.

* * *

Подкрепившись двумя чашками кофе, я устраиваюсь в своем кабинете с «полевыми заметками» Хебера. Фигура убитого социолога стоит у меня перед глазами темной тенью, которую я прогоняю, пытаясь сосредоточиться на чтении.

В первых записях чувствуется его неуверенность. Хебер будто движется ощупью. Он намечает возможные направления работы, оперируя терминами, смысл которых не вполне мне ясен.

В январе Хебер налаживает контакты с представителями автономных движений и начинает «полевые исследования». Вот и все, что касается января.

Первые респонденты почему-то обозначены как 1580 и 1581, третий – 1582 и так далее. Хебер пишет, что работает интенсивно, берет по многу интервью в день. Но это пробные интервью, методика, направление исследования только вырабатываются. Собственно, первые «полевые заметки» появляются только в марте месяце.


13/3

После интервью в «Каиро» я попросил 1598 порекомендовать мне кого-нибудь, с кем еще стоило бы поговорить. Он предложил одного человека из RAFа. Контактной информации не предоставил, сказал, что таковой просто не имеется. Но выйти на этого человека несложно, если навести справки в известных кругах. Непременно займусь этим после того, как дочитаю студенческие работы. Надеюсь заполучить таким образом респондента 1599.

Я задумался. С этим 1599 не все так просто. Похоже, это не совсем обычный респондент. Но у него (или нее?) своя сеть контактов – значит, не все так безнадежно. Хеберу, во всяком случае, был нужен человек для опроса – не более.

Три дня спустя ему повезло.


16/3

Контакт с 1599 установлен. Последние несколько дней я только и занимался тем, что искал ее. 1599 не имеет ни постоянного жилья, ни работы – ничего. Не думаю, что она от кого-то скрывается, просто предпочитает такой образ жизни. Так или иначе, она согласилась. Завтра мы встречаемся в студии.


Итак, это женщина. Запись от 17 марта отсутствует. Заметка о встрече с 1599 датирована восемнадцатым числом. И она совсем короткая.


18/3

Респондентка 1599 припозднилась, но не разочаровала. Она вдохновляет меня на новые идеи. С другой стороны, подтвердилось кое-что сказанное другими IP. Надеюсь, наша беседа не окончена, мне нужно встретиться с ней по крайней мере еще раз.


Далее 1599 пропадает из дневника почти на полгода. Во всяком случае, прямых упоминаний о ней нет. Но после беседы с ней тон заметок меняется. С одной стороны, становится уверенней, как будто Хебер определяется наконец с направлением работы. С другой – все чаще мелькают фразы, прямого отношения к исследованию не имеющие. В конце очередной заметки Хебер выражает намерение «на время забыть о проекте». Сходить куда-нибудь поесть с коллегами, поучаствовать в дебатах, наконец заняться студентами. Он планирует читать лекции политикам и активистам общественных движений. Последнее может вдохновить на новые идеи касательно работы. Время от времени Хебер замечает с сожалением, что коллеги никак не могут забыть о его политическом прошлом, от которого сам он давно отрекся.


15/6

Двенадцатая годовщина беспорядков в Гётеборге. Чему они могут научить нас, стокгольмцев? Я прочитал об этом серию лекций. Как всегда, для студентов, политиков, представителей власти. И, как всегда, аудиторию больше интересовало мое политическое прошлое, нежели научные изыскания. Чертов Антифашистский фронт… Когда я наконец развяжусь с ним! Я спрашиваю себя, насколько все это сейчас важно для меня и моей работы. Что бы сказали об этом мои респонденты? Что сказала бы 1599?


Теперь я отчетливо представляю себе Хебера. Вот он стоит, повернувшись лицом к востоку, где-то на Биргерярлсгатан или Васагатан, где здания – безликие великаны из стекла и бетона. Лето. Жара. Солнце светит ему в спину. Мимо течет сплошной автомобильный поток. Потом он разворачивается к солнцу, и я наконец вижу его лицо. Теперь Томас Хебер не просто силуэт, он человек.

Каждого из нас кто-нибудь да оплачет.

В следующий раз она упоминается только в ноябрьских записях.


25/11

Есть много такого, что мне следовало бы записать, чтобы не забыть, но я не уверен, что могу доверить это бумаге. С другой стороны, могу ли я настолько доверять своей голове, чтобы держать это только в ней?

1599 наконец объявилась. Некоторое время я ее сторонился (интересно, заметила ли она это?), потому что так дальше продолжаться не может. Все это слишком рискованно. С другой стороны, что-то в ней меня восхищает. Она спросила, почему я не связался с ней, как обещал, и я не нашел лучшего ответа, кроме как извиниться перед ней.

«Нам надо встретиться», – сказала она. «Не возражаю, – ответил я. – Только зачем?» «Увидишь», – и дала отбой.


Последующие записи умалчивают о том, что же такого сказала 1599 Хеберу. Напрасно я листал страницы. В следующий раз 1599 упоминалась неделю спустя, и то мимоходом.


5/12

Не слишком ли я ей доверяю? Я полагаюсь на свою интуицию, но это полное сумасшествие. Это не может быть правдой. Она советует поговорить с Х. Попробую на него выйти.


Мало-помалу я приближаюсь к концу. Перед последней записью накануне встречи на заднем дворе 1599 упоминается всего несколько раз.


7/12

1599. Наплевать на все этические принципы и обратиться в полицию – чем не выход? Пытался добраться до Х – безуспешно.


Я пробегаю глазами следующую запись – и по спине пробегает холодок.


7/12 (продолжение)

Послеобеденное интервью с 1601 меня просто ошеломило. Респондент не разрешил мне пользоваться диктофоном, пришлось прибегнуть к помощи шариковой ручки. Где-то в середине беседы он спросил, дошли ли до меня последние сплетни. «Нет», – ответил я. Я думал, он повторит то, что уже рассказала мне 1599, но ошибся.

Блокнот не при мне, поэтому воспроизвожу нашу беседу по памяти. За точность цитирования не ручаюсь.

Я: То есть ты полагаешь, что кто-то может пойти на это?

1601: Да.

Я: Но почему?

1601: Потому что чаша терпения переполнена, ненависть бьет ключом. Их предали – вот как они это понимают. Разве этого недостаточно?

Я: Возможно. Но зайти так далеко… Согласись, звучит ужасно.

1601 (пожимает плечами):…

Я: Ты можешь помешать этому?

1601: Не рискну. Больше мне сказать тебе нечего, потому что никому не известно, где и когда это будет. Я и так наболтал достаточно. И потом, если кто-нибудь…

Я: Никто, это я тебе обещаю.

1601 (после долгой паузы): Я знаю, кто должен это сделать.

Он дал мне координаты. С этим человеком я должен был связаться при первой возможности, но не решаюсь ни звонить, ни писать на электронную почту. Сомневаюсь, что он ответит, если узнает, что это я.


Следующая запись датирована двумя днями позже. Речь идет все о том же 1601, но Хебер уж очень расплывчат в формулировках.


9/12

Я вышел на него. Уговаривал встретиться, поговорить – безуспешно. Не знаю, что делать.

10/12

1599 говорит одно, 1601 – другое. Я не знаю, кому верить. Может, обоим? Времени на собственные разыскания нет, остается полиция. Обратись я туда, нарушу нашу договоренность с 1599. Я не могу этого сделать. Между тем Х все так же недоступен.


11/12

Наконец я встретился с Х, в кафе «Каиро». Поджидая его в углу с чашкой кофе, засомневался, насколько могу ему доверять. Мне страшно оставаться одному, все слишком серьезно. Я не знаю, какой из двух сценариев верен и насколько широк круг посвященных.


11/12 (продолжение)

Х появился спустя час. Я отвел его в угол и рассказал все. Имен не называл из этических соображений. Я хотел видеть его реакцию.

Сценарий 1599 ему известен, я понял это сразу. Но, выслушав его в моем изложении, он оторопел. Из этических соображений я не назвал имени исполнителя, только их цель. Я спросил, может ли он проверить эту информацию. Я нервничал. Меня мучил стыд – ведь я нарушил договор о неразглашении, по крайней мере в отношении 1601. Я ведь обещал – никому. Х оставил мой вопрос без ответа. Просто покинул кафе.


12/12

Встречаюсь с 1599. Возможно, расскажу, что слышал. Хотя пока не знаю. Место встречи все то же, 2230. Я слишком нервничаю, сегодня сделал не так много.


Я беру список респондентов. В нем две колонки. Каждому номеру соответствует аббревиатура организации, которую он представляет, но напротив 1601 стоит прочерк. Что бы это значило? Другой вопрос: кто такой Х? Совсем не обязательно один из его респондентов; может, просто завсегдатай кафе «Каиро»… В противном случае у него тоже был бы номер. Похоже, Х. – это инициал или первая буква фамилии.

* * *

Стук в дверь – Бирк. Входит, не дождавшись разрешения. Я спешно беру с полки первую попавшуюся книгу, кладу на распечатку и демонстративно погружаюсь в чтение.

– Занят?

– Сейчас собираюсь идти.

– Решил просветиться? – Бирк косится на увесистый том. – «Каталогизация доказательств в вычислительно-аналитических машинах, издание 1980 года, исправленное и дополненное»… Ностальгируешь?

Я мычу в ответ что-то неопределенное.

– Тебя, поди, в восьмидесятом году и на свете не было.

Бирк вытаскивает деревянный стул. Садится. Вздыхает, опустив широкие плечи.

– Олауссон, – наконец произносит он. – Нам нужно о нем поговорить.

– Хорошо. – Я поднимаю голову.

– После совещания я пошел в буфет, но ты ведь знаешь, какие у нас тонкие стены… В туалете кто-то разговаривал по мобильному. Он пустил струю из крана, чтобы не было так слышно.

– Ну?

Бирк вздыхает.

– Собственно, слышал я не так много, только самый конец. «Я только с совещания, – говорил мужской голос. – Один из них, Барк, что ли, не представляет проблемы. Речь о другом. И я думаю, что тот, другой, и есть самое слабое звено в цепи». После этого он замолчал и прикрутил воду.

– Барк, – повторил я, чувствуя, как дергаются уголки губ, словно в невольной усмешке. – Звучит лучше, чем «Бирк».

Похоже, шутка не показалась ему удачной.

– То есть ты не представляешь для него проблемы. Он так сказал?

– Именно так. И то, что насчет тебя он не так уверен. Он считает тебя слабым звеном… Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять после этого, кто это «он».

– Но я чист… Я спокоен.

– Нет, ты не спокоен.

– Но…

Бирк вздыхает.

– Он наш начальник, – поясняет он. – О каких проблемах он говорит?.. И почему не дает больше людей?

– Бог его знает. Может, он ждет, что управление лена или даже государственное полицейское управление в скором времени возьмет дело в свои руки, и просто не хочет отвлекать людей, которые сейчас заняты другими расследованиями. Или же у него действительно больше никого нет.

Бирк проводит ладонью по волосам, зевает, несколько раз моргает на лампу.

– Мне показалось, ты должен это знать, – говорит он. – Держи ухо востро. С Олауссоном что-то не так. С этим расследованием вообще что-то не так.

Он поднимается, пялится на стул. Корчит оскорбленную гримасу.

– Черт… что за рухлядь?.. Если узнаешь что новое об этом… пятнадцать девяносто девять, – Бирк кивает на раскрытый поверх распечатки том, – звони мне.

Я захлопываю «Каталогизацию доказательств».

– Думаю прогуляться в «Каиро». Помнишь, мы нашли в квартире квитанцию из кафе? Оно упоминается и в других бумагах, с которых я не снял копий.

– Отлично.

– Не хочешь составить мне компанию?

На мгновение я прикрываю глаза. Представляю себе, как появляюсь в дверях кафе в компании такого матерого полицейского волка, как Бирк. Чем это может быть чревато?

– Занят. – Бирк размахивает перед моим носом мобильником. – Вскрытие Хебера.

– Приходи, как освободишься.

– Только без глупостей там, в «Каиро», – напутствует Бирк.

Что ж, я всегда верен своим привычкам.

* * *

Митисгатан – узенькая улочка длиной всего в один квартал. Напротив меня в снежном тумане сгрудились старые пятиэтажки. Я ступаю на пешеходный переход, не вынимая рук из карманов. Мерзну.

Упираюсь в темно-зеленую дверь вровень с мостовой. Она настолько обшарпана и безлика, что можно подумать, что за ней кладовая. Но наверху неброская вывеска: «Каиро».

Я нажимаю на ручку. Тяжелая дверь поддается со скрипом, напоминая дряхлого старика, внезапно вырванного из привычного полусонного состояния. Это кафе легко не заметить среди множества прочих. Но попавший сюда однажды больше не перепутает его ни с каким другим.

Кафе «Каиро» – приют автономных субкультур, в первую очередь маргинальных. Зал довольно просторный. Деревянные стены и пол выкрашены в черный и красный цвета. Под потолком висят баннеры и транспаранты всевозможных демонстраций – не то реликвии, не то трофеи. На стене взятая в рамку черно-белая фотография: демонстрант в маске бросает булыжник в стену полицейского участка на улице Авеню в Гётеборге.

Народ рассредоточен по просторному залу так, что тот кажется пустым. Но, войдя, я чувствую на себе их взгляды, начинаю различать молодых мужчин и женщин с серьезными лицами. По радио передают новости. Ручка на входной двери висит: сломана.

Я чужой здесь; достаточно взглянуть на меня, чтобы понять это. Я произвожу впечатление человека при деньгах, но не имеющего времени выстирать себе рубашку. Я полицейский, здешняя публика чует нас за версту. Я не разделяю их убеждений: ни озабоченности тем, на что еще готов пойти правящий класс во имя своих сомнительных ценностей капитализма, ни ненависти к меховой индустрии и патриархату. И вообще, я никто, потому что бездействую. Или просто потому, что не являюсь одним из них.

За барной стойкой мужчина моих лет – огромный, как входная дверь. У него короткие темные волосы, с правой стороны груди пришпилен значок RAF – красные буквы на черном фоне. В руках – наполненная чем-то вязким форма для выпечки.

– Мы не обслуживаем копов, – сообщает он, глядя на меня серыми глазами. Я замечаю у него на подбородке нечто вроде экземы – кроваво-красное, глянцево блестящее пятно. Он ставит форму для выпечки на барную стойку. – Иди на Хантверкаргатан.

– Что, так заметно? – спрашиваю я.

– Что ты коп? Да. Ты по поводу двери? – спрашивает он.

– Двери?

– Да, кто-то взломал ее ночью. Она была открыта, когда я пришел.

– То есть к вам вломились… В полицию заявляли?

– Нет.

– Тогда как бы я об этом узнал?

– Когда дело касается нас, идиотов звонить в полицию всегда находится достаточно. Полагаю, вы уже наслышаны об этом. – Он кивает на дверь.

– Нет, – отвечаю я. – Собственно, я пришел поговорить о Томасе Хебере. – Пауза. – Вы ведь знаете, что он мертв?

– Узнали сегодня утром.

– А вам известно, как он умер?

– Я же сказал: узнали сегодня утром.

– Кого вы имеете в виду, когда говорите «узнали»?

Он пожимает плечами.

– Собственно, как вас зовут? – спрашиваю я.

– А тебя?

– Лео Юнкер.

Я протягиваю ему руку. Мужчина, помедлив, протягивает свою – угловатую и квадратную, как кусок доски.

– Оскар, – представляется он. – Оскар Сведенхаг.

– Я всего лишь хочу задать вам несколько вопросов.

На меня как будто никто не смотрит, тем не менее я чувствую на себе их взгляды.

– Мы можем побеседовать в более уединенном месте?

– А здесь чем плохо? – Оскар косится на пустой кофейник. – Одну минуту, – исчезает в похожем на овальную арку проеме и несколько секунд спустя появляется снова, с полным кофейником. – Хочешь?

– Спасибо. – Вглядываюсь в округлый кусочек пластика на его груди. – RAF. – Я отчетливо выговариваю каждую букву, не будучи уверенным, что их надо произносить именно так. – Это Royal air force[23] или что-то другое?

– R-A-F, – медленно повторяет Оскар. – Радикальный антифашистский фронт.

– А что такое радикальный антифашизм? – спрашиваю я. – Что-то вроде AFA?

Он смеется надо мной, как над ребенком, сказавшим несусветную глупость.

– Ну… что-то вроде того.

– А что такое RAF-V?

– Это тебе знать совсем необязательно.

– Я так не думаю.

Оскар делает большие глаза, моргает – подает знаки кому-то за моей спиной. Потом снова оборачивается ко мне:

– Только не надо повышать голос. Я не выношу шума, тебе понятно?

Усаживаюсь, кладу локти на барную стойку, вдыхаю запах кофе. Может, все-таки взять чашку-другую?

– Мы хотим выйти на предполагаемого свидетеля по этому делу. Это женщина, и она состоит в RAF.

– В стокгольмском отделении RAF больше сотни активистов, – сообщает Оскар. – Примерно треть их – женщины. Нужно еще что-нибудь…

Он все так же невозмутим, но глаза забегали. Нет, что-то не так с этим Оскаром.

– Ты ведь наверняка знал его, – говорю я. – Ты и Томас, вы были знакомы?

Оскар склоняет голову набок, будто размышляет, как будет правильнее на это ответить.

– Мы не были знакомы, но я знал, кто он.

– Точно не были? – Я смотрю ему в глаза.

– Слушай, убирайся-ка ты отсюда. – Он ставит кофейник на стойку. – Люди смотрят…

– Но ты сам выбрал побеседовать здесь, – говорю я. – А то можем прогуляться до бункера…

Он улыбается, поворачивается ко мне спиной. Ставит форму на посудный столик. Чистит раковину, над которой висит ящик для ножей. Я вглядываюсь в блестящие стальные лезвия.

– И много у вас обычно посетителей?

– То есть?

– Я просто спросил.

Он снова молчит, потом отвечает рассеянно, размахивая руками:

– Да, обычно много… Я понятия не имею, куда он подевался.

Оскар имеет в виду недостающий нож. Не тот ли самый, который всадили Хеберу в спину? Я пытаюсь разглядеть его обувь. Вполне возможно, что она сорок четвертого размера.

– Слушай, – он снова поворачивается ко мне, – тебе меня не запугать, ты понял? Здесь вообще никто ничего не боится, и меньше всего – таких отвратительных копов, как ты.

– Отвратительных? Это что-то новое…

– Тебе ведь нравится твоя работа, так?

– Ничего не имею против нее, – честно признаюсь ему.

– Заметно.

– То есть?

– Тебе нравится донимать людей, это заметно. Задавать им дурацкие вопросы.

– Мне не нравится, когда люди режут друг друга ножами.

На мгновение Оскар замирает. Я наблюдал подобное много раз. Как человек вдруг меняется в лице, когда понимает, что дело касается его напрямую. Он откладывает губку. На моих глазах крепкий мужчина превращается в беззащитного, готового расплакаться ребенка.

– Я всего лишь прошу тебя ответить на несколько вопросов, – повторяю я. – Сделай это – и я оставлю тебя в покое.

Оскар прикусывает нижнюю губу. Красное пятно на подбородке вытягивается.

– Что именно я должен тебе рассказать?

– Все, что знаешь.

Квадратные плечи опускаются. Фигура Оскара никнет, как будто из него вдруг выкачали воздух.

– Мы познакомились в Гётеборге, во время массовых протестов, почти тринадцать лет тому назад, – начинает он. – Принадлежали к разным фракциям, но внутри одной сети и снимали жилье у одного парня.

После Гётеборга они сдружились, во всяком случае, общались довольно тесно. Разошлись несколько лет тому назад, когда Томас ушел в науку, а Оскар устроился работать в кафе «Каиро» и некоторое время оставался в AFA, пока не перешел в RAF.

– Томас занимался социологическими исследованиями накануне смерти, – говорю я. – У тебя он тоже брал интервью?

– Брал. – Оскар кивает. – И я одно время помогал ему искать людей для новых интервью. Но Томас давно отошел от политики, от публичных акций, по крайней мере. Поэтому новых членов RAF он не знал, равно как и они его.

– Одно время? – переспрашиваю я.

Оскар вздыхает:

– Да… До того Томас справлялся без меня, он так и говорил.

Он достает из шкафа чашку, наливает кофе. Чашка белая, с черной надписью: I’D TRADE MY BOYFRIEND FOR A TRUE DEMOCRACY[24].

– Но не в тот раз. Тогда ему потребовалась моя помощь.

– А ты знаешь кого-нибудь, кто еще помогал ему?

– Я спрашивал Томаса об этом… Но нет, в том, что касалось информации, он умел держать язык за зубами. Он объяснил, что все источники останутся анонимными. Это касалось и меня и было связано с нашей безопасностью. Он присвоил мне номер…

– Какой?

– Что «какой»?

– Какой номер он тебе присвоил?

– Пятнадцать восемьдесят четыре. – Оскар делает глоток из чашки, снова поглядывает на кого-то за моей спиной. – Эти исследователи – скрытный народ… Похуже AFA…

– А как у Томаса было с личной жизнью, не в курсе? – Я доверительно наклоняюсь к нему, почесывая щеку.

– А что с личной? – недоумевает Оскар.

– Ну как… мужчина в его возрасте обычно… хотя бы думает о том, чтобы связать себя с кем-нибудь на остаток жизни. Как с этим обстояло у Томаса… претендентки были?

– Без понятия… Я о них ничего не знал, по крайней мере.

– А сюда он… захаживал?

– «Захаживал» – неправильное слово. Бывал изредка.

– У меня есть кассовый чек, из которого явно следует, что Томас Хебер был у вас на днях, а именно одиннадцатого числа. Есть основания полагать, что он встречался здесь кое с кем, чье имя или фамилия начинается на букву «Х». Ты в тот день работал?

– Нет, я приехал домой только вечером, из Йончёпинга. Там была демонстрация.

– А кто работал в тот день, можешь навести справки?

– Ну… у нас нет бумаги с графиком, если ты это имеешь в виду. Придется обзванивать коллег, а мне сейчас некогда.

– А посетители? – Я киваю на зал. – Из них кто-нибудь мог быть здесь в тот день?

– Спроси их об этом сам, если хочешь. Но советую тщательно подбирать выражения.

Я поворачиваюсь к залу. Люди за столиками заняты едой и разговорами. Несколько человек читают. Среди последних я выделяю мужчину с большой головой и маленькими, но по виду крепкими руками. На нем сине-серая кожаная куртка с приколотым на груди значком RAF.

– Интересная книга? – спрашиваю я его.

– Какого черта тебе нужно?

– Поговорить.

– Не расположен. – Он качает головой.

– Даже если так… – Я устало вздыхаю, он поднимает глаза от книги. – Как насчет того, чтобы прогуляться со мной до бункера?

В зале воцаряется мертвая тишина. Где-то за моей спиной вздыхает Оскар. За окном останавливается автомобиль. Маленький человек откладывает книгу в сторону, поднимается. Круглые, широко расставленные глаза делают его похожим на птицу.

– Что ты о себе возомнил, в конце концов…

Он на голову ниже меня, но это не имеет никакого значения. За его спиной поднимаются еще четверо, пятеро… Шаркают ножки стульев. Они окружают меня со всех сторон и смотрят, как смотрят на насекомое перед тем, как его прихлопнуть.

Маленький человек делает шаг вперед и бьет меня кулаком в живот. Я чувствую, как из меня выходит воздух, падаю на колени, задыхаюсь. Над моей головой раздается смех. Я пытаюсь подняться. С неимоверным трудом, но это мне удается. Краем глаза замечаю, как в углу зала кто-то встает из-за стола и выскальзывает за дверь. Как будто женщина. Я опускаю глаза, жадно глотаю воздух. Все кончено. Круг мужчин все теснее. Я задеваю их руками, они наступают мне на ноги.

При этом я не чувствую их ненависти или злобы. Скорее любопытство, желание узнать поскорей, чем кончится этот спектакль.

– Твоя очередь, – обращается коротышка к одному из них.

И в этот момент происходит нечто непредвиденное. Дверь заведения распахивается, и в зале появляется Бирк. Он держит руки в карманах пальто, в глазах его – любопытство. Полицейский – в слишком дорогом костюме и с профилем настолько резко очерченным, что впору чеканить на монетах.

Оглядев собрание, Бирк останавливает взгляд на моей голове, мелькающей за широкими плечами моих мучителей. Подходит ближе, вынимает руки из карманов.

– Всё в порядке? – спрашивает он.

– Ну… более-менее, – отвечаю я, не узнавая в этом свистящем хрипе своего голоса.

– Я прошу вас немедленно покинуть зал, – провозглашает Оскар из-за барной стойки.

– Что ж, звучит разумно, – соглашается Бирк.

Я поворачиваюсь к стойке, пытаюсь поймать взгляд Оскара.

– Позвони мне, – кричу я ему как могу громко.

И в следующий момент обнаруживаю, что стою на улице, возле зеленой двери.

Интересно, слышал ли Оскар мою просьбу?

* * *

– Я ведь предупреждал тебя, – ворчит над ухом Бирк. – Без глупостей…

– Я помню.

Трогаю свой живот. Он стал совершенно нечувствительным от одного-единственного удара коротышки.

– Прости…

– Вот по этой самой причине я и не люблю с тобой работать, – продолжает Бирк. – Ты совершенно непредсказуем.

– Прости, – повторяю я.

– Черт с тобой… Сигаретки не найдется?

Я достаю пачку, вытряхиваю сигарету, пряча глаза. Вместе мы усаживаемся в его «Ситроен», источающий узнаваемый запах дорогой кожи, парфюмерии и зимы.

– Ты должен будешь написать заявление, – говорит Бирк. – Избиение полицейского при исполнении… Маленький левый экстремист свое получит.

Я качаю головой.

– Нам нужно наладить хорошую связь с ними. Если я напишу заявление, все будет кончено. Они нас возненавидят. Ты не заметил, кто выскочил из кафе почти одновременно с тем, как ты вошел?

– Женщина, – отвечает Бирк.

– Ты разглядел ее, хоть немного?

– Да нет… – Он пожимает плечами.

– Мне кажется, это была наша свидетельница, пятнадцать девяносто девять.

– С чего ты взял?

– Да просто… такое чувство.

– Чувство, – повторяет Бирк и презрительно хмыкает. – Не лучший ориентир для полицейского.

Я задумываюсь. Что ж, возможно, доля правды в этих словах есть.

– Он назвал меня отвратительным копом.

– Кто?

– Тот, который попросил нас выйти.

Бирк вздыхает:

– Он прав, все мы такие.

* * *

Вскрытие подтвердило, что Томас Хебер умер от удара ножом в спину. Лезвие было довольно длинное, между двенадцатью и пятнадцатью сантиметров, частично рифленое. Всадив, убийца повернул его в ране на девяносто градусов, разорвав при этом какие-то важные артерии в области сердца, названий которых Бирк не запомнил. Выводы патологоанатомов были однозначны: преступник знал, что делал, и Хебер оставался без сознания всего несколько секунд, от силы полминуты. Спустя одну, максимум две минуты он был мертв.

За несколько часов до смерти Томас Хебер пил кофе и ел сэндвич, непереваренные остатки которого были обнаружены в его желудке.

– Кто проводил вскрытие?

– Хан, по счастью… Именно поэтому я так хотел присутствовать при вскрытии. Если б в теле было что-то ценное, Хан обязательно обнаружил бы это.

Но ничего «ценного», выражаясь словами Бирка, в теле Томаса Хебера не оказалось: ни фрагментов кожи преступника, ни волокон – ничего. Кое-что удалось найти на его одежде, но совсем немного. «Основная часть материала утрачена вследствие неблагоприятных метеоусловий», как выразилась Мауритцон в рапорте, который Бирк успел просмотреть.

Тем не менее на плече убитого осталось немного волокон ткани. Предположительно от перчатки, хотя даже это пока не удалось установить точно.

– «Вследствие неблагоприятных метеоусловий», – повторяю я.

– То есть виновата погода, – уточняет Бирк.

– А на каком плече?

– Что?

– На каком плече следы волокон?

– На левом.

– Вот как, – говорю я. – Значит, преступник подошел сзади и положил левую руку на плечо Хеберу, по сути опершись на него, прежде чем нанести удар.

– Возможно, – соглашается Бирк.

– Это мои предположения, – поясняю я.

Бирк паркует автомобиль в гараже при участке. Он выключает мотор, расстегивает ремень безопасности, но остается сидеть. И говорит:

– Я «гуглил» насчет Хебера. Не считая пары профилей на наци-форумах, все на удивление тихо.

– И что в профилях?

– Ничего нового. AFA, судимость, ученый, социолог… и бла-бла-бла… Я думал было связаться с автором профиля, но вовремя понял, что это пустая трата времени.

– Да, похоже на то.

Люминисцентные лампы мигают, отчего низкий потолок гаража как будто опускается еще ниже. Я спрашиваю себя, успеем ли мы выскочить наружу, если одна из опор не выдержит и потолок обрушится. Подобные мысли в последнее время навещают меня все чаще. Я никому о них не рассказываю.

– Здесь что-то не так, – говорю я.

– Опять предчувствия?

Бирк замолкает надолго, а потом добавляет:

– У меня тоже.

* * *

Перед дверью моего кабинета стоит мужчина в черном костюме и белой рубашке с узким черным галстуком. Его светлые волосы зачесаны назад. Издали мужчина выглядит совсем неплохо, но вблизи замечаешь складки и неопрятные пятна на костюме и то, что крашеные волосы у корней седые. Он выглядит как человек, решительно на что-то настроенный, но забывший, на что. Увидев меня, мужчина слабо улыбается и вынимает руку из кармана брюк.

– Лео Юнкер, не так ли?

– Он самый.

Я пожимаю его сухую, холодную ладонь.

– А вы?..

– Пауль Гофман.

– Гофман… – повторяю я. – Что-то знакомое.

– Найдется для меня минутка? – спрашивает он.

– Вы работаете в полиции?

– Можно сказать и так.

Он косится на запертую дверь.

– Может, поговорим там? Я не займу у вас много времени.

– Я очень занят. Собственно, о чем пойдет речь?

– Видите ли… я здесь, чтобы помочь вам.

Я так и замираю на месте.

– Помочь? Мне? В каком это смысле, интересно?

– В самом прямом. – Он быстро моргает, переводя взгляд то на ключ, уже вставленный в замочную скважину, то на меня. – Речь пойдет о Томасе Хебере.

Ах вот оно что… Значит, подоспело подкрепление.

Взгляд у Гофмана пронзительно-ясный, отчего голубые глаза кажутся почти белыми. Точнее, прозрачно-голубыми, как сверкающий на солнце лед. Мне не нравится этот цвет.

* * *

Его взгляд скользит по комнате, от стены к стене. Как будто, изучая интерьер, господин Гофман рассчитывает больше узнать о хозяине кабинета. Напрасно. Едва ли в этой обстановке отыщется деталь, проливающая свет на мою индивидуальность. Кроме разве что кофейной чашки или пустой пачки из-под сигарет.

– Тринадцать дней назад я приступил к работе после вынужденного отпуска, – говорю я, словно это обстоятельство должно каким-то образом меня извинить.

– Я знаю, – отзывается Гофман и кладет ладонь на спинку деревянного стула. – Присесть можно?

– Разумеется.

Мужчина осторожно усаживается на стул, как будто сомневается, что тот его выдержит.

– Итак, Томас Хебер, – говорю я, усаживаясь напротив.

– Именно так. – Мужчина кивает и меняет позу, как будто только сейчас вспомнил о том, зачем пришел. – Видите ли, нам хотелось бы взять это дело в свои руки.

– Нам? – Я ничего не понимаю. – Кому это «нам»?

– Разве я не сказал?

– Вы из госуправления?

– Простите… – Гофман нехорошо усмехается, качает головой. – Я был уверен, что вы знаете. Видите ли, сегодня я почти не спал, и потому… Управление внутренних дел…

– СЭПО?

Мне не следовало бы так кричать. Гофман изображает смущение.

– Именно так.

Не так давно они переехали из Большого Дома в новые апартаменты в Сольне. Он говорит «управление внутренних дел» – стало быть, работает там давно.

– Понимаю. – Я киваю.

– Не сомневался, что вы меня поймете. Стало быть, этим делом будем заниматься мы.

– Вы?

– Именно так.

– То есть в этом есть необходимость.

Гофман смотрит на меня. Он похож на шахматиста, пытающегося угадать следующий ход противника. Таким он, по крайней мере, желает выглядеть в моих глазах.

– Именно так, – повторяет визитер.

Я кладу локти на край стола. Чувствую колющую боль в животе – вероятно, последствия удара в кафе «Каиро».

– Но в чем причина? – спрашиваю я его. – Чем именно интересно вам это дело?

– Вы же понимаете, что я не могу обсуждать с вами этот вопрос.

– Но… вы уже говорили с моим начальством?

– Разумеется.

– С кем? Олауссон в курсе?

– Он в курсе и уже передал нам бразды правления. Мы поставим вместо него своего человека.

Я смотрю на пустую пачку из-под сигарет. Беру ее, сминаю в руке и бросаю в мусорную корзину.

– Вам следует обсудить это с Бирком. Это ведь он…

– Конечно, и с Габриэлем тоже. – Гофман кивает.

Я не люблю, когда меня перебивают. Недоуменно смотрю на Гофмана, но тому, похоже, нет до моих чувств никакого дела.

– Что же такого есть в деле Хебера, что делает его для вас таким важным?

– О-о-о… – Гофман улыбается, обнажая ровные белые зубы, закидывает ногу на ногу и грозит мне указательным пальцем. – Вы хитрец… Я же сказал, что не могу обсуждать с вами это.

– Ну а если не вдаваясь в подробности?

Я стараюсь держаться того же шутливого тона, подавляя невыносимое желание двинуть гостю в физиономию.

– Я и не прошу вас обсуждать со мной что-либо. Просто в двух словах объяснить причину.

– Вы правы, – неожиданно соглашается Гофман и сразу становится серьезным. – Простите, но этот стул ужасно неудобный.

– Полагаю, что и это неспроста.

– Разумеется. Так оно и должно быть… Ничего, если я продолжу разговор стоя?

– Как вам будет угодно.

Гофман поднимается – он смотрится на удивление высоким в своем мятом костюме, – проводит ладонью по волосам и оглядывается на стул.

– Если хотите, чтобы человек чувствовал себя неуютно, наденьте на него брюки без карманов. Принцип тот же.

– Что вы имеете в виду?

– Люди, которым неуютно, быстрее раскалываются, не так ли? Они не заботятся о том, чтобы скрывать свои мысли. – Он всплескивает руками. – Ну… как бы там ни было… Хебер был активным членом левых группировок, вам это известно не хуже меня… Потом остепенился, занялся чем-то вроде науки. Исследователь в университете… – Гофман презрительно хмыкнул. – И вы знаете, что он исследовал: социальные движения левого толка. То есть себя прежнего. Пока кое-кто не всадил нож ему в спину, так? И вы полагаете, что это случайность?

– Я полагаю, – в тон ему отвечаю я, – что вы, как человек вежливый, хотите убедить меня в том, что я знаю не меньше вас. На самом же деле вы компетентны куда более меня.

Гофман смотрит на меня с недоумением:

– И что же такое мне, по-вашему, такое известно? О чем вы?

– Всё о том же. О причинах, по которым вы хотите забрать у нас это дело. То, что вы мне здесь наговорили, не более чем отговорки. Такими убийствами мы занимались и раньше.

– А-а-а… Вы все-таки хотите подробности…

Гофман поднимает указательный палец. Пальцы у него длинные и гибкие, как у карманного вора или иллюзиониста.

– Раз уж вы забираете у меня это расследование, мне хотелось бы знать причину.

Гофман опускает руку, засовывает ее в карман и принимается бродить по комнате, как будто моя просьба его нервирует.

– Но я не должен и не хочу объяснять вам это. Кроме того, вы исходите из неверных предпосылок. Нет никаких «вы» и «мы». Есть только «мы», поскольку и я, и вы делаем общее дело.

– Но это вы задали такой тон, – возражаю я.

Гофман останавливается, дергает плечом.

– У вас нет выбора, – говорит он. В его голосе звучит сожаление, но как будто наигранное, граничащее с насмешкой.

– Ваших слов недостаточно, – продолжаю я. – Я хотел бы взглянуть на бумаги СЭПО, обоснование, или что там у вас…

– Разумеется, бумаги имеются, – снова перебивает меня Гофман, – иначе я не стоял бы здесь, перед вами. Но они не при мне.

– Жаль, – вздыхаю я.

– Дайте мне материалы предварительного расследования, – настаивает он. – Это сэкономит время.

– У меня их нет, – отвечаю я. – Всё у Бирка.

Гофман недоверчиво хмыкает.

– В таком случае пришлите мне их с посыльным. – Он открывает дверь. – Счастливой Лючии!

– Кто он? – бросаю я ему в спину.

Гофман замирает на пороге кабинета.

– Простите, не понял.

– Смерть Хебера – сигнал тревоги, если я правильно понимаю суть дела. Это угроза, и я хочу знать, кто и кому угрожает.

Он снова поднимает указательный палец:

– Простите…

Потом улыбается и исчезает в коридоре.

Я смотрю на стул для посетителей. Потом встаю, обхожу стол, присаживаюсь, стараясь представить себя на месте Гофмана. Он прав, сиденье ужасно неудобное. Некоторое время я сижу, пялюсь на свой собственный, за столом.

Can’t think of anything to think…

* * *

– Я… э-э-э…

Поднимаю голову – в дверях стоит Бирк.

– Что ты делаешь? – Он проходит в кабинет и закрывает за собой дверь. – С какой стати ты туда уселся?

– Я… сам не знаю.

Бирк устраивается за моим столом. Я пытаюсь представить свою голову изнутри: сплошной туман и ни единого просвета.

– Какого черта ты вообще здесь расселся? – бормочет он и трогает болты под сиденьем, словно пытается подкорректировать положение спинки.

– Мне нужно время, чтобы сориентироваться в ситуации, – говорю я.

– И поэтому ты расселся здесь, как старый пень?

Мой мобильник вибрирует: сообщение от Сэм.

Предлагаю встретиться завтра.

Я моргаю. Пятница или суббота – мне все равно. Я спрашиваю себя, почему она откладывает встречу на этот раз.

Хорошо, – отвечаю. – Если ты действительно того хочешь.

Хочу, – приходит ответ.

Бирк прокашливается, поднимает ноги на стол.

– Мы больше не занимаемся этим расследованием, – говорю я.

– Что?

По мере того как я рассказываю о визите Пауля Гофмана, голова Бирка никнет все больше. Пока наконец он не замирает на стуле, глядя на носки своих ботинок. Ищет что-то во внутреннем кармане – вероятно, сигареты, – но, не найдя, словно забывает об этом.

– Вот так сюрприз… – Это все, что Бирк может заметить по поводу услышанного. – И он предъявил какие-нибудь бумаги?

– Нет, но бумаги есть. Можешь в этом не сомневаться.

– Ты уверен?

– Да.

Габриэль опускает ноги, вскакивает из-за стола.

– Это черт знает что. – Он приглаживает рукой волосы.

– Гофман так и не назвал ни одной уважительной тому причины.

– Причин тому может быть множество, но большинство их не для посторонних ушей. Очевидно, это связано с политическим прошлым Хебера.

– Именно так он и говорил. – Я киваю.

– То есть они получат все, что мы наработали до сих пор?

– Все, что есть в материалах предварительного расследования. – Я снова киваю.

– А у нас есть что-то кроме этого? – Бирк поднимает на меня глаза.

– Возможно.

Я оглядываюсь на стол, где из-под увесистого справочника выглядывает распечатка «полевых заметок» Томаса Хебера.

– Я подозревал, – равнодушно вздыхает Габриэль.

– Он кое-кого упоминает в своих «заметках».

– Респондент пятнадцать девяносто девять? Ну об этом мы уже знаем.

– Нет, есть и другой. Респондент шестнадцать ноль один, с которым Хебер встречался седьмого декабря и который сообщил ему нечто очень важное. Не знаю, было ли это связано с одним человеком или речь шла о целой организации… это могло быть что угодно. Но потом шестнадцать ноль один передал Хеберу контактную информацию… «того, кто это сделает» – так сказано в дневнике, что бы это ни значило.

Я убираю «кирпич», протягиваю Бирку бумаги.

– Вот, ознакомься…

Тот берет распечатку, пролистывает. Пробегает глазами, поднимая бровь.


7/12 (продолжение)

Послеобеденное интервью с 1601 меня просто ошеломило. Респондент не разрешил мне пользоваться диктофоном, пришлось прибегнуть к помощи шариковой ручки. Где-то в середине беседы он спросил, дошли ли до меня последние сплетни. «Нет», – ответил я. Я думал, он повторит то, что уже рассказала мне 1599, но ошибся.

Блокнот не при мне, поэтому воспроизвожу нашу беседу по памяти. За точность цитирования не ручаюсь.

Я: То есть ты полагаешь, что кто-то может пойти на это?

1601: Да.

Я: Но почему?

1601: Потому что чаша терпения переполнена, ненависть бьет ключом. Их предали – вот как они это понимают. Разве этого недостаточно?

Я: Возможно. Но зайти так далеко… Согласись, звучит ужасно.

1601 (пожимает плечами):…

Я: Ты можешь помешать этому?

1601: Не рискну. Больше мне сказать тебе нечего, потому что никому не известно, где и когда это будет. Я и так наболтал достаточно. И потом, если кто-нибудь…

Я: Никто, это я тебе обещаю.

1601 (после долгой паузы): Я знаю, кто должен это сделать.

Он дал мне координаты. С этим человеком я должен был связаться при первой возможности, но не решаюсь ни звонить, ни писать на электронную почту. Сомневаюсь, что он ответит, если узнает, что это я.


– Хм…

Бирк замолкает.

– Ниже, в записи от девятого декабря, – говорю я, – Хебер сообщает, что пытался выйти на человека, которого назвал ему шестнадцать ноль один, но безуспешно.

– Но здесь не сказано, на кого он пытался выйти, – возражает Бирк. – Хебер всего лишь пишет, что несостоявшийся респондент не вышел на связь.

– Я знаю, и все же было бы логично исходить из того, что это тот самый человек.

– Но в таком случае они с Хебером должны были знать друг друга. Он представлял себе, кому звонит, и догадывался, как этот человек отреагирует на предложение встретиться. Вот здесь… – Габриэль тычет пальцем в распечатку: – «Сомневаюсь, что он ответит, если узнает, что это я»… Звучит как будто они были знакомы, правда?

– Да, похоже.

Бирк кладет распечатку на стол.

– Нет, подожди, – говорю я. – Посмотри еще раз запись от двенадцатого числа.

Бирк послушно открывает последнюю страницу.

– «Встречаюсь с 1599. Возможно, расскажу, что слышал. Хотя пока не знаю. Место встречи все то же, 2230. Я слишком нервничаю, сегодня сделал не так много», – читает Бирк. – Все, теперь ее можно положить?

– Вопрос в том, рассказал ли он пятнадцать девяносто девять о том, что узнал от шестнадцать ноль один… – замечаю я. – Теперь можешь ее положить.

– Спасибо. – Бирк облегченно вздыхает. – Собственно говоря, совсем не обязательно все это имеет отношение к тому, что произошло с Хебером позже.

– Это понятно, и все-таки…

– Все-то тебе понятно…

Я в свою очередь вздыхаю, качаю головой. У меня чешутся пальцы – это ломка. Когда я в последний раз принимал «Собрил»? Еще до кафе «Каиро». Неужели и в самом деле так давно?

Бирк поднимается, идет к двери.

– Каким образом можно установить с человеком контакт, кроме как позвонить ему или написать на мейл? – спрашиваю я.

Он оборачивается:

– Не знаю… Голубиная почта? Телеграмма? Дымовой сигнал?

– Все шутишь…

– В любом случае это больше не наша проблема. Отошли эту распечатку в СЭПО, с плеч долой… Увидимся завтра.

– Завтра суббота, – напоминаю я.

– Что? – Глаза Бирка округляются в недоумении.

– До завтра, – вздыхаю я, все так же сидя на неудобном стуле. – Увидимся…

II

A Town Full Of Heroes And Villains*[25]

14/12

Кристиан в гостях у друга, в Эншеде, сидит на диване перед телевизором. На экране распекается какой-то политик; Кристиан прикрутил звук, чтобы не слышать этот вздор. Он всматривается в кричащие буквы пришпиленного над телевизором баннера. Тело помнит холод спрятанного под курткой стального лезвия.

– Пива хочешь? – раздается из кухни голос Микаэля.

– А виски у тебя нет?

– Есть.

Микаэль выходит из кухни с подносом, на котором два круглых бокала, в каждом на два пальца виски.

– Черт, как смотрится! – восклицает он и протягивает Кристиану один бокал. – Я почти не спал сегодня… А ты?

Голос Микаэля срывается. Кристиан поднимает удивленные глаза.

– Спал.

– Ну… после вчерашнего, я имею в виду… Как ты?

– Я сделал это не по своей воле, ты же знаешь.

– Да… но как ты? – Микаэль делает глоток, стискивает зубы.

– Задай мне этот вопрос кто-нибудь другой, я послал бы его к черту. – Кристиан ставит бокал на стол. – Ты что думаешь? Я должен был это сделать.

Ему хочется подняться и выйти. Но он не может – и остается сидеть.

* * *

Они встречались на вечеринках – и с каждым разом лучше узнавали друг друга. Так было; возможно, так оно продолжается и до сих пор. У Микаэля каждый раз оказывался новый мобильник, всегда «Нокиа». У Кристиана мобильника не было вообще, но скоро Микаэль дал ему один из своих.

– Возьми этот, – сказал он. – Но если побьешь мой рекорд…

Кристиану потребовалась неделя, чтобы побить его рекорд, однако об этом он умолчал. Просто сменил очки на контактные линзы и стал принимать «Рокуттан» от прыщей. По три таблетки в день. Через полгода кожа стала чистой, как у младенца.

Кристиан мало что знал о новом друге. Догадывался только, что тот родом не из Стокгольма. Когда Микаэль пьянел, из него пробивался другой диалект, более мелодичный и мягкий.

– Откуда ты? – спросил как-то раз Кристиан.

– Издалека, – смеясь, ответил Микаэль.

– И где это?

– В Даларне.

– То есть в Норрланде?

– Даларна расположена в Центральной Швеции. Норрланд начинается в пятидесяти милях севернее Даларны.

– И как ты там оказался?

– Мама развелась и нашла там парня. Мне было шесть или семь лет, когда мы переехали.

– И ты хотел переехать?

Макаэль пожал плечами, улыбнулся:

– Я ведь был совсем маленький. Дети тяжело переживают смену привычной обстановки. Но все было в порядке…

Новый папа Микаэля, так же как его мама, работал в страховой фирме. Это была семья, которая могла позволить себе иметь собственный дом.

* * *

Сам Кристиан вырос в Стокгольме – сначала в Бредэнге, потом в Хагсэтре. Его мама работала кассиршей в магазинах на площади, а папа… о его местонахождении ничего не было известно. Он исчез, когда Кристиану было десять, и больше не давал о себе знать. Мама сказала как-то, что папа осел где-то на западном побережье, со своей новой женщиной. А вообще, вспоминала о нем редко.

Много лет спустя данное событие послужило прелюдией к их первой с Микаэлем ссоре. Позже это казалось странным.

С того дня минуло много лет, но Кристиан все помнил. Как проснулся однажды и обнаружил, что в квартире их осталось трое. Большого рюкзака, с которым папа обычно ездил в отпуск в Сконе, не оказалось на месте. Мама лежала в постели и плакала. Был вторник, Антон сидел у себя в комнате. Когда Кристиан спросил его, где папа, ответом были недоуменный взгляд и фраза:

– Я не знаю, и вообще меня это не интересует.

Антон всегда плохо ладил с папой. Потому что слишком походил на него, так объясняла это мама. С другой стороны, из всех возможных объяснений это было самое простое.

– Что, если он вообще больше никогда не появится? – спросил брата Кристиан.

– Конечно, не появится, – ответил Антон. – В моей комнате – точно.

* * *

– Может, так оно и лучше, чем жить вместе и браниться каждый день, – рассуждал теперь его новый друг.

Был ранний вечер, они сидели на скамейке близ спортивной площадки в Хагсэтре. Стояла осень, и трава под их ногами промерзла. Бегуны нареза`ли круги в холодном свете прожекторов. Когда кто-нибудь из мальчиков начинал говорить, вокруг его рта клубилось облачко белого пара.

Кристиан и сам здесь бегал. Все началось несколько лет назад, он уже не помнил с чего. На дорожке он как будто становился чище, и с каждым кругом из тела выходило то, что так мешало ему жить.

– Они могли ужиться, – ответил он. – Ему нужно было только остаться и приложить немного усилий.

– Этого никто не знает, – отозвался Микаэль.

– Это так, – согласился Кристиан, – однако они ссорились и раньше, но в конечном итоге всегда находили общий язык.

Обоим было по пятнадцать лет. Оба полагали, что уже познали в этой жизни самое главное, хотя на самом деле не понимали ничего.

Они пили водку, купленную Микаэлем по дешевке в Салеме, когда Кристиан не обнаружил в кармане брюк своего бумажника. Поначалу он решил, что уронил его спьяну. Озирался в темноте, но ничего похожего на его бумажник поблизости не наблюдалось.

– Ты оставил его дома, – сказал Микаэль, прикладываясь к горлышку бутылки. – Я не видел у тебя его сегодня.

Их обоих так и раскачивало из стороны в сторону. Кристиану требовалось время, чтобы сфокусировать взгляд. Микаэль сполз со скамьи и пошел помочиться за будкой у длинной стороны беговой дорожки. Его мотало – точно огородное пугало на ветру. Он падал, смеялся, и Кристиан хохотал вместе с ним. И в этот момент он увидел, как из кармана куртки Микаэля выпал бумажник. Кристиан вгляделся, прищурился, в то время как его друг пытался подняться.

– Какого черта…

Он наклонился за бумажником. Осмотрел его со всех сторон, открыл – точно, его!

– Что это? – поднял глаза на Микаэля.

– Твой кошелек.

– Но ты же говорил…

Трехсот крон не хватало.

– Где деньги?

– Понятия не имею.

– Зачем ты взял мой бумажник?

Микаэль раскачивался из стороны в сторону и хохотал как ни в чем не бывало:

– Я решил придержать его у себя, когда тебя начала одолевать паранойя.

Кристиан не верил. Что-то настораживало его в тоне Микаэля.

– Чертов социальщик… – пыхтел он. – Сейчас же верни мне мои деньги.

Спустя несколько секунд Кристиан лежал на спине рядом со скамьей и хрипел, сплевывая кровь:

– Какого черта…

Ему удалось подняться – с усилием, опираясь на скамью. И после этого он еще нашел в себе силы схватить Микаэля за грудки и завернуть ему за спину правую руку.

Эти несколько секунд растянулись в вечность.

Они с Микаэлем катались под скамьей и колотили друг друга по чему попало.

Кристиан разбил лучшему другу бровь. У него самого что-то хрустнуло в носу, а один зуб едва держался.

– Как ты мог украсть бумажник у друга? – хрипел он.

– А как ты мог обозвать меня социальщиком? Ты видел социальщиков в школе? Не сравнивай меня с ними!

– Я и не сравнивал.

– Закрой пасть.

В травмпункте мальчики рассказали, что на них напали эмигранты. Оба независимо друг от друга сочинили одну и ту же легенду, даже сговариваться не пришлось.

Раны были продезинфицированы, залеплены, зашиты.

Об инциденте было заявлено в полицию, но расследование заглохло, чего и следовало ожидать.

Из травмпункта возвращались молча. Микаэль протянул в темноте руку: в ней были зажаты три чертовы сотни.

* * *

– Когда подойдут остальные? – спрашивает Кристиан.

– Через час примерно. Проведем встречу, разработаем стратегию и разойдемся… Вот Юнатан уже едет, – добавляет Микаэль, глядя на дисплей мобильника.

Юнатан. Бедняга подсел на амфетамин прошлым летом, и они взяли его в оборот. Юнатан, который ничего не знает. Или все-таки о чем-то догадывается?

На экране новости. В студии рядом с диктором – лидер «Шведских демократов».

– Какого черта… – возмущается Микаэль. – Выключи.

– Ты не хочешь послушать?

– Мне совсем не интересно, что там верещит эта свинья.

Кристиан поднимает пульт. Экран гаснет.

* * *

Стокгольм. Поглядеть сверху летом – буйство зелени, кое-где прерываемое сверкающими водными вкраплениями, блоками высотных домов да огороженными виллами. Люди забыли, насколько хрупко их существование посреди этого бушующего моря. Не так-то много времени прошло с тех пор, как здесь прошлась последняя буря. Вспоминая об этом, невольно поражаешься людскому легкомыслию.

– Вы так не думаете? – слышу я голос таксиста.

Мы петляем по улицам Кунгсхольмена, в нескольких километрах от двора в Васастане, где кто-то всадил нож в спину Томаса Хебера. Вечереет. На город опускаются сумерки. If you’ve got no place to go, let it snow, let it snow, let it snow[26], – мурлычет радио. Перед нами громоздятся корпуса клиники Святого Георгия.

– Вы что-то сказали? – спрашиваю я таксиста.

Тот беззвучно вздыхает:

– Нет, ничего…

Машина останавливается на кольце. Я расплачиваюсь наличными и выхожу на холод. Спрашиваю себя, успел ли пожелать водителю удачного вечера. Он ждет, когда дверца захлопнется, и уезжает, не сказав ни слова. Я провожаю взглядом удаляющиеся красные огоньки, достаю сигарету.

Неподалеку паркуется еще один автомобиль. Разворачивается на кольце. Мотор замолкает, фары гаснут. Я роняю сигарету в снег.

* * *

В комнате для посетителей прохладно, меблировка самая скромная. Это место – маленький ад, и попавший сюда чувствует на себе взгляд бездны, грозящей его поглотить.

Здесь содержится известный физик после неудачной попытки лишить жизни сожительницу. Женщина развлекалась с его ближайшим товарищем и коллегой, пока бедняга коротал ночи в лаборатории Высшей технической школы. Однажды физик явился домой раньше обычного и застал их обоих в одной постели. Этот коллега был ему соперником не только в любви: оба придерживались альтернативных теорий относительно устройства Вселенной.

Остальные здешние обитатели однажды впали в психоз, да так из него и не вышли. Но до того успели совершить пару-тройку тяжких преступлений. Всех их здесь немилосердно накачивают разной дрянью. На удивление, лишь немногие так и не изжили детские травмы. Прочие пребывают в кошмарном нигде.

Я тоже мог быть среди них. Если б мне в свое время повезло чуть меньше, если б контроль надо мной оказался чуть строже. Стоило порождениям мрака окликнуть меня еще раз… Хотя, возможно, и для любого другого достаточно малейшего их оклика.

– Но это было так давно, – утешает меня знакомая медсестра Юханна.

– Давно, – соглашаюсь я, вздыхая. – Теперь мне гораздо лучше.

– Я не об этом, – поправляется она. – Не нужно требовать от себя невозможного… Йон скоро будет, – добавляет Юханна. – На всякий случай – я рядом, за дверью.

– Спасибо.

Она уходит, оставляя дверь приоткрытой.

В прошлые разы меня просили разуться на входе. Ремень, ключи, мобильник и зажигалку я также оставлял в пластиковом ящике в предбаннике. Все это делалось ради моей же и пациента безопасности, хотя не в последнюю очередь и ради облегчения участи персонала. В последнее время участились случаи бегства, так они объяснили мне. К примеру, известный физик до смерти напугал своего соседа по палате, убедив его в том, что родные явятся за ним, чтобы потом удушить в газовой камере. Чем не повод для бегства?

Изредка доносятся звуки, напоминающие о том, где я нахожусь. Стоит к ним прислушаться – и поневоле содрогнешься: где-то бьют кулаком в стену, в другой стороне кто-то бормочет, а потом все это разряжается истошным воплем, и нависает мертвая тишина. Как будто мир вокруг засыпает, истощив последние силы.

Но вот в коридоре зазвенели цепи – тонкий, воздушный звук, похожий на перезвон серебряных колокольчиков.

* * *

Грима ведет знакомый мне санитар Плит – рыжий громила с бритым черепом и козлиной бородкой. Одно время наши пути пересекались: у Плита богатое бандитское прошлое, одно время он был причастен едва ли не к каждому второму убийству или ограблению в Стокгольме. Но потом попал под реабилитационную программу полицейского управления и, задействовав кое-какие старые связи, устроился санитаром в психиатрическое отделение Святого Георгия, где и получил прозвище Плит. Думаю, не последнюю роль здесь сыграло и его телосложение.

– Лео Юнкер, – говорит он. – Давненько… рад тебя видеть.

– Аналогично. – Я протягиваю ему руку.

У Плита крепкое рукопожатие – признак внутренней уравновешенности.

Я помогаю Гриму устроиться на стуле – это для него не так просто. На его запястьях наручники, соединенные цепью с такими же «браслетами» на лодыжках. Подобное «снаряжение» стеснит в движениях кого угодно.

Мало кого из здешних обитателей заковывают в цепи, но Грим числится среди самых опасных. Он избегает смотреть на Плита, сидит, уставившись в пол.

– Если что – мы за дверью, – предупреждает санитар.

– Хорошо.

Я вежливо улыбаюсь Плиту. Жду, когда он закроет дверь с другой стороны, и поворачиваюсь к Гриму.

Он изменился. Я с трудом узнаю в нем своего давнишнего друга. Волосы отросли и выглядят неухоженными. Санитары рассказывают, что во сне Грим рвет их клоками. Он раздулся от гадости, которой здесь пичкают, особенно отекло лицо. Говорят также, что препараты повлияли на способность Грима различать цвета – редкий побочный эффект, наличие которого тем не менее может проверить экспертиза. Возможно, Грим просто лжет, этого никто не знает. Когда дело касается Йона Гримберга, ни за что нельзя поручиться наверняка.

Я смотрю ему в глаза, они отражают поверхность стола между нами.

– Привет.

– Привет.

– Они снова забрали мой мобильник… твоими стараниями.

– Это был не твой мобильник.

Грим пожимает плечами и опускает глаза.

– Ты хотел меня видеть, – говорю я. – И вот я здесь.

– Как Сэм?

– Это за этим ты меня вызывал?

– Вы виделись в последнее время? – спрашивает он.

– Нет.

– Почему?

– Я совсем забыл о ней.

– Это была ложь?

Когда Грим улыбается, ему снова семнадцать.

Не могу сказать, как часто я его здесь навещаю. Каждый раз наедине с Гримом я чувствую себя заключенным в некую капсулу, внутри которой времени не существует, а границы пространства искажены и размыты. Иногда после свидания мне кажется, что я пробыл с ним несколько часов, в то время как на самом деле – считаные минуты. Иногда наоборот: четверть часа, проведенная в комнате для посетителей, растягивается в моем сознании часа на два.

Собственно, в том, что касается досуга, Гриму здесь делать особенно нечего. Пациенты Святого Георгия проходят интенсивный курс лечения, подвергаясь сильному медикаментозному воздействию. Некоторые – вроде Грима – содержатся под особым наблюдением. Как, впрочем, и все заключенные. Еще одно ограничение в отношении Грима касается посещений: круг лиц, с которыми он может встретиться, достаточно узок.

Первое время это я являлся сюда по требованию Грима, не наоборот. Если верить персоналу, его навещают только полицейские, с целью взять показания по тому или иному делу. У Грима нет ни друзей, ни семьи. А если и остались приятели на воле, в его интересах никогда больше с ними не встречаться. С месяц назад некто Джек ухитрился проникнуть сюда. Бывший полицейский, он воспользовался старыми связями. Год назад Джек предал закон и коллег ради тех, кто платил ему больше. Что он хотел от Грима – так и осталось тайной. Но речь шла о деньгах, в этом можно не сомневаться. После случая с Джеком персонал стал осторожнее.

Тем не менее Гриму удалось выкрасть мобильник и сигареты. Тот, кто помог ему, может сделать то же в отношении других, менее безобидных вещей. Оружия, например.

Похоже, Грим и в самом деле сумасшедший, и стал он таким не здесь. Он всегда был в высшей степени асоциальной личностью, но Святой Георгий пробьет брешь в чем угодно. И в последнее время я все чаще замечаю: молчание Грима действует на меня удручающе.

Возможно, именно это и подтолкнуло меня на этот раз встретиться с ним, какие бы на то ни были действительные причины. Я хотел бы услышать от него правду, и вижу, что от меня он ждет того же самого.

– Если будешь врать, я больше сюда не приду, – предупреждаю я.

– Если будешь врать, я больше к тебе не выйду, – отзывается он.

* * *

– Она больше не водится с тем пирсингованным ублюдком? – спрашивает он.

– Нет, там все уладилось, – отвечаю.

– По крайней мере за это ты должен быть мне благодарен.

– Я ничего тебе не должен.

– О’кей… – Грим пожимает плечами. – Я слышал об убийстве на Дёбельнсгатан.

– Не сомневаюсь.

– Как это было?

– Без понятия.

Грим поднимает бровь:

– Неужели все так серьезно?

– Вмешалось СЭПО. Мы больше не ведем это расследование.

– Вот как… – Он выпячивает нижнюю губу. – Бедный мальчик, злые волки из СЭПО забрали у тебя такое интересное дело…

Грим кривляется. Поднимает руки, чтобы утереть воображаемые слезы. Притворно завывает под звякание кандалов: «У-у-у…» И вдруг разражается хохотом. Хватаю мобильник: я наедине с ним всего две минуты.

– Ты – коп, одним словом…

Грим снова становится серьезным. Подобные перепады – побочный эффект медикаментозного лечения, это мне уже объяснили. Хотя здесь я не вполне согласен с медиками. В конце концов, я знаю Грима лучше, чем они. Он всегда был непредсказуемым. Его последнее смс-сообщение – лучшее тому подтверждение. «Это из-за тебя они забирают у меня мобильник, прекрати… Можешь прийти ко мне?»

– Тебе ведь не составит труда в очередной раз раздобыть себе телефон? – спрашиваю я.

Грим молчит. Обычно мобильники для него выкрадывают другие. Интересно, как это у него получается так манипулировать людьми?

– К чему ты еще имеешь доступ? – спрашиваю я.

– О чем ты?

– Ты понял.

– Вы с Левиным по-прежнему плохо ладите? – спрашивает он вместо ответа.

– Мы с Левиным?

– Да.

– Он избегает меня, как мне кажется.

Грим смотрит на наручники, как будто на них написано, что ему следует говорить дальше.

* * *

Полгода назад и я был низвергнут в пропасть. Иначе это называлось трагической случайностью. В общем, я застрелил коллегу в гавани Висбю, на Готланде. Его звали Маркус Вальтерссон, и он до сих пор преследует меня в ночных кошмарах. Иногда в толпе на какой-нибудь площади или станции метро мелькает его лицо.

Происшествие это известно как «случай на Готланде» и получило настолько широкую огласку, что вдаваться в подробности, я думаю, не имеет смысла. Тогда я работал в одном из подразделений отдела международных расследований и был командирован в Висбю под начало интенданта Чарльза Левина. Партию оружия передавали в новые руки, и наш отдел был там, поскольку к делу подключили информаторов-внештатников. В общем, прогремел выстрел – я попал коллеге в шею. Меня отстранили. Лето обернулось сплошным кошмаром, с беспрерывным курением, медикаментами и крепким алкоголем. На вопрос, не хочу ли я встретиться с его родными, я ответил отрицательно. Насколько мне известно, у Маркуса Вальтерссона была сестра.

А потом в многоквартирном доме, где я живу, была застрелена женщина. И убийцей оказался не кто иной, как Йон Гримберг, он же Грим, некогда мой ближайший друг. Причиной послужило одно давнишнее происшествие, когда погибла сестра Йона, Юлия. По моей вине, как считает Грим.

Смерть Юлии стала началом цепи событий, развивавшихся одно из другого, подобно стремительно раскручивающейся спирали. В результате несчастная семья Гримбергов оказалась расколота, а Йон опустился на самое дно, к отбросам общества. Постепенно ему удалось подняться – во всяком случае, к нему вернулось желание бороться за себя. И Йон, если так можно выразиться, решил вернуться в ту точку, где когда-то все пошло не так, чтобы исправить положение. Но главный промах, как он считал, был связан со мной. И теперь я должен был потерять самое дорогое, как когда-то он. В моем случае это была Сэм.

Возможно, во всем этом была своя логика, пусть и абсурдная. Не исключено, он использовал Сэм в качестве приманки. Но никто не может утверждать этого наверняка, даже сам Грим.

Случай на Готланде также не был расследован до конца. Кроме того, что на место, где я находился, я был поставлен Левиным, на случай если что-то пойдет не так. Но дальше установления этих фактов следствие не продвинулось. Возможно, было приостановлено усилиями того же Левина, у которого, в свою очередь, имелись не подлежавшие огласке тайны. Но какие именно, он не говорил. И вообще по возможности стал избегать меня.

* * *

Грим знает обо все этом. Он спрашивает – я отвечаю.

И оба мы ждем друг от друга только правды.

– И каково оно, – интересуется Грим, – когда тебя избегает Левин?

Я откладываю мобильник в сторону. Разделяющая нас столешница как будто становится шире.

– Не могу сказать, каково это, – отвечаю я. – Теперь твоя очередь. Итак, зачем я тебе понадобился?

Грим моргает. Теперь он сидит наклонившись вперед и опираясь предплечьями о край стола. За приоткрытой дверью маячит бородатое лицо Плита.

Через два часа у меня встреча с Сэм. Не мешало бы успеть принять душ, а может, даже и побриться. Кроме того, я голоден. Не говоря о том, что где-то поблизости бродит убийца социолога, в отношении которого или которой у меня больше нет никаких прав, теперь все они у СЭПО. Последнее обстоятельство раздражает меня больше всего. Нет предела человеческому коварству.

– Просто я соскучился, – отвечает на мой вопрос Грим. – Мне захотелось, чтобы ты пришел.

Раньше он идеально контролировал то, что называется языком тела. Настолько владел собой в этом отношении, что мог намеренно сбить собеседника с толку. Это было важной частью его профессии. Теперь же все изменилось, Грим стал уязвим. Когда-то он увлекался героином, потом сменил его на метадон, который покупал на черном рынке, – что-то вроде поддерживающего лечения. Но в клинике метадон для него исключен, поскольку плохо сочетается с медикаментами, которые дают здесь Гриму. Возможно, причина в этом.

Во внутреннем кармане вибрирует мобильник. Сообщение от Бирка:

JAG 737 вчера стоял напротив моего дома и сегодня возле Сюстембулагета[27] на Кларабергсгатан, когда я выходил оттуда. Если и ты его видел, то это СЭПО.

Итак, «JAG 737»… Надо будет присмотреться к регистрационному номеру.

– Это от Сэм?

Грим улыбается. На щеках появляются ямочки, как много лет тому назад. У меня щекочет в желудке.

– Нет, от коллеги, – отвечаю я.

К клинике Святого Георгия подъезжает автомобиль. Останавливается на том самом месте, где и доставившее меня такси, но никто не выходит. Совсем не обязательно эта та самая машина, о которой предупредил Бирк. Наверняка у СЭПО она не единственная.

Я перевожу взгляд на Грима: тот дряхлеет на глазах. В считаные секунды из мальчишки превращается в старика.

– Зачем ты приехал сюда? – спрашивает он.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что сказал. Зачем ты приехал, когда я тебя об этом попросил?

Этот вопрос мне уже задавали, и не один раз. И не только Грим, но и другие: Бирк, Сэм и даже Мауритцон, которая почему-то в курсе всех моих визитов и считает себя вправе интересоваться их причиной. Спрашивали с недоумением и неуверенностью в голосе, и я всегда отвечал то, что на тот момент казалось наиболее правдоподобным.

Один из вариантов ответа напрашивается сам собой. Все дело в том, что время от времени мне бывает нужно знать, как чувствует себя человек, с которым раньше мы делили все. И единственный способ удовлетворить любопытство – навестить его. Другой вариант – я чувствую вину за случившееся и езжу к Гриму, чтобы таким образом наказать себя. Наконец, наименее правдоподобный ответ, который я даю коллегам в таких случаях, сводится к следующему: Грим никогда не признает себя виновным в совершенных преступлениях, и я навещаю его, чтобы выудить информацию для следствия, которая позволит осудить его или так или иначе закрыть дело.

Ни один из перечисленных вариантов не лжив, но и не является правдой в полной мере. Просто между мной и Гримом существует какая-то непостижимая связь. Странно, но только в этой комнате для посетителей я и чувствую себя собой в полной мере. Здесь нет никого, только я и Грим – позвякивающий цепью на кандалах. Иногда мы подолгу молчим, словно нуждаемся в обществе друг друга только для того, чтобы хоть как-то выживать в этом мире: он – в этих стенах, я – вне их. Сколько раз бессонными ночами я мучился желанием его увидеть… И каждый раз стыдился этого желания.

Из всех возможных ответов на вопрос «Почему я езжу к Гриму?» этот, пожалуй, самый исчерпывающий. Но до сих пор так я не отвечал никому и вряд ли решусь вымолвить нечто подобное в дальнейшем. Прежде всего, я остерегаюсь того, что об этом узнает Грим. Если он поймет, какую власть имеет надо мной, может произойти что угодно.

– У меня не было лучших вариантов, – отвечаю я на его вопрос. – Надо же мне было что-то делать.

– Не обманывай меня, – ухмыляется он.

– Я и не обманываю.

Грим медленно кивает.

– А что с «Собрилом»? – неожиданно спрашивает он.

– Что?

– Раньше ты всегда принимал «Собрил» в этой комнате.

– Никогда этого не делал.

– Да ну!.. Но сегодня ты его не принимаешь.

– Я пытаюсь завязать с этим.

– Успешно?

– Более-менее.

Мне хотелось бы, чтобы последние слова прозвучали более убедительно.

– И они думают, что ты завязал? Поэтому ты снова работаешь? В полиции, я имею в виду…

– Что-то в этом роде.

– Но ты не завязал…

– Нет.

На какой-то момент в его глазах мелькнуло беспокойство.

– И если они поймут…

– Я знаю.

Грим сжимает губы в тонкую бесцветную полоску. Потом открывает рот, как будто собирается что-то сказать, но медлит, мычит.

– Будь осторожен, – предупреждает он.

– Что ты имеешь в виду?

– Если тебя снова выгонят из полиции, ты угодишь сюда.

– Разве не этого ты хотел с самого начала?

Грим вздыхает, качает головой.

– Ты ведь знаешь, что он был здесь?

– Кто?

– Левин. Я видел его сегодня в коридоре, когда шел на обед. Он был в компании местных пациентов. Не думаю, что он рассчитывал на то, что я его замечу. Скорее наоборот: я почти уверен, что этого он не хотел. Это было видно по тому, как он держался… И все-таки он меня видел.

– Откуда такая уверенность?

– Потом меня отправили в одну из комнат для посетителей, и Левин сидел там.

– И?..

– Он хотел говорить со мной… Попросил меня молчать о том, что я видел. В качестве платы я получил мобильник. – Грим улыбается. – Но я никому ничего не должен, кроме тебя.

– С кем ты видел его в коридоре?

– С одной женщиной… Ты ведь знаешь, кого Левин здесь навещает?

– Нет.

Мне и в самом деле ничего об этом не известно. Я вглядываюсь в его лицо, прикидываю, насколько сказанное может быть правдой. Грим пожимает плечами:

– Я думал, тебе будет интересно об этом узнать.


– Ты не жалеешь о том, что сделал?

Взгляд Грима загорается и гаснет.

– С тобой, ты имеешь в виду?

– Да.

Я спрашивал его об этом еще в октябре, когда Грим угодил сюда. В тот раз он лишь хмыкнул в ответ. Но теперь все иначе. Препараты сделали его сговорчивей. Кроме того, прошло время. Всего два месяца, но все-таки…

– Нет, не жалею, – отвечает он.

Я чувствую облегчение. Его раскаяние свело бы на нет все мои усилия.

Но Грим изменился. С лица сошла матовая бледность, спина распрямилась. Он напряжен и как будто только и ждет удобного момента на меня наброситься.

– Разве у тебя недостаточно причин возненавидеть меня? – спрашиваю я. – Ведь это из-за меня ты попал сюда… Из-за меня у тебя ничего не вышло…

– Я не согласен… – он угрюм, цедит слова сквозь зубы, – с тем, что у меня ничего не вышло, я имею в виду…

– Ну… не думаю, что то, что ты здесь оказался, можно считать большой удачей. – Я замолкаю и взмахиваю руками. – Может, конечно, это и так, я не знаю…

Грим не отвечает, пристально глядя на меня. Он использует любую возможность вывести меня из состояния равновесия. Проблема в том, что ему это удается. Я стараюсь не показывать ему своего страха. Поэтому начинаю задавать вопросы, на которые не может быть ответа, – те самые, что мучили меня бессонными ночами.

– Что ты, собственно, пытался сделать?

Грим молчит, потому что сказать ему нечего. Или же просто не хочет откровенничать со мной на эту тему.

– Я имею право знать это, принимая в расчет все, что ты нам сделал, – говорю я.

– А что я такого вам сделал?

Грим скалится, повторяет вопрос:

– А что я такого вам сделал?

– Мне надо идти, – говорю я. Встаю, чувствуя себя в очередной раз побежденным. – Если тебе больше нечего мне сказать, я пойду.

– Когда ты встречаешься с Сэм?

– Сегодня.

– Ты расскажешь ей о том, что заезжал ко мне?

Я стою перед ним, опершись на спинку стула.

– Да.

– Сегодня ты, похоже, не лжешь.

– Не лгу. – Я медленно продвигаюсь к двери. – До встречи.

– До связи, – отзывается Грим. – У меня же есть твой номер.

За спиной раздается его хохот. У меня вздрагивают уголки губ. Смех так и пробирает меня изнутри, и я не выдерживаю – сам пугаясь этого внезапного излияния безумной радости.

* * *

На вахте забираю свой «Собрил». В это время звонит мобильник. Номер, высветившийся на дисплее, мне незнаком.

– Это Келе Вальдец, – говорит хриплый голос в трубке. – Из университета, помните? Сейчас я на работе, сижу в комнате Томаса… – Он прокашливается. – Простите, но я…

– Разве его комната не опечатана?

– Обыск был вчера и сегодня утром. Они сказали, что закончили… Я позвонил Марике Францен… ну с которой вы встречались… И она дала мне ключ. Сам не знаю, что я здесь ищу… Понимаете… я просто хочу понять… То, что его нет, – чистое безумие.

– Ну и как, нашли что-нибудь?

– Нет. Сегодня выходной, суббота… Прошу прощения за беспокойство, но я не нахожу его диктофон.

– Диктофон?

– Да. Я должен был сказать вам об этом вчера… я думал, диктофон здесь, у Томаса в кабинете, но его нет… Значит, Томас должен был взять его с собой. Хочу предупредить, если вы только нашли его диктофон… не вздумайте слушать его записи… Во всяком случае, это нельзя ни публиковать, ни распространять каким-либо другим образом… Это секретные записи, в высшей степени… Вы слышите?

– Да, но… – Я вспоминаю рапорт Мауритцон, список вещей, найденных в рюкзаке Томаса Хебера, который она набросала от руки. – Не было при нем никакого диктофона, – говорю. – Можете описать, как выглядит эта штука?

– Обыкновенный темно-синий диктофон марки «Олимпус», – отвечает Келе Вальдец. – Далеко не новый.

– Я обязательно перезвоню вам.

Дав отбой, направляюсь к выходу. Передо мной разъезжаются стеклянные двери, мороз кусает щеки. На ходу застегивая пальто, я ищу тот самый автомобиль на парковке, но его нет. Или же я просто забыл, где он стоял. Высматриваю такси, устраиваюсь на заднем сиденье, окутанный запахами чистоты и дорогой кожи. С края приборной панели смотрит фотография – трое детей из страны, так не похожей на Швецию. Должно быть, полы там принято застилать коврами цвета свежевспаханного чернозема. Или же они у них просто земляные.

– «Мастер Андерс» на Пиперсгатан, пожалуйста, – говорю я смуглолицему водителю и снова берусь за телефон. Беспокою Бирка, который, судя по раздраженному, усталому голосу, совсем не рад меня слышать. Потом Мауритцон. Ни он, ни она не помнят никакого диктофона. Думаю позвонить Олауссону, но вместо этого выбираю номер Келе Вальдеца, который все еще находится в кабинете убитого коллеги.

– Что было записано на том диктофоне? – спрашиваю я.

– Его интервью.

– И они хранились у него только на диктофоне?

– Нет. Расшифрованные записи хранятся в институте, в запертом шкафу. Но… похоже, Томас намеревался сделать очередное интервью в тот вечер, когда его убили. Это видно из его последней записи, которую вы мне показывали.

– Да, похоже на то.

Вальдец молчит. Я плотнее прижимаю трубку к уху. Похоже, с тротуара кто-то отфутболил пивную банку на проезжую часть – водитель вздрагивает и чертыхается.

– Когда отправляешься на интервью, важно помнить, о чем ты говорил с этим человеком в прошлый раз, – продолжает Келе Вальдец. – Ну… чтобы не задавать тех же вопросов и вообще не повторяться. Поэтому Томас, как и я и другие исследователи, обычно сохранял на диктофоне предыдущую запись с этим респондентом… Ну чтобы освежить в памяти, так сказать, ведь между интервью могло пройти много времени. Поэтому записи с этой… как ее…

– Пятнадцать девяносто девять, – подсказываю я.

– Да… Они должны все еще быть там, в диктофоне.

* * *

Сэм. Похоже, и с ней что-то не так. Стоило ей войти в ресторан, и я почувствовал, как вокруг завибрировал воздух. Одну руку – ту, на которой всего четыре пальца – она держит в кармане пальто, другой размахивает в такт шагу. Ногти ненакрашены, лицо бледное. Она улыбается при виде меня, наполовину скрытого за колонной в дальнем углу зала. Такую улыбку Сэм обычно расточает перед теми, кого не вполне узнает.

Я выпрямляюсь на стуле, прогоняя мысли об убитом социологе, потерянном диктофоне и расследовании, к которому больше не имею никакого отношения. Пиперсгатан за окнами «Мастера Андерса» окутана вечерними сумерками. Из динамиков льется приглушенная песня, что-то вроде бесконечно повторяющегося sometimes I feel very sad…[28].

– Привет, – говорит Сэм. – Прости, что опоздала.

– Ты не опоздала.

– Я знаю.

Она смеется, крутит пальцем угол шейного платка.

– Но за что ты извиняешься в таком случае? – недоумеваю я.

– За то, что заставила тебя ждать… Ведь так? – Она усмехается. Мне непонятно это ее веселье. – Прости, что заставила тебя ждать.

– Ничего страшного. Ты же не могла знать, что я подъеду раньше времени.

– Нет, конечно.

С некоторых пор наши с Сэм разговоры ни о чем, но это ничто и есть наша общая боль. Так оно повелось с конца лета, когда между нами встал Грим и мы – и она, и я – чудом остались живы. Тогда Сэм рассталась с Рики, своим тогдашним сожителем, но оттого не стала мне ближе. И сейчас она одна, это видно. По ее вспыхивающему взгляду и неуверенности – как будто Сэм забыла, как нужно вести себя в обществе. Ее зеленые глаза затуманились, утратили свою неизменную ясность и блеск.

Восторженность первого момента – в ней чувствовалась радость Сэм от того, что она снова среди людей, – быстро исчезла. Каждый раз, когда она смотрит на свою руку – на которой больше никогда не сможет носить тату, – она вспоминает, что произошло с ней из-за меня. Хотя виновником всему был, конечно, Грим. Раньше я обычно звонил ей первый – когда от одиночества не мог удержаться от того, чтобы признаться, что она все еще мне нужна. Но последнее время первой все чаще бывала Сэм. Поднимая среди ночи трубку, я молча слушал ее голос или всхлипывания. Иногда же – что бывало все чаще – молчали мы оба.

Поначалу она пила таблетки – я и сам был бы не прочь пройти этот курс. Но потом прекратила. «Не хочу принимать лекарства, просто чтобы иметь возможность жить» – так сказала она. Вместо этого пошла к психотерапевту – похоже, Сэм еще долго будет нуждаться в его услугах.

Я спрашиваю себя, знает ли она о моем «Собриле». Возможно. Но что бы она сказала, признайся я, как сблевал на месте преступления позапрошлой ночью?

Я делаю глоток из бокала, а Сэм снимает пальто и вынимает руку из кармана. Краем глаза я как будто замечаю зияющую пустоту на том месте, где когда-то был ее указательный палец. Но избегаю смотреть туда ради нашего общего с Сэм блага.

– Ну как ты? – Она садится, обдавая меня волной неповторимых ароматов.

– Хорошо, – вот и все, что я могу сказать в ответ на этот вопрос.

– Хорошо, – повторяет Сэм. Листает меню одной рукой и, не поднимая глаз, спрашивает дальше: – Ты виделся с ним сегодня?

– С кем?

– Ты знаешь, кого я имела в виду.

– А… Нет.

– Но он не забывает тебя?

– Да, почти каждый день… Никогда не упускает случая послать мне сообщение. Иногда даже текстовое – ему удалось раздобыть мобильник.

– И ты отвечаешь?

– Нет. – Я открываю свой экземпляр меню. – Я звонил в клинику, попросил их забрать у него мобильник.

Последнее мое признание вызывает у Сэм смех. Вокруг глаз появляются чуть заметные морщинки.

– Отлично, – говорит она.

Ни я, ни Сэм не хотим, чтобы все закончилось как в прошлый раз. Когда мы вместе, достаточно одного-единственного слова, чтобы потерять друг друга. Наше единение хрупко, и виной тому наше общее прошлое.

Я хочу коснуться ее руки.

Мы делаем заказ. Оба пьем только воду. Я – потому что алкоголь несовместим с «Собрилом», она – потому что давно уже не употребляет спиртного. За окном по Пиперсгатан проезжает автомобиль, на мгновенье освещая фарами другой, припарковавшийся возле ресторана. В неосвещенном салоне последнего сидит человек, которого я не успеваю разглядеть, потому что в следующий момент все снова тонет во мраке. Но взгляд водителя устремлен на нас с Сэм, я его чувствую. Должно быть, это та самая машина, которую я видел возле клиники Святого Георгия.

– Лео…

– Да?

– Что случилось?

– Ничего.

Я трясу головой, как будто от этого моя ложь станет более правдоподобной.

– Просто я тут кое о чем подумал…

– О чем же?

– Что ты мне нужна.

– Я думаю о том же.

Она улыбается, чуть заметно. Опускает глаза.

Нам приносят тарелки, и мы приступаем к еде. Я замечаю, что Сэм неловко управляется с ножом. Причина тому – отсутствие пальца. В конце концов нож падает на пол.

– Я подниму, – говорю я.

– Не беспокойся. – Сэм касается моей руки. – Я привыкла.

И наклоняется за ножом сама.

За окном снова проезжает машина с включенными фарами. В их свете на этот раз я успеваю заметить буквы на регистрационном щитке припарковавшегося автомобиля: VEM. Потом все гаснет, но я различаю силуэт водителя. Мне кажется, что это Пауль Гофман.

– Когда ты последний раз был в Салеме? – спрашивает Сэм.

– Давно, – отвечаю. – У меня нет на это времени.

– Ммм… – Она мычит с набитым ртом.

– Мне, знаешь, приходится нелегко, – продолжаю я. – Отчасти из-за того, что случилось прошлым летом… Никак не могу от этого избавиться. Это как с убийцей, который возвращается на место преступления. И потом, папа…

– Ему не лучше?

– У него альцгеймер, Сэм. – Я делаю глоток из бокала, начиная жалеть, что там обыкновенная вода. – Нет, не лучше…

– Прости.

– Там брат хорошо помогает, – говорю я. – Тоже не выдерживает, но крепится ради мамы. Мике всегда был ее любимцем. Я – отцовским. Наверное, именно поэтому мне так тяжело видеть его в этом состоянии. Он уже не помнит, как вставляется батарейка в пульт от телевизора.

– Но он ведь… – Сэм запнулась, – узнает тебя?

– До сих пор узнавал. Иногда, правда, когда особенно устает, путает меня и Мике. – Я смеюсь. – Но он и раньше это делал.

Сэм хватает бокал и делает глоток.

– Ты еще общаешься с этим, как его… Рики? – спрашиваю я.

– Нет. – Она ставит бокал на стол. – Совсем не общаюсь.

– Скучаешь по нему?

Она трясет головой.

– Не так, как по тебе.

И вскакивает, словно спохватываясь, что сказала лишнее.

– Мне нужно в туалет, сейчас приду.

Когда Сэм уходит, я достаю таблетку «Собрила» и кручу между пальцами. Одно это доставляет мне удовольствие. Поиграв с таблеткой, убираю ее в карман. Смотрю в окно: автомобиль все на том же месте.

Когда мимо проезжает очередная машина с зажженными фарами – на этот раз грузовик, – мне удается разглядеть цифры на щитке с регистрационным номером: VEM 327. Я дожевываю кусок пиццы, запиваю водой и отправляю Бирку эсэмэску с регистрационным номером.

Начинаю ерзать на стуле. Не так легко сохранять хотя бы видимое спокойствие, чувствуя, что за тобой следят.

Ты видишь машину? – спрашивает Бирк.

Возле «Мастера Андерса», – отвечаю. – Это СЭПО?

Да.

Уверен?

Да.

Вопросы так и роятся в голове. Если там, в машине, их агент, они держали нас под наблюдением с самого начала. Еще тогда, когда мы с Бирком официально занимались делом Хебера. Чертовы параноидальные насекомые, они знают всё… Но управление передало им это расследование, они должны быть довольны. Что, если они спрятали где-нибудь здесь свой микрофон и слышали наш разговор с Сэм? Пауль Гофман – я представляю его в моем кабинете. Судорожно припоминаю каждое его движение, его руки… Уж не оставил ли он «жучок» в моей комнате?.. Или в верхней одежде?

Я прощупываю пальто – оно висит на спинке стула. Как будто ничего…

Еще одна проблема с СЭПО – их паранойя заразительна. Я вздыхаю, взгляд цепляется за телефон. Что, если…

– Что-нибудь случилось?

Это снова Сэм. Я поднимаю глаза, отодвигаю мобильник в сторону:

– Да нет, ничего. Это по работе – обычное дело…

– У тебя было дежурство позапрошлой ночью?

– Да.

– Я читала в газете про Дёбельнсгатан.

– Мы больше не занимаемся этим делом. – Я невольно скашиваю взгляд в сторону окна. – Его передали в другое подразделение.

– Ну вот, теперь ты опять это делаешь… – говорит Сэм.

– Что?

– Пялишься. – Она смотрит на улицу. – Что там?

– Я не знаю.

– Ты знаешь, что я простила тебя, да? За то, что тогда случилось… Ты не должен чувствовать того… что бы ты там ни чувствовал… Если это и в самом деле так, прекрати, пожалуйста… Всё в порядке… Мне просто нужно немного времени.

– Как все замечательно, – осторожно замечаю я. – Тебе просто нужно немного времени.

– Раньше ты говорил, что не справился бы, если б не я… Это до сих пор так?

Ее вопрос ошеломил меня.

– Да, – отвечаю.

– Со мной то же самое. – Сэм смеется. – Приятно осознавать, что у нас осталось хоть что-то общее…

Она замолкает. Нависшая тишина стремительно тяжелеет, словно наливается свинцом.

– То есть ты тоже не справилась бы без меня? – уточняю я.

– Да.

* * *

– До связи. – Она прощается со мной возле ресторана.

Снова летит снег, дует ветер. Часы на церковной башне бьют последний удар. Десять… Я высматриваю машину СЭПО. Она исчезла.

– Или как? – голос Сэм.

– Что как?

– До связи, да?

– Да, может, завтра.

– Может быть… – Сэм прикусывает губу. – Послушай, ведь все может измениться… Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Понимаю.

На самом деле это не так. Но мой ответ заставляет Сэм улыбнуться, и это приятно.

Я провожаю ее до метро в надежде встретить подозрительный автомобиль где-нибудь там. Но все напрасно. Снегопад усиливается. Я скольжу по обледенелой луже, Сэм меня поддерживает.

И это тоже мне нравится.

Мы прощаемся – дружеские объятья, не более, – и тоска наваливается на меня с новой силой. Мне надо домой, в постель… Не помню, когда в последний раз высыпался по-человечески. От одного из домов на Кунгсхольмене отделяется тень, и я пытаюсь сосредоточиться на мысли, не плод ли она моего больного воображения.

* * *

Юнатан не может спать: он слишком взвинчен. Возможно, это связано с завтрашней демонстрацией. Плюс алкоголь. Иногда после выпивки мысли так мечутся в голове, что не успеваешь ни остановить их, ни вслушаться в них как следует. И это совсем не обязательно неприятные мысли – совсем обычные, повседневные. Но они так танцуют и крутятся, что ты не в силах совладать с ними. Как после амфетамина.

На этот раз скрутило и желудок. И как будто этого всего недостаточно, кухонный диван показался вдруг таким жестким, что Юнатан невольно задается вопросом: не будет ли удобнее на полу? Из спальни доносится ритмичный храп лидера движения. Но даже эти убаюкивающие звуки не в силах справиться с бессонницей Юнатана.

Нужно было ехать домой, как это сделал Кристиан. Хотя дом Юнатана и довольно далеко от Эншеде.

На столе рядом с диваном лежит плеер лидера с встроенными наушниками. Лидера можно упрекать в чем угодно, но что касается музыки, вкус у него хороший. А Юнатан лучше засыпает под музыку, так оно было всегда. По крайней мере, не будет слышно этого хрюканья из спальни. Если, конечно, сделать звук погромче…

Юнатан приподнимается на локтях, вставляет в уши резиновые пробки и нажимает play. На прилагающемся листке бумаги вместо названий песен четырехзначные числа. Возможно, так оно получилось, потому что песни скачивали с компьютера. Юнатан выбирает одну наугад, спрашивает себя, какая это может быть группа.

Но музыки нет. Вместо нее Юнатан слышит голоса – мужской и женский. Он садится на диван и вглядывается в маленький темно-синий плеер.

Он: Привет.

Она: Есть сигареты?

Он: Нет, к сожалению.

Она: Черт, мои закончились.

Он: Можем купить.

Она: Понимаешь… Нам с тобой не нужно было вот так встречаться…

Он: Почему?

Она: Я разговаривала со своими после нашей с тобой последней встречи… они считают, что я стала задавать слишком много вопросов… Да и у меня самой такое чувство, будто кто-то сидит у меня на хвосте… Не нравится мне все это – ни наши с тобой встречи, ни даже эта анонимность…

Юнатан ничего не понимает, но продолжает слушать. И когда наконец доходит до главного, ноги его холодеют.

Он смотрит на темно-синюю штуковину. Она далеко не новая: краска на углах поистерлась. Юнатан берет свой мобильник и пишет сообщение. Всего пару фраз – на большее у него нет сил.

Возле качелей завтра в восемь утра. У меня есть кое-что для тебя.

Отправив эсэмэску, Юнатан спешно покидает квартиру.

Он просто не вынесет, если задержится здесь лишнюю минуту.

15/12

Халлунда, раннее утро.

В стороне от центра есть детская игровая площадка. Когда-то она была здесь лучшей, но теперь деревянные планки изрисованы уродливыми каракулями, качели висят косо, а карусель с лошадками будто вот-вот готова рассыпаться.

К игровой площадке с разных сторон подходят два молодых человека. Они на удивление похожи друг на друга и одинаково одеты. Разве что у одного кожа смуглее, а лицо другого, если приглядеться как следует, украшают шрамы от подростковых прыщей. На обоих темные куртки и светлые джинсы, волосы коротко стрижены. Оба передвигаются так, будто в любой момент ждут больших неприятностей: головы опущены, глаза устремлены в землю. Один идет со стороны станции метро, другой – от блеклого высотного дома на Клёвервеген.

Они пришли сюда не играть, но прошлое витает в воздухе, заставляя их снова чувствовать себя детьми.

Халлунда, раннее утро. Они встречаются. Тот, который пришел со стороны метро, выглядит настороженным и все время держит руки в карманах. Но инициатор встречи, похоже, другой. Потому что именно он начинает разговор. Они останавливаются на расстоянии вытянутой руки друг от друга, каждое их слово падает, словно камень в колодец, в гулкую тишину утра. Потом молодые люди садятся на качели, каждый на свою.

Один вынимает руку из кармана куртки и показывает маленький темно-синий диктофон. Несмотря на холод, на нижней губе парня блестят капли пота.

* * *

День третий. Мы уже не ведем никакого расследования, но до СМИ, похоже, новости доходят плохо. Они пишут об этом убийстве и называют Олауссона главным обвинителем, в то время как теперь это явно кто-то другой.

Каким-то образом в СМИ просочилась информация о небольшом числе задействованных в расследовании полицейских. Хроникер одной из газет объяснил этот факт распадом полиции и общим сокращением штата, что можно считать откровенным поклепом: за последние десять лет наши ресурсы возросли многократно.

Я держусь в стороне, прячусь у себя в кабинете. Заполняю протоколы, расшифровываю записи допросов и пишу короткие рапорты обо всех своих действиях с начала расследования. Замечаю, в частности, что диктофон убитого потерян и, возможно, находится в руках убийцы. Присовокупляю к рапорту копию «полевых заметок» Хебера, хотя не имею на них никакого права. Делаю пометку о том, что это единственный существующий экземпляр заметок, бумажный, во всяком случае.

Теперь это их проблемы. Настоящим я формально завершаю работу над этим делом и передаю его СЭПО. Я делаю то, что должен и что от меня требуют.

Я человек подневольный.

* * *

Олауссона не видно, и вообще в отделе безлюдно.

Некто успел поработать в моем электронном ящике: все, что касается последнего расследования, из него удалено или куда-то переправлено. Кроме одного короткого сообщения, уцелевшего, похоже, по недосмотру. Оно извещает о прибытии на днях в Стокгольм родителей Хебера. Что это означает для нас? Вполне возможно, что ничего. Иногда родители – не более чем родители.

* * *

Я звоню Олауссону и думаю, пока в трубке идут сигналы, что мне ему сказать. У меня много вопросов, и я не хочу его обманывать. Да Олауссон и не позволит играть с собой в мошки-мышки, для этого он слишком осторожен и хитер.

В любом случае мои муки оказываются напрасными – как оно часто случается в полицейской работе. Механический голос автоответчика призывает меня оставить сообщение, но, когда гудки смолкают и наступает моя очередь говорить, я молчу и лишь гляжу на кресло для посетителей по другую сторону стола.

Can’t think of anything to think.

Кладу трубку, а несколько минут спустя набираю номер Оскара из кафе «Каиро». И опять безуспешно. Тогда я звоню Бирку – скорее чтобы проверить, всё ли в порядке с телефоном, как делаю всегда в таких случаях. Слушаю сигналы, подавляя возрастающее нетерпение.

– Габриэльссон.

– Не помешал? – спрашиваю.

– А сам как думаешь?

Он злится.

– Чем ты занимаешься?

– Я после ночного дежурства.

– Неправда.

– Ну хорошо. Я с женщиной. Перезвони после обеда.

– Что за женщина?

Но Бирк дает отбой.

* * *

Незадолго до обеда в дверях моего кабинета появляется Олауссон. Тяжело дыша с характерным присвистом, держится за дверную ручку. На нашем прокуроре лица нет.

– Я пытался до тебя дозвониться, – говорю ему.

– Ты передал дело? Всё в порядке? – пыхтит он вместо ответа.

– Как будто.

– Отлично.

– Ты ведь знал об этом с самого начала?

Олауссон отпускает дверную ручку и проходит в кабинет. В раздумье косится на кресло для посетителей, но не садится.

– Что ты имеешь в виду?

Он смотрит на меня, скрестив на груди руки. Живот под дорогой рубашкой дрожит.

– Ты знал с самого начала, что нам придется передать это дело? – повторяю я.

– Нет, конечно.

– Я тебе не верю.

– Обвинять человека во лжи следует глядя ему в глаза, по крайней мере.

Я поднимаю голову.

– Если ты с самого начала знал, что дело у нас заберут, то не должен был скрывать это от нас, по крайней мере.

– Ничего я не знал, – повторяет Олауссон.

– Вы с Гофманом вместе учились в Стокгольмском университете, – продолжаю я, – и лет двадцать тому назад тебя взяли в СЭПО. Откуда попросили после неудачи в Гётеборге в две тысячи первом году. Последнее не означает, что вы перестали быть друзьями. Можешь поправить меня, если я ошибаюсь, но вся эта история с нашим последним расследованием свидетельствует о вашем тесном общении. Однако и у меня, – я постучал пальцем по папке, – тоже имеются кое-какие связи.

Олауссон не сводит с меня глаз. Издает звук, похожий на вздох, но трудно сказать, насколько его тяготит сложившаяся ситуация.

– Ничего, если я сяду?

– На свой страх и риск.

Олауссон опускается на неудобный стул, закидывает ногу на ногу.

– Да, черт… Так долго не просидишь. – Он распрямляет спину – раздается неприятный скрежет. – Так о чем ты хотел спросить меня, Лео?

– Я всего лишь хочу знать, почему у нас забирают это дело.

– Потому что СЭПО считает, что это больше по их части.

– То есть усматривает в случившемся угрозу государственной безопасности?

– Едва ли.

Олауссон кряхтит, что должно означать смех.

– Тогда что?

– Я не знаю. – Он пожимает плечами. – Мы с Паулем больше не коллеги… просто друзья.

– То есть больше ты ничего не знаешь.

– Я сказал тебе все, что знал. – Олауссон достает бумагу из внутреннего кармана пиджака и протягивает мне. – Вот что они мне прислали.

Документ оказывается запросом на передачу дела об убийстве Томаса Хебера из отдела убийств криминальной полиции Центрального округа в СЭПО. Я сталкивался с подобным и раньше. Это СЭПО, их дурацкая сигнатура, – абсурдная комбинация паранойи и протокольного патриотизма.

Я примечаю дату – тринадцатое декабря, три часа ночи. Всего несколько часов спустя после смерти Хебера.

То есть пока мы с Бирком хлопали глазами в квартире Хебера, соображая, что к чему, кто-то в СЭПО уже решил взять это дело под контроль.

Олауссон протягивает руку, и я возвращаю ему бумагу.

– Что же ты молчишь? – спрашиваю. – С какой стати ты вообще назначил нас на это дело? Ты ведь с самого начала знал, что его нужно будет передать…

– Так мне велел Гофман, – медленно проговаривает Олауссон. – Вот все, что я могу сказать тебе по этому поводу.

Как и всегда. Мы – рабочие муравьи, берем на себя черную работу, готовя триумф другим, не в меру рукопожатым «дядям». Костьми ложимся – и все ради их безупречной статистики. Что кто сделал, выяснится не раньше, чем будут проанализированы результаты расследования, но до этого, конечно, руки нашего начальства не дойдут. Видные люди часто критикуют СЭПО в интернете за недостаточную активность – и это невзирая на их запредельные ресурсы. И вот он – простой способ удовлетворить всех. И все это – не вставая из-за письменного стола и под прикрытием строжайшей секретности.

Я думаю, стоит ли спрашивать Олауссона насчет автомобиля, который преследует нас с Бирком с самого начала расследования. В конце концов довольное лицо шефа – доказавшего своему подчиненному собственную непричастность происходящему – убеждает меня этого не делать.

– Если получишь еще что-нибудь касающееся этого расследования, – продолжает Олауссон, – немедленно дай мне знать. Такое вполне может быть, с учетом того, как до нас обычно доходит информация.

– А если я этого не сделаю? – спрашиваю я.

– Хороший вопрос. – Олауссон кивает. – Что ж, в этом случае я думаю отправить на анализ пробы рвотных масс с Дёбельнсгатан. Надеюсь, результаты не будут коррелировать с содержанием известных веществ в твоей крови или моче. Ну а с кровью и мочой все совсем просто – рутинный профосмотр. В твоем случае вопросов точно не возникнет – с учетом того, где ты был, прежде чем вернуться на службу.

С этими словами Олауссон вытаскивает из внутреннего кармана пиджака фотографию и кладет на стол. Она сделана с большого расстояния плохой цифровой камерой, возможно с мобильника. Я сразу узнаю ту ночь накануне Лючии, место преступления, заградительную ленту и себя, стоящего на коленях в стороне от нее и блюющего на снег. И удивляюсь, какой я маленький и жалкий.

Внутри меня словно разверзается бездна.

– Ты понял меня? – слышу я голос Олауссона.

– Как вы это сделали? – Я поднимаю глаза от снимка.

– Ты понял меня? – повторяет он.

Снимок ложится передо мной на стол. Его краски становятся вдруг такими яркими, что бьют в глаза.

– Я понял, – отвечаю.

– Отлично.

Олауссон открывает дверь.

Первым делом я разрываю снимок на две половинки. Потом каждую из них – еще на две. И дальше продолжаю мельчить глянцевую бумагу, пока кусочки не начинают проскальзывать между пальцами. Но и после этого долго еще не могу успокоиться.

* * *

Не в силах усидеть на месте, я выбегаю в коридор, чудом не опрокинув рождественскую елку, хватаюсь за кофейный автомат, который долго еще плюется и фыркает, прежде чем выдать мне пластиковую чашку с дымящейся жидкостью.

В комнате напротив моей один из коллег занимается какими-то бумагами. Рядом с ним на мониторе крутится рождественский ролик. Сначала показывают румяного дядю с белой бородой и большим животом, растянувшегося на кухонном диване в какой-то лесной избушке. Не похоже, чтобы он был пьян или болен. Эта картинка сменяется другой, на которой трое детей – две девочки и мальчик – бегут по заснеженному лесу. При этом вверху экрана все время тикают часы, которые, должно быть, тоже что-то значат.

Я слежу за сменой кадров, чтобы ни о чем не думать. Это помогает забыть о «Собриле», равно как и о том, что дела мои как никогда плохи. В самом конце клипа дети вбегают в избу и принимаются будить мужчину. Без особого успеха, похоже.

Потом идет текст. Между тем кофе готов. Я возвращаюсь в комнату. Ролик пробуждает у меня воспоминания о детстве. Тогда Рождество пахло стеарином и хвоей. Мама наряжалась возле зеркала, в то время как папа развлекал нас с Мике. Прошлое уносит меня за собой в головокружительном потоке. Быть может, не случайно именно в этот момент звонит мобильный и на дисплее высвечивается: «Салем».

– Привет, мама.

– Привет, Лео.

Это не мама. В трубке раздается другой голос, одновременно радостный и печальный. Голос, которого я так давно не слышал.

– Привет, папа. – Я ставлю чашку на стол. – Как вы?

– Отлично. Мы только что позавтракали.

Мама ухаживает за папой в пансионате. Точно так же, как когда-то бабушка за дедушкой, Артуром Юнкером. Эта болезнь – наше семейное проклятье.

– Ты не унываешь, – говорю я.

– Ты, похоже, тоже.

– Мы с тобой молодцы.

– Занят чем-нибудь? Не помешал?

– Нет, ничего. Я на работе. Что тебе подарить на Рождество?

– Я… я не знаю.

Давно я не разговаривал с отцом так долго. Сам не знаю, что бы это значило, только мне вдруг становится страшно.

– Думаем собрать денег Мике на отпуск, – продолжает папа. – Пусть съездит куда-нибудь, а то он все время занят на своей работе.

– Конечно, – отвечаю я. – Мне добавить?

– Две тысячи. – Теперь его голос звучит глуше. – Или три, если не трудно. Мы дадим шесть, всего будет восемь или девять. Этого хватит на поездку ему одному. Если Мике и придется добавлять что-то из собственного кармана, то не больше тысячи.

– А он точно поедет один? – спрашиваю. – Кто ездит в отпуск в одиночку?

– Мике точно сказал, что хочет путешествовать один, – уверенно отвечает папа.

– Ну хорошо.

Мой папа непредсказуем. Еще вчера я смывал за ним в туалете, потому что сам он не мог управиться со сливом. А сегодня он не только звонит мне, но и делится планами и даже решает несложные арифметические задачи.

– Ну так что? – говорит он. – Поможешь?

– Разумеется.

– Наличными?

– Да, конечно, это веселей, чем получить рождественскую открытку. Cash is king[29], как говорится. Или я стал старомоден?

– Тот, кто говорит Cash is king, не старомоден. – Папа смеется. – Когда навестишь нас?

– Думаю, до Рождества выберусь… В крайнем случае на Рождество.

– Отлично. Мама хочет поговорить с тобой. Передаю трубку.

Пару минут телефон трещит и скрежещет, а потом я слышу мамин голос.

– Что это было, мама? – спрашиваю. – Звучит как…

– Я знаю, дорогой…

Я слушаю ее затаив дыхание.

– Но что это значит?

– Ничего, дорогой, ничего страшного… Просто иногда такое с ним бывает. – Дальше она говорит тише, переходя почти на шепот: – Думаю, он почувствовал, что это должно начаться, потому и передал трубку мне, чтобы ты не слышал.

– Но почему ты раньше мне об этом не говорила?

– Только не надо меня ни в чем обвинять. Не хочу обнадеживать тебя понапрасну, понятно?

– И это у тебя прекрасно получается.

– Ты тоже врешь мне иногда, признайся.

Наша беседа становится напряженнее, потому что поблизости пыхтит папа, который теперь пытается починить пылесос.

– Я должна помочь ему, – говорит мама. – Так мы договорились насчет Мике?

– Договорились, – отвечаю я.

Все как обычно.

* * *

Боже мой, как я далек от большого мира… Он провалится в тартарары – и никто в этих стенах ничего не заметит.

Я думаю о той фотографии, которую разорвал на мелкие клочки, и о том, что никогда никому не расскажу о ней.

На мониторе мигает значок – сообщение по внутренней сети. В Роламбсховспарке началась демонстрация. «Левые» экстремисты протестуют против высылки беженцев, просивших политического убежища. А «правые» – против того, что протестуют «левые». Возможное столкновение сторон чревато беспорядками, поэтому задействованы значительные силы полиции.

Мой телефон снова звонит.

На проводе Бирк.

– Уже управился? – спрашиваю.

Он звонит мне по домашнему номеру.

– Ты должен немедленно приехать ко мне домой.

– Зачем это? – удивляюсь я. – Я не знаю даже, где ты живешь.

– Лютценгатан, десять, четвертый этаж. У меня женщина, утверждающая, что она – респондент пятнадцать девяносто девять. И у меня нет оснований ей не верить.

* * *

Лютценгатан – не слишком заметная, но довольно фешенебельная улица, сразу за площадью Карлагатан. По статистике – одна из самых благополучных, между тем как преступлений здесь совершается не меньше, чем на любой другой. И все об этом знают, но хранят молчание, чтобы не портить району репутацию.

Лютценгатан мощена булыжником, выложенным в классической порядке. Таксист высаживает меня в самом ее конце, на развороте, напевая: Who’s got a beard that’s long and white? Who comes around on a special night?[30] – в темпе бешеной польки.

Впереди, где, закругляясь, Лютценгатан пересекается с Виттстоксгатан, прапарковалась темно-синяя «Вольво», в салоне которого маячит знакомый силуэт. Я достаю сигарету, пытаясь разглядеть регистрационный номер, но это невозможно, поскольку машина стоит под углом.

Santa’s got a beard that’s long and white! Santa comes around on a special night!

Водитель возвращает мне кредитную карточку под звуки все той же «польки». Такси уезжает, я делаю затяжку.

* * *

Как полицейский, я привык вычитывать из обстановки жилья информацию о его владельце. Сделать подобное в отношении квартиры Габриэля Бирка было бы невозможно. Она довольно просторная, с высокими потолками, тем не менее здесь тесно. Бесчисленные дверцы, закутки и каморки превращают ее в самый настоящий лабиринт. Книг у Бирка мало, ему их заменяют фильмы и картины. Мебели из «Икеи» нет нигде, кроме кухни. Я замечаю наклейку со знакомым логотипом на кухонном окошке, когда выхожу варить кофе. Чашка синяя, с логотипом «Нюа Модератернас». В прихожей – кипа феминистских листовок, вероятно, с их последней демонстрации на площади. Кухню украшает большая фотография Твигги, во всей ее очаровательной андрогинности. На скамье возле окна – мобильник с подключенными к нему динамиками, из которых льется негромкая музыка.

Над диваном в гостиной – множество фотографий в черных рамках, развешанных в живописном беспорядке, на манер коллажа. Это снимки детей, мужчин и женщин и еще чего-то не совсем понятного. Самого Бирка нет ни на одной. Я спрашиваю себя: кто все они – родственники Бирка, его знакомые или же просто люди?

И под этим коллажем во всю стену сидит женщина. Она сложила руки на коленях и нервно заламывает пальцы, переводя взгляд то на нас с Бирком, то на темно-синий диктофон на низком стеклянном столике.

Я ставлю перед ней чашку, наливаю кофе – чуть больше половины.

– Еще, пожалуйста…

Она делает глоток. Я усаживаюсь в кресло напротив, жду.

Бирк устраивается в соседнем кресле со стаканом воды – настолько холодной, что стекло запотевает. На нем белая рубашка и серые тренировочные штаны с надписью «Армани» на бедре – без какого-либо нижнего белья, настолько я успел заметить, пока он стоял в дверях. Волосы у Бирка мокрые и взъерошенные, от него пахнет гелем для душа.

Женщина невысокого роста, с такой же стрижкой, как у Твигги на фотографии, – короткие черные волосы зачесаны на сторону и разделены безупречно ровным пробором. У гостьи Бирка большие глаза, маленький рот и веснушки на носу и скулах. Она одета в черные джинсы и толстый вязаный свитер. На ногах – красные сапоги. Не похоже, чтобы такая могла всадить кому-нибудь нож в спину. Хотя…

– Как… – начинаю я и тут же поправляюсь: – Итак, вы – респондент пятнадцать девяносто девять.

– Да.

– Как ваше имя?

– Лиза Сведберг.

– Сведберг через V или W?

– Через W.

– Это вы были в «Каиро» позавчера? Вы еще вышли…

– Да, я.

– Почему же вы так спешно оттуда удалились?

Женщина отпивает кофе, медлит. Постукивает ногтем по чашке. У нее маникюр – такого же цвета, как сапоги.

– Я испугалась, – говорит она.

– Что же вас так напугало?

– Всё… всё вместе. Я не хотела видеть, как…

Она обрывает фразу на полуслове. Бирк отпивает воды.

В большие зарешеченные окна льется бледный дневной свет. Я хочу курить.

– Зачем вы здесь? – спрашиваю.

– Тогда, возле Каиро, я видела его.

Она указывает глазами на Бирка. Потом смотрит на меня, словно желая удостовериться, что я ее понял.

– Я видела Габриэля, когда выходила из «Каиро». Я запомнила номер его машины и набрала в поисковике на сайте транспортного управления – сейчас это можно сделать при помощи обыкновенного мобильника. Там узнала его имя. Все остальное – по телефонному справочнику… В Стокгольме не так много Габриэлей Бирков.

– Круто, – замечает Бирк. – Ты не находишь?

– Да, но я думал, твоя машина зарегистрирована у нас.

– Моя машина – это моя машина, – отвечает Габриэль.

Я поворачиваюсь к женщине.

– Ну и зачем все это?

– Что зачем?

– Ну… вы искали Бирка…

– Я… – Она смотрит на чашку рядом с диктофоном, как будто все еще держит ее в руке, потом осторожно берет пальцами за ушко. – Я просто не знала, с чего начать. Никто не знает, что я здесь. Все на демонстрации в Роламбсховспарке, поэтому я выбрала именно это время… Никто не следит за мной, в этом я уверена.

– Разве вы не должны быть с ними на демонстрации?

Она качает головой:

– Нет, я сказала, что заболела.

– Вы знали Томаса Хебера, – продолжаю я, – были в числе его респондентов.

– Да.

– Расскажите об этом.

– О чем? – Лиза Сведберг поправляет челку двумя пальцами. – Томас вел исследование, задавал мне вопросы.

– Как он на вас вышел?

– Один из его респондентов поделился моими координатами, по-видимому, так. У меня нет ни постоянного адреса, ни мобильника… ему пришлось расспрашивать моих знакомых, так или иначе.

– Вы знали, кто он?

– Я много слышала о нем, в AFA он был видной фигурой… Какой-либо формальной иерархии там не существует, но Томас играл важную роль в AFA, пока состоял там.

– И когда вы с ним впервые встретились?

– В марте.

– Где это было?

– В кафе… Не в «Каиро», в другом, на Ванадисвеген, рядом с…

Она замолкает.

– Рядом с его домом? – подсказывает Бирк.

– Да.

– Он не говорил, что живет поблизости?

– Нет.

– Тогда откуда вы это знаете?

– Навела справки. И потом, через два дня после интервью Томас пригласил меня домой. Я спала с ним.

Последнему Бирк нисколько не удивился, в отличие от меня. Так вот почему в дневнике Хебера так мало записей с респонденткой 1599, несмотря на то что она была так важна для его проекта. Заниматься сексом с респонденткой, должно быть, серьезная этическая проблема. Томас хотел быть уверен, что его не выведут на чистую воду, даже в случае, если «полевые заметки» попадут не в те руки.

В своих записях Хебер предстает одиноким человеком, страшно одиноким… По всей видимости, таким он и был. Но глаза Лизы Сведберг увлажнились, и максима Грима подтвердилась в очередной раз: «Каждого из нас кто-нибудь да оплачет».

Она моргает. …it’s beginning to look a lot like Christmas, everywhere you go…[31] – поет в динамиках мягкий мужской голос. Лиза поворачивается к Бирку:

– Не думала, что вам нравятся рождественские песни.

– Кому не нравится Джонни Матис?

– О’кей, – говорю я. – Будем двигаться постепенно. Итак, вы с Томасом вступили в интимные отношения…

– Нет, вы выразились неправильно, – поспешно поправляет меня Лиза. – По крайней мере поначалу у нас все было иначе… что-то вроде посвящения.

– Но потом все-таки так?

– Да, где-то в апреле… Если, конечно, считать, что у нас с Томасом вообще были какие-то отношения… Все держалось в страшной тайне, так было нужно Томасу. Я все понимала, тем не менее это было… нелегко. Мы почти не выходили из его квартиры, если не считать нескольких походов в кино и вечеров за кружной пива в каком-нибудь баре… Ну вроде того, где вы меня видели, – добавляет она, глядя на меня.

Смеется, невесело. Мой мобильник звонит, заставляя тем самым Лизу замолчать. Это Сэм, я отменяю вызов.

– Простите, – говорю. – Продолжайте, пожалуйста.

– Даже не знаю, как это назвать… – признается Лиза. – Дело в том, что наши отношения… они продолжались только периодически… Вы понимаете? Время от времени Томас оставлял другого респондента и переключался на меня. Тогда мы начинали встречаться, по пять-шесть интервью зараз. Но потом он оставлял меня и переключался на кого-нибудь другого, а спустя некоторое время снова возвращался ко мне… Это называется «полевые исследования». Я не слишком компетентна в том, что называется социологией, но Томас говорил, что это неважно… Респонденты нужны разные. Иногда мне казалось, что интервью не более чем повод встретиться со мной… Такая вот я эгоистичная… Но со временем я поняла, что это не так. Что не все так просто, по крайней мере.

– И когда вы заметили, что у него к вам особый интерес?

– Когда… я не знаю. Томас был сложный человек… или просто порядочный, вернее сказать. Он считал для себя важным создать респонденту комфортные условия, дать ему почувствовать себя в безопасности… Возможно, это профессиональное, не более. Поначалу мне было трудно определить, насколько его отношение ко мне выходит за рамки чисто профессионального интереса. Мне казалось, во всяком случае, что было что-то кроме этого. И потом я поняла, что не ошиблась.

– Как вы это поняли? – спрашиваю я.

– Такие вещи понимаешь интуитивно. Это читается между строк.

Лиза Сведберг замолкает и спустя некоторое время продолжает рассказывать. Мы с Бирком молчим. Я спрашиваю себя, насколько продумано то, что она говорит. Или же это внезапно прорвавшийся, неконтролируемый поток речи.

– Иногда он больше месяца не давал о себе знать, а потом вдруг объявлялся и спрашивал, не желаю ли я сделать с ним еще одно интервью. Потому что появились новые вопросы и темы, которые ему было бы интересно со мной обсудить. Мы встречались, начиналось интенсивное общение, которое могло продолжаться до двух-трех недель. А потом все снова стихало.

– И вам хотелось бы встречаться с ним чаще?

– Нет, – отвечает Лиза. – Такие отношения вполне меня устраивали. Большего мне было не надо, я предпочитала оставаться свободной. Большинство мужчин мне не интересны. Немногие понимают толк в том, что я люблю, – то есть в сексе и политике. Одни нужны мне для секса, другие – для политических бесед. Но Томас был одинаково хорош и в том и в другом.

– Он держал ваши отношения в секрете, – говорит Бирк. – Вы тоже?

– Да…

– И как долго все это продолжалось?

– До… Вплоть до того, что произошло в четверг…

Она замолкает. Бирк откидывается в кресле.

– Что же такого произошло в четверг?

– В тот вечер, вы имеете в виду?

– Да, в тот вечер.

– Мы с Томасом обычно встречались в одном и том же месте, в одном переулке возле Дёбельнсгатан. У меня подруга живет там неподалеку, иногда я у нее ночую. Поэтому мне так было удобно. Мы с Томасом встречались в переулке и уже потом шли к нему на квартиру. Но в тот раз все получилось иначе. Мы договорились пересечься не в переулке, а на заднем дворе.

– Раньше такое бывало?

– Никогда.

– Тогда почему же?

– Просто… так получилось… – Она запинается. – Я испугалась.

– Чего вы испугались?

– Я стояла за мусорными контейнерами, – продолжает Лиза, словно не слыша вопроса Бирка. – Теми, что стоят на заднем дворе вдоль стены. Я ждала Томаса, который должен был появиться из-за угла. Когда послышались шаги, я подумала, что это совсем не обязательно Томас. Поэтому решила до поры оставаться за контейнером. Он вышел, я видела его в профиль. Томас высматривал меня – следовательно, не заметил. Он снял перчатки, сунул их в карман. Я собиралась было выйти, когда вдруг… произошло нечто такое, что заставило меня вернуться в мое убежище.

– Что же это было?

– Быстрые-быстрые шаги со стороны переулка. И, прежде чем я успела что-либо понять, Томас упал на землю. Из-за контейнера я могла видеть только его лицо, ведь я боялась пошевелиться… Но кто-то склонился над Томасом и начал шарить у него по карманам. Я даже… я не успела к нему выйти.

– Но вы разглядели, что этот кто-то шарил у него по карманам? – спрашивает Бирк.

– Да, я видела, как он переворачивал Томаса туда-сюда.

Глаза Лизы расширяются и словно стекленеют, а губы сжимаются в тонкую полоску. Некоторое время она молча глядит на стеклянную поверхность стола перед собой. Никогда не знаешь заранее, какое воспоминание может вызвать у человека наибольшее потрясение. Мне это известно, как никому другому.

– И что произошло потом?

– Я слышала, как этот человек занимался рюкзаком Томаса… расстегивал и застегивал молнии, замки… Рылся в вещах.

– А потом?

Это был уже мой вопрос.

– Он исчез. Или она. Это несколько удивило меня, потому что я была уверена, что меня заметили, а значит, после Томаса настанет мой черед. Я была в шоке, сердце так и колотилось. Я вышла из-за контейнера и… я ног под собой не чуяла от страха, правда… Я присела на корточки, склонилась над Томасом, чтобы проверить, дышит ли он. Оказалось, нет… Я не думала о том, что он мертв, просто не допускала такой мысли… Но каким-то образом почувствовала, что все поздно… Так оно бывает… И это чувство будто накрыло меня с головой, я не смела поднять на него глаз.

– И что вы сделали дальше? – спрашивает Бирк.

– Сделала ноги, так и не решившись его тронуть. Помимо прочего, я боялась оставить на нем свои отпечатки. И позвонила в полицию.

– Вы звонили в SOS, – поправляет Бирк.

– Да.

– И что сказали?

– Вы разве не знаете? Полагаю, наш разговор с диспетчером записывался.

– Мы его еще не слушали.

Мы заказали эту запись, но она не успела до нас дойти прежде, чем дело перехватило СЭПО.

– Сказала, что человека зарезали ножом, и назвала адрес.

– Но вы говорили не своим голосом.

– Да, старалась как могла…

– Зачем?

– Я… я не хотела…

Лиза смотрит на свои руки – такие красивые, нежные.

– Преступник, – подаю голос я. – Вы его не видели?

– Нет. Не знаю даже, мужчина это был или женщина.

– Но чтобы вогнать нож в человеческое тело таким образом, требуется немалая физическая сила.

– Это ничего не доказывает.

– Конечно, – соглашаюсь я. – И все-таки для женщины крайне необычно быть настолько физически сильной, согласитесь… Однако главный вопрос в другом: что, собственно, было нужно ему или ей? Что искал убийца в рюкзаке и карманах Хебера?

– Вот это. – Она кивает на диктофон.

– Это? Откуда вы знаете?

– Поймете, когда прослушаете записи. Даже если не всё там правда. Я… я уже ни в чем не уверена. У меня голова идет кругом…

– Расскажите нам все, – говорит Бирк. – Мы прослушаем запись, но позже. Для начала просто расскажите.

– Я… я не могу.

– Как он вообще к вам попал? – спрашиваю я.

– Мне его дали.

– Преступник?

Вместо ответа она нажимает кнопку play. Прибор пищит, дисплей загорается.

Лиза протягивает диктофон Бирку:

– Он у меня с сегодняшнего утра, не так давно. Файлы обозначены именами респондентов или номерами. Первое интервью со мной – номер пятнадцать девяносто девять, следующее – пятнадцать девяносто девять-два, потом – пятнадцать девяносто девять-три и так далее.

– И еще одно, – замечает Бирк. – Вы, конечно, знаете, что мы больше не ведем это расследование. Мы передали его СЭПО.

– Я знаю, они уже были у меня.

– И что вы им говорили?

Лиза, вздыхая, трогает дисплей диктофона большим пальцем, словно протирает от пыли.

– Я… Собственно, СЭПО следит за нами постоянно. Они ведь параноики. Неважно, за что ты борешься. Достаточно заявить о своем существовании, чтобы попасть в их черные списки. Они – фашисты, похуже наци. У меня им удалось выведать не так много, во всяком случае… Я, как никто другой, хочу навести в этом деле ясность, но на СЭПО рассчитываю в последнюю очередь. Они называли Томаса псевдоученым и скрытым террористом. Понимаете? Его, лауреата международных премий…

– А кто это «мы»? – спрашиваю я. – Вы сказали «СЭПО следит за нами»?

– Ну… я имела в виду автономные общественные движения… Тех, кто занимается или так или иначе интересуется актуальной политикой и читает соответствующую литературу. Я слышала, они берут на заметку всех, кто покупает книги по этой теме, отслеживают через номера кредитных карт… Больные, одним словом. Мы боремся с фашизмом, понимаете? И тоже иногда вынуждены применять силу, исключительно в целях самообороны. Но автономные движения бывают разные. Это и борцы за права животных, и синдикалисты, и феминистки… то есть в большинстве своем мирные течения…

– С кем именно из СЭПО вы говорили?

– Гофман… кажется, так он представился… С ним была женщина, Берг… или нет, Бергер.

– Так у кого вы все-таки взяли этот диктофон? – Это опять Бирк.

– Я не могу сказать вам этого.

– Боитесь кого-нибудь?

– Тот, у кого я его взяла, не сделал ничего плохого, в этом я уверена.

Повисает пауза, потому что никто не знает, что говорить дальше. Лиза отпивает кофе.

– А кто такие «Радикальные антифашисты»? – спрашиваю я.

– У вас в мобильнике есть «Гугл»?

– Да, но там я уже искал. Сайт с логотипом – вот и все, что там есть. Но это кулисы…

Лиза откидывается на спинку кресла.

– Мы не организация, какой пытаются представить нас полиция и СМИ. Потому что организация предполагает вертикальную иерархию членов, от подчиненных до начальников. Мы же – принципиальные противники иерархии. Мы скорее сеть… И боремся против фашизма и насилия, прежде всего против расистов – таких, например, как «Шведское сопротивление».

– Но ваша борьба иногда принимает преступные формы, это вы понимаете? – говорю я.

– Это ваша точка зрения, – отвечает Лиза. – А мы полагаем, что в обществе, основанном на фашистских принципах, невозможно победить фашизм исключительно законными методами. Это как «Антисимекс» против вредных насекомых… Он просто не может быть нетоксичным. Мы…

– О’кей, о’кей… – успокаиваю ее я.

– Вот и все, что я хотела вам сказать… Кругозор полицейского ограничен, и вы просто не видите насилия, которое стало повседневностью и чинится над людьми…

– У меня такой вопрос, – перебивает ее Бирк. – Скажите, RAF-V и RAF-S – это разные вещи?

– Нет, одна и та же сеть. Это разные подразделения, которые выполняют разные функции во время демонстраций. Есть белый и черный блоки[32]. «Белые» изначально настроены не применять силу, разве в целях самообороны. «Черные» же ориентированы на открытую конфронтацию, это наши солдаты. Собственно, это терминология СЭПО, поскольку мирные демонстранты традиционно одеваются в белое. Со временем эти определения стали общеупотребительны, ведь надо же как-то различать группировки с разными функциями. Общего у них гораздо больше, потому что при необходимости, как я сказала, силу применяют все. В своем кругу мы почти не используем эту аббревиатуру. Но Томас – другое дело… Она была удобна ему для классификации респондентов.

– Давайте вернемся к вашей последней встрече с Томасом, – говорю я. – Она не состоялась, но расскажите подробнее о вашей договоренности, если можно.

– Да. Обычно Томас звонил мне первый, когда появлялись новые темы для разговора и вообще… И на этот раз все было именно так.

– Но вы говорили, что чего-то боялись, – напоминает Бирк. – Чего?

– Я… я не могу вам этого сказать…

Лиза опускает глаза. Она хочет выговориться, я чувствую, как она мучается этим желанием, но что-то мешает словам вот так, запросто, сорваться с языка. Возможно, нам с Бирком следует поднажать на нее, проявить строгость. Но в этом случае возрастает опасность, что Лиза Сведберг вообще перестанет говорить.

– Томас Хебер вел записи ваших бесед на бумаге, – говорю я. – Вы в курсе?

Сейчас Лиза Сведберг больше всего напоминает женщину, только что узнавшую, что ей изменил муж.

– Томас Хеберг вел дневник, – говорю я.

– В этом нет ничего удивительного, – лепечет Лиза Сведберг, – но… неужели вы его читали?

– Да, – отвечаю я.

– Можно мне на него взглянуть? Он при вас?

Я качаю головой:

– Всё в СЭПО.

Лиза внимательно вглядывается мне в лицо.

– О’кей, – говорит она, будто решив для себя, что я не вру. – Жаль, что он не при вас, мне хотелось бы с ним ознакомиться… Томас писал что-нибудь обо мне?

– Да, – отвечает Бирк. – Но он не называл вашего имени, только пятнадцать девяносто девять… О ваших с ним отношениях он также умолчал.

– В самом конце, – говорю я, – он писал, будто вы хотели ему что-то рассказать. Кажется, эта запись датирована концом ноября… Вы хотели с ним зачем-то встретиться…

Лиза чуть заметно кивает.

– Несколько недель спустя, в следующей записи, – продолжаю я, – Томас отмечает только, что сильно взволнован тем, что вы ему сообщили… – Делаю паузу, чтобы перевести дыхание. – Что же это такое все-таки было?

– Я… я не могу вам этого сказать, потому что не уверена, что это правда.

– Это как-то связано с его убийством? – спрашивает Бирк. – Вы знали, что Томасу Хеберу угрожала смерть?

– Боже упаси… – выдыхает Лиза. – Я не знала ни о чем таком… Не думала, что Томасу следует кого-либо опасаться, честное слово…

– Хорошо, пусть не ему, – говорит Бирк. – Но ведь речь шла о какой-то угрозе. Какой и кому?

Она молчит.

– Ну хорошо… – продолжаю я. – Томас Хебер пишет еще об одном респонденте, шестнадцать ноль один… – Пытаюсь разглядеть ее реакцию, но это сложно. Не похоже, чтобы этот номер о чем-либо ей говорил. – И этот шестнадцать ноль один как будто проинформировал Томаса о том же, что и вы, но ваши сведения в чем-то расходились… Вы в чем-то ошибались, навели Томаса на ложный след, да?

Лиза смотрит на нас с полуоткрытым ртом. Она как будто удивлена, но чем? Тем ли, что я ей только что сообщил, или тем, что слышит это от нас… Непонятно, насколько нова для нее эта информация.

– То есть вы не знаете, кто такой шестнадцать ноль один? – спрашиваю я. – Никогда о нем с Томасом не говорили?

– Нет, никогда.

– А в ваших кругах… – продолжает Бирк, – или как это назвать… в общем, среди ваших знакомых… никаких таких слухов не ходило?.. Я имею в виду то, что вы сообщили Томасу.

Молчание.

– Ну, хорошо… я понимаю это как «да», – резюмирует Бирк. – Это были разные версии одного и того же события или же речь шла о разном?

– Я…

Она замолкает.

– Расскажите нам все, – просит Бирк.

Лиза Сведберг качает головой.

– Не могу.

– Почему не можете?

– Потому что…

– Боитесь кого-то подставить? – догадываюсь я.

Она кивает.

– И кого же?.. Вы должны помочь нам, Лиза.

Женщина смотрит на меня. Я чувствую, как напряжение между нами нарастает, а потом она словно выплевывает:

– А зачем я, по-вашему, здесь сижу?

– Да я…

Она достает из кармана мобильник, читает сообщение.

– Боже мой… – Поднимается с дивана. – Мне пора идти.

– Что, прямо сейчас? Но вы не можете…

– Я должна.

Она собирает вещи.

– Не уходите, пожалуйста… – Голос Бирка звучит умоляюще.

Лиза решительно качает головой.

– Послушайте, в Роламбсховспарке чрезвычайное происшествие. Один из моих друзей серьезно ранен… – Она кивает на диктофон. – Это я оставляю вам. – Быстро направляется к двери. – Только не отдавайте его Гофману…

– Как нам найти вас в случае чего?

Не оборачиваясь, она называет адрес в Бандхагене. Я успеваю записать его.

Потом хлопает входная дверь – и Лиза Сведберг исчезает.

Не оставляя никакой надежды на то, что когда-нибудь появится здесь снова.

* * *

Его оттеснили к одному из деревьев на краю площади.

На Юнатане куртка с капюшоном, и этого вполне достаточно. Когда в крови пульсирует столько адреналина, да еще в сочетании с амфетамином, любой холод нипочем.

На одной руке Юнатана кастет, другая сжимает бенгальскую свечу. Народу на площади, пожалуй, многовато. Он бросает бенгальскую свечу в копа неподалеку, та приземляется возле его массивных ботинок. Юнатан успевает заметить коллегу копа, метнувшегося в его сторону. Секунда – и слева обрушивается удар. Следующий приходится Юнатану между лопаток.

Он оборачивается. По какой-то непонятной причине шлема на голове полицейского нет, он валяется под их с Юнатаном ногами. Дубинка взмывает в воздух и опускается. Плечо Юнатана обжигает страшная боль – уж не перелом ли? Коп молотит как мельница. Юнатан выбрасывает вперед руку с кастетом, но попадает в щит.

Однако в следующий момент полицейский подается назад. Кто-то бьет его в спину – раз, потом еще раз. Он теряет равновесие и падает. Юнатан успевает отскочить в сторону.

Из-за спины копа появляется Эби. Его лицо скрыто маской, Юнатан узнает приятеля по одежде, в которой тот был в Халлунде. В прорези маски блестят знакомые глаза. Эби бросается на копа, прижимает его к дереву. Дубинка падает на землю.

– Фашистская гадина… – шипит Эби.

В глазах копа ужас. Левая рука нащупывает кобуру.

Эби отскакивает в сторону – лицо копа бледнеет, глаза выпучены, рот разинут.

Когда раздается выстрел и Эби падает, Юнатан ничего не может сделать, даже упасть перед приятелем на колени. Он очень хотел бы, но нельзя – потому что тогда все откроется…

Слезы текут по щекам Юнатана, но и они никому не видны под маской.

* * *

Кристиан не понимает, что происходит. Он стоит всего в нескольких метрах, но ничего не видит. Все кругом кричит, бежит, дымится. Что-то вспыхивает, а потом полицейские набрасываются на одного из его друзей.

Один полицейский стоит, прислонившись к дереву. По какой-то причине его шлем валяется рядом, на земле. Полицейский держит щит так близко от лица, что тот покрылся испариной. Кристиан узнает Юнатана, рядом с ним кто-то еще.

Когда за спиной раздается выстрел, Кристиан оборачивается. На мгновение все вокруг замирает – тело бьется в агонии. Юнатан стоит рядом и смотрит.

У того, кто корчится на земле, только один глаз.

* * *

Никто еще ничего не понял, но, словно по воздуху, разнесся слух: один из полицейских в Роламбсхофспарке якобы застрелил демонстранта в глаз. Не выдержали нервы. Когда вооруженного человека окружает вопящая толпа, ничем хорошим это, как правило, не кончается.

Основную массу участников демонстрации составлял Радикальный антифашистский фронт, с одной стороны, и «Шведское сопротивление» – с другой. Площадь до сих пор усеяна листовками. Много раненых, то и дело на глаза попадаются мужчины и женщины с повязками вокруг предплечий и пластырями на лицах. Пострадали и несколько полицейских, в основном царапины. На снегу пятна крови, остатки ракет и бенгальских свечей.

В воздухе витает запах гари, но дым рассеялся. Машины «Скорой помощи» выстроились в ряд. Пока медики занимаются демонстрантами, полицейские не спускают глаз с тех и других, а журналисты снимают и записывают. В стороне испуганная кучка любопытствующих. Где-то среди них Лиза Сведберг.

Мы с Бирком всего лишь зрители: наблюдаем за всем этим с другого конца парка.

– Ты видел?

– Я видел, – отвечает Бирк.

На снегу лежит красно-черно-белый флаг антифашистского фронта.

– Думаешь, его действительно застрелили в глаз? – спрашиваю я.

– В глаз или куда еще – теперь начнется черт знает что… Вспомни Гётеборг.

– Тогда мне был двадцать один год.

Бирк смотрит на меня удивленно:

– Правда?

– Я еще учился.

– И что, у вас об этом совсем не говорили?

– Говорили, конечно. Только сам я в этом не участвовал.

Бирк оборачивается, улыбается, показывая рукой в сторону дороги:

– Опять за нами этот «хвост»…

Там, припаркованная у тротуара, маячит знакомая «Вольво».

– Теперь они даже не прячутся.

Нащупывая в кармане диктофон, спрашиваю себя, какие еще сюрпризы готовит нам эта штука.

– Они знают, что Лиза была у нас, – говорит Бирк.

– СЭПО, ты имеешь в виду?

– Да, мы должны были ей об этом сказать.

– Но не успели. Вообще, на нее следовало бы надавить, может, даже задержать ее.

– Задержать антифашистку, которая ненавидит полицейских?

Из парка выруливает «Скорая». Без сирены, но с синей «мигалкой» на крыше. Народ нехотя расступается, пропуская ее. Рядом с нами приземляется листовка, на разбросанные по снегу такие же. Бирк поднимает ее, я читаю через его плечо:

«Шведская культура находится в критическом состоянии. За последние несколько десятилетий представители чуждых нам народов фактически оккупировали север страны. Между тем политики и СМИ продолжают призывать нас к толерантности и со всех трибун провозглашают расовую и культурную интеграцию. Каждый народ сам определяет свою судьбу, а значит, имеет право и должен защищаться. Нас уничтожают, в то время как коррумпированные политики любое проявление недовольства объявляют незаконным. Наши руки связаны, но приверженцам “мультикультуры” этого мало: они затыкают нам рты. Ситуация требует от нас незамедлительных действий. Мы должны заявить о себе, чтобы иметь возможность нанести ответный удар. Мы не можем больше молчать. Мы должны обеспечить существование нашего народа и будущее нашим детям».

Сверху листовки шел текст: «Вступайте в ряды “Шведского сопротивления”, боритесь за Швецию».

– О чем ты думаешь?

Бирк роняет листок на землю.

– О Лизе Сведберг, – отвечаю я. – Ведь то, что она рассказывала о ночи убийства, согласуется с показаниями Йона Тюрелля до мельчайших деталей… Неплохая наблюдательность для шестилетнего мальчика…

– Жаль, у нас нет подозреваемого. Показали бы фотографию этому Тюреллю.

– Сомневаюсь, что он мог разглядеть так много с такого расстояния, – говорю я. – Мальчик всего лишь видел, как кто-то рылся в рюкзаке Хебера. Кроме того, было темно – этот двор что угольный погреб. И потом, прошло слишком много времени. Мальчик мог подзабыть…

– И все-таки, – перебивает меня Бирк. – Можно было бы попробовать.

– Если только СЭПО есть с чем пробовать, – замечаю я.

– Думаю, вполне может быть.

– И кто он в таком случае?

– Черт его знает. – Лицо Бирка омрачается. – Черт их всех разберет…

Вокруг нас заснеженный парк. Мысли ускользают от моего сознания, я чувствую себя подавленным и усталым.

В толчее по другую сторону парка мелькает фигура Лизы Сведберг. Она держит руки в карманах, но едва ли озабочена холодом. Перед ней высокий мужчина, не сразу я узнаю в нем Оскара Сведенхага. Они о чем-то разговаривают, но Лиза все чаще замолкает, отводит глаза в сторону. Наконец уходит – быстро-быстро… Я наблюдаю не вмешиваясь. Я здесь ни при чем.

– Эй… – раздается над ухом голос Бирка. – Эй, очнись…

Я оборачиваюсь.

– Я говорю, пойдем, что ли… Что с тобой?

Я поднимаю голову.

– Ты совсем скис, – продолжает Габриэль. – Всё в порядке?

Я молчу. Вокруг воют сирены. Мы идем назад, к машине.

– Олауссон мне угрожает, – говорю я.

– Что?

– Стоит мне еще раз сунуть нос в дело Хебера – он отстранит меня от работы. Он не верит, что я завязал с «Собрилом».

– Черт… Но ты ведь… завязал, так?

– Почти… Есть еще кое-что… – Я спешу сменить тему.

– Что? – спрашивает Бирк.

Нащупываю в кармане «Собрил». Вспоминаю папу, его голос.

– Ничего, ничего… Просто я запутался… совершенно.

Бирк распахивает дверцу. Я оставляю «Собрил» в кармане, подавляя почти непреодолимое желание проглотить зараз целую горсть.

* * *

Мы покидаем район Роламбсхофспарка, черная «Вольво» следует за нами на расстоянии. Я достаю из кармана диктофон, протягиваю Бирку.

Смеркается. Где-то возле Кунгсхольмена «Вольво» пропадает из вида. Габриэль выглядит довольным. Включает радио, где рождественские песнопения чередуются с последними новостями из Роламбсхофспарка.

– Ты не забыл, что сегодня воскресенье? – спрашиваю я Бирка.

Он смеется:

– А какое это имеет значение?

* * *

Мой телефон звонит. Чертова штуковина…

Это Бирк. Я должен ответить, но не могу и не хочу, потому что под дверью ждет Сэм. И потом, уже вечер. Из квартиры за стенкой доносятся голоса и смех. Похоже, они там и в самом деле счастливы.

– Весь день не могла до тебя добраться, – говорит Сэм.

– Ты звонила всего два раза…

– Можно войти?

Я отступаю в сторону. В прихожей меня окутывает неповторимый аромат Сэм, смешанный с запахом снега и декабрьского города. Я вспоминаю время, когда мы жили вместе, – возможно, самое счастливое в моей жизни, если не считать последнего года.

Сэм расстегивает пальто, не снимая с плеча сумки.

– Я могу остаться у тебя на ночь?

– Да.

– Боюсь спать одна…

– Я сказал «да».

– Видишь ли, я не хочу тебя принуждать. Ты часто соглашаешься на то, к чему не имеешь ни малейшего желания.

Я запираю дверь.

– Я хочу, чтобы ты осталась.

Помогаю ей снять пальто, которое пристраиваю на вешалке. У меня такое чувство, будто Сэм вернулась домой.

И все это запах Сэм, он окутывает меня, вселяя надежду. Но все ушло в прошлое, безвозвратно, моя любимая. Теперь ничего не поправишь, мы ведь с тобой не дураки и не дети.

* * *

Ты должен это услышать.

Бирк имеет в виду записи на диктофоне. Я спрашиваю себя, что же такое там может быть.

В руке у меня мобильник. Сэм спит, прислонив голову к моему плечу. Мигающий телевизионный экран перед нами – окно в параллельный мир, где Джейн Рассел и Мэрилин Монро танцуют в окружении мужчин в дорогих костюмах. …bye bye baby… – поет Джейн Рассел.

Завтра, – отвечаю я Бирку. – У меня Сэм.

Бирк не отзывается, за что я остаюсь ему бесконечно благодарен. Сон у Сэм чуткий, и засыпает она с трудом, так оно было всегда. Я осторожно целую ее в голову, и Сэм вытягивается, прикладывая свои губы к моим. Это неожиданно, ведь прошло столько лет… Я чувствую во рту металлический привкус, и губы ее сухи. Но это губы Сэм, я узнаю их.

Когда я поднимаюсь, чтобы обернуть ее одеялом, она удерживает меня. Как будто боится, что я оставлю ее одну в постели и никогда не вернусь.

* * *

Три удара в грудь – и все кончено. Или нет, это были не просто удары: боль пронзила все тело. Она упала на спину, уставила глаза в потолок. Попробовала моргнуть – получилось. Постепенно в поле зрения оказался стол, склонившийся над ней мужчина, потом снова потолок.

Ее удивило собственное тело, оказавшееся таким выносливым. Оно не хотело сдаваться, хотя уже и не подчинялось ей. Особенно почему-то болела нога.

Она так и не поняла, что, собственно, произошло. Зазвонил мобильник – три сигнала. Потом мужской голос в трубке предложил встретиться: есть важная информация, но только с глазу на глаз. Возможно, раньше она повела бы себя более разумно и отнеслась бы к его заявлению скептически. Но разговор с двумя полицейскими совершенно сбил ее с толку. Она была слишком напугана… или нет… она была в отчаянии, скорее так.

Последнее слово напоминает ей, что осталось недолго. И это осознание приходит в форме зрительного образа: медленно затухающей стеариновой свечи, чье пламя уменьшается, отклоняясь и вздрагивая.

Отчаяние – вот что заставило ее пойти на это. Должно быть, это было именно оно, она пришла в отчаяние после того, как поняла, к чему все идет.

Теперь же с каждой секундой понимает все меньше.

В голове крутится одна-единственная ясная мысль: ее обманули. Осознание этого факта пробуждает в ней ярость. Самым же обидным кажется, что доверчивость или глупость будут стоить ей жизни.

Она еще помнит, как открыла ему дверь. Еще четче – его взгляд, будто из преисподней. Потом уставленное ей в грудь дуло пистолета. Она успела отступить на шаг, два или даже три, прежде чем первый удар сбил ее с ног.

Контуры предметов размылись, дышать больно. Или нет, дышать она уже не может, как будто на грудь положили бетонный блок. Краем глаза она видит, как мужчина пятится назад, а потом разворачивается и исчезает.

Последняя мысль вспыхивает в голове искрой, и она о том, что рассказывал ей Эби Хакими, когда передавал диктофон.

Нет, это не Антонссон. У нее нет уверенности в правоте Эди, как не было уже тогда. Не потому ли она отказалась говорить об этом с двумя полицейскими? Возможно. А если б знала, чем все кончится, неужели и тогда не доверилась бы им? «Одному – да, – думает она. – Другому – нет». Она смолчала из-за второго и теперь сожалеет об этом.

Придя к такому выводу, она чувствует облегчение. Как будто все это свершилось ради того, чтобы она поняла.

Она узнала, что угрожали вовсе не Антонссону, и это правда.

Вот почему она стала опасна. Вот почему должна умереть.

* * *

Той зимой, когда все начиналось, они мазали сажей стекла, царапали капоты.

Не успели развеселиться как следует – все пошло не так.

Как-то вечером сидели дома у Кристиана, смотрели по телевизору репортаж о невиданном снежном шторме, парализовавшем Йевле. Люди добирались на работу на лыжах – шли вровень с крышами занесенных машин. Гусеничные вездеходы с врачами и медицинским оборудованием тянулись сквозь снег, подбирая пострадавших.

– Интересно, а пиво там есть? – Кристиан имел в виду медицинские вездеходы.

Они с Микаэлем долго смеялись.

Потом в гостиной зазвонил телефон. Мама Кристиана взяла трубку. Из-за закрытой двери доносился ее голос.

– Черт, мне скучно! – ныл Микаэль. – Где мой Оливер?

Оливер был один из четырех его мобильников; по нему Микаэль звонил парню, который продавал спиртное из-под полы. Этот парень был пунктуален, брал не особенно дорого и приезжал обычно один, а не в компании дружков-бульдогов на пассажирских сиденьях, как некоторые.

– Только не сегодня, – вздохнул Кристиан. – Для меня это будет слишком, понимаешь?

В дверь постучали, он убавил звук.

– Да?

В комнату заглянула его мама.

– Просят Микаэля.

– Кто?

Мама перевела взгляд с Кристиана на Микаэля и обратно.

– Полиция.

Полицейский Патрик Тёрн пытался дозвониться до Микаэля на его домашний. Не получив ответа, набрал номер Кристиана, предположив, что Микаэль может быть у него.

Речь зашла о поцарапанном автомобиле. Его владелец написал заявление в полицию. Вероятно, он не сделал бы этого, если б не его сын, одноклассник Кристиана, который, проезжая мимо на велосипеде, видел, как все было.

– Какого черта ты сказала им, что Микаэль у нас? – набросился на мать Кристиан.

– Рано или поздно они его все равно нашли бы. А если Микаэль совершил что-то противозаконное, это не более чем восстановление справедливости. Но больше всего меня обрадовало, что ищут не тебя.

– Иди к черту…

Мама подняла на него полные недоумения глаза.

* * *

– Я знаю, кто это был, – сказал Кристиан спустя несколько дней. – Натали, это она тебя видела.

– А чья машина? – спросил Микаэль. – Сколько мы вообще их перецарапали?

– Без понятия. – На самом деле Кристиан прекрасно помнил, сколько их – по крайней мере, на его счету. – Штук десять?

– Десять или девять – до сих пор нам это сходило с рук. Попасться на десятой – неплохая статистика, как ты считаешь?

Микаэль расхохотался, как будто не воспринимал нависшую над ним угрозу всерьез. Кристиан не знал, как ему на это реагировать, поэтому рассмеялся тоже. На самом деле он и перецарапал-то не больше четырех штук.

Натали не знала имени преступника, но на удивление хорошо разглядела его в темноте. По ее описанию, это был молодой человек в расстегнутом белом пуховике, из-под которого выглядывала черная футболка с надписью «Скрюдрайвер». Такому следователю, как Патрик Тёрн, этого оказалось достаточно.

– Чертова история… – возмущался Микаэль. – Теперь меня штрафанут по полной.

Но все вышло не так. И позже Кристиану хотелось бы, чтобы дело кончилось штрафом, как бы велик он ни был.

События развивались быстро. Уже зимой, спустя несколько недель после заявления в полицию, Микаэлю позвонили. Они с Кристианом сидели на кровати, слушали новый диск и разглядывали коллаж на конверте из-под него. Кристиан поднял пульт дистанционного управления, направил на музыкальный центр. Музыка стихла.

– Слушаю?

Мужской голос на другом конце провода звучал приглушенно-деловито. Угрожающе. Он попросил Микаэля представиться. Тот назвал свое имя – как будто во всем сознался.

– Откуда у вас этот номер? – спросил Микаэль собеседника.

Мужчина заговорил, а Микаэль поднимал бровь все выше и выше.

– Вы… это серьезно? Да, спасибо. Я приду, да…

Некоторое время он еще держал трубку в руке и смотрел на нее как на что-то невиданное. Потом дал отбой.

– Что это было?

– Это насчет автомобиля, который я… поцарапал.

– Черт… – выругался Кристиан. – И чего он хочет?

– Встретиться. И я пойду, потому что тогда он заберет свое заявление из полиции.

Микаэль, взяв конверт от диска, рассеянно листал вкладыш с фотографиями.

– Что он хочет за это? – не унимался Кристиан.

– Чего бы он ни хотел – сделаю, – отвечал Микаэль. – Не платить же штраф.

– И откуда у него твой номер?

– Он сказал, что раздобыть любой номер для него проще простого. Не знаю, что он имел в виду.

Кристиан молчал.

* * *

Двадцать первого декабря в Хагсэтре между домами были протянуты красно-зеленые гирлянды, а на площади четверо парней с гитарами исполняли веселую рождественскую песню на ломаном шведском. «Поющие хлопья» – так они себя называли. Выпавший накануне ледяной дождь сделал землю блестящей и скользкой.

Кристиан встретился с ним возле метро. Оба приветствовали встретившихся возле станции нескольких общих знакомых – по большей части парней из их школы. Кристиан так и не объяснил, куда они направляются.

Они сели на станции Хагсэтра и доехали до Рогсведа. В переходе четверо югославов или что-то вроде того что-то вопили по-своему. Кристиан повернулся к Микаэлю, возвел глаза к небу. Оба захихикали, сами не зная над чем. Все шло хорошо.

Следующий поезд пронесся мимо Хёгдалена, прежде чем остановиться в Бандхагене.

– Спасибо, что проводил меня, – сказал Микаэль.

Кристиан кивнул.

* * *

Мужчина стоял возле черной «Вольво», опершись на дверцу напротив водительского места. Машина сверкала. На нем было черное пальто со светло-серым шарфом, джинсы и черные ботинки. Они увидели друг друга одновременно, и мужчина пошел навстречу. Он улыбался. Кристиан видел, как Микаэль застыл на месте.

Приблизившись, незнакомец вытащил из кармана руку и протянул сначала Микаэлю, потом Кристиану. Больше он не улыбался.

Они поздоровались. Мужчина был лет на десять их постарше, не более. Он представился низким и приятным голосом: Йенс. Йенс Мальм. Потом смерил взглядом Кристиана.

– Прошу меня извинить, – сказал он Микаэлю, – но я предпочел бы разговор с глазу на глаз.

– Конечно. – Микаэль посмотрел на друга. – Увидимся позже возле спортивной площадки, идет?

– Идет.

Кристиан повернулся и пошел прочь. За его спиной хлопнула автомобильная дверца.

* * *

В тот, первый раз, насколько помнит Кристиан, они уехали надолго. А потом что-то изменилось, при этом трудно было определить, что именно. Кристиан и Микаэль встретились поздно вечером возле спортивной площадки.

– Вообще-то, мне давно пора быть дома, – сказал Микаэль, взглянув на часы.

– Моей матери все равно, – отозвался Кристиан.

– Но моей-то нет.

– Всё в порядке? – Кристиан посмотрел на друга.

– Как будто… Он хотел бы встретиться еще. Поговорить.

– О чем?

Микаэль рассмеялся.

– Он интересовался моей футболкой… Почему «Скрюдрайвер»?

– Что? Серьезно?

– Да.

Йенс Мальм спросил Микаэля, нравится ли ему эта группа, и Микаэль ответил: «Да, они клёвые…»

– После этого, – продолжал тот, – он спросил меня, знаю ли я, что с ними сталось. И я ответил, что да, знаю. Они были панки, а стали наци.

Именно так, согласился Йенс. Все так, за исключением одной терминологической неточности: не «наци», а «национал-социалисты». Они стали национал-социалистами уже после первой пластинки.

– А потом, – продолжал Микаэль, – он спросил меня, что я думаю о мигрантах, мусульманах и евреях, и я сказал, что вообще о них не думаю. Кроме того, что время от времени они меня достают. Йенс пожал плечами: именно что достают.

Кристиан кивнул, выражая согласие. Друзья достали каждый свою сигарету, закурили.

– Он дал мне вот это. – Микаэль вытащил из кармана бумажку, похожие вешают на школьной доске объявлений. – Сказал, чтобы я подумал как следует. Если решу к ним присоединиться, он заберет заявление из полиции.

– Разве он не обещал сделать это сразу после разговора с тобой? – спросил Кристиан.

– Я тоже так думал, – ответил Микаэль. – Но он изменил условие.

Кристиан загасил сигарету.

– А ты уверен, что он не изменит его снова? У меня ощущение, что тебя во что-то втягивают. Во что-то такое…

– Я спрашивал его о том же, представь себе.

– Правда? И что?

– Он сказал, что после того, как я к ним присоединюсь, мне останется сидеть на диване и ждать, когда он заберет заявление. Не снимая наушников.

Кристиан наморщил лоб. Он не слишком хорошо разбирался в работе полиции и в том, как забирают оттуда заявления.

– Думаю согласиться, – сказал Микаэль. – Йенс говорил много стоящего. И потом… мне нужно настоящее дело, понимаешь? Каждый ведь чем-то занимается, кто футболом, кто музыкой… Только мы с тобой… мы с тобой ничего не делаем, ты да я… Йенс говорил, что если я не чувствую себя готовым вступить в его группу, то могу вступить в другую, попроще… Ну чтобы проверить себя для начала… Да, другая, более открытая, и там все не так строго… – Микаэль посмотрел на часы. – Мне пора домой, правда… Буду держать тебя в курсе. Завтра увидимся в любом случае.

– Давай.

Они расстались.

16/12

– Ты и в самом деле не заезжал к нему? Ни вчера, ни в субботу?..

Это было первое, что я услышал от Сэм ранним-ранним утром. Мы спали на разных диванах, друг напротив друга.

– Нет, не заезжал.

– О’кей.

– В субботу я был с тобой, забыла?

– А до того?

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто хочу знать.

– Я к нему не заезжал.

Я вижу, что Сэм мне не верит, и она права. Я ведь виделся с ним, и теперь спрашиваю себя: неужели она это почувствовала? Но я раздражен и ничего не могу с этим поделать. Вероятно, все это слишком напоминает мне последние месяцы нашей с ней совместной жизни. Тогда мы тоже спали врозь и робкие вечерние ласки сменялись взаимными упреками и подозрительностью наутро.

– Совсем как тогда…

Сэм смеется.

Мне остается только развести руками.

– Знаешь, я подумал о том же.

– Есть вещи, по которым не стоит ностальгировать. – Она трогает колечки, вдетые в мочку уха. – Что ты хотел бы получить от меня на Рождество?

– Мне ничего не надо.

– Но я хочу что-нибудь тебе подарить.

Я молчу. И думаю о темно-синем диктофоне. Что же такое там записано, если даже Бирк решил, что мне непременно надо это прослушать?

Но сегодня я точно не успею это сделать. На меня ведь повесили то дело, с Торшгатан, где один накачанный амфетамином мужик всадил другому нож в шею. При преступнике обнаружены тысяча девятьсот пятнадцать крон наличными и наркотики, предположительно взятые у жертвы. Все как обычно. Разве что жертва на этот раз не слишком торопилась связываться с полицией: ждала, пока протрезвеет. Результатом всего стал довольно бестолковый допрос в начале прошлой недели, в конце которого я поблагодарил его за потраченное на меня время и задержал по подозрению в хранении наркотиков. Но после Хебера у меня не оставалось ни сил, ни времени заниматься всем этим.

– Хочу новую кофеварку, – отвечаю я на вопрос Сэм. – Моя совсем износилась. У меня ведь до сих пор та, которая была тогда… я так и не обзавелся другой… И… снова быть с тобой.

Сам не понимаю, как из меня это вырвалось. Было ли это правдой? Сэм лежит на диване напротив, а я смотрю на нее и теперь уже не знаю, чего хочу: быть с ней сейчас или повернуть время вспять и начать все сначала? Это разные вещи, но я не могу развести их по сторонам; не сейчас, во всяком случае.

– Ты уже со мной, – говорит Сэм.

– Правда?

– Ну… если тебе этого действительно хочется.

– Я и сам не знаю, чего мне хочется, – отвечаю я, – но ты нужна мне, это точно.

– Это лучшее, что я от тебя когда-либо слышала.

* * *

Вдыхая морозный воздух, я чувствую, как в носу покалывают микроскопические льдинки. Мостовые покрыты сверкающей прозрачной коркой. До Рождества остается неделя, но праздничная суматоха разразится дня через три-четыре.

Петляя по улицам Кунгсхольмена в северном направлении, я вспоминаю, как оно обычно бывает на Рождество. Сэм права – есть вещи, о которых ностальгировать не стоит; но сейчас это свыше моих сил. И я вспоминаю елку у бабушки Элы и дедушки Артура, а потом, когда дедушку уничтожил альцгеймер, – наши праздники в Салеме. Накануне смерти дедушка Артур отказывался входить в лифт, принимая его за газовую камеру, и нам с Мике приходилось тащить его по лестнице на восьмой этаж.

Каждый год в это время мама и папа – как и многие родители в Салеме – брали небольшой кредит на подарки детям, который любой ценой силились вернуть уже в первом квартале. Что же касается рождественского Гнома, для Мике он перестал существовать раньше, чем для меня. Демонстрируя красный колпак и белую бороду, хранившиеся в гардеробе от елки до елки, брат смеялся над моей наивностью.

Накануне того Рождества, когда Гном перестал существовать, я услышал доносившийся из-за закрытой двери мамин голос:

– К чему все эти сложности? Лишние расходы, кредит, стресс… а потом мы говорим ему, что подарки принес Гном! Разве это не глупость? Ребенок должен знать, что это сделали мы, что это мы его любим, а не какой-то Гном.

– Но ребенку только пять лет, и ему нужна сказка. Рождественский Гном – знак того, что чудеса происходят каждый день.

– Никакого Гнома не существует…

– Потише, пожалуйста, – прошептал папа. – Рано или поздно мальчик это поймет, нам нет необходимости прилагать к этому усилия.

– Да, это так.

Но и в тот раз, как обычно оно и бывало, победила мама. Вселенная оказалась беднее и проще, чем я думал. И я, маленький дурачок, еще долго сокрушался по этому поводу.

* * *

В участок я прибываю раньше Бирка и спрашиваю себя, насколько поздно он вчера засиделся за диктофонными записями. Похоже, достаточно поздно, чтобы проспать. Я набираю его номер и, пока идут сигналы, просматриваю почтовые ящики.

Направляясь к принтеру забирать распечатанное письмо, думаю о нашем разговоре с Бирком. Каким образом Хебер контактировал с респондентом 1601? Неужели навещал его дома? Нет, не похоже. Использовал телефон, электронную почту или… как там говорил Бирк… дымовой сигнал? Все возможно.

В отделе в этот час тихо, если не считать звуков, не зависящих от человеческого присутствия в этих стенах. Чуть слышное жужжание из вентиляционного отверстия накладывается на компьютерный гул. В одной из комнат непонятно для кого вещает радио. В буфетной бубнит телевизор.

На экране все тот же рождественский ролик. Трое детей – две девочки и мальчик – будят пузатого дядю с бородой, мирно почивающего в лесной избушке. Одна из девочек садится на него верхом, в то время как другие поливают лицо несчастного холодной водой. Следующий кадр – нога бородача. Она вздрагивает.

Я читаю распечатку. Очередное распоряжение начальства, касающееся временной реорганизации полиции. Бросаю листок в мусорную корзину и поднимаю глаза на экран.

Бородач вскакивает с лежанки, словно его долбануло током. Сидевшая на нем девочка отлетает к стенке. Мужчина тяжело дышит, озирается по сторонам, словно не понимая, где находится. Сейчас он до боли напоминает мне меня самого.

Я возвращаюсь в свою комнату и постепенно погружаюсь в свои мысли. Думаю об угрозе Олауссона, постепенно переключаясь на дело об ограблении на Торшгатан.

* * *

Возвращаясь в буфетную за чашкой кофе, я нахожу телевизор все так же включенным. Но вместо Санта-Клауса на экране лидер Центральной партии. Одетая в безупречный деловой костюм и блузу с открытым воротом, дама восседает в темно-бордовом кресле. Она рассуждает о каких-то традициях и улыбается, словно, кроме нее и камеры, ничего в мире не существует.

– Как тебе наши доморощенные нацисты? – раздается за спиной знакомый голос.

Я поворачиваюсь. Бирк кивает на экран.

– Предпочитаю рождественские ролики, – отвечаю я. – Почему ты не берешь трубку, когда тебе звонят? Собственно, во сколько ты встал сегодня?

– Я вообще не ложился. Я здесь со вчерашнего вечера, если не считать вылазок в бар и больницу.

Бледное как мел лицо и темные круги под глазами не оставляют сомнения в том, что сказанное – чистая правда.

– Тебе надо выспаться, – говорю.

– Не указывай, что мне делать, – огрызается Бирк, наливая себе кофе. – Пока ты развлекался дома с подружкой, я за тебя работал.

– И что ты делал в больнице?

– Навещал Эби Хакими.

– Это еще кто?

– Тот, кому наш замечательный коллега всадил пулю в глаз. – Он делает глоток из чашки, морщится. – Черт… чуть теплый.

– Зачем же ты к нему ездил?

– Затем, что он знал, из-за чего убили Хебера. Более того – ему было известно, кто станет следующим.

– Что ты сказал?

– Пойдем выйдем, – говорит Габриэль вместо ответа. – Нам лучше поговорить в машине.

– Но…

– С какой стати я должен этим заниматься? У тебя нет других дел в участке? У меня есть…

– Мне тоже есть чем здесь заняться.

– И?..

– Но на сегодня я сделал все. Ты – нет?

– Нет.

– Жаль.

Я молчу, хотя должен бы сказать что-то еще. Мы спускаемся в гараж, садимся в машину Бирка.

– Я использовал кое-какие функции в диктофоне… – Тот взвешивает на ладони знакомую темно-синюю штуку. – Вырезал самое важное, чтобы не тратить времени понапрасну. Полная запись хранится в надежном месте. Если захочешь ее прослушать, я предоставлю тебе такую возможность.

Он заводит мотор. Я проваливаюсь в дрему, но не более чем не мгновенье. Чувствую, как сон обволакивает меня, подобно ватному одеялу.

– Я устал, – говорю я.

– Взбодрись. – Бирк выруливает из гаража навстречу холодному дневному свету.

– Куда мы едем?

– Без понятия. Куда-нибудь, где есть вода. Она хорошо освежает мысли.

* * *

Щелчок – на заднем плане кто-то разговаривает. Потом что-то похожее на дверной колокольчик. Смех, далее голос Томаса Хебера.

– Ну, – говорит он, – теперь, как мне кажется, он включился.

– Кажется? – переспрашивает другой, женский голос.

– Он включился.

– У меня нет никакого желания повторять все с самого начала.

– Не волнуйся. Ты же знаешь, что ничего никому не должна. Мы прекратим все это, когда захочешь.

– Да, я знаю.

Если верить «полевым заметкам», это март, первая встреча Хебера с Лизой Сведберг. Они сидят в кафе, неподалеку от его дома. Голос Лизы звучит настороженно.

Где-то поблизости звонит мобильник. Сигнал – музыка из вестерна «Хороший, плохой, злой». Хебер спокоен, собран. Слова льются сплошным убаюкивающим потоком – как у ведущего какой-нибудь ночной радиопрограммы. И эта манера хорошо согласуется в моем сознании с его красивым, правильным лицом.

– До тебя не так просто было добраться, – говорит он.

– Да, мне так спокойнее.

– Но почему?

– Несколько лет тому назад я имела серьезные проблемы с полицией.

– Но от этого все это выглядит еще более подозрительным.

– Понимаю, но это уже второй момент… Я не загадываю так далеко.

Звенит фарфор. Потом кто-то шумно втягивает в себя напиток – кофе или чай.

– Ты ведь тоже как будто был с AFA? – спрашивает она.

– Да, был.

– И почему отошел от них?

– AFA хорош для радикальной тактики. Когда «Шведские демократы» выходили на площадь, AFA забрасывал их подожженными бенгальскими свечами. Но против того, чем стали «Шведские демократы» сегодня, эти методы бесполезны… Хотя, – добавляет он, – еще вопрос, кто из нас прав, я или AFA… Просто я изменился, постарел. Возможно, все дело в этом.

Короткий смешок – ее.

– Сколько же тебе лет? – спрашивает она.

– Тридцать пять, а тебе?

– Двадцать шесть, но я почему-то чувствую себя старше… И так оно было, сколько себя помню.

– И это связано с моим первым вопросом, – отвечает он. – Я хотел начать с того, как ты пришла в автономное общественное движение.


Раздается щелчок – диктофон выключается.

Над ухом раздается голос Бирка:

– Дальше разная чушь… О родителях из среднего класса, обывательской экономической политике… дискриминации по половому и классовому признакам и так далее… Первое интервью, во всяком случае, не слишком интересное. Если ты не социолог, я имею в виду.

– И все-таки это удивительно, – замечаю я.

– Что?

– Слышать его голос.

– Ах вот ты о чем… Да… Следующий кусок совсем короткий, самый конец первого интервью.

* * *

Голоса на заднем плане стихают. Где-то включают радио, последние известия.

– Мне пора, – говорит Лиза Сведберг. – У меня встреча с приятелем.

– Да, конечно, – отвечает Хебер.

– Ты удовлетворен?

Теперь ее голос звучит не так, как в начале записи. Вместо напряжения и подозрительности – покладистость, желание угодить. Так разговаривают с хорошим знакомым или другом.

– Этого я сейчас сказать не могу, – отвечает Хебер. – Я должен еще раз прослушать интервью.

– С тобой легко, – замечает она. – Ты сам прошел через все это, поэтому понимаешь с полуслова. Многое не приходится объяснять.

– Но именно по этой причине мы можем упустить кое-что очень важное – я, во всяком случае… Я прослушаю все как следует еще раз и снова свяжусь с тобой. Можешь сказать, как на тебя выйти?

– Да. – Раздается щелчок, как будто щелкают зажигалкой. – Можешь выключить эту штуку?

– Конечно.

Еще щелчок. Тишина.

* * *

– Уже сейчас есть кое-что, что может насторожить, – замечает Бирк.

Это так. То, о чем говорит Габриэль, читается, как говорится, между строк, не будучи высказанным напрямую.

– Она предельно осторожна в том, что касается контактной информации; опасается, что эти сведения попадут в запись. Чуть позже она ведет себя менее осмотрительно, но никогда не теряет бдительности. Насколько я расслышал, в интервью ее имя проскальзывает лишь один раз, в самом конце, и его называет Хебер. Но не думаю, что она уже тогда знала…

Бирк замолкает, не договорив. Потом нажимает кнопку и переходит к следующей записи.

– Чего не знала? – спрашиваю я.

– Терпение, сейчас как раз будет об этом… Это следующее интервью, которое Хебер взял у нее неделю спустя в том же кафе. Это после него она впервые с ним переспала.


Итак, те же герои в том же самом месте. Но кое-что изменилось. Дверной колокольчик звенит как будто тише – теперь они сидят дальше от входа в кафе, где-то в глубине зала. Поздним вечером, судя по радиопрограмме на заднем плане.

– Теперь, как ты понимаешь, все иначе…

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… ситуацию в целом. Все изменилось с тех пор, как «Шведские демократы» вошли в риксдаг.

– И что же теперь иначе?

– Тебе это известно лучше, чем мне.

На заднем фоне смешок – хлюпающий, как будто детский. На меня он действует успокаивающе.

– Понимаешь… – продолжает Хебер. – Одно дело – банда наци, и совсем другое – депутаты парламента… Вспомни историю. Уже с две тысячи десятого года или даже раньше, с две тысячи пятого, когда появился новый лидер, они принялись чистить перышки. Я видел их слоган где-то в Сети: «Партия всей Швеции»… Каково, а?

– Да, я видела.

– Они затушевывают то, за что, собственно, борются. На общенациональном уровне, по крайней мере. Не знаю, как это выглядит в коммунах. Но это означает, что вся политическая арена постепенно сдвигается вправо, даже левые ее фланги, ты понимаешь? Появился новый игрок, это логично.

– Да.

– И еще это означает, – продолжает Хебер, – обострение правого экстремизма, они ведь должны как-то противопоставлять себя политическому мейнстриму. И теперь они заявляют, что «Шведских демократов» возглавлял предатель… (Она смеется.) Ты понимаешь? Это же клиника… И болтают о превосходстве белой расы. Стряпают фейковые ролики о массовых расправах над мигрантами и гомосексуалистами и выкладывают в интернет, где те висят, пока их не удалит модератор. Нам такое тоже, конечно, присылают, чем провоцируют на ответные действия. И мы в свою очередь инсценируем расправы над наци, снимаем на видео и посылаем им.

Лиза Сведберг молчит. Должно быть, переваривает сказанное.

– Лет десять тому назад такого не было, – продолжает Хебер.

– Есть и другое, – перебивает его Лиза. – И то, что ты сказал, – лишь красноречивое тому подтверждение… Начинают всегда они, мы лишь поддаемся на провокации. Мы всегда им подражаем. Я не против того, чтобы реагировать на обострение правого экстремизма, но ведь к этому можно подойти и с другой стороны… Две недели назад RAF устраивал митинг на площади Медборгенплатсен в связи с Международным женским днем. И они каким-то образом перерезали провода ПА-системы[33]. Мы плохо осведомлены о том, чем они занимаются и какие сюрпризы готовят нам, потому что все они страшно скрытные. Но на их праздники, по какой-то непонятной причине, проникнуть не так сложно. И мы на прошлой неделе побывали на одном таком. Местом встречи оказался старый сарай неподалеку от Эсму, в страшной глуши. Приглашенные были в форме – клиника. И везде – флаги, кресты… Ну и конечно, музыка. Крутили старые немецкие хроники, и все дружно «зиговали» при виде фюрера или свастики. И кричали – как болельщики на стадионе, когда их команда забивает гол.

– И что вы сделали? – спрашивает Хебер.

– Подожгли сарай вместе со всем содержимым. – Она произносит это как нечто само собой разумеющееся.

В наушниках слышатся шаги, а потом – высокий женский голос:

– Простите, но мы закрываемся.

– Да, конечно, – голос Хебера.

Лиза Сведберг молчит, женщина уходит. All my friends in the loop, – поет радио, – making up for teenage crime[34].

– И что сталось с этим сараем? – раздается голос Хебера, как будто удивленного последним заявлением Лизы.

– Сгорел, – как ни в чем не бывало отвечает она. – На следующий день об этом писали газеты.

– Кто-нибудь пострадал?

– Нет, к сожалению.

– Мне хотелось бы продолжить беседу у меня дома, – говорит Хебер. – Ты не против? Если не хочешь – только скажи.

– Всё в порядке. Ты ведь живешь где-то неподалеку?

– Да. Откуда ты знаешь?

– Не могу тебе сказать.

All my friends in the loop making up for teenage crime…

* * *

На этом все стихает.

– Итак, – подвожу я итог, – они отправились на квартиру к Хеберу, где занимались сексом.

– Да, с выключенным диктофоном, за что лично я только благодарен Хеберу. – Бирк нажимает на кнопку. – Вряд ли они вернулись к интервью в тот вечер – записи, по крайней мере, нет. Все это происходило около двадцать седьмого марта. Она ведь говорила о митинге в честь Женского дня две недели тому назад… В следующий раз Хебер и Лиза встретились только в мае.

– Сожженный сарай, – напоминаю я.

– Я уже навел справки. Организация, название которой она так и не решилась произнести, – «Шведское сопротивление». Все сходится. В полицию Эсму поступало заявление о поджоге. В поисках злоумышленников были задействованы все местные ресурсы: как видно, по меньшей мере половина стражей порядка сочувствовала идиотам из сарая. Но в итоге операция провалилась. Дело закрыли в июне, и правильно сделали, если хочешь знать мое мнение… Слушай дальше, сейчас начнется самое интересное.

* * *

На этот раз на заднем фоне все тихо, за исключением слабого шума, доносящегося как будто с улицы. И не удивительно, ведь там весна; внизу шумит разбуженная солнцем Ванадисвеген. Они сидят у окна: Томас Хебер и Лиза Сведберг. Чуть слышно звенит фарфор.

– Хочешь еще? – спрашивает Хебер.

– Нет, спасибо.

Потом как будто щелкает зажигалка, – два или три раза. Лиза затягивается сигаретой.

– У тебя странная квартира, – замечает она. – Давно здесь живешь?

– Несколько лет. А почему странная?

– Какая-то… необжитая.

– Ну, я провожу здесь не так много времени.

– Кровать удобная, во всяком случае.

Лиза Сведберг произносит это игривым тоном, возможно, улыбается. Потом затягивается еще раз. Хебер прокашливается.

– Давненько мы не делали с тобой интервью, – говорит он. – Но я беседовал с другими, и мне стала интересна тема отношения к идеологическим противникам. В прошлый раз ты говорила о сожженном сарае. Можешь рассказать подробнее?

– Что именно тебя интересует?

– Ну… что произошло после этого, например.

Она хмыкает.

– Странно поднимать эту тему после того, что мы с тобой здесь обсудили.

Хебер смеется – и на какое-то мгновение перестает быть исследователем.

– Понимаю, – отзывается он.

Слышится шорох ткани – возможно, Лиза придвигается к Хеберу, проводит рукой по его руке или бедру. Звук, во всяком случае, приятный, уютный.

– Я понимаю, что все это странно, но тем не менее…

Эта реплика Хебера звучит несколько растерянно, как будто он не знает, как вести себя в сложившейся ситуации.

– Далее, как оно обычно бывает в таких случаях, противостояние нагнеталось. Поначалу они затаились, но взрыв стал вопросом времени. А потом последовали новые угрозы и провокации, о которых снова писали газеты.

– Какие, например?

– Например, они украли у нас деньги. Спустя несколько дней после нашего с тобой последнего интервью. Возможно, это звучит не слишком убедительно после сожженного сарая. Тем более что и сумма-то была… какая-нибудь пара тысяч крон… Но ты знаешь, что казна у нас и без того небогатая. А на эти деньги можно было организовать приезд на демонстрацию десяти иногородних товарищей, если поездом, и втрое большего числа, если на машинах… Нет, ты не думай, RAF не оплачивает участие в своих мероприятиях, это было бы слишком. Но организации вроде «Шведского сопротивления» или «Национального фронта» делают это. И пользуются нашей принципиальностью. В конце концов кто-то серьезно пострадает, добром это кончиться не может.

– Понимаю.

– В тот раз мы так и не ответили на их наглость – просто потому¸ что не нашлись как. Сейчас все тихо: ни крупных демонстраций, ни митингов. Но все впереди, потому что ненависть копится. И есть подозрения, что кое-где уже льет через край. Это…

Все звуки заглушает сигнал мобильника, который, как видно, лежит рядом с диктофоном. У меня в наушниках что-то трещит.

– Извини, – прорывается сквозь шумы голос Лизы Сведберг. – Я должна…

Она обрывает фразу на полуслове. Сигналы смолкают.

– Да… – говорит Лиза. – Я не знаю… Что? Откуда вам это известно? Черт… Как я от всего этого устала… Вы… может, поговорим об этом в другой раз?.. Нет… Нет, это не так… Я кладу трубку… Не звоните больше…

– Мне заехать за вами? – раздается приглушенный, как из мобильного, мужской голос.

– Нет, спасибо, – отвечает Лиза.

* * *

И в этот момент, когда разговор по мобильному прекращается, я понимаю вдруг, кому принадлежал этот голос.

Паулю Гофману.

* * *

– Гофман, – говорю я. – Всюду он.

– Похоже, – отвечает Бирк. – Дальше в записи этот голос не встречается, но страшно похож.

– Что он там в таком случае делает?

– Бог его знает. Лиза Сведберг говорила, что Гофман следует за ней по пятам. Правда, это было после убийства Хебера.

– Да, я тоже именно так ее и понял. – Я кошусь на диктофон, как будто жду, что он разрешит наши сомнения и разложит все по полочкам. – А это что за запись?

– Эта сделана уже в ноябре. Между ноябрем и маем ничего нет.

Мы паркуемся на Хорнсбергской набережной, в Кунсгхольмене, у самой воды. Здесь тихо, почти безлюдно. Пустые автомобили выстроились в ряд вдоль улицы. На другом берегу Карлсбергский замок. Бирк меняет позу на сиденье. Он выглядит довольным, можно сказать, умиротворенным. Кладет ладонь на диктофон и нажимает Play.

* * *

Далее голос Хебера. Он говорит быстро, поднеся диктофон к губам. Похоже, он чем-то напуган или же кто-то стоит рядом с ним и подслушивает.

– Она звонила утром. – Хебер задыхается, бормочет: – Чего-то боится, как мне показалось. Не знаю, что там у нее произошло и произошло ли вообще что-нибудь… – Короткая пауза. – Последнее интервью мы сделали в мае, и у меня накопилось много вопросов. Но на этот раз она позвонила сама и предложила встретиться. С ней что-то произошло, я понял это сразу… – Снова пауза. – Хотя, возможно, мне померещилось.

* * *

Раздается треск, все стихает. Наконец появляется она. Я отчетливо слышу звук поцелуя. Это интервью начинается как и остальные: Хебер задает вопросы и слушает ответы, на этот раз необыкновенно многословные. Вроде все как и должно быть, но я замечаю одну странность: Хебер говорит как-то особенно осторожно, а она как будто горячится. Именно «как будто», как человек, сознательно игнорирующий то, что его волнует на самом деле.

– Что с тобой? – спрашивает Хебер. – По телефону ты была другой. Ты хотела мне что-то сказать?

– Нет, ничего, – отвечает она.

– Неправда. Я тебе не верю.

– Почему не веришь?

– Потому что я знаю, как ты ведешь себя, когда чего-то избегаешь.

– Нет, не знаешь.

Сейчас мне хотелось бы видеть выражение лица Лизы Сведберг. Она вздыхает, щелкает зажигалкой.

– Я здесь услышала кое-что… что меня насторожило…

– Что?

Она молчит.

– О’кей, – говорит Хебер. – От кого ты это услышала?

– От одного знакомого из RAFа.

– Я его знаю?

– Вряд ли.

– Это мужчина или женщина?

Нет ответа.

– Ну хорошо… Когда он тебе об этом рассказал (или она рассказала)?

– Сегодня утром. Мы сидели в кафе «Каиро», а потом ушли оттуда.

– Ты хорошо знаешь этого человека?

– Нет, но я ему верю.

– То есть ты хочешь сказать, что то, что услышала от него, правда?

– Именно… Но дело в том, что… что именно поэтому я и не могу тебе это рассказать.

– Я не могу настаивать, – отвечает Хебер. – Я не вправе что-либо от тебя требовать… Но мне показалось, что ты сама хотела поговорить со мной об этом.

– Да, хотела… – Лиза Сведберг переходит на громкий шепот. – Именно поэтому я и позвонила тебе… Но… я не знаю, могу ли я…

– Чего ты не знаешь?

– Насколько далеко простирается наш с тобой договор о неразглашении.

– Бесконечно далеко, – отвечает Хебер, без видимого желания в чем-либо ее убеждать. – Даже если ты признаешься в совершении тяжкого преступления, твои слова не выйдут за пределы этой комнаты. Только одно может толкнуть меня на нарушение нашего договора: возможность предотвратить преступление, которое иначе будет совершено со стопроцентной вероятностью. Но даже в этом случае я ничего никому не должен. Я исследователь, и у меня свои задачи. Так что наш договор о неразглашении можно считать в принципе нерушимым.

– Ты уверен? Ты действительно сможешь держать язык за зубами, если узнаешь о том, что готовится преступление?

– Это то, о чем ты хотела мне рассказать?

Молчание. Потом голос Хебера:

– Да, я уверен. Даже в этом случае я никому ничего не скажу.

– Есть основания полагать, – говорит Лиза Сведберг, – что одному человеку угрожает опасность. Это всё. Я не знаю, кто он и когда это должно произойти.

– И этот человек, которому угрожает опасность, стоит по другую сторону баррикад, как ты выражаешься?

– Да. Отношения между группами сейчас предельно натянуты. Внутри RAF образовалась фракция… даже не фракция, а кучка людей, которые обособились от остальных.

– Сколько их?

– Около десяти человек. Если больше или меньше, то ненамного. Но непосредственно в этом замешаны три или четыре человека.

Она шумно выдыхает, как человек, только что совершивший предательство.

– Итак, эти люди обособились от основной группы, – повторяет Хебер.

Окно открывается с легким стуком. В динамиках слышится приглушенный городской шум. Щелкает зажигалка – на этот раз решительно. Лиза Сведберг затягивается, выдыхает дым. Хебер подносит диктофон ближе к ее губам.

– Они рассуждают как экстремисты, – слышится шепот Лизы. – Говорят, что каждый, кто состоит в RAF, должен иметь оружие. Огнестрельное оружие, я имею в виду. Бейсбльные биты, кастеты и тому подобное у нас уже есть.

Она делает затяжку.

– И сами они, конечно, уже обзавелись им, – это голос Хебера.

– Думаю, да. Сама я, правда, ничего такого не видела, но слышала от других.

– Интересно, готовы ли они пустить его в ход? Правые группировки всегда бряцали оружием без всякого стеснения. Дефилировали перед школами и в предместьях со шведскими флагами и с автоматами наперевес. В целях пропаганды, разумеется… При этом никто не ожидал, что они пустят его в ход. На это даже они не способны, по крайней мере в подавляющем большинстве. Что, если так оно и с вашими RAF-овскими группировками?

– Насчет двоих или троих из них я точно могу сказать: они способны.

– И ты не знаешь, кому угрожает опасность?

– Понятия не имею.

Лиза Сведберг делает подряд несколько затяжек. Внизу на улице истошно сигналит машина. Раздаются громкие голоса, сливающиеся затем в сплошной крик.

– Но это, должно быть, видный деятель? – осторожно спрашивает Хебер.

– Не знаю. Однако думаю, что не особенно видный, но и не самый незаметный. Независимо от того, о какой организации мы говорим, второе было бы бессмысленно, а первое слишком сложно. Высокопоставленные персоны обычно имеют хорошую охрану… где у тебя пепельница?

– У меня ее нет. Обычно в таких случаях я предлагаю гостям блюдце… Сейчас принесу.

Хебер встает, шаркает ножка стула. Затем открывается дверца шкафа. Лиза Сведберг затягивается еще раз, потом еще… Блюдце звенит, когда она ставит его на подоконник.

– Собственно, мне плевать, если одним наци станет меньше, – говорит она. – Ничего не имела бы против. И чем выше будет его статус, тем лучше. Прости, но я… я их ненавижу. Однако это будет началом катастрофы. Помнишь сентябрьский марш «Шведской партии», когда народ забрасывал их водяными бомбами? В результате симпатии к ним только возросли.

Хебер молчит, она тоже. На заднем плане – негромкий звук, будто кто-то постукивает ногтем по стеклу.

– Хочешь еще поговорить о наци? – слышится голос Лизы.

– Я сам не могу понять, чего хочу, – отвечает он.

– Я не об этом… Можешь выключить эту штуку?

– Конечно, – отзывается Хебер, но на этот раз с заметной настороженностью. – Но зачем?

– Потому что я думаю заняться с тобой сексом – и не думаю, что это нужно записывать.

Хебер смеется:

– Последнюю фразу я вырежу.

Раздается щелчок – запись заканчивается.

* * *

– Следующий кусок совсем короткий, – говорит Бирк, – но, похоже, самый важный. Если, конечно, она говорит правду… Запись сделана в первых числах декабря, если я не ошибаюсь.

Его мобильник вибрирует. Габриэль читает сообщение на дисплее.

– Черт…

– Что такое?

– Этим мы займемся позже… сначала запись.

* * *

В центре города жизнь насыщеннее, теснее – как будто низко нависшее небо уплотняет краски и звуки. Мимо снуют автомобили. Мир пребывает в шатком равновесии, вот-вот готовом взорваться.

Что-то трещит и щелкает, а потом звук становится приглушенным, словно доносится из-под ватного одеяла. Похоже, Хебер засовывает диктофон в карман пальто. Единственное, что теперь слышно, – скрип снега под подошвами его ботинок.

Внезапно из фоновых шумов проступает еще один такой же звук. Он усиливается, словно движется навстречу. И когда оба звука становятся одинаково громкими, раздается голос Лизы Сведберг:

– Привет. Есть сигареты?

– Нет, к сожалению.

– Черт, мои закончились.

– Можем купить.

– Понимаешь… Нам с тобой не нужно было вот так встречаться…

– Почему?

– Я разговаривала со своими после нашей с тобой последней беседы… они считают, что я стала задавать слишком много вопросов… Да и у меня самой такое чувство, будто кто-то сидит у меня на хвосте… Не нравится мне все это – ни наши с тобой встречи, ни даже эта анонимность.

– Тогда, может, пойдем ко мне в студию?

– А что это изменит?

– Ну… возможно, так оно будет безопаснее для тебя? – Судя по голосу, на этот раз Хебер обеспокоен не на шутку. – Узнала что-нибудь новое?

– Возможно.

– А сама угроза… то, что должно случиться, я имею в виду… это до сих пор актуально?

– Да.

– И… когда?

– Не знаю.

– Кто он? – Молчание. – Можешь назвать имя?

Зеленая лампочка на диктофоне мигает, в динамиках треск. Потом на заднем плане сигналит автомобиль.

– Мартин Антонссон, – говорит Лиза.

– Тот, который обычно со «Шведскими демократами»? – Последнее звучит без какой-либо заметной эмоции, как сухая констатация факта. – Но почему?

– Я знаю того, кто может рассказать тебе об этом больше.

– И кто же это?

– Мне срочно нужна сигарета.

– Лиза…

(Здесь Хебер первый и единственный раз произносит ее имя, причем умоляющим тоном.)

– Эби Хаким из RAFа, ты с ним знаком?

– Нет.

– Поговори с ним.

– Но я…

– Мы с ним очень давно не виделись, – говорит Лиза. – И потом… мне страшно. В твоей квартире больше не так безопасно, как раньше.

* * *

– Мартин Антонссон, – повторяю я.

– Именно он.

Это черт знает что… Мартин Антонссон – один из самых одиозных лидеров «Шведских демократов», а именно ее стокгольмского отделения. В прошлом, говорят, член BSS и тому подобных организаций, вплоть до NSf[35]. Когда «Шведские демократы» принялись, выражаясь словами Хебера, «чистить перышки», Антонссон оказался одной из первых жертв «чистки». Тогда о нем заговорили СМИ. И по сей день его имя мелькает в газетах, когда кто-нибудь из не слишком щепетильных «правых» выкладывает карты на стол. Никто не знает, чем он сейчас занимается. О Мартине Антонссоне известно только, что он крайне правый консерватор.

Итак, Мартин Антонссон. Это черт знает что…

– Зачем он им понадобился? – спрашиваю я Бирка.

– Без понятия, – отвечает тот. – Вполне возможно, что на сегодняшний день эта информация неактуальна. Помнишь, что говорила Лиза Сведберг у меня на квартире? Теперь у нее нет полной уверенности в том, что это правда. Но, вполне возможно, Антоннсон связан с кем-то еще, о ком мы не знаем. Я тут немного «погуглил» в мобильнике – ведь выходы в Сеть через компьютеры в участке наверняка регистрируются.

– И?..

– Мартин Антонссон – хороший знакомый лидера «Шведского сопротивления» Йенса Мальма; вот все, что мне удалось выяснить.

– Наверное, хорошо поддерживает их в финансовом плане, – предполагаю я. – Если дело не в идеологии, то уж точно в деньгах. Так оно обычно бывает.

– Похоже, в данном случае дело и в том и в другом, – возражает Бирк. – Сегодня утром я наведался к Антонссону на его загородную виллу в Стоксунде. Там стояли два гражданских автомобиля и еще один служебный, у ворот. Я узнал номер: VEM триста двадцать семь, СЭПО. То есть наш приятель Гофман успел и туда протоптать тропинку.

– Эби Хакими, – говорю я и удивляюсь, почему это имя пришло мне на ум именно сейчас. – Так звали парня, которого застрелили в глаз.

– Именно.

– И он точно есть в «полевых заметках».

– Значится там под буквой «Х», – замечает Бирк. – Я уверен в этом.

Шестеренки завертелись. Эби Хакими и есть тот «Х» из дневника Хебера, теперь это можно утверждать с полной уверенностью. Лиза Сведберг рекомендовала Хеберу связаться с Х, чтобы подробней разузнать об угрозе Мартину Антонссону. Хебер встретился с Эби Хакими в кафе «Каиро» и рассказал ему об Антонссоне. Причем по реакции Хакими он понял, что тому об этом уже известно. Потом Хебер спросил Хакими еще об одном человеке, имя которого называл ему респондент 1601. Что именно произошло там, в кафе, точно неизвестно, но Хакими, похоже, перепугался и спешно покинул зал.

– Нам нужно переговорить с ней еще раз.

– Именно… – Бирк, положив руки на руль, ритмично двигает вверх-вниз большим пальцем. – Склоняюсь к тому, что Олауссон был прав.

– Ты о чем?

– СЭПО везде на шаг впереди нас. Им известно больше, чем нам, и это они должны заниматься этим делом, а не мы. Мы не располагаем соответствующими источниками информации, да и опыта маловато.

– Хочешь сказать, мы должны передать им то, что наработали?

– То немногое, что наработали, да. И то, что в следующий раз сообщит нам Сведберг. Нам не справиться с этим в одиночку, нет смысла и пытаться. Да и необходимости такой нет. СЭПО более компетентно в таких вопросах, и они уже взялись за это дело официально.

Я признаю, хоть и неохотно, правоту Бирка.

– Нам нужно уговорить Лизу Сведберг на сотрудничество с СЭПО.

– Именно так, – подтверждает Бирк. – Тем более что она, кажется, уже знакома с Гофманом.

– Вот это то, чего я не понимаю, – говорю я. – Почему она не стала разговаривать с ними?

– Вероятно, тому имеется объяснение, – рассуждает Бирк. – Но есть еще одно…

– Что?

– Эби Хакими, двадцати двух лет, перс по национальности, зарегистрированный проживающим в Хюсби. Член радикального антифашистского фронта с трехлетним стажем. Изучал в университете социологию и историю экономики. Был арестован по подозрению в вандализме, гражданском неповиновении и нарушении закона о холодном оружии. И все это в связи с событиями в Салеме трехлетней давности. Я говорил с ним – Бирк помахал мобильником. – Сегодня утром я навещал Эби Хакими в больнице. Прибыл туда, как только узнал, что с ним случилось. По словам медсестры, с момента поступления и до моего появления в больнице Эби Хакими в сознание не приходил. К тому времени из раны извлекли пулю, и он отдыхал. Я явился спустя два часа после операции, и вот что мне удалось из него выудить.

Бирк нажимает на кнопку.

* * *

На заднем фоне монотонный городской шум, время от времени прерываемый автомобильными гудками. Голос Бирка звучит необыкновенно мягко, осторожно. Так говорит человек, когда использует свой единственный шанс.

– Кто убил Томаса Хебера?

В ответ – невнятное мычание.

– Кто убил Томаса Хебера?

– Шовле.

– И кто на очереди?

– Эш…тер.

* * *

– Это всё. Потом он вырубился.

– Еще раз прокрутить можешь?

Бирк нажимает на кнопку:

* * *

– Кто убил Томаса Хебера?

– …

– Кто убил Томаса Хебера?

– Шовле.

– И кто на очереди?

– Эш…тер.

* * *

– Что он сказал? Кто такая Эштер?

– Думаю передать это СЭПО. Пусть ищут эту Эштер или Эстер сами. Эти слова могут означать что угодно, а нам совсем не за что уцепиться.

– В любом случае он ничего не говорит об Антонссоне.

– Да, и это меня немного смущает. Особенно после нашей беседы с Лизой Сведберг. Она ведь тоже как будто о чем-то умалчивала, поскольку сомневалась, что это правда… Но все прояснится в свое время. Я разговаривал с медсестрой, и она была страшно возмущена, что ей не доложили, когда Хакими пришел в сознание. А когда успокоилась, я попросил ее держать меня в курсе всего, что касается этого больного.

Бирк отключает диктофон на мобильнике.

– И что? – спрашиваю я.

– Два часа назад или чуть больше мне сообщили, что он умер.

* * *

У подножия набережной вода замерзла. В воздухе кружатся белые снежные хлопья.

Я думаю о последних словах Эби Хакими – Шовле, Эштер – и спрашиваю себя, какими были последние слова Томаса Хебера. Он мог сказать их случайному встречному где-нибудь в метро – например, нищему, когда подавал милостыню. А мог того же нищего обругать и послать подальше.

Или же не было вообще никаких последних слов?

* * *

Как так получилось, что мы упустили друг друга из вида? Дом для народа есть Дом для народа…[36] И теперь ксенофобия достигла рекордной планки. Давно уже стену одного из домов в Бандхагене украшает лозунг: «Швеция для шведов», и до сих пор никто не удосужился смыть эти каракули. Не в последнюю очередь потому, что ответственные за чистоту дома люди разделяют эту точку зрения. Сегодня стало особенно трудно разобраться, кто есть кто.

* * *

По адресу, который сообщила нам Лиза Сведберг, в спешке покидая квартиру Бирка, располагается кирпичный дом на четыре семьи. Фасад, по-видимому, был задуман как бежевый, но со временем сырость и городская копоть сделали его грязно-желтым.

У ворот черная «Вольво» с регистрационным номером JAG 737. На крыше одиноко крутится синяя «мигалка». Рядом сине-белая патрульная машина. Ее передние дверцы распахнуты, что придает ей сходство с парящей птицей. Из ворот выходят Дан Ларссон и Пер Лейфби. Первый читает что-то в блокноте, второй тянет из бутылки через соломинку сок «Фестис».

– Черт…

Понятия не имея, что на уме у Бирка, выхожу из машины следом за ним.

– Что здесь произошло?

Громкий голос Габриэля заставляет Ларссона поднять глаза от блокнота.

Бирк повторяет вопрос.

– Она лежит наверху.

Грубоватый смоландский говор Лейфби действует на меня как удар током.

– Кто?

– Эта… Сведберг… – Он смотрит в блокнот. – Лиза… Родилась, согласно досье…

– Она жива?

Лейфби выпускает изо рта соломинку, пялится недоуменно, как будто не совсем меня понимает.

– Честно говоря, не думаю, – наконец признается он.

– И почему вы уходите?

– Ею уже занимаются… какой-то мужчина в костюме. А нам нужно оцепить дом.

– То есть мужчина в костюме… – задумчиво повторяет Бирк. – Так? Я правильно тебя понял?

Лейфби снова припадает к соломинке, с шумом втягивает «Фестис».

– Именно так… На нем деловой костюм.

– И этого, вы считаете, достаточно, чтобы оставить его одного на месте преступления?

– Он из СЭПО, – вмешивается в разговор Ларссон и делает большие глаза.

– Оцепляйте дом, – ворчит Бирк.

* * *

Мы оставляем обувь в подъезде. Нужная нам квартира располагается на втором этаже; судя по табличке, на двери в ней проживает некто «Лундин». При виде знакомых красных сапожек в тесной прихожей у меня щемит сердце.

Уже здесь в воздухе витает запах смерти.

– Похоже, это случилось вчера, – замечаю я.

– Здесь следы, – предупреждает Бирк. – Отпечатки ног по всему полу… Осторожней.

Слева – ванная. Справа – кухня с горой немытой посуды в мойке и грязным стаканом на скамье. Прямо перед нами – еще две комнаты, примерно одинаковой площади. Одна оказывается спальней, другая – гостиной, с темно-коричневым книжным шкафом, диваном и креслами напротив телевизора. Здесь довольно низкие потолки. На полу – пластиковый палас, выцветший от времени и кое-где подпорченный сигаретным пеплом.

На диване подушка и покрывало, там кто-то спал. На полу, между книжным шкафом и ночным столиком, лежит Лиза Сведберг. На ней просторная блуза, без бюстгальтера, тренировочные брюки и толстые шерстяные носки. Уставленные в потолок глаза закрыты. Блуза пропиталась кровью, сквозь ткань на груди просматриваются три пулевых отверстия.

Рядом с Лизой Сведберг сидит на корточках наш старый знакомый.

– А, это вы… – Гофман поднимается нам навстречу. – Прошу простить за грубость, но какого черта вы здесь делаете?

Пока Бирк сбивчиво излагает предысторию нашего появления в квартире Лизы Сведберг, Гофман недоуменно крутит головой, как будто не может вспомнить, куда положил свою шляпу.

– Когда поступил звонок? – спрашивает его Габриэль.

– Четверть часа назад. Почтальона насторожил запах в подъезде. Домохозяйка – маленькая параноидальная ведьма, она и сообщила в полицию. Ларссон и Лейфби решили, что и им есть здесь чем поживиться, поэтому тоже подъехали. Хотя их район, кажется, Худдинге…

– Именно Худдинге, – подтверждает Бирк. – Так это Ларссон и Лейфби увидели ее первыми?

– Они. – Гофман разминает свои музыкальные пальцы, прячет руки в карманы.

– Застрелена. – Бирк переводит взгляд на Лизу Сведберг. – Тремя выстрелами в упор.

– Похоже на то.

Гофман обходит тело кругом, и мне кажется, что вместе с ним движется вся комната.

– Три попадания, по крайней мере. Нужно поискать, нет ли в квартире других пуль. – Он вытаскивает из кармана правую руку, изображает пальцами пистолет: – Один, два, три… Похоже, он стоял где-то здесь.

– На пороге отпечатки обуви, – говорит Бирк.

– Да? – Гофман вскидывает голову, как будто голос Бирка пробуждает его из глубокого раздумья. – Возможно, возможно… Из револьвера, похоже, да? Гильз я, во всяком случае, не вижу.

– Убийца мог подобрать их и унести с собой, – говорю я.

– Возможно, но в таком случае он располагал массой времени, что редко бывает с убийцами на месте преступления.

– У нее не было ни малейшего шанса.

– Как оно обычно и бывает с жертвами преднамеренного убийства.

– Надо опросить соседей, – предлагаю я. – Что, если кто-нибуь из них что-нибудь слышал…

– Да… – рассеянно соглашается Гофман и достает из кармана мобильник. – Такое вполне возможно… Криминалисты уже в пути.

– Позовите Маркстрёма и Халла, – советует Бирк.

– Разве они не из округа Сити?

– Они опрашивают соседей лучше всех. И сейчас оба на службе.

Гофман прикладывает трубку к уху. Представляется невидимому собеседнику Давидом Сандстрёмом из округа Сёдер.

– Черт знает что… – бормочет Бирк.

– Она что, жила здесь? – спрашиваю я.

– Перед тем как ты подошел, она говорила, что постоянно меняет квартиры. Постоянного жилья у Лизы Сведберг не было. Последнее время она жила здесь, у девушки по имени Аннели Лунден. Та как будто уехала надолго и путешествует где-то в Восточной Азии. Мы, конечно, проверим, но похоже на правду. Кроме Лунден, у Лизы была подруга на Дёбельнсгатан, у которой она время от времени ночевала. Я наводил справки и о семье самой Сведберг, но узнал не так много. Родители, во всяком случае, живут в Сёдертэлье. Собственно, сама она родом оттуда.

– А список правонарушений?

– Ничего примечательного, – отвечает мне Бирк. – Всё по мелочи: нанесение материального ущерба, нарушение общественного порядка и все в таком духе… Незаконная угроза в адрес члена «Шведской партии» – вот самое серьезное, что я там видел.

Пока Бирк говорит, Гофман расхаживает по квартире, бормоча себе под нос. Что он ищет, остается для нас загадкой. Потому что если Гофман и решается произнести что-то вслух, то никогда не договаривает фразы.

– Она сама впустила убийцу, – замечаю я. – То есть Лиза Сведберг была дома, он позвонил в дверь, и она открыла. С большой долей вероятности она его знала.

– Похоже, – соглашается Бирк. – И не только знала, но и доверяла ему. Круг таких знакомых не должен быть особенно широким.

– Нет, к счастью, – подает голос Гофман, который стоит на пороге кухни и смотрит на заставленную мойку. – К счастью, круг радикальных антифашистов довольно узок.

– Радикальных антифашистов? – переспрашивает Бирк. – Вы уверены, что это они?

Гофман молчит. Я оцениваю на глаз размер пулевых отверстий в груди Лизы Сведберг.

– Черт бы подрал этих криминалистов, – ругается Бирк. – Когда они наконец приедут?

Вопрос можно считать риторическим. Мне хочется похлопать Габриэля по плечу, потому что сейчас он явно в этом нуждается.

– Наберитесь терпения, – говорит Гофман. – Они в пути.

Бирк молчит, я тоже. Фраза сэповца повисает в воздухе.

– Интересно, а почему она спала на диване? – спрашиваю я. – Ведь если эта Лундин в отъезде… почему Лиза Сведберг не спала в ее постели?

– Наверное, так ей больше нравилось, – отвечает Бирк, – кто знает…

– Поскольку здесь мы с вами все закончили, – объявляет Гофман и становится между мной и Габриэлем, – предлагаю перебраться в мою машину.

– А мы закончили? – Предложение Гофмана вызывает у меня недоумение. – Я, к примеру, хотел бы осмотреть здесь все, что мне интересно, а вы нет?.. Ну… пока здесь не собралось слишком много народу.

– Я здесь на своей машине, – говорит Бирк.

– Я знаю, – отзывается Гофман уже из прихожей. – Но в моей лучше музыка.

* * *

– Грустная история с этой Сведберг и Хебером, – замечает Гофман, выруливая на Бандхаген. – Очень, очень печальная…

Его «Вольво» маленькая и компактная, с чрезвычайно удобным задним сиденьем. В салоне прохладно, я чувствую себя помещенным в уютную капсулу. Краем глаза наблюдаю мелькающие за окном пейзажи. Вдыхаю едва слышный аромат дорогой мужской парфюмерии. Рация отключена, вместо нее салон полнит печально-приглушенный голос Боба Дилана. She looked so fine at first, but left looking just like a ghost…[37]

– Куда мы едем? – спрашивает Бирк.

– Я еще не решил. – Гофман останавливается: на светофоре красный свет. – В машине хорошо думается, а это то, что нам сейчас нужно.

– Это ваша машина? – интересуюсь я.

– Я хотел бы, чтобы это было так, – вздыхает Гофман. – Хотя… кроме меня, ею почти никто не пользуется.

– Так это, оказывается, вы… следуете за нами по пятам?

– Да, я.

Гофман переводит взгляд с дороги на зеркальце заднего вида. В его глазах мелькает искра сожаления, как у человека, сделавшего вынужденное признание. Но определить, насколько это искренне, невозможно. Похоже, он из тех, для кого сама жизнь не более чем игра.

– К сожалению, – продолжает он, – это так.

– А кто в машине VEM триста двадцать семь?

– Коллега.

– Как его зовут?

– Не его, а ее, – поправляет Гофман. – Ирис.

– И где она сейчас?

– Отсыпается после ночного дежурства, насколько мне известно.

– На вилле Мартина Антонссона? – спрашиваю я.

Светофор переключается с желтого на зеленый. Гофман спокойно выруливает на перекресток и забирает вправо. Мы движемся в северном направлении. На какую-то долю секунды в кронах деревьев мелькает белый купол «Эрикссон-Глоба»[38].

– Совершенно верно, – подтверждает Гофман. – На вилле Мартина Антонссона.

– Но зачем? – слышу я недоуменный возглас Бирка.

– Что «зачем»?

– Зачем вам все это нужно?

– Кое-кто из нашей конторы усомнился в том, что вы целиком и полностью передали нам дело Хебера.

Гофман улыбается – во всяком случае, в уголках его глаз появляются чуть заметные морщинки. Они довольно лукавые, но не оставляют неприятного чувства, совсем напротив. Поскольку свидетельствуют о завидной склонности встречать жизненные трудности с улыбкой на устах.

– И то, что я вижу, к сожалению, лишь подтверждает их опасения, – заканчивает он.

– Раз уж мы заговорили об этом… – Бирк вытаскивает из кармана диктофон и подносит его к правой щеке Гофмана. – Вы должны это услышать.

Сэповец косится на маленькую темно-синюю штуку.

– Боюсь, я уже знаю, что там, – говорит он. – Интервью с Лизой Сведберг, не так ли?

Бирк отнимает диктофон от его уха.

– Нет, я имел в виду не это. – Взгляд Гофмана мелькает в зеркальце заднего вида. – С удовольствием послушаю, так будет лучше для всех нас… А где еще хранятся эти файлы?

– Только в диктофоне, – отвечает Бирк. – Но я сделал нарезку, выбрал самое важное… Послушайте, особенно последний файл… Это не Хебер и не Лиза… Там то, что мне удалось вытащить из Эби Хакими перед тем, как он умер.

Гофман берет диктофон и прячет в кармане брюк.

– Эби Хакими, как же… – бормочет он. – Печальная, очень печальная история, как я уже сказал.

Незаметно для меня он переменил музыку, теперь в салоне вместо Боба Дилана поют «Бич бойз». Как я ни стараюсь следить за его руками, все время упускаю из вида самое главное. Как будто Гофман владеет искусством отводить от них глаза.

– Откуда вы знаете, что на этом диктофоне? – спрашиваю я. – Как-никак это конфиденциальный разговор между исследователем и респондентом.

– Конфиденциальный… – повторяет Гофман, как будто вкладывает в это слово какое-то особенное значение. – Даже не знаю, с чего начать…

– С того, откуда на диктофоне ваш голос, – подсказывает Бирк. – Вы как будто разговаривали с Лизой Сведберг по телефону?

– Да, – небрежно бросает Гофман, мысли которого, похоже, заняты выбором места машины на многополосной трассе. – Пожалуй, начну с этого.

И он рассказывает нам историю, которая местами представляется нам не вполне правдоподобной, но ожидать от Гофмана большего было бы слишком наивно.

* * *

Все началось в один из дней февраля, когда Гофман скучал у себя кабинете.

Он всегда был человеком движения, которому лучше думалось в машине или во время пешей прогулки. Сидение в четырех стенах раздражало его. Возможно, поэтому он и воспринял поступившую бумагу как проклятье. В ней Гофмана уведомляли о назначении на новое задание, спущенное свыше от не пожелавшего назваться лица. Задание заключалось в сборе информации и всего, что касается шведских леворадикальных группировок.

Как человек простой, Гофман привык воспринимать происходящее буквально. Политика занимала его мало, к «правым» и «левым» группировкам он был одинаково равнодушен. Гофман предпочитал простые решения, пусть даже и для сложных проблем, а критерием правильности выбора для него оставалась практическая польза. В данном случае он решил не откладывать дела в долгий ящик, с тем чтобы покончить с ним как можно скорей и наслаждаться жизнью дальше.

Он быстро протоптал тропинку в «Каиро», где его фигура, как и моя, колола глаза завсегдатаям. Но на все, что касалось информации, Гофман имел исключительный нюх, поэтому быстро вышел на Лизу Сведберг. Установил за ней слежку и со временем разузнал ее персональный номер.

В начале марта Гофман выявил причастность Лизы Сведберг к одному тяжкому преступлению, которое так и не было раскрыто. Тщательно все проверив и перепроверив, он пришел к однозначному выводу о ее виновности. И однажды утром, проснувшись в своей постели, Лиза Сведберг увидела его сидящим рядом на стуле. Гофман закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди – поза, предупреждающая любые возражения.

Первым делом он объявил, что ему все известно. А затем предложил Лизе Сведберг сделку. Услуга за услугу: информация в обмен за молчание.

* * *

– Я прибегал к этому не так часто, – поясняет Гофман. – И никогда не заставлял Лизу действовать себе во вред. Последнее можно считать одним из пунктов нашего негласного договора.

– Вы просто шантажировали ее, – уточняет Бирк.

– Вы правы, – соглашается Гофман. – Никогда не имел ничего против того, чтобы называть вещи своими именами.

В салоне нависает тишина. Я думаю, прикусив нижнюю губу. We’ll be planning out a route we’re gonna take real soon, we’ll all be gone for the summer…[39] – поют «Бич бойз».

– Что же это было за преступление? – спрашиваю я.

– Если я что и усвоил за долгие годы службы, так это то, что о мертвых не следует говорить плохо, – отвечает Гофман. – Оставим в покое Лизу Сведберг, тот ее проступок с учетом сложившихся обстоятельств был вполне оправдан. Она не пошла бы на такое без крайней на то необходимости. В общем и целом она была славной девушкой.

* * *

К сожалению, доверять людям не входит в список профессиональных достоинств секретного агента. Поэтому Гофман продолжал держать Лизу Сведберг под наблюдением. Где-то в конце марта – Гофман так и не «вспомнил» точной даты, хотя, я уверен, при желании мог бы назвать время с точностью до часа – он преследовал Лизу на машине, держась метрах в двадцати позади нее. День выдался погожий, солнце слепило глаза, отражаясь от поверхности капота, и Гофмана разморило. Он утратил бдительность всего на каких-нибудь пару минут, но этого оказалось достаточно, чтобы Лиза исчезла из вида.

Гофман остановил машину и вышел близ места, где она только что стояла. Осмотрел прилегающие переулки, окрестные магазины и кафе.

В одном из последних сидела она, за одним столиком с Томасом Хебером.

* * *

– Собственно, я видел его впервые, – поясняет Пауль Гофман. – Мужчину рядом с Лизой Сведберг я снял на мобильник и показал фотографии Ирис. Это она опознала в нем Томаса Хебера.

* * *

Продолжая наблюдения, Гофман выяснил, что Хебер время от времени приглашает Лизу к себе домой. Это оказалось достаточным основанием, чтобы вплотную заняться персоной социолога.

* * *

– И вскоре мне стало известно обо всем, что вы уже знаете, – продолжает он. – То есть о гётеборгских беспорядках, антифашистском фронте, автономных социальных движениях и прочем бла-бла-бла… Что меня поразило – так это то, что Томас Хебер до сих пор числился в списке персон, представляющих интерес для нашего ведомства.

* * *

Гофман связался с Лизой Сведберг, и та рассказала всю правду, как делала всегда, если только эта правда не касалась ее контактов с университетским сообществом. В отношении последнего Лиза делала одно исключение. Называя Гофману преподавателей и студентов, с которыми водила дружбу и которым симпатизировала, она упорно замалчивала одно имя: Томас Хебер.

И здесь Гофман должен бы был, наплевав на все договоренности, публично вывести Лизу Сведберг на чистую воду, но было нечто, что удерживало его от подобного шага.

– И заставляло продолжать игру. – Гофман дважды щелкнул себя по носу.

– И прослушивать квартиру Хебера, – подсказал Бирк.

– Именно. В этом нам помог один сговорчивый молодой человек, которого завербовала Ирис. Он установил в квартире Хебера «жучки» в обмен на информацию из списков секретной полиции, хорошо подстегнувшую его карьеру и позволившую взлететь на самую верхушку партийной иерархии.

Микрофон – верное средство развязать язык кому угодно. Кроме того, Хебер проживал один и мало походил на тех, кто имеет привычку разговаривать сам с собой. Поэтому материалы прослушки состояли почти исключительно из его бесед с респондентами, главным из которых на тот момент оставалась Лиза Сведберг. Можно сказать, она была единственной, кто навещал Хебера в его квартире.

* * *

– Это позволило мне сэкономить кучу времени, – говорит Пауль Гофман. – Мне просто повезло. Я-то как раз из тех, кто разговаривает сам с собой. Вы – нет?

Последний вопрос обращен скорее к Бирку. Тот в ответ только хмыкает.

* * *

После установления «жучков» Гофман слышал каждое слово, произнесенное Хебером и Сведберг, даже когда они занимались сексом.

* * *

– Я помню их оргазмы, а их самих уже нет на свете… – Гофман вздыхает. – Странное чувство. Они были красивой парой, вам не кажется?

Мы с Бирком молчим.

– Хотя… – продолжает Гофман, – едва ли этично говорить такое о людях, которые замалчивали свою связь.

* * *

Теперь, когда тотальная слежка за Хебером была установлена и с этой стороны никаких сюрпризов не ожидалось, Гофман мог позволить себе переключиться на другие задачи. В частности, проверить дошедший до него слух о готовящемся налете на одну звероферму в окрестностях Стокгольма. С этой целью он и позвонил Лизе Сведберг, когда та была наедине с Хебером, – человеком, которого они прослушивали.

– Так мой голос попал на запись. – Гофман похлопал по диктофону, спрятанному в карман брюк. – На этом я завершаю свое вынужденное признание.

* * *

Но в начале декабря Гофман связался с Лизой Сведберг по делу, о котором узнал из ее беседы с Хебером. Это было неосмотрительно, о чем Гофман догадался не сразу. Договор между ним и Лизой обязывал ее быть правдивой по отношению к нему, а не наоборот. Но теперь между ними встал еще один человек, и Гофману пришлось выдержать небольшой допрос.

– Она спросила меня, слежу ли я за ней. Догадалась насчет прослушки… Чертовы ищейки, проклятые копы… ну и тому подобное…

Хеберу Лиза ничего так и не сказала. Вероятно, испугалась, что тот порвет с нею или это поставит под угрозу его научную карьеру.

– Она намекнула, – поправляет Бирк. – Во время их последней встречи, не у него дома. Странно, что их беседа попала на запись, ведь это было не интервью. Лиза сказала Хеберу, что его квартира перестала быть надежным местом.

На этот раз Гофману не удалось скрыть удивления.

– Она так сказала? – спросил он.

– Да, это есть в записи.

– Это многое меняет…

«Вольво» Гофмана тенью скользит по мосту между Юлльмаршпланом и Сёдермальмом. В ее салоне мне открывается параллельный мир – с приглушенной музыкой «Бич бойз» и сумрачным небом, сливающимся вдали с морской гладью. Границы между предметами размыты или затушеваны невесомой серой пеленой.

Здесь продолжается жизнь – та же, что была до убийства.

* * *

Когда в ночь на Святую Лючию вдруг затрещала полицейская рация, Гофман сидел в машине, припаркованной у подъезда его дома. Он так и не мог дать подходящего объяснения тому, почему не шел домой. Весть об убийстве на Дёбельнсгатан подействовала на него как гром среди ясного неба. Гофман тут же помчался на место преступления, но решился взглянуть на труп лишь с безопасного расстояния, не заходя во двор. После этого он отправился на Ванадисвеген, где отпер квартиру Хебера тем же ключом, что и молодой человек, установивший прослушку, и демонтировал все «жучки».

…I have watched you on the shore, standing by the ocean’s roar…[40]

* * *

– Я знаю, что облажался, – признается Гофман. – Не потрудился даже надеть бахилы, но я об этом не думал… Я был в шоке и совершенно без сил после бессонной ночи… Кстати, моя оплошность стала одной из причин срочной передачи этого дела СЭПО.

Гофман был вынужден разбудить Олауссона и проинформировать о неудаче в квартире Хебера. Избегая обсуждать ситуацию по телефону, тот назначил ему встречу на Рингвеген.

– Давайте смотреть на это дело с практической точки зрения, – утешил он Гофмана. – Мне, как никому другому, известно, во что оценивает закон сведения, добытые путем прослушки. Мы передадим это расследование вам, как только представится возможность.

* * *

За окнами мелькают праздничные витрины, Бирк следит за ними взглядом. Даже в киосках выставлены свечи адвента и подсвеченные гирляндами рождественские гномы.

…do you love me? Do you, surfer girl?[41]

– Я встретился с Лизой как мог скоро и попытался объясниться, но она была слишком зла на меня, чтобы слушать. Я знал, что она винит в случившемся нас. Это против всякой логики, но кто руководствуется логикой в подобных ситуациях?

– Она пришла к нам, – говорит Бирк.

– Я знаю, мы ведь за ней следили.

– А кто убил Томаса Хебера? – спрашиваю я.

– Интересный вопрос, – отвечает Гофман. – Но ответа на него мы пока не знаем. Вам известно, что шестилетний мальчик по имени Йон Тюрелль с высокой долей вероятности видел убийцу. Мы показывали ему фотографии предполагаемых преступников и лишь напрасно потратили казенные деньги. Коллеги полагают, что сама попытка того стоила, но я с ними не согласен.

Еще одна зацепка – нож, пропавший из подвесного ящика в кафе «Каиро». Гофман уверен, что именно он послужил орудием убийства.

– Но чисто технически у нас нет никакой привязки, потому что нет самого ножа. Имя того, кто им воспользовался, также неизвестно, но можно предположить, что это тот, кто взломал замок на входной двери кафе «Каиро». Возможно, даже весьма вероятно, что злоумышленник – человек в кафе посторонний. Во всяком случае, он хочет казаться таковым. Еще одна проблема состоит в том, что в ту ночь из кассы кафе пропали тысяча двести пятьдесят крон.

– Может, самое обычное ограбление? – предположил Бирк.

– Обычное или инсценированное… похоже, этот случай распалил интернет-аудиторию больше, чем они рассчитывали… Обязательно существует кто-то, кому все известно… Кому-то другому, не нам.

– Я был в «Каиро», – говорю я. – Они не сказали мне про деньги.

– Наверняка просто не хотели навлекать на себя лишние подозрения. У нас с этим местом давние и более тесные связи.

Мы сворачиваем на Хорнсгатан, где между магазинами снуют усталые люди с тяжелыми сумками.

– Шопинг, шопинг и еще раз шопинг… – Гофман кивает в сторону угрюмой толпы и снова поворачивается к нам. – Итак, мы можем предположить следующую цепь событий. В конце ноября Лиза Сведберг узнала о готовящемся покушении на некое лицо или какой-то другой угрозе. Источником информации, по-видимому, послужил Эби Хакими. Обеспокоенная, Сведберг чувствовала необходимость переговорить с кем-нибудь, кто сможет повлиять на ситуацию. И пошла к Хеберу, поскольку к тому времени у респондентки и исследователя установились достаточно доверительные отношения. К несчастью, об этом узнал кто-то из заинтересованных в том, чтобы покушение состоялось. Возможно, кто-то из их рядов, как там принято выражаться.

– Из радикальной группировки внутри RAF, о которой говорила Сведберг, – подсказал я.

– Да, но дайте договорить… Итак, они заподозрили, что Хебер намерен перевоплотиться из пассивного исследователя в активного и ответственного гражданина и заявить о готовящемся преступлении в полицию. И заставили его замолчать навсегда. После этого у злоумышленников возник законный вопрос: от кого Хебер мог об этом узнать? Логика подсказывала им искать среди своих, и таким образом определилась следующая жертва: Лиза Сведберг. А чтобы полиция не заподозрила, что между этими двумя убийствами есть связь, они решили на этот раз использовать огнестрельное оружие. Возможно, даже знали, что слежка за Лизой Хебер временно прекращена, но это вряд ли. Ведь о слежке было известно только мне, Ирис и еще одному человеку. Так что это можно считать случайностью.

– Но есть еще один человек, которому было известно о готовящемся покушении, – добавляю я. – Это респондент шестнадцать ноль один. Если верить «полевым запискам» Хебера, конечно…

– Да. – Гофман рассеянно кивает. – Если только так…

– А у вас есть основания сомневаться в правдивости его записей? – спрашивает Бирк.

– Не более чем в других документах такого рода. Ведь кое о чем Хебер умолчал… об отношениях со Сведберг, например…

– И вам известно, кто этот шестнадцать ноль один? – спрашиваю я Гофмана.

– Нет.

– Полагаете, ему известен ответ на наш главный вопрос?

– Не уверен, – отвечает он.

Перед нами мост Вестербрун, на светофоре красный свет. Я встречаю взгляд Гофмана. Агент как будто спокоен и уверен в себе, но я знаю, что это маска.

I’ve been in this town so long that back in the city I’ve been taken for lost and gone and unknown for a long, long time…[42]

– Но почему Антонссон? – спрашивает Бирк.

– Он финансировал враждебные им группировки, такие как «Шведское сопротивление» или «Народный фронт». Он старше их… сколько ему сейчас… сорок с лишним? Он занимался акциями в первой половине девяностых, потом удачно продал их – подыграл случай – и стал экономически независим… Так или иначе, сегодня Антонссон – мужчина средних лет, у которого денег в избытке, а времени тратить их явно недостаточно. Кроме того, он активный расовый идеалист и наци-культуртрегер и преуспел на этом поприще не меньше, чем в спекуляциях на финансовом рынке. Устранив Мартина Антонссона, антифашистский фронт не просто уменьшил бы финансовые вливания в казну противоположного лагеря, но уничтожил бы важную фигуру в нацистском движении, всегда уделявшем много внимания символике и музыке. Антонссон – не просто политик, он идеолог и мозговой центр, а значит, чрезвычайно важная мишень для левых экстремистов.

it’s all an affair of my life with the heroes and villains…[43]

– Эби Хакими, – задумчиво произносит Бирк. – Должно быть, это был он.

Гофман поднимает брови.

– Что… «он»?

– Это он выкрал диктофон, – поясняет Бирк. – Она говорила, что получила его от кого-то, но не думаю, что это так. Она сама его взяла… И диктофон – привязка Эби Хакими к Хеберу.

– Да… – соглашается Гофман. – Пожалуй…

– Когда вы что-то говорите, не поймешь, озвучиваете ли вы то, что действительно думаете, или прямо противоположное, – говорю я Гофману.

– Сам не знаю, – отвечает тот. – Прошу прощения…

Светофор переключается на зеленый.

* * *

Мы паркуемся у ворот полицейского участка на Кунгсхольмене. Трое мужчин в зимних пальто – можно подумать, это отец с двумя сыновьями вышел из машины.

– Думаю, здесь мы расстанемся. – Взгляд Гофмана холоден и серьезен. – Дальше вы будете заниматься своими делами, а я – своими. И все, что впредь дойдет до вас касательно дела Хебера, будете передавать нам с Ирис.

– Да, – соглашаюсь я. – Да, хорошо.

Высоко в небе, словно вынырнув из облака, появляется какая-то большая птица и исчезает вдали над водой. У нее длинные крылья, я слежу за ее мягкими, плавными движениями. Странное чувство: я будто переношусь в параллельный мир.

Гофман задумчиво смотрит на машину:

– Опять забыл снять «мигалку»… Что ж, не в первый раз, ничего удивительного…

III

Like A Ghost*[44]

Между тем температура упала с минуса пятнадцати до двадцати, а потом и до двадцати пяти. Сколько бездомных собак и кошек замерзает насмерть в стокгольмских подворотнях? Одновременно ходит слух о приближении снежного шторма, который Шведский институт гидрологии и метеорологии уже окрестил «Эдит». «Эдит» движется из западной части России, фронт ее ширится. По приблизительным оценкам, двадцать первого декабря скорость ветра в шведской столице будет достигать тридцати семи метров в секунду. Вечерние газеты следят за продвижением «Эдит». Они вспоминают зимние штормы прошлого, самые разрушительные из них. Город затаил дыхание. Об «Эдит» спорят в прямом эфире. Метеорологи и пресс-секретари спасательных служб не рекомендуют припозднившимся рождественским гулякам выходить на улицу раньше понедельника двадцать третьего.

Между тем атмосфера в управлении также накаляется. Смерть Эби Хакими взбудоражила СМИ и общественность. Полицейский, всадивший пулю демонстранту в глаз, но в большей степени – его начальство, вплоть до центральной администрации, оказались на линии перекрестного огня. Министр юстиции, прервавший визит в Великобритании, чтобы взять ситуацию под контроль, начал с соболезнований, а кончил, как и следовало ожидать, с объявления демонстрантов «жестокими экстремистами» и комплиментов в адрес «наших эффективных полицейских».

* * *

Что касается меня, сегодня, вечером шестнадцатого декабря, я сижу на стуле лицом к лицу с папой в квартире, где некогда вырос, в Салеме. Мама ушла праздновать с так называемыми коллегами, оставив теперь уже совершенно беспомощного отца на мое попечение.

Тому, кто впервые видит нас с папой вместе, не сразу бросится в глаза внешнее сходство. Но оно, несомненно, есть: в слегка загибающемся книзу кончике носа, в форме бровей, несколько косой улыбке. Наконец, в нашей общей манере держать за ушко чайную чашку.

На телевизионном экране лидер христианских демократов поздравляет сограждан с Рождеством. Внешне он больше похож на вице-директора какого-нибудь сомнительного предприятия, нежели на политика, но его голос успокаивающе действует на папу.

– Пойду лягу, пожалуй, – говорит папа. – Я устал… Пока ты целый день развлекался с приятелями в школе, я здесь, знаешь ли, работал.

Голос у папы теперь не такой чистый, как во время нашего последнего телефонного разговора. Теперь он откровенно мямлит. Более того – вчера вечером он снова заговорил со мной как с ребенком.

– Тебе ведь весело в школе? – спрашивает он.

– Я никогда там особенно не веселился, папа, – отвечаю я, – ты это знаешь.

Он не отвечает. Вместо этого переводит взгляд на чашку с чаем, как будто вспомнив о ней, и делает глоток.

Лидер христианских демократов рассуждает о важности семьи в нашей жизни и благословенном рождественском вечере, когда самые близкие друг другу люди собираются за общим столом под сверкающей огнями елкой. Традиция – естественная человеческая потребность, говорит лидер. Особенно важная в свете общественного кризиса, о котором нам ежедневно говорят статистические сводки Института социологии.

Перевожу взгляд с экрана на сложенную газету на краю стола. «Дети из семей мигрантов изолированы от внешней среды», – гласит заголовок на первой странице.

«Дети из семей национальных меньшинств подвергаются мощному давлению со стороны родственников, – пишет журналист. – Об этом нас информируют исследователи из Института социологии. Цель – по возможности ограничить влияние европейской культурной среды. Представители антирасистских организаций подвергают критике как выводы, так и исходные предпосылки ученых».

– Ты читал? – спрашиваю я папу, постукивая пальцем по передовице.

Он не отвечает. Переспрашивать я не решаюсь, и мы пьем чай. Мне хочется проглотить таблетку «Собрила», но я держусь.

Я должен завязать – попытаться, по крайней мере. Но спина уже взмокла от пота, мне жарко, руки дрожат. Чтобы отвлечься, я помогаю папе прополоскать зубную щетку и выдавить на нее трехцветную полоску пасты. С чисткой зубов папа справится сам, это он помнит. Я представляю себе противного червяка, который копошится в его голове, прорывая в мозге ходы – зияющие пустоты папиной памяти.

Я укладываю его в постель, хотя мама и говорила, что это лишнее. Потом гашу светильник, желаю папе спокойной ночи, осторожно закрываю дверь и усаживаюсь на стуле напротив спальни, как это обычно делает мама, когда папа отдыхает.

Я вспоминаю себя маленького и Мике, как мы с ним сражаемся пластмассовыми мечами и прикрываемся такими же щитами, и из глаз сами собой текут слезы.

* * *

Кристиан поднимается по лестнице, держась за стенку – перед глазами все плывет, – и не заметив как, вдруг оказывается на диване в гостиной.

– Сколько лет этому дивану? – спрашивает он Микаэля, из последних сил делая вид, будто ничего не произошло. – Он стоит здесь сколько себя помню.

– Не знаю, – Микаэль не сводит глаз с мобильного телефона. – Черт его знает, сколько ему лет.

– Что у тебя? – спрашивает Кристиан, понизив голос и кивая на мобильник.

– Сообщение от Йенса.

По спине Кристиана пробегает дрожь. Йенс – один из немногих, чье имя нагоняет на него страх.

– Чего он хочет?

– Интересуется Лизой Сведберг, – отвечает Микаэль. – Думает, я знаю того, кто ее убил.

Кристиан смотрит на свои руки, поднимает глаза:

– А ты их знаешь?

Микаэль пожимает плечами. Улыбается. Его глаза блестят.

* * *

Воспоминания накатывают на Кристиана волной, возвращают в прошлое, почти детство, в Хагсэтру. Микаэль уже тогда знал, чего хочет, и уверенно лавировал между автомобилями на стоянке в Салеме. Той зимой его стаж в молодежном движении был около двух месяцев, а у Кристиана – месяц, и то неполный. Микаэль не сомневался, что нашел себя, чего нельзя было сказать о Кристиане.

Кристиан обрил на голове волосы. Несколько дней ходил сам не свой, прежде чем решился на это. Он сделал это в ванной, вечером, когда родителей не было дома. Место густой белокурой шевелюры занял колючий «ежик». Кристиану полегчало, как будто он освободился от чего-то или стал чище.

Микаэль носил под курткой футболку с надписью «Скрюдрайвер». Кристиан же давно не помнил, куда забросил свою. Он достал сигарету и щелкнул пластиковой зажигалкой со шведским флагом.

Микаэль остановился возле одной из машин, темного «БМВ», и плюнул на капот. Вскоре Кристиан услышал характерный звук – это его друг ключом проводил глубокую царапину по лаковой поверхности. Он делал это уверенно, с наслаждением. Потом перешел к следующей машине, и к следующей… Пока не вспыхнули прожекторы и у входа не мелькнула чья-то черная тень.

Они пустились наутек: первым – Микаэль, Кристиан за ним. Была зима, поздний вечер, им обоим по пятнадцать лет. До шестнадцатилетия Кристиану оставалось полгода, Микаэлю – два месяца.

Спустя несколько дней они опять появились в Салеме, хотя уже там не жили. Прослышали о новом поставщике спиртного, который брал дешевле, чем Оливер или кто-либо другой в Хагсэтре. Путь, конечно, неблизкий, но оно того стоило. Когда возвращались назад, завернули на парковку: Микаэлю захотелось взглянуть, стоят ли там до сих пор те машины.

Машины все еще были там. От темноты отделилась тень, потому другая, третья…

– Это они… Чертовы сопляки…

Надо ж было им с Микаэлем так подгадать… Ну что стоило появиться здесь минутой-другой позже?

Микаэль бросился наутек, ноги Кристиана будто приросли к земле. Все, на что хватило сил, – нырнуть в темный провал между двумя домами. Здесь они его и нагнали. Тело навсегда запомнило их всесокрушающие, градом сыплющиеся удары, и вкус крови на губах, и треск сломанных ребер.

Кристиан кричал. Ребята схватили не того, но какое это имело значение? Когда его пнули в голову, в глазах потемнело. Земля был такой холодной под его обритой головой, и так обидно было умирать пятнадцатилетним…

Прошло много времени, но Кристиан ничего не забыл. И то, как Микаэль прятался в темном переулке, предоставив ему принять весь удар на себя. Кристиан не сердился на друга, хотя мог бы.

* * *

На стене у Микаэля висит афиша с портретом Чарльза Мэнсона и надписью: Do something witchy to let the world know that you were there[45]. Микаэль сделал ее сам, хотя и утверждает, что получил от кого-то в подарок. На календаре двадцать восьмое мая, три часа дня. По радио сообщили об ограблении банка. Трое мужчин скрылись с места преступления в машине в направлении Макселандера.

* * *

С тех пор минуло четыре месяца. Дышать уже не больно, но Кристиан до сих пор хромает. И эти кошмарные сны, они до сих пор преследуют его. Равно как и страх. К Йенсу Мальму та организация не имела никакого отношения. Обыкновенная молодежная группировка с весьма неопределенными задачами и без намека на внутреннюю дисциплину. Со временем она изжила себя, переросла в нечто большее. И это хорошо, полагал Йенс Мальм, что Микаэль узнал, как создается «с нуля» политическая организация. И, добавил он, если Микаэлю некомфортно, то стоит только сказать…

Но им обоим было комфортно. Как-никак с той ночи минуло четыре месяца.

Они раздавали листовки. На площади в Шеррторпе, в Скарпнэке, у входа в метро, в Якобсберге. В Урминге и Густавберге. В Сольне, Дандерюде, Йердете.

И они были не одиноки. На других площадях и улицах города так же стояли десятки их товарищей. Впервые в жизни Кристиан чувствовал себя частью некоего единого целого. И ощущал его – этого целого – мощь.

* * *

– Знаю я их или нет – это не играет никакой роли, – ответил Микаэль на вопрос Кристиана. – Куда важней, что ты о них ничего не знаешь.

– Но почему? – удивился Кристиан.

– Потому что я не хочу лишних неприятностей.

– Но ведь это я выкрал для тебя нож.

– Только потому, что я не мог одновременно находиться в двух местах, – объяснил Микаэль. – Ведь я доверяю тебе больше, чем кому бы то ни было. – Лицо Микаэля сделалось печальным. – Я не хотел, но был вынужден сделать это, пойми… Мы оба были вынуждены.

– Конечно, я все понимаю, – сказал Кристиан и тотчас убедился в том, что так оно и есть.

– Так было нужно. – Микаэль словно уговаривал сам себя. – Я понятия не имею, откуда она могла узнать…

– А ты уверен, что она знала?

– Я слушал запись на диктофоне. И этот чертов Хакими тоже знал… – Он усмехнулся. – Но здесь за нас все сделали копы.

«Все кончено» – осознание этой истины накрыло Кристиана холодной волной. Ему было плохо, и скрывать это не оставалось сил. Хотелось отпустить тело на свободу… Закричать, броситься на землю и корчиться в судорогах.

– Все началось с Хебера, – продолжал Микаэль. – Это он рассказал обо всем Хакими и этой… Сведберг. Но откуда он сам мог это узнать?

– Ну… мало ли мы болтаем. Нам приходится все вопросы решать на ходу.

– Да. – Он отложил мобильник. – Это все тот черт, который спер диктофон. – Взгляд Микаэля стал непроницаемым, холодным. – Мы приняли все меры предосторожности… как могла произойти утечка?

Микаэль встал, несколько раз прошелся по комнате. Теперь он окончательно превратился в непредсказуемого параноика. Кристиан делал все, чтобы успокоить его, но безрезультатно. Больше всего ему сейчас хотелось уйти из этой квартиры.

Но в этот момент его осенило.

– Постой, а откуда тебе известно про Хебера? – спросил он Микаэля.

– Ты больше не доверяешь мне?

Голос Микаэля сорвался, повисла пауза.

– Речь не об этом…

Некоторое время Микаэль будто мучился какими-то сомнениями, а потом вдруг выпалил:

– Он звонил мне… Хебер…

– И ты ответил?

– Из какого-то долбаного телефонного автомата… Я не знал, что это он. – Микаэль остановился возле окна. – Черт знает что… Скоро об этом узнает весь город.

– И чего хотел от тебя Хебер? – спросил Кристиан.

– Хебер? Он сказал, что ему все известно.

– Что именно ему было известно, про Антонссона? Но как… черт возьми? Это знали только ты да я… да еще Юнатан.

Микаэль покачал головой:

– Думаю, он знал не только про Антонссона… И Юнатан, утечка снова произошла через него… Нет, речь не об Антонссоне.

Микаэль как будто хотел сказать что-то еще, но осекся.

– Я думаю, что это Юнатан стащил диктофон, – тихо добавил Кристиан.

– Я тоже, – согласился Микаэль. – Но у меня нет доказательств. Юнатан не единственный, кто тогда остался у меня на ночь.

Кристиану вдруг стало душно и с новой силой потянуло на улицу.

– Мы должны покончить с этим, – сказал он.

* * *

Полгода назад, летом, у Юнатана был день рождения. Ему исполнялось двадцать два года. Он был с ними вот уже три года, после вечеринки в Салеме, где его заприметил Кристиан.

– Мы создали организацию с нуля, – говорил Кристиан Юнатану. – Сейчас мы сильнее, чем когда бы то ни было. Мы изменим Швецию.

И Юнатан не устоял перед искушением и всем своим существом старался принять главную истину: нация превыше индивида. Его проверяли, испытывали. Он проклинал свою мягкотелость. Стоял перед зеркалом, вытягивался в струнку, словно таким образом вырывая себя из повседневности. И внушал себе новые идеи, будто инъецировал их малыми дозами.

А в июне позвонила женщина, сказала, что хочет пригласить его на вечеринку. На самом деле речь шла об избиении некоего еврея – выходца из Польши или что-то около того. Он якобы участвовал в групповом изнасиловании молодой женщины и теперь был заперт в офисе какой-то страховой конторы в Чистагалериан в ожидании справедливого наказания.

Наконец-то Юнатан должен был доказать, что готов. В назначенный день он отправился в Чисту, но по дороге засомневался. В конце концов, это могло быть ловушкой. Солнце светило ему в лицо, когда электричка метро скользила мимо Халлонбергена.

* * *

Он встретился с той женщиной, ее звали Ирис, и в группе она отвечала за безопасность. Ирис сказала, что хочет помочь Юнатану. Она знала, что ему нужна поддержка, поэтому, помимо прочего, отсыпала несколько граммов амфетамина, который Юнатан сразу же всыпал себе в рот.

Тотчас в глазах потемнело, а в уши словно вставили пробки. Легкие загорелись, по щекам потекли слезы, а потом Юнатана будто погрузили во что-то теплое и мягкое.

Ирис отвела его на квартиру, где сидел плененный еврей.

– Только не убивайте его, – сказала она.

Юнатан улыбнулся. С горем пополам, но еврей выжил. Хотя после всего ему наверняка пришлось вставить новые зубы и носить слуховой аппарат остаток жизни. Не говоря о сломанных ребрах, с которыми ему было обеспечено несколько недель постельного режима. Но он выжил.

Чтобы иметь на руках наглядное тому доказательство, Юнатан заснял его на мобильный – не раньше, чем вытер руки от крови.

Темноту комнаты прорезала вспышка.

Юнатан вышел из комнаты. Там никого не было, только он и Ирис.

– Пойдем… – Она потянула его за рукав.

И Юнатан понял, что все обстоит иначе, чем он до сих пор себе представлял.

* * *

Много лет тому назад Юнатан учился в старшей школе в Халлунде, но, по сути, был слабаком и мальчишкой. Он узнал об этом, когда одноклассники, поняв, что им нет необходимости ограничивать себя тычками и оскорблениями, учинили ему хорошую взбучку. И Эби Хакими оказался единственным, кто тогда пришел ему на помощь. Он спас его – ни больше ни меньше.

Юнатану всегда нравился его акцент – Эби будто не говорил, а пел. В нем чувствовалось врожденное благородство: казалось, Эби не способен причинить зло кому бы то ни было намеренно. Не то чтобы он был пацифистом, нет; последнее в Халлунде не приветствовалось. Но Эби был щедрым и справедливым. Делил с Юнатаном сигареты, когда они у него были. А нет – вместе тайком докуривали «бычки». Эби давал ему фильмы, потому что у Юнатана не было денег на диски. И помогал с уроками, когда тот не справлялся.

Но в гимназии их пути разошлись. Юнатан выбрал строительное дело, Эби – социологию и все, что с ней связано. Так они оказались в разных школах, в разных районах города. Поначалу поддерживали связь, но с каждым годом это получалось все хуже. У Эби появились новые друзья. У Юнатана тоже – которые брали его на концерты «белой музыки» и со временем познакомили с такими людьми, как Кристиан.

Акцент Эби. Как ни старался Юнатан, он не смог по-настоящему возненавидеть его. Потому что память оказалась прочнее самой дружбы. И этот до сих пор отдававшийся в голове певучий говор лишний раз напоминал Юнатану о его расслабленности и мягкотелости. Собственно, совсем не обязательно Эби говорил так до сих пор. Многим удается избавиться от акцента.

Юнатан старался забыть, но память не слушалась, и в его жизни будто зияла дыра. Особенно становилось не по себе, когда приходилось общаться с земляками бывшего друга. Память об Эби Хакими навевала на Юнатана грусть и отнимала силу. Он так и не осмелился заговорить с кем-либо о своих чувствах. Из опасения быть обвиненным в предательстве.

* * *

Ирис отвела Юнатана в комнату, где стояли только два стула и стол. На столе лежал пульт, как от телевизора. Из темноты вышел мужчина в костюме с красивыми руками. Он назвался Паулем. Во время их разговора с Ирис Пауль стоял в стороне и не спускал глаз с Юнатана.

Ирис объяснила Юнатану, что вечеринка, на которую она его пригласила, платная. Собственно, много с него не возьмут, сущий пустяк.

– Какой такой пустяк? – не понял Юнатан.

– Информация. И обещание, что ты никому не покажешь эти снимки. Иначе это и в самом деле будет выглядеть странно.

– Что за информация?

– О вашем движении. Ваши планы, мысли, действия – все, что нам будет интересно знать. Это все, но для нас это очень важно.

Юнатан вскочил с места:

– Это незаконно… вы не имеете права…

– Что незаконно? – удивилась Ирис. – Я впустила тебя в ту комнату – вот и все, что я сделала, и свидетелей тому нет… Все остальное сделал ты сам.

– Иди к черту.

– Если ты не согласишься, – продолжала Ирис, как будто не слыша его, – возникнет одна небольшая проблема. Чтобы избежать ее, нам с тобой нужно найти компромиссное решение. Надеюсь на твое благоразумие…

Она предложила ему денег, большую сумму. И обещала молчать.

– Я гарантирую тебе полную анонимность, – говорила Ирис. – Я знаю, насколько тебе нужны деньги.

Ее голос звучал участливо, и это пугало. Особенно когда Ирис взяла пульт и кивнула на аппарат с маленьким четырехугольным экраном позади Юнатана. Заморгала красная лампа, и фильм начался.

Глазам Юнатана предстала темная каморка, куда Ирис впустила его полчаса тому назад. Избитый человек все еще лежал там.

* * *

Теперь в распоряжении Юнатана оказалось два мобильника. Совершенно одинаковые – чтобы не возбуждать лишних подозрений, – они различались лишь фоновой картинкой.

Юнатан чувствовал себя предателем, жизнь разваливалась на части. Чтобы хоть как-то держаться по поверхности, требовался амфетамин. Юнатан покупал его в Сёдере у парня по имени Феликс.

Лето пролетело как в тумане. Время от времени Ирис назначала ему встречи и всегда оставалась недовольна. Информация, которую давал ей Юнатан, стоила немного. Он и сам это видел.

В конце августа Юнатан собрался в летний лагерь в Вестергётланде, упражняться в стрельбе и отрабатывать стратегии нападения. Амфетамин к тому времени закончился, и Юнатан решил просить прибавки. В обмен он предложил Ирис информацию о программе тренировок и тренерах в летнем лагере. Впервые за долгое время глаза Ирис загорелись неподдельным интересом.

Там, в лагере, он и засветился. Они отрабатывали пейнтбольные атаки, осваивали боевые искусства. Впервые в жизни Юнатан держал в руках огнестрельное оружие. После обеда – командные состязания, что-то вроде регби, которое они называли бликстболом[46]. Ну и, конечно, пиво и гриль.

В самый последний из вечеров произошло самое страшное: мобильник Юнатана оказался в руках Кристиана.

– Мне жаль, – сказал тот, – но я должен сделать это.

Он выглядел опечаленным, по крайней мере так показалось Юнатану. Как будто и в самом деле не хотел причинять ему боль.

После первого удара в живот Юнатан почувствовал облегчение. Будто заслуженное наказание снимало с его плеч ставшую невыносимой ношу, по крайней мере отчасти.

– Прости, но ты сам виноват…

На этот раз в голосе Кристиана послышалась насмешка, но Юнатан не был в этом уверен. Потому что уже ничего не видел, а кишки будто кто-то завязывал тугим узлом.

Следующий удар пришелся в лицо. Юнатан слышал, как хрустнул нос. Он хотел закричать, но не получилось. А когда очнулся, лежа на земле в своей палатке, ткнувшись лицом во что-то вязкое и теплое, не сразу догадался, что это была его кровь. Руки были связана за спиной, в лицо ударил свет карманного фонарика. Окровавленные губы стягивала клейкая лента.

– Нет, – послышался за спиной голос Кристиана. – Смотри…

Юнатан не без труда открыл глаза. Что-то блеснуло возле самого его носа. Сопли и кровь сочились из раны на клейкую ленту.

А потом, как только глаза привыкли к темноте, перед лицом замелькало нечто, что он поначалу принял за отверстие флейты. Но это был револьвер, за которым возникло лицо Кристиана. Он тяжело дышал, стиснув челюсти.

Юнатан замычал. Кристиан опустил револьвер и отлепил клейкую ленту.

– Где он? – прошептал Юнатан.

– Здесь нет никого, кроме нас с тобой, – ответил Кристиан.

– Я… хочу поговорить с ним.

– Здесь нет никого, кроме нас с тобой, – повторил Крстиан.

А потом наклонился и прошептал Юнатану в самое ухо:

– Нам надо решить, что делать дальше. У меня два варианта, и ты должен выбрать первый. Потому что иначе конец и тебе, и мне.

Юнатан закивал. Кристиан поднялся.

– Итак, вариант первый, – услышал Юнатан над головой его голос. – Ты будешь передавать своим друзьям только то, что буду говорить тебе я, и ничего другого. Вариант второй…

Тут Кристиан снова залепил его рот клейкой лентой, и Юнатан ощутил у виска холод пистолетного дула.

Ему хотелось закричать. Он и в самом деле не знал, что выбрать. Кристиан потянул спусковой крючок, и Юнатан обмочился. Теплая жидкость потекла по бедрам.

Он хотел остаться одним из них, как оно было всегда. Не умирать.

– Выбирай, не торопись, – шептал Кристан над ухом.

17/12

Я просыпаюсь, чувствуя на лице волосы Сэм. Она повернулась ко мне спиной, упершись задом мне в живот, а лопатками – в грудь. Ее кожа бледнее моей. От ее тела исходит прохлада, в то время как мое пышет влажным жаром. Я обессилел. Мои руки дрожат, во рту сухо.

Пространство вокруг меня сжимается. Стены грозят обрушиться мне на голову. Одновременно в желудке поднимается тошнота. И это не абстинентный синдром, дело вовсе не в «Собриле». Это страх, нахлынувший откуда-то снаружи, с которым мое тело не в состоянии справиться.

Усилием воли я выталкиваю себя из постели, ковыляю в ванную и даже умудряюсь справиться с краном. Струя ударяет в сверкающую поверхность раковины. Я склоняюсь над унитазом, блюю. В желудке резь, кишки выворачивает наизнанку, дышать трудно, в глазах тьма. Дыхание становится поверхностным и быстрым – синдром гипервентиляции. В уголках глаз проступают слезы.

* * *

Я спрашиваю себя, как долго пролежал на полу ванной комнаты. Вокруг меня витает запах блевотины, но саму ее я смыл. По крайней мере, в унитазе нет ничего, кроме воды. Наконец я вскакиваю. Нашариваю на полке нессесер с «Собрилом», вытряхиваю из тубуса на ладонь две капсулы, избегая смотреть в зеркало на стене.

Я не пил вчера, точно. Почему же после Салема все вокруг плыло, как в тумане? Неужели это я позвонил ей первый? Да, именно так.

Я не помню, о чем мы с ней разговаривали. Одно только: как Сэм, стоя на коленях перед кроватью, расстегивала на мне джинсы. Ее волосы щекотали мне бедра. До сих пор у меня перехватывает дыхание при мысли об этом. Я забыл – очень старался забыть, по крайней мере, – как она хороша.

До сих пор я чувствую ее пальцы на своих плечах, там как будто даже остались отпечатки ее ногтей. Пять на одном и четыре на другом – сердце мое сжимается. Но «Собрил» притупляет любую боль.

Я выдавливаю на палец хорошую порцию зубной пасты и размазываю ее во рту. Потом возвращаюсь в постель, к Сэм, чувствуя облегчение от того, что она до сих пор спит. Обнимаю ее за талию, ее живот кажется мне необыкновенно мягким. И хотя между нами давно не было ничего подобного, происходящее представляется мне самой обыденной вещью на свете. Все-таки как хорошо дома…

Сэм спит спокойно, как будто совсем не видит снов. Проснувшись, она держит глаза закрытыми и проводит пальцами по моему лбу, линии волос. Я вздрагиваю; она улыбается, чувствуя это. Опускает руку, кладет ее себе на бедро. Вслушиваюсь в ее глубокое дыхание. Сэм трогает пальцами мой рот, я захватываю их губами. Вкус ее кожи пьянит меня, уши наполняют монотонный гул. Это «Собрил». Кровь стучит в виски. В конце концов Сэм мягко, но решительно наклоняет мою голову к себе, так что я чувствую на губах ее обжигающе горячую кожу.

* * *

– Что ты собираешься сегодня делать? – спрашивает она.

– Я… я хотел встретиться с Гримом.

– Вот как… – Она произносит это нарочито холодно, чтобы не выдать своих эмоций, тем самым выдавая себя с головой. – Зачем?

– Мне нужно встретиться с ним.

Сэм не отвечает, занимаясь в постели своим мобильником, пока я одеваюсь. У нее розовые щеки. Я открываю рот и закрываю его снова. Присаживаюсь на край кровати.

– Просто… так мне нужно.

– Понимаю, – говорит она.

Потом откладывает мобильник и проводит ладонью по свалявшимся волосам. Смеется, зажимая ладонью рот.

– У меня в волосах сперма.

– Прости.

– Мне это даже нравится.

Улыбка исчезает, и Сэм снова становится серьезной.

– О чем мы говорили вчера?

– Так… ничего особенного.

– И обо мне?

– Немного.

Я опускаю глаза. Сэм протягивает руку, берет меня за локоть:

– Я же сказала, ничего особенного.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Чтобы ты не расплакался.

* * *

Оставив Сэм запасные ключи, я выхожу на Чапмансгатан. Ноги скользят в снежно-льдистой кашице, кое-где присыпанной песком. Я спрашиваю себя: где Гофман? С тех пор как мы с ним расстались, я не видел темной «Вольво». Думаю, Бирк тоже.

Гофман затаился где-то в Стокгольме, выжидает. Я прохожу мимо киоска, читаю газетные заголовки. Ничто не напоминает мне о событиях последней ночи.

Шовле. Эштер.

Последние слова Эби Хакими вполне могли быть результатом мозговых судорог, заставивших губы сформировать ничего не значившие звуки. Но могли быть и осознанным ответом на вопрос Бирка. Кто знает…

Вполне вероятно, сам Эби Хаким не смог бы объяснить их происхождение.

* * *

– Ты соскучился по мне? – спрашивает Грим, встречая меня в прохладной комнате свиданий.

– Да, – отвечаю я.

– Я тоже соскучился по тебе. – Он перегибается через стол и втягивает носом воздух, будто принюхивается. – Ты занимался сексом.

Я чувствую, как мое лицо заливается краской.

– Да.

– Это Сэм?

– Да.

– Поздравляю. – Грим улыбается. – Она знает, что ты у меня?

– Да.

– И вы в первый раз занимались этим?

– В первый после того, как расстались.

– Ну и как оно?

– Тебя это не касается.

– То есть это было плохо?

– Я так не сказал.

Следующая фраза приходит на язык сама, помимо моей воли. Я сам не понимаю, откуда она взялась.

– Сэм напомнила мне…

Я замолкаю, не договорив.

– О чем она тебе напомнила?

– То, о чем я говорил тебе постоянно… Что я не смог бы без нее с этим справиться…

Грим хмыкает.

– Пустые слова.

– Но это правда, я так чувствовал.

– Что, больше не чувствуешь?

– Я не знаю.

Однако Гриму, похоже, уже все равно. Он широко зевает. Потом подносит руку к лицу, нюхает и морщит нос.

– Я насквозь провонял их препаратами, а они всё пичкают и пичкают…

– Так ты не пей.

– Как? Они же следят за мной, не отходят, пока не проглочу… – Он замолкает, потом его глаза вспыхивают. – С тобой что-то не так.

– Что?

Грим ставит локти на край стола, насколько это возможно в его положении.

– Ты в отчаянии… Как будто о чем-то сожалеешь.

– Да.

– О чем же?

– У меня не получается завязать… и осталось всего две штуки.

– Всего две таблетки?

– Да.

– Так раздобудь еще…

– Я не могу. Каждый связанный с «Собрилом» шаг регистрируется в Сети. Я рискую оказаться здесь.

– У тебя ломка?

– Я умираю. – Я киваю.

В глазах Грима читается нечто похожее не сострадание. Но я слишком хорошо его знаю, чтобы так обмануться.

– Я знаю, каково это, – говорит он. – Завязать без посторонней помощи почти невозможно, но ты попробуй. Потому что иначе скатишься на самое дно.

– Ты и в самом деле хочешь, чтобы я выкарабкался?

– Конечно.

– Почему ты этого хочешь?

– А почему ты спрашиваешь?

– Стоит только попытаться – и жизнь превращается в ад.

Он снова морщится.

– Да ладно, Лео… Или ты не коп?

– Да, но… это ты к чему?

– Я полагал, тебе нравится смотреть на меня такого… Как я мучаюсь, я имею в виду.

– Это не так. Зря ты так говоришь.

– Ну… я же не знаю… Разве тебе не странно, что я такой подозрительный?

– Можно сказать и так… А вообще, думай обо мне что хочешь… плевать я хотел.

Оба мы молчим. Мне становится стыдно, что я обидел его, – как ни старался я игнорировать это чувство.

– Так зачем ты приехал? – спрашивает Грим.

Мне хочется встать и уйти. Но один мой взгляд в сторону двери – очко в пользу Грима. Не так-то легко общаться с человеком, которому вынужден все время говорить только правду.

– Ты ведь знаешь Феликса из Сёдера? – спрашиваю я.

– Что за черт… – удивляется Грим. – Ты перешел в наркоотдел?

– Я не по работе, – отвечаю я. – Мне нужен его телефон.

– Но зачем?

– Ты знаешь, – отвечаю я после долгой паузы.

– Я думал… у тебя есть его номер?

Качаю головой.

– Я удалил его из мобильника, как только вернулся на службу. И я не могу спросить его у кого-нибудь из коллег без риска навлечь на себя подозрения.

Смотрю на Грима. Интересно, о чем он сейчас думает? Похоже, размышляет о том, стоит ли мне верить.

– Я хочу телевизор, – говорит Грим.

– Телевизор – это слишком, – отвечаю я. – Я мог бы раздобыть тебе мобильник получше, но телевизор…

– Достань такой, чтобы я мог смотреть в нем телевидение, – говорит он. – И читать новости.

– Спрошу в отделе краж, – говорю я. – Может, у них есть какие списанные.

Грим качает головой.

– Нет, нужен новый, с контактной предоплаченной картой. Купи на свои деньги. В конце концов, скоро Рождество.

Но с предоплаченной картой проследить за ним будет гораздо труднее. Я начинаю давиться от смеха: какой же он все-таки простак.

– Никаких контактных карт, – говорю.

– Хорошо, тогда с абонентной оплатой.

– О’кей.

– Обещаешь?

– Обещаю.

У Грима глаза как у куклы. Что они выражают, во многом зависит от того, кто в них смотрит. И что именно хочет видеть смотрящий.

Он диктует мне телефон Феликса, цифру за цифрой.

– Запомнишь?

– Если ты обманул меня и это не телефон Феликса, – говорю я, – у тебя заберут и тот мобильник, что есть сейчас. Я об этом позабочусь.

– А что, если ты неправильно его запомнил? – спрашивает он.

В этот момент дверь открывается и в комнату входит Плит – огромный рыжий козел.

– Время свидания истекло, – объявляет он. – У Йона утренние процедуры.

– Если тебе нужны таблетки, – шепотом обращается ко мне Грим, – у меня есть и другие номера.

Мне остается надеяться, что Плит его не расслышал.

– Мне показалось, ты желаешь мне развязаться с таблетками, – говорю я.

Он улыбается.

– Увидимся, Лео.

18/12

– Итак, – я наклоняюсь к ней, – вы утверждаете, что не били его, а… – листаю бумаги, – танцевали с ним?

– Именно так, – отвечает она.

– Он говорит, что все происходило на улице, и у меня есть два свидетеля, которые показали то же самое. Так это правда?

– Что?

– Что вы с ним танцевали на улице?

– Именно так, – повторяет она.

– При минус двадцати градусов по Цельсию?

– Мне не было холодно.

– И как же тогда получилось, что на его щеке отпечаталось ваше кольцо? – Я киваю на кольцо на ее безымянном пальце.

– Откуда мне знать?

В ней было два промилле, когда ее задержали. Первым делом ее отправили в вытрезвитель, где продержали достаточно долго. Тем не менее от женщины несет так, что дышать в комнате невозможно. Меня уже тошнит.

Четыре часа назад возле кабака на Васагатан мужчине выбили два зуба. Пострадавший обвиняет эту женщину, которая якобы его ударила. Она же утверждает, что они танцевали. Возможно, это вопрос точки зрения, но я так не думаю.

– Спасибо, – говорю я, чтобы хоть как-то закончить это. – Больше у меня к вам вопросов нет.

В общем, все как обычно.

* * *

Дверь в мою комнату, со столом, заваленным выписками из протоколов, стоит открытой. Где-то за стенкой зазвонил телефон. В одной из соседних комнат по радио читают новости. Из другой слышится Little Drummer Boy[47], в версии «Бич бойз». Все вокруг – и голоса, и звуки – уводит меня в недавнее прошлое, когда я совершал автомобильную прогулку по улицам Стокгольма в компании Гофмана.

* * *

По дороге домой вижу Левина на другой стороне Кунгсхольсгатан. Нескладное тело укутано в пальто, воротник которого поднят – против усиливающегося ветра и снегопада. Теплый пар изо рта промерзает облачком сверкающих зернышек и жемчужин. Левин держит руки в карманах. Вид у него решительный, но спокойный. Когда из-за поворота выруливает машина, он поднимает руку, останавливает ее и прыгает на заднее сиденье. Я продолжаю наблюдать. Машина исчезает в направлении клиники Святого Георгия. Я не успеваю разглядеть водителя; вполне возможно, что это Гофман.

Грим говорил, что Левин приезжал в клинику и, очевидно, не хотел, чтобы я об этом знал. Спрашиваю себя, правда ли это.

На Тегельвег, между рекламами и афишами, – огромная фотография лидера «Шведских демократов». Он улыбается в камеру. Поверху слоган: «Партия всей Швеции».

Я достаю упаковку «Собрила» – в ней осталась одна-единственная таблетка. Проклятье… Набираю в мобильнике номер Феликса. Все решается само собой в течение нескольких секунд.

* * *

Когда чего-то боишься или сомневаешься в своих действиях – надо просто делать не думая.

Я звоню в домофон, оглядываюсь. Мариа-Престгордсгатан являет собой сплошное льдистое месиво. Сквозь туманную белую взвесь темнеют силуэты припаркованных автомобилей и снующие фигуры занятых своим прохожих, никому из которых нет до меня дела.

Похоже, мои опасения вызвать чьи-либо подозрения и в самом деле напрасны.

– Да? – спрашивает в домофоне хриплый голос.

– Привет.

Это все, что требуется. В замке что-то щелкает – и я вхожу в подъезд. Феликс живет на втором этаже. Я звоню в дверь и жду. Изнутри доносится музыка – что-то раритетное, вроде граммофона. Более современная музыка – из электронных звуковоспроизводящих устройств – пробивается на лестничную площадку сквозь стены других квартир.

Наконец дверь открывается. Он встречает меня в одних джинсах, голый торс отсвечивает болезненной бледностью. Феликс похож на умирающего; возможно, так оно и есть на самом деле.

– Юнкер, – представляюсь я, облизывая нижнюю губу.

– Поздновато, – замечает он. – Входите, я как раз подсчитываю выручку.

Я вхожу, запираю за собой дверь. Феликс исчезает в глубине небольшой трехкомнатной квартиры, музыка смолкает. Воздух здесь спертый, пропитавшийся по`том и насыщенный травяными парами. На столе в гостиной вижу пакет с героином, размером с хороший кирпич. А также множество пакетиков с марихуаной и другими всевозможными порошками и разноцветных тубусов с таблетками, упаковок и капсул. В центре всего этого – наполовину пустая бутылка виски и тяжелый, приземистый стакан. За столом на простом деревянном стуле сидит Феликс с карандашом в руке и раскрытым блокнотом.

– Как бухлалтерия? – спрашиваю. – Сходится?

– Если у кого и сходится, так это у меня.

Феликс ухмыляется. Потом хватает бутылку, осторожно наполняет стакан. Косится, прикидывая на глаз дозу.

– Только что продал пятьдесят граммов кокса владелице ночного клуба, она берет для гостей. До того – пять граммов морфина двум приятелям-пожарникам и пару «гусаков» воспитательнице из детского сада. – Он смеется, закинув голову. – Фрёкен из детского сада, представляешь? Это больной город. Я чувствую себя Рождественским Гномом.

– Теперь нет рождественских гномов, одни учителя младшей ступени, – поправляю я.

– Хм… – Фелик задумчиво косится на стакан. – В таком случае я – дистрибьютор биологически активных добавок.

Вытаскиваю из кармана пачку купюр, протягиваю Феликсу.

– Извините, но я спешу… Очень рассчитываю на вашу помощь.

– А… – отмахивается он. Берет купюры, пересчитывает.

– Мне нужен «Собрил», – напоминаю я.

Феликс щурится – как портной, одним взглядом снимающий мерки с клиента.

– Какая у тебя доза?

– От двадцати пяти до пятидесяти миллиграммов в день. Только для того, чтобы унять ломку, большего мне не надо.

– Хм… – повторят Феликс. – Вся проблема в том, что у меня нет «Собрила».

Я делаю большие глаза, прохожу к столу:

– Верни деньги в таком случае.

– Спокойно, Юнкер, спокойно… Когда ты позвонил, я думал, что он у меня есть. Но потом проверил…

Взгляд Феликса блуждает по комнате – между мной и мягким креслом по другую сторону стола, дешевкой из «Икеи» с выцветшими подушками. Не сомневаюсь, что под одной из них он прячет свой «ствол».

– И?.. – спрашиваю я.

– Есть другие «бензо», если ты понимаешь… И верь мне, Юнкер, ты останешься мне благодарен.

Феликс поворачивает круглую столешницу и берет два тубуса, оранжевый и черный, с одинаково белыми крышками.

– «Оксиконтин», – машет оранжевым. – Или «Халсион», – машет черным. – Он у меня кончается, а достать не так-то просто. Рекомендую, кстати. У него довольно узкий спектр действия, снять ломку – самое то.

– «Халсион»? – переспрашиваю я. – Снотворное восьмидесятых годов, зачем оно мне?

– Эй, – Феликс закатывает глаза, всплескивает руками. – В стране сказочных фантазий «птица Халсион» смиряет любую бурю взмахом крыла. Верь мне, это нечто. «Халсион» – суперэффективный «бензо», его тебе понадобится совсем немного. Всего полмиллиграмма – если ты, конечно, не хочешь превратиться в зомби. Всего ноль двадцать пять, чтобы покончить со всеми проблемами, понимаешь? Кроме того… – он загадочно улыбается, – «Халсион» входит в знаменитый коктейль Хита Леджера[48].

Феликс бросает мне тубус. Поймав, я читаю английский текст на его боку. Потом открываю круглую крышечку – и при виде маленьких овальных таблеток рот наполняется слюной.

– Эти по ноль двадцать пять, – поясняет Феликс. – Есть и по ноль пять, если тебе нужны такие. Ты уснешь, но сначала будет очень-очень хорошо…

– Сколько? – спрашиваю.

– А сколько у тебя есть?

Он пересчитывает купюры.

– Вообще-то, они дороже, но скоро ведь Рождество… И потом, не каждый день выпадает честь обслужить стража порядка. То есть бывает, конечно, но не таких коррумпированных констеблей, как ты.

– Иди к черту, Феликс.

– Счастливого Рождества.

* * *

Тогда ему было семнадцать и каждый вдох причинял невыносимую боль.

Кристиан лежал в постели в своей комнате и смотрел телевизор. Там показывали, как его друзья на площади Медборгарплатсен сражаются с красными и полицией. С краю мелькнул Микаэль – швырнул кастет в картонную коробку и скрылся. Сам Кристиан не мог в этом участвовать: подхватил воспаление легких. Поэтому на его долю оставались уроки, на которых он никак не мог сосредоточиться.

А спустя пару месяцев, уже летом, они с Микаэлем вместе отправились на молодежный фестиваль. Приветствовали друг друга, вскинув руки, как наци. И тут же рассмеялись.

В тот вечер Кристиан узнал, что такое оральный секс. Ее звали Оливия, и у нее был не бюст, а мечта семнадцатилетнего парня. Оливия носила блестящий латексный жилет цвета хаки и блузу с очень глубоким декольте.

Они вошли в туалет.

– Подожди-ка, – сказала Оливия, отступила на шаг назад и расстегнула «молнию» на боку жилета.

Она улыбалась. Бюстгальтера под блузой не было. Когда она приблизилась к Кристиану, он разглядел между ее грудей маленькую татуировку в виде свастики.

По дороге домой Микаэль и Кристиан избили черномазого – зубы, точно стеклянные, так и крошились под их кулаками.

А ночью он лежал в своей постели в Хагсэтре и никак не мог уснуть. В горле стоял ком. Кристиан думал о своих новых товарищах, и все это казалось ему странным.

* * *

Они участвовали в факельных шествиях, грохоча тяжелыми ботинками. Красные шведоненавистники плевали им вслед и кричали, что не потерпят нацистов на своих улицах. Неужели они и в самом деле ничего не понимали?

В молодежном крыле партии «Шведских демократов» Кристиан и Микаэль были самыми юными. И чувствовали себя под защитой старших братьев.

Оба чуть не погибли тогда в Салеме. Они сражались с турками, и, по словам Микаэля, дело здесь было не только в автомобилях. Турки знали, что Кристиан и Микаэль состоят в Демократической партии; они ненавидели шведов.

Кристиан изменился, и не только лицом. Нечто составлявшее основу его личности стало другим. Он чувствовал это.

Он останавливался перед витринами магазинов и подолгу разглядывал свое отражение в сверкающем стекле или в зеркалах. Увиденное наполняло его гордостью. Да, это он, Кристиан, и ему доверяют товарищи – члены секретной группировки. С ними у него общие тайны и общие цели. Они хорошо понимают главную проблему шведского общества и знают, как ее решить.

Страх, безысходность, отчаяние – это пришло потом.

* * *

– Ничего не понимаю…

Это случилось однажды вечером, той же осенью. Микаэль стоял с мобильником в руке.

– Кто это? – Кристиан кивнул на трубку.

– Нилле.

Нилле, он же Нильс Перссон, возглавлял Южную группировку Стокгольмского отделения, куда входили Микаэль с Кристианом.

– И что? – спросил Кристиан.

– Он передал трубку председателю.

– Что? Самому?

Микаэль кивнул.

Несколько месяцев назад был избран новый председатель – уроженец Сёльвесборга с острым, пронизывающим взглядом, в котором читалось новое ви`дение задач Молодежного союза.

– Они начали чистку, – только и сказал Микаэль. – То, чего мы боялись.

Об этом говорили давно. Ходили слухи, что новый председатель и группа его ближайших приверженцев проявляют повышенный интерес к биографиям молодых товарищей по партии, в особенности некоторых, с уголовным прошлым. Молодежное крыло «Шведских демократов» – будущее партии, и это обязывает к известным ограничениям. Никаких драк. Никаких нацистских крестов и факельных шествий. Наиболее боевитые оказались в числе самых нежелательных, прежде всего из-за своей непредсказуемости.

– То есть тебя исключают?

– Да, до прояснения обстоятельств, по крайней мере.

Кристиан прочувствовал, как внутри у него что-то задрожало.

– А я? – шепотом спросил он.

Микаэль покачал головой:

– Нет как будто. Он никого больше не назвал, но сказал, что я не единственный. Если что, они позвонят тебе сами.

– Но я думал… – Кристиан мучительно подбирал слова. – Я не хочу оставаться там без тебя в любом случае.

Микаэль улыбнулся:

– Я ценю твою преданность, но ты не должен выходить из партии лишь ради меня.

– А если я так хочу?

Микаэль пристально посмотрел на друга.

– Ты серьезно?

Кристиан опустил глаза, перевел взгляд на телефон в руке Микаэля:

– Да.

Оба замолчали, каждый о своем.

Потом Кристиан включил игровую приставку. Протянул Микаэлю пульт, сам взял другой. Они сражались в хоккей: Микаэль – за сборную Швеции, Кристиан – Финляндии. Кристиан поддавался, но Микаэль все равно на что-то злился. Он сжимал пульт с такой силой, что костяшки пальцев утратили свой естественный цвет.

– Мне надо пройтись, – объявил наконец Микаэль. – Не могу больше ерундой заниматься.

* * *

Улицы блестели после дождя. Набухшее темными тучами небо словно пульсировало.

Они шли рядом, сунув руки в карманы курток. Миновали центр Хагсэтры, повернули к озеру. Остановились возле туннеля метро, проводив взглядами грохочущую электричку.

– Чертовы лицемеры… – Микаэль закурил. – Те, кто там остался, ничем не лучше нас. Они хотят того же, что и мы, и имеют те же проблемы. Вся разница состоит в том, что они слишком трусливы, чтобы заявить об этом во всеуслышание. Но какой от них толк в этом случае? Хочешь?

Кристиан вытряхнул из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой, закурил.

– Все верно, – согласился он. – Все они лицемеры.

– И хуже всех эта сёльвесборгская свинья… Что он о себе возомнил, в конце концов?

Кристиан огляделся. Асфальт под их ногами был усеян битым стеклом. На глаза попалась расплющенная пивная банка, разорванный в клочья пакет с логотипом магазина «Иса».

– Я должен позвонить Йенсу, – сказал Микаэль. – Он будет вне себя. Ты же знаешь, какого он мнения о новом председателе.

– Да.

– С тобой всё в порядке?

Кристиан поднял глаза:

– А что?

– Ты какой-то… равнодушный, что ли…

Кристиан затянулся в последний раз, посмотрел на тлеющий окурок:

– Да, хреново это все…

* * *

Ему так никто и не позвонил. Кристиана оставили, но он все равно вышел из партии из чувства солидарности с Микаэлем, о чем и объявил Нилле по телефону. Тот ответил, что все понимает.

Чтобы хоть как-то выразить свое недовольство, Кристиан и Микаэль швырнули по булыжнику в окна местного отделения «Шведских демократов». Председатель заявил в полицию, и их приговорили к крупным штрафам.

Теперь Микаэль буквально кипел ненавистью, которая передалась и Кристиану. Обоим в скором времени исполнялось по восемнадцать лет.

20/12

Когда такси утром останавливается у подъезда участка, все небо в движении, а термометр на инструментальной панели показывает минус двадцать два градуса. Мороз кусает мне щеки, колет пальцы. Надвигается снежный шторм.

Я не выспался, шестеренки в голове поворачиваются лениво. Мне нужно что-нибудь ободряющее, но «Халсион» будет сейчас некстати. Остается кофе.

Вижу, как открывается дверь в мою комнату и из нее высовывается толстая ножка стула. Потом появляется Бирк, вцепившийся в дощатую спинку. Он решил заменить стул для посетителей на более удобный.

– Вот так, – говорит Габриэль. – Счастливого Рождества.

– Спасибо, – отвечаю и киваю на стул. – Я успел его полюбить.

За окном неслышно скрипит под ветром старое дерево.

– Черт, вот это ветер, – говорит Бирк и трогает подлокотник стула пальцем. – Есть новости об этом Антонссоне или RAFе?

– Нет, – говорю я. – А каких новостей ты ждешь?

– Ну… не знаю. Просто я совершенно не понимаю всего этого. Неужели они собирались убить его? Что-то здесь не так…

– Темная история, – соглашаюсь я. – Но ты слышал, что говорил Гофман: Антонссон – важная фигура в этой игре.

– И что-то подсказывает мне, – продолжает Бирк, – что параноик Антонссон уже заперся на вилле в Стоксунде, окружив ее полицейской охраной. Не худший способ потратить казенные деньги. Со временем СЭПО одного за другим арестует всех членов радикальной группировки RAF и допросит их как террористов.

– Да. А заодно и поклонников «Рейдж эгенст зе мэшинс»[49] из предместий. Чем сегодня займешься?

– Угроза физической расправы на Васагатан.

– Прекрасно!

– Восьмидесятилетний муж угрожал семидесятидевятилетней супруге хлебным ножом. Он три года как прикован к постели, она глухая. Тем не менее он угрожал ей, если только ее правильно поняли. А неправильно понять не могли, потому что с ней разговаривали опытные люди. – Бирк цепляется за спинку стула. – Ты надолго здесь?

– Не знаю.

– В клинику не собираешься?

– Был там позавчера.

– И как?

Я пожимаю плечами.

– Будь осторожен, – напутствует Габриэль.

– Ты знаешь, что я всегда осторожен.

Он смеется. Открывает дверь спиной и выходит, волоча за собой стул.

– Я подарю тебе свой, удобный, – обещает он. – Увидимся.

Спустя некоторое время я ставлю неудобный стул на место и устраиваюсь в своем кресле с чувством, что жизнь вернулась в привычное русло.

* * *

– Ты слышал? – В трубке взволнованный голос Микаэля.

– О чем?

Кристиан еще не вполне осознает происходящее, телефонный звонок вырвал его из сна. Он косится на часы на ночном столике: семь минут двенадцатого пополудни.

– Они убили Даниэля Вретстрёма в Салеме.

– Кто такой Даниэль Вретстрём?

– Один из наших, – голос Микаэля звучит приглушенно. – Барабанщик из «Белого легиона»… А убийцы – банда черномазых.

Кристиан садится на постели.

– Но он как будто не из Стокгольма. Что он здесь делал, играл?

– Навещал кого-то как будто… У него кузина в Салеме или что-то вроде того…

Барбанщик из «Белого легиона» убит – это невероятно. На календаре десятое декабря. Меньше чем через две недели они станут полноправными членами «Шведского сопротивления». Йенс Мальм уже все устроил. Это он представил Кристиана и Микаэля новым товарищам.

Им потребовалось время, чтобы понять, кто такой Йенс Мальм. На одном из праздников Кристиан увидел фотографию на стене: двое мужчин в масках, черных куртках и массивных ботинках держат с двух сторон венок. Они стоят возле памятника Густаву II Адольфу в Гётеборге. Оба опустили головы, как будто чем-то опечалены.

– Шестое ноября тысяча девятьсот двадцать второго года[50], – поясняет Йенс, подсаживаясь к Кристиану с бокалом пива. – Тогда мы в первый раз отмечали эту дату. Я слева, ездил в Гётеборг с другом.

Он произносит это с гордостью. Среди цветов и листьев Кристиан различает «вольфсангель» – символ свободы и стойкости.

– И кто твой друг? – спрашивает Кристина.

– Линус. – Йенс кивает. – Его убили черномазые, когда он возвращался домой от метро однажды вечером.

Мальм недоговаривает, что неделю спустя он всадил нож в шею одного из убийц. Об этом писали газеты, Кристиан видел статьи.

Когда Йенс поднимает бокал, Кристиан замечает аккуратную татуировку на его правом предплечье: все тот же «вольфсангель».

– Хочешь такой же? – улыбается Йенс.

– Я не могу носить татуировку VAM[51], – отвечает Кристиан. – Только «Шведского сопротивления».

– Учти, что она должна быть видна только тогда, когда ты сам того захочешь, – предупреждает Йенс. – Позаботься о том, чтобы при случае ее можно было спрятать под рукав или высокий воротник.

Татуировки – знаки избранности, своего рода стигматы. Тот, кто их носит, проводит тем самым невидимую черту между собой и остальным миром. Но внутри группировки они означают особую преданность делу, и их надо заслужить. Прошло три месяца, прежде чем Кристиан и Микаэль удостоились клейма с символикой «Шведского сопротивления», и не где-нибудь, а на груди.

* * *

Мальм одобрительно кивнул.

Он был родом из Нючёпинга – вот и все, что удалось узнать о его прошлом.

Когда-то Йенс состоял в Северной партии, но оставил ее ради VAM, Белого арийского сопротивления, где возглавлял известные акции против лагерей беженцев. Будучи признан виновным в убийстве, несколько лет отсидел в тюрьме. А когда вышел на свободу, стал сторониться VAM, никто так и не понял почему. С безопасного расстояния наблюдал за действиями «Шведских демократов», особенно их молодежного крыла. И, видя, что партия хиреет, основал новую, получившую название «Партия шведского сопротивления».

Биография Йенса Мальма включала несколько историй, которые его приятели обычно рассказывали за кружкой пива. В присутствии самого Йенса, время от времени поднимающего правую руку – как бы невзначай – и демонстрирующего татуировку в качестве иллюстрации.

Говорили, к примеру, что однажды Йенса атаковали двое копов, один из которых вцепился ему в ногу. Йенс же при этом как ни в чем не бывало продолжал стоять со знаменем в левой руке и закатанным рукавом на правой. А в другой раз он в одиночку гонял по Кунгстредгордену, где проходила демонстрация, пятерых активистов антифашистского фронта. Ходили слухи, что Йенс украл огнестрельное оружие у «Ангелов ада»[52] и передал его «белому движению».

Йенс показывал Микаэлю и Кристиану кинжал, принадлежавший лично Райнхарду Хейдриху, основателю Службы безопасности СС, которого сам Гитлер характеризовал как «человека со стальным сердцем».

Боже мой, Кристиан собственной рукой трогал это оружие и взвешивал его в собственной ладони…

Кинжал оказался на удивление тяжелым. Взяв его в руку, Кристиан почувствовал сопричастность его истории, которая будто добавляла этой невзрачной вещице веса.

Это было непередаваемое ощущение.

* * *

Стать членом «Шведского сопротивления» – серьезный жизненный выбор, который не совершается без соответствующих церемоний. Поэтому Кристиан и Микаэль принесли клятву.

«Я, как белый ариец, настоящим даю нерушимый обет. Присоединяясь к братству, заявляю, что отныне не боюсь ни врагов, ни смерти. Борьба требует не только слов, и отныне мой долг – делать все, чтобы защитить наш народ, наши границы и нашу культуру от внешней угрозы, вплоть до полной победы белой расы. Мы вышли на смертельный бой и не сложим оружия, пока не будет повержен последний из врагов. Наша борьба – залог будущего наших детей».

От этих слов пробирала дрожь. Кристиан и Микаэль получили список подлежащей прочтению литературы и «блокнот активиста Шведского сопротивления». Первые наказы им дали на месте: ограничивать себя в потреблении алкоголя и держаться подальше от наркотиков, особенно накануне демонстраций. И не выпускать из рук знамя, коль скоро выпала честь нести его во время демонстрации. Знамя – символ нашей стойкости, и оно не может быть брошено ни при каких обстоятельствах.

С другой стороны, их призывали быть осторожными и не впадать в крайности. Борьба – процесс постепенный. По словам Йенса Мальма, их было всего-то чуть больше сотни. При этом Йенс называл нового председателя из Сёльвесборга лицемером и предателем, а пресловутую «чистку» – внушающим опасения явлением, реваншем ненавистников белой расы.

* * *

Меньше чем через неделю после убийства Даниэля они снова отправились в Салем. Там пили в память об убитом товарище, который отныне поджидал их в Валгалле. Смешно было смотреть на этих кабацких расистов, которые слушали «Ультима туле»[53], но в переходах метро вежливо сторонились черномазых. Как будто борьба была для них чем-то вроде хобби.

С другой стороны, они, как никогда, чувствовали себя единым целым. Ведь их было так много. Тем труднее становилось воздерживаться остальным, когда кто-то оказывался втянутым в драку.

Кристиан и Микаэль были рады встретиться со старыми товарищами. Повидались с Нилле и другими из Молодежного крыла.

– Надеюсь, они держат себя в рамках, – заметил Микаэль. – Иначе их вышвырнут, как меня.

Они слушали речи о свободе, борьбе и скорби. Пили. Многие плакали, но только не Кристиан. Чувство единства воодушевляло его. Спрятанная в карман рука сама собой сжималась в кулак при мысли о том, как окончил жизнь их боевой товарищ.

Странно было оказаться в Салеме в первый раз после той злополучной ночи. И, словно время свернулось в кольцо, приятели сами не заметили, как очутились на той же парковке. Снова замелькали черные тени. Но на этот раз Кристиан не побежал, он стал сопротивляться.

А потом они сели в машину к Йенсу Мальму и поехали в сторону Бандхагена. Йенс поставил «Белый легион», в память о Даниэле. Он растрогался и ударился в воспоминания о концертах, на которых ему довелось присутствовать, и о том, каким замечательным барабанщиком был убитый. Они миновали Бандхаген, но продолжали двигаться в сторону Сити. Мальм говорил без умолку и никак не мог успокоиться. Наконец повернули обратно – из-за Микаэля, которому было нужно возвращаться домой.

Кристиан, сидя сзади, любовался через темное стекло домами предместий, выстроившимися вдоль зеленой линии метро: маленькими домиками Стуребю и Хёгдалена, тяжелыми серыми корпусами Рогсведа.

Под музыку «Белого легиона» машина скользила по Глансхаммарсгатан. Они слушали мертвого барабанщика, который погиб совсем юным.

* * *

Спустя год Йенс Мальм назначил Микаэля возглавлять Стокгольмское отделение «Шведского сопротивления». Кристиан стал его первым заместителем.

Маленькие люди – большие идеи, такое настало время.

* * *

В конце августа летний лагерь закончился, Юнатан вернулся домой со сломанным носом. Первое время после возвращения он опасался за свою жизнь и мучился от страха бессонными ночами. Но потом понял, что о его предательстве известно лишь Кристиану и еще одному человеку. С Кристианом Юнатан объяснился, рассказал об Ирис, амфетамине и о том, как угодил в их сети. Тот успокоил его, заверив, что со временем все вернется на круги своя.

Между тем в природе все шло своим чередом. За окнами квартиры Юнатана на деревьях желтели, жухли и опадали листья. Однажды вечером он разговаривал с Ирис. Та позвонила на секретный телефон, и, когда пошли сигналы, Юнатан стал считать про себя: один, два, три… Если он не успевал принять вызов после пяти, разговор отменялся, так у них было условлено. Но на этот раз Юнатан ответил после третьего. И они с Ирис договорились встретиться на прежнем месте: в машине Ирис, неподалеку от старой танцевальной площадки на Стура Скугган.

Было холодно. Ирис включила мотор, завидев приближающегося Юнатана. Как только тот молча прыгнул на переднее пассажирское сиденье, машина тронулась с места.

– За тобой никто не следит? – спросила Ирис.

– Я не пришел бы, если б следили, – ответил он.

– Ты уверен?

– Да.

– Хорошо.

Она спросила, что нового в «Шведском сопротивлении». Юнатан говорил то, что ему велел Кристиан, – разбавив ответ ничего не значащей информацией, лишь ради того, чтобы Ирис ему поверила. Рассказал о последнем собрании и запланированных совместных акциях с товарищами из Гётеборга и Мальмё. О выступлении Йенса Мальма, изложившего свое ви`дение стратегии синхронных действий фракций разных городов.

Вся их партия держалась на этом – на согласованных действиях разных фракций. Йенс Мальм был лидером на общенациональном уровне, непосредственно ему подчинялись руководители городских отделений.

– Отлично, Юнатан, молодец.

Ирис ничего не фиксировала на бумаге, но Юнатан не сомневался: запись ведется. Не знал только, где она прячет диктофон или что-нибудь в этом роде.

Они проехали транспортное кольцо на Свеаплан, повернули в сторону Оденгатан. В уютном салоне Юнатан чувствовал себя надежно изолированным от внешнего мира. Они остановились на красный свет.

– Черт… – выругалась Ирис, прочитав сообщение на мобильнике.

– Что случилось? – спросил Юнатан.

– Ничего… ничего такого, что касалось бы нас с тобой.

– Рассказывай.

Она тряхнула головой. Потом вздохнула и скосила глаза на Юнатана.

– Ты знаешь, кто такой Мартин Антонссон?

– Да, конечно. Он спонсор…

Ирис закусила нижнюю губу:

– RAF планирует покушение на него.

– Что?

– Это все, что мне известно.

На светофоре загорелся зеленый свет.

– Только что я получила еще одно тому подтверждение, от своего коллеги.

– Вы уверены?

– Мы никогда не бываем уверены на все сто, но сигналы достаточно убедительные. Имеются даже материальные доказательства.

– Что за доказательства?

– План виллы Антонссона найден в квартире одного из подозреваемых. Большего я сказать тебе не могу, и ты должен молчать. Я поставила тебя в известность на случай, если кто-то из ваших окажется где-нибудь поблизости. Будьте осторожны!

Юнатан избегал смотреть в ее сторону, не сводя глаз с дороги, уходящей под колеса машины.

– Мне нужны деньги, – сказал он.

Этого было достаточно, чтобы она поняла: молчание и информация в обмен на деньги. До сих пор все работало именно так. В представлении Ирис, по крайней мере.

* * *

– Можешь высадить меня возле Сентраля, – сказал он.

Каждый раз они расставались в разных местах и в разное время суток. Нерегулярность казалась надежным способом сделать их встречи невидимыми для посторонних глаз, сохранить их договоренность в тайне.

Выйдя из машины Ирис на Васагатан, Юнатан спустился в метро Сентраль, миновал турникеты и повернул на красную линию. Он сделал все, как был должен. Возле Шлюза пересел на электричку до Хагсэтры. Опасаясь навлечь на себя подозрения, не оглядывался по сторонам. Выказывать нервозность было опасно, если за ним следили коллеги Ирис. Юнатан переходил из вагона в вагон на каждой станции. И только на Гюлльмаршплане, окончательно убедившись, что «хвоста» нет, решился достать телефон и позвонить Кристиану.

– Нам надо увидеться, – сказал Юнатан. – Сейчас я еду к тебе.

* * *

Той ночью он так и не мог заснуть, и тогда эта мысль появилась у него впервые. До сих пор сама информация занимала его настолько, что мешала сообразить, что все это значит на самом деле. Но после беседы с Кристианом Юнатан получил указание залечь на дно. Кристиан сам должен был оповестить вышестоящее начальство и всех, кому по статусу положено принимать меры.

– Отлично, – похвалил он Юнатана. – Просто отлично. Теперь езжай домой и выспись.

И только сейчас, в темноте пустой комнаты, Юнатану пришло в голову это имя: Эби.

Эби Хакими был членом Радикального антифашистского фронта, а именно его «черного» блока. Юнатан понимал, что если ему удастся помешать антифашистам осуществить задуманное, Мартин Антонссон будет и дальше поддерживать деньгами национальное движение. А Эби можно и нужно защитить – его, который когда-то защищал Юнатана. Он прикрыл глаза. Время от времени они виделись с Эби на демонстрациях и старались держаться друг от друга подальше.

Утром на карту поступили деньги от Ирис. Юнатан сразу позвонил Феликсу. На следующей неделе ожидалось сразу несколько праздников, и Юнатан не знал другого способа их пережить.

Но вечером девятнадцатого октября запасы снова иссякли. И Юнатану следовало бы лежать в берлоге и не высовывать носа, как велел Кристиан, но сил к тому времени не осталось. Юнатан бредил. Ему постоянно мерещился Эби. Он то шел навстречу ему на перроне метро, то мелькал в толпе на Дроттнингсгатан, то стоял в изголовье кровати. И Юнатан просыпался в холодном поту, уже не понимая, где находится.

Наконец отчаяние окончательно взяло верх над всеми страхам и накрыло его с головой, словно стеклянной крышкой.


Ю.А.: Это Юнатан. Мы можем встретиться?

Э.Х.: Зачем?

Ю.А.: Я не могу так…

Э.Х.: А ты попробуй. В чем дело?

Ю.А.: До меня дошли слухи, что вас разоблачили.

Э.Х.: Что за слухи, ты о чем?

Ю.А.: О покушении на Мартина Антонссона.

(Молчание)

Ю.А.: Эй!


Но ответа Юнатан так и не дождался.

Чертов идиот Эби… Неужели он не понял, что значило для Юнатана с ним связаться?

Юнатан удалял его эсэмэски по мере поступления. Какого черта он еще может сделать? Где-то в пространстве между этими сообщениями мелькала его настоящая жизнь, полная сомнения и страха.

Он связался с Кристианом: нет ли новостей насчет Антонссона? Ничего. Потом объявилась Ирис. Возле некоей еврейской школы были замечены деятели «Шведского сопротивления», как будто разведчики. Ирис просила объяснить этот в высшей степени подозрительный интерес, и Юнатан опроверг предположения о готовящемся теракте. Три дня спустя школу атаковали «наци», написали «Еврейские свиньи» и «1488» на фасаде.

Когда Ирис позвонила в следующий раз, Юнатану пришлось оправдываться. Он сказал, что был неверно проинформирован.

Спустя несколько недель возобновилась переписка с Эби.


Ю.А.: Ну что, подтвердилось насчет Антонссона?

Э.Х.: Да.

Ю.А.: И?..

Э.Х.: Как ты об этом узнал?

Ю.А.: Неважно. Ты можешь помешать этому?

Э.Х.: Нет.

Ю.А.: Почему нет?

Э.Х.: Потому что так надо.

Ю.А.: Ты говорил кому-нибудь, что я знаю?

Э.Х.: Ты сумасшедший? Меня вышвырнут за предательство, если только узнают о том, что я с тобой переписываюсь.


Последнее сообщение от Эби Юнатан перечитывал снова и снова. Он не знал, что на это ответить. Он не питал к Эби ненависти. Просто Юнатан ненавидел дело, за которое борется Эби.

Он позвонил Ирис, попросил денег. Но в обмен она потребовала новую информацию, а Юнатану предложить было нечего. Отчаяние и страх снова взяли над ним верх, пока сквозь их толщу не пробилась одна-единственная, в сущности простая мысль: надо просто дать этому случиться. Он уже сделал то, что мог, но Эби считает, что «так надо», и переубедить его невозможно.

* * *

На собрании и последующих праздниках в Эншеде Кристиан держался рядом с Юнатаном и выглядел мрачным, даже когда бывал пьян.

– Что случилось? – спросил его Юнатан.

– Ничего… это… нет, ничего.

– Узнал что-нибудь новое?

– Насчет чего?

Юнатан покраснел, как всегда теперь бывало, когда тема разговора прямо или косвенно касалась его предательства.

– Насчет Антонссона, – ответил он.

Кристиан, медленно кивнув, поставил банку с пивом в раковину.

– Его охраняют, ничего не получится.

* * *

Юнатан стоял в ванной перед зеркалом; нос почти зажил. Из-за закрытой двери доносились крики, смех. Его приятели подбадривали друг друга перед контрдемонстрацией.

Одиночество – самая страшная вещь на свете, но Юнатан крепился.

А инструкции Кристиана только помогали ему, создавая хоть какую-то видимость порядка среди воцарившегося в голове Юнатана хаоса.

Однако он припозднился. Если возвращаться в Халлунду, точно не придется спать. И Юнатан попросился остаться на ночь.

– Конечно. – Кристиан похлопал его по плечу. – Ты ведь один из нас, Юнатан. С каждым днем ты нравишься мне все больше. Занимай диванчик на кухне, до тебя там ночевали многие.

Там, на кухонном столе возле диванчика, Юнатан и нашел эту темно-синюю штуку. А потом лежал и слушал записанные на диктофон два голоса, мужской и женский. И когда женщина произнесла имя Эби, он вздрогнул.

Некоторое время Юнатан недоуменно пялился на диктофон. Потом пришло решение, в котором он почему-то ни секунды не сомневался.

Последнее казалось ему потом самым удивительным.


Ю.А.: Возле качелей завтра в восемь утра. У меня есть кое-что для тебя.

Э.Х.: Что?

Ю.А.: Там узнаешь. Только приходи один.


Качели были первым, что пришло ему в голову. Уточнений не требовалось, что было удобно на случай, если сообщение попадется на глаза не тому, кому нужно. Но что-то здесь не стыковывалось. Юнатан ждал ответа Эби – его не было. Что означало это молчание? Он терялся в догадках.

Тем не менее покинул квартиру в Эншеде с диктофоном в кармане. Прикрывая за собой дверь, затаил дыхание.

21/12

Утром фрагменты вчерашних теледебатов просочились на страницы газет. Шеф полицейского управления оборонялся от «левоориентированного» юриста, утверждавшего, что смерть Эби Хакими – скорее результат превышения полномочий властей по отношению к народу, нежели оплошность полиции. Потом показывали любительскую съемку событий в Роламбсхофспаркене, где промелькнул и Эби Хакими, державший на угол транспарант. Где-то с краю кадра развевались сине-желтые флаги. Все это происходило до хаоса, в котором смешалось все: демонстрация с контрдемонстрацией, RAF со «Шведским сопротивлением»…

Между тем мы с Бирком прощались с Лизой Сведберг, смерть которой, в отличие от Эби Хакими, осталась почти не замеченной СМИ. Я спрашивал себя, где ее родители и как они отреагировали на известие об убийстве дочери. Хотя, возможно, это СЭПО приложило все усилия, чтобы все прошло как можно тише.

Но это опасная тишина, которая рано или поздно должна взорваться.

Мы с Бирком сидим перед телевизором с чашками кофе. На календаре суббота, и мне хочется домой. Но снаружи стоит такая мерзкая погода, что я ежусь от холода при одной только мысли о прогулке. Сегодня утром я добирался на работу на такси. Собственно, ветер несильный, но «минус двадцать пять по Цельсию» звучит убедительно само по себе. По коридору бродят невыспавшиеся и замерзшие воскресные полицейские – в утепленных куртках и пальто, с тяжелыми рюкзаками и сумками.

– Похоже, он не слишком опечален смертью Эби Хакими. – Бирк кивает на экран, где победно улыбается шеф полицейского управления. За кадром звучит возмущенный голос его оппонента. – Интересно, он нарочно хочет казаться таким?

– Думаю, да, – отвечаю я на вопрос Бирка.

– Чертов позер.

Он отпивает кофе.

На экране кадры архивной хроники, сентябрьские столкновения демонстрантов в Умео. Потом показывают марш «Шведской партии» в центре Стокгольма несколько недель спустя. Автомобильные колонны по обе стороны защищают демонстрантов от их возможных противников.

Бирк выключает телевизор. Я держу в руке тубус с таблетками.

– Хочешь принять? – Бирк кивает на «Халсидон».

Я вздрагиваю, словно сам не понимаю, как мог дойти до такого. Должно быть, я инстинктивно вытащил тубус из кармана.

Так же инстинктивно засовываю его обратно.

– Будь осторожен с этим, – предупреждает Габриэль. – Ты ведь не в аптеке его купил?

– Я их не пью, – отвечаю. – Просто мне спокойнее, когда они при мне.

Бирк молча встает и удаляется в свою комнату.

Я читаю показания мужчины, на щеке которого отпечаталось кольцо после потасовки на Васагатан, и отсылаю их дальше, на регистрацию и запись в учетную книгу. За окнами проезжает «Скорая», оглашая окрестности сиреной. Звонит телефон – я не отвечаю. Город замер в приближении «Эдит». «Сегодня звучит музыка шторма», – объявляет радио. «Ты буря» группы «Кардиганс», Бони Уолкер, «Штормовая погода» «Массив атак» и, конечно, «Харрикейн» и «Ответ унесет ветер» Боба Дилана. И я слышу: the eagle flies on Friday, and Saturday I go out and play…[54], когда открывается дверь и на пороге возникает Бирк.

– Почему ты не отвечаешь на звонки?

– Так это ты звонил?

– Пойдем в мою комнату.

* * *

Кабинет Бирка по площади такой же, как мой, но кажется больше. Письменный стол занимает меньше места, а забитые книгами и папками полки на стенах загораживают всю стену. Слабо ощущается знакомый парфюмерный запах. Бо`льшую часть пола покрывает темно-синий ковер, что, конечно, противоречит инструкциям. В углу – два горшка с какими-то комнатными растениями, чувствующими себя здесь, судя по всему, неплохо. В другом углу – плоский телевизионный экран, на котором мелькают кадры новостной программы.

– Не знал, что у тебя есть телевизор, – замечаю я.

На столе – стационарный телефон с мигающей красной лампочкой. Рядом лежит снятая трубка.

– Кто там? – Я киваю на аппарат.

– Оскар Сведенхаг. – Бирк закрывает за собой дверь, садится за стол и подносит трубку к уху. – Он подошел. Я включаю динамики.

Я устраиваюсь в кресле для посетителей – устаревшей версии того, что Бирк хотел поставить в моей комнате. Пожалуй, в использовании оно еще удобнее, чем кажется со стороны. В динамиках что-то трещит. На заднем фоне чуть слышно звенят колокольчики под звуки уютной рождественской песни: He knows if you’ve been bad or good, so be good for goodness’ sake[55].

– Так… – говорит Бирк, – давай, Лео, поздоровайся.

– О… а в чем, собственно, дело?

– Мне кажется… – Оскар как будто пытается собраться с мыслями, но голос его дрожит, как у человека, который только что кричал от страха. – Меня ведь никто больше не слышит, да?

– Только мы с Лео, – говорит Бирк.

– А… ваши диктофоны и все такое…

– Нет. – Бирк решительно мотает головой.

– Лео, – раздается голос Оскара, – когда ты пришел в «Каиро», я держал в руке форму для выпечки, помнишь? Что в ней было?

– Что за чушь? – недоумеваю я.

– Я всего лишь хочу проверить, что ты – это ты.

– Разве ты не узнаёшь мой голос?

– Отвечай, или я кладу трубку.

– Ну… пудинг как будто…

– О’кей, спасибо. – Похоже, он удовлетворен.

– Теперь ты объяснишь мне, в чем дело?

– Мне кажется… – снова мямлит Оскар, – в ближайшее время что-то должно произойти.

– Что именно?

– Понимаешь… я и сам не знаю… слишком много странностей вокруг… Может, я стал параноиком, но это не удивительно… На следующей неделе у меня целых три похоронных церемонии – Томаса, Эби и Лизы… это слишком, понимаешь?

– Сочувствую, – отзывается Бирк, – но мы не психотерапевты.

– Я знаю, но дело в том… – Оскар запинается, мучительно подбирает слова. – В общем, мне кажется, должно произойти что-то еще.

– Что? – Я начинаю терять терпение. – Что именно?

В динамиках снова треск. Открывается и закрывается холодильник, потом с характерным звуком из бутылки высаживается пробка.

You better be good for goodness’ sake

– У меня здесь кое-какие вещи остались после Эби… не хотите подъехать взглянуть?

– Мы больше не занимаемся этим, – говорю я. – Вызывай СЭПО.

– Ни в коем случае! После охоты на ведьм, которую они развязали… Да у них крышу снесет, как только я им это покажу… чертовы параноики.

– В таком случае было бы логичнее, если б ты подъехал к нам, – замечает Бирк, – но мы…

– Мне ужасно не хочется показывать вам это, – перебивает его голос в динамиках, – но я чувствую, что должен.

Бирк берет стикер, пишет что-то, смотрит на меня. Я скашиваю глаза и читаю одно-единственное слово: «Ложь».

– Но… – говорю я Оскару, – ты же видишь, какая погода… Тебе придется нас подождать.

* * *

В ночь накануне демонстрации Юнатан почти не спал. Наутро мучился чем-то вроде похмелья после вчерашнего: болели виски, а глаза словно вылезали из орбит. В голове же крутился один-единственный вопрос: придет ли Эби?

И когда Эби все же пришел и Юнатан увидел его фигуру, приближающуюся к качелям в Халлунде, это больше походило на кошмарный сон. Последний раз они виделись в конце лета, целую вечность тому назад. А сейчас середина декабря, дома в Халлунде такие серые и холодные, а под ногами скрипит снег. И все-таки это был Эби. У Юнатана защемило в груди, как будто память о детстве и их последней встрече продолжала жить в его теле.

– Что ты хотел мне показать? – спросил Эби, старательно отводя взгляд от бритой головы бывшего друга.

– Вот это. – Юнатан протянул ему диктофон. – Там звуковые файлы, разговоры двух человек… Женщина по имени Лиза называет твое имя.

Лицо Эби выразило удивление. Он отшатнулся, как будто не хотел брать диктофон.

– Ты ведь знаешь, о чем там речь…

– Ничего я не знаю.

– Не ври, прослушай… И, что бы вы там ни затевали, вы должны это прекратить…

– Не указывай, что нам делать.

Эби уселся на качели. Юнатан сунул диктофон в карман и примостился напротив него, – на те самые, где качался вечность тому назад.

– Почему именно он, – спросил Юнатан, – почему Антонссон?

– Ты знаешь.

– Нет. Кроме него, есть много других…

– Музыкальная студия. Лагерь. Деньги, ну и так далее… – Он опустил голову еще ниже и все-таки встретил взгляд Юхана. – Не говоря о том, что он чертов нацист…

«Национал-социалист», – мысленно поправил его Юнатан, которому вдруг захотелось броситься на бывшего приятеля и отделать его так, чтобы тому мало не показалось. Но Юнатан только тяжело дышал, и облачко пара, выходившее из его рта, соединялось с таким же летевшим со стороны Эби.

Он снова вытащил диктофон.

– Возьми… Я… я хочу всего лишь предупредить тебя.

Но Эби медлил. Наконец взял диктофон из рук Юнатана. Их пальцы соприкоснулись, и Юнатан удивился, какая у Эби теплая кожа.

– Ты просто хочешь защитить Антонссона, вот и всё, – словно выдавил из себя Эби.

– Я не хочу, чтобы кого-нибудь убили, – поправил его Юнатан, – вот и всё.

На мгновение Эби так и застыл на месте, потом удивленно поднял брови.

– Что ты сказал?

– Я не хочу, чтобы вы его убили, вы…

– Ты и в самом деле думаешь, что мы собираемся его убить?

Юнатан опешил:

– Нет?.. Но… что, если не это?

Эби захотелось рассмеяться, Юнатан прочитал это в его глазах.

– Кто… кто распускает такие слухи?

На языке у Юнатана вертелось имя Ирис, но он вовремя сдержался.

– Музыкальная студия, – повторил Эби. – Склад, магазин – вот все, что нам нужно… Сам Антонссон нас не интересует… или нет, – Эби задумался, – интересует, конечно, но не в этом смысле.

– Это не так, судя по тому, что они говорят… – Юнатан кивнул на диктофон. – Она… как там ее… Лиза… говорит именно о том, что Антонссона нужно уничтожить.

– Есть те, кто настаивает на этом. – Эби кивнул, уже серьезно. – Но они не в большинстве. Это было бы слишком опасно… и неправильно.

Юнатану заметно полегчало. Эби повертел в руках диктофон, провел большим пальцем по дисплею.

– А ты знаешь, что это такое? – спросил он. – Я имею в виду… чья это штука?

– Нет.

– Социолога, которого убили.

– Что?

– Ты об этом не знал?

– Нет, я слышал про социолога, но не знал, что это его.

– Они думают, что это сделали мы, RAF…

– Кто «они»? Копы?

– Да.

– А это не вы?

– Нет, черт… конечно, не мы. – Эби нервно рассмеялся. – Я знаю даже одного из наших товарищей, который… дружил с ним.

– Но почему тогда копы решили, что это вы?

– Есть лю… в общем, у них есть основания так думать… Но, я уверен, нас подставили. И пока у нас на хвосте сидят копы, мы мало что можем сделать. Разве выйти на эту демонстрацию… Но об этом никто не должен знать, согласен?

– О чем?

– О том, что у нас на хвосте копы.

Юнатан спрыгнул с качелей.

– Что это значит, объясни!

Пару минут Эби пялился на него не мигая. А потом вздохнул и покачал головой:

– Ничего… Я не знаю. Я… я ничего не понимаю. Мне не нужно было приходить сюда, болтать с тобой… Я не могу тебе доверять.

Оставленные Юнатаном качели до сих пор раскачивались без видимого уменьшения амплитуды.

– Сядь. – Эби пристально посмотрел на бывшего приятеля. Юнатан придержал качели рукой, вскарабкался на сиденье. Он мерз. – Социолога звали Хебер. Ты не говорил с ним?

– С какой стати? – удивился Юнатан. – Я даже не был знаком с ним.

Эби поковырял снег носком ботинка.

– Он изучал нас. Расспрашивал народ направо и налево… – Он перевел взгляд на диктофон. – Как это включается?

– Нужно нажать на кнопку. – Юнатан поднялся с качелей, перегнулся через плечо Эби, вдохнув запах его свежевымытых волос. – Жми здесь и здесь…

– Спасибо.

На дисплее появился список звуковых файлов.

– Думаю, это и есть его интервью, – предположил Эби.

– Похоже на то, – согласился Юнатан, – судя по тому, что я слышал. А ты там тоже есть? Тебя он расспрашивал?

– Нет, – ответил Эби. – Меня он не расспрашивал. Но он хотел, я знаю… Он пытался на меня выйти, после того как узнал про Антонссона…

– И что?

Эби выключил диктофон и поднял глаза на Юнатана.

– А как он, собственно, попал к тебе? – медленно спросил он.

– Я взял его у одного человека.

– У кого?

Юнатан назвал имя Кристиана.

– А у него он откуда? – спросил Эби.

– Без понятия.

Эби вскочил с качелей.

– Наверное, он взял его у Хебера в тот вечер, иначе откуда? А это значит… это значит…

– О чем ты? – испугался Юнатан.

– Нет, ничего… сейчас не время об этом… Мы поговорим об этом в следующий раз, если, конечно, он будет… Но ты должен присмотреться к своим товарищам.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего… мне пора. Увидимся на демонстрации.

– Да, будь осторожен.

Это были последние слова, которые Юнатан и Эби сказали друг другу.

* * *

Кафе «Каиро» открывается в десять, в нашем с Бирком распоряжении полчаса. Пока Габриэль паркует «Ситроен», представители Шведского института метеорологии и гидрологии уведомляют о своей готовности к приходу «Эдит» и объявляют третий уровень опасности.

– На сегодня обещают веселый вечер, – говорит Бирк.

– Похоже.

Мы почти вприпрыжку передвигаемся по морозу. В узком проходе между домами ветер, конечно, не такой сильный, но распахнутую дверь буквально отшвыривает в сторону так, что со стены осыпается штукатурка.

Экзема на подбородке Оскара как будто стала еще крупнее и ярче.

– Я не успел представиться в прошлый раз. – Бирк протягивает руку, после того как нам с ним не без труда удается запереть за собой дверь. – Габриэль.

– Оскар, – представляется Сведенхаг, как будто несколько удивленный церемонностью полицейского.

Без посетителей зал кажется меньше. Столы тщательно протерты, стулья аккуратно задвинуты. Пахнет мылом и кофе. За барной стойкой дымится кофейник. Оскар достает три чашки: две черных и одну красную. На стойке – белый ящик величиной с обувную коробку.

Оскар подает нам с Бирком чашки и открывает ящик.

– Сожительница Эби принесла это после того, как его ранили, – поясняет он. – Она… она не ждала его обратно… Здесь вещи из квартиры Эби и кое-что из того, что было на нем в тот день.

Оскар прокашливается, как будто только для того, чтобы разогнать мрачные мысли.

– Я думал, Эби Хакими жил один, – удивляется Бирк. – Он единственный был зарегистрирован по тому адресу.

– Регистрация – это одно, жизнь – другое, – замечает Оскар.

В ящике обнаруживается разная мелочь: брошюры, этикетки, наклейки, странные фотоснимки с фестивалей и демонстраций; ключ – похоже, велосипедный…

Из кучи этого хлама я выуживаю мобильник и с удивлением замечаю, что тот включен.

– Да, – охрипшим голосом соглашается Оскар. – Наверное, девушка решила, что так будет разумнее. У самой у нее такой же, поэтому они пользовались одним зарядным устройством. – Он достает одну из фотографий. – Вот что привлекло мое внимание. Снимок сделан цифровой камерой, потом распечатан.

На фотографии четверо бритоголовых молодых людей выстроились в ряд, не касаясь друг друга. Все одинаково серьезны, все в узких джинсах и тяжелых ботинках. Юноши держат перед собой транспарант, где на грязно-желтом фоне выведено витиеватыми синими буквами: «Мигранты – вон из Швеции! Швеция для шведов».

Собственно, цвет шрифта можно определить лишь приблизительно, поскольку солнце светит молодым людям в спины. Но надпись читается отчетливо.

– Это перед демонстрацией Народного шведского фронта три года назад, – поясняет Оскар. – Сегодня все они – члены «Шведского сопротивления». Это движение основано Патриком Хёйером, парнем из Стрэнгнеса, который занимался «арийской музыкой» в середине девяностых и дружил с убийцей журналиста Бьёрна Сёдерберга. Они были очень сильны после известного убийства в Салеме, но потом сдали и возродились только после того, как «Шведские демократы» вошли в риксдаг.

– Но какая здесь может быть связь? – удивляется Бирк. – Между выборами «Шведских демократов» и их возрождением, я имею в виду.

– Она есть, – отвечает Оскар. – Кое-кто почувствовал себя обманутым, после того как «Шведские демократы» убрали нацистские штандарты с глаз долой в сундуки. И сегодня таковых больше, чем когда бы то ни было. Одно лишь стокгольмское отделение «Шведского сопротивления» насчитывает около сотни членов. Так или иначе, именно эта фотография заставила Эби податься в политику.

– Откуда вы знаете?

– Потому что мы спрашивали его. Мы всегда это делаем – проверяем каждого, кто хочет к нам присоединиться. Причины, надеюсь, понятны: во-первых, риск… и потом, нам важно убедиться, что человек действительно болеет за наше дело, а не притворяется и не имеет какого-нибудь нежелательного скрытого умысла.

– И сколько лет этим парням? – спрашиваю я.

– Лет по девятнадцать, я думаю. Они примерно ровесники, а этот… – Оскар показывает на крайнего справа молодого человека, – друг детства Эби, некто Юнатан Асплунд. Они оба выросли в Халлунде. Похоже, Юнатан и в самом деле славный парень, великодушный и добрый, возможно, чересчур доверчивый, потому-то они с Эби и оказались по разную сторону баррикад. У Юнатана было много друзей-нешведов вроде Эби. Их пути разошлись в гимназии, тогда все и началось…

– Что началось? – спрашивает Бирк.

– Юнатану было семнадцать или около того, когда он связался с «правыми». У них в Халлунде была… даже не организация… просто группа молодых людей, которые любили пить пиво под «арийский рок» и увлекались нацистской символикой. И вот Юнатан стал к ним захаживать и… – Оскар постучал ногтем по фотографии. – Иногда больше ничего не требуется. Старшие товарищи быстро промыли ему мозги и взяли в оборот. Эби был сам не свой, когда один из друзей показал ему этот снимок. Не мог потом вспоминать об этом без слез… Но Эби не просто потерял друга. Он понял, что они завербуют кого угодно, если уж такой человек, как Юнатан, счел для себя возможным к ним присоединиться. Эби понял, что нужно действовать не откладывая, и решил, что RAF вполне для этого подходит.

– И что нам со всем этим делать? – Бирк перевел взгляд с фотографии на содержимое ящика. – Не понимаю, что это нам дает.

– Я полагал, что связь между ними разорвалась, – Оскар поскреб ногтем раскрасневшуюся экзему и взялся за мобильник, – но это не так. Во всяком случае, не совсем и не накануне смерти Эби. Вот… – Он кликнул на папку с сообщениями. – Это начало октября… читайте.

Я заглядываю Бирку через плечо.


Ю.А.: Это Юнатан. Мы можем встретиться?

Э.Х.: Зачем?

Ю.А.: Я не могу так…

Э.Х.: А ты попробуй. В чем дело?

Ю.А.: До меня дошли слухи, что вас разоблачили.

Э.Х.: Что за слухи, ты о чем?

Ю.А.: О покушении на Мартина Антонссона.

(Молчание)

Ю.А.: Эй!


– И Эби Хакими ответил на это? – спросил Бирк.

– Нет, – покачал головой Оскар.

– О чем он хотел предупредить его, вы знаете?

– Вы имеете в виду нашу акцию?

– Да.

– Я знаю… Там не так все страшно, как можно подумать. Мы планировали всего лишь разгромить его музыкальную студию.

– Студию? – переспросил Бирк. – И я должен в это поверить?

– Можешь верить, во что тебе больше нравится… Будем читать оставшиеся сообщения?

– Да.

– Смотрите. Предыдущие были от девятнадцатого октября, насколько я понял… Эти отправлены в начале ноября.


Ю.А.: Ну что, подтвердилось насчет Антонссона?

Э.Х.: Да.

Ю.А.: И?..

Э.Х.: Как ты об этом узнал?

Ю.А.: Неважно. Ты можешь помешать этому?

Э.Х.: Нет.

Ю.А.: Почему нет?

Э.Х.: Потому что так надо.

Ю.А.: Ты говорил кому-нибудь, что я знаю?

Э.Х.: Ты сумасшедший? Меня вышвырнут за предательство, если только узнают о том, что я с тобой переписываюсь.


– Это правда? – спрашивает Бирк. – Насчет предательства, я имею в виду.

– Возможно. – Оскар мрачно кивает. – Шпионов у нас не любят.

– Разве вы КГБ или МI-шесть?

– Нет, но принцип тот же.

– Но он не собирался шпионить, он хотел помочь…

– Слишком подозрительно все выглядит со стороны. – Оскар прищелкнул языком. – И потом, они друзья детства…

Я невольно перевожу взгляд на ящик для ножей за его спиной: одного нет как не было.

Мне становится не по себе, и я не сразу могу понять, что именно так меня смущает. Холод, которым веет от этой СМС-переписки, ощущение пропасти, разделившей бывших друзей детства. Я представляю себе Эби и Юнатана, как они лежат каждый в своей постели в разных концах города и снова и снова перечитывают сообщения друг друга, пытаясь понять…

– На этом переписка прекратилась. Это то, что мы можем видеть, по крайней мере. Конечно, Эби мог подтереть то, что было дальше, но в этом случае он не должен был оставлять вот это… – Оскар подносит к глазам Бирка мобильник. – Это Юнатан написал Эби вечером накануне демонстрации в Роламбсхофспаркене, и дальше уже ничего нет.


Ю.А.: Возле качелей завтра в восемь утра. У меня есть кое-что для тебя.

Э.Х.: Что?

Ю.А.: Там узнаешь. Только приходи один.


– То есть они встречались в восемь утра в день демонстрации? – спрашиваю я.

– Такие выводы мы можем сделать, по крайней мере, – говорит Бирк.

– Вам известно, что Хакими делал дальше?

– Да, – отвечает Оскар. – Он приехал сюда. У нас было собрание перед демонстрацией, назначенной на одиннадцать часов. Эби говорил о Лизе Сведбрег, что она заболела и не может прийти.

Я постукиваю ногтем по снимку с четырьмя молодыми людьми. На лице Юнатана Асплунда видны глубокие шрамы, словно заключающие его лицо в скобки: один из них пересекает его правую бровь, другой проходит по низу левой щеки.

– Серьезные отметины, – замечаю я.

– Среди них такие украшения – не редкость, – отвечает Оскар.

– Он упоминал Антонссона, – осторожно начинает Бирк. – Вы и в самом деле что-то против него затевали?

Оскар сразу смутился.

– Да… вот почему я сомневался, стоит ли показывать вам все это.

– Вы что-то затевали против Мартина Антонссона? – повторяет Бирк.

– Не я… Но планы действительно были.

– Какого рода планы?

– Этого я сказать не могу. И вы не имеете права от меня этого требовать.

Бирк встречает мой взгляд, качает головой. Идея была не из самых удачных. Кроме того, что-то подсказывает мне, что мы все узнаем, как только сядем в машину.

– Что же он ему все-таки передал? – спрашивает Оскар. – Асплунд Хакими, я имею в виду…

Я скашиваю глаза на Бирка. Он моргает, два раза.

– Без понятия, – отвечаю я.

Еще до того, как Бирк успевает запрыгнуть на водительское сиденье, я достаю из кармана мобильник и завершаю разговор. В зеркальце заднего вида мелькает знакомое лицо. Я поворачиваю голову – и встречаю усталый взгляд Гофмана. Рядом с ним – его коллега Ирис.

– Всё в порядке? – спрашиваю я, все еще с мобильником в руке. – Вы всё слышали?

– Все замечательно, – отзывается Гофман, убирая свой мобильник в карман.

* * *

Тяжелые двери закрываются, пропуская Кристиана вовнутрь. Он предъявляет удостоверение, снимает обувь и верхнюю одежду, кладет в пластиковый ящик. Но металлодетектор пищит, и угрюмый охранник с толстой шеей и кувалдообразными руками устало кивает на цепь, мелькающую под воротником куртки:

– Это она.

– Я должен ее снять? – переспрашивает Кристина почти возмущенно.

– Не должны, – отвечает охранник. – Но с ней вы не пройдете.

И маленькая серебряная свастика ручной работы ложится в пластиковую коробку, слишком большую для столь изящной безделушки. В ней она выглядит совсем миниатюрной.

Место действия: колония «Мариафредс». Микаэля определили сюда по малолетству. Территория тюрьмы окружена бледно-желтой стеной и такой же высоты решеткой. Наверху решетка изогнута вовнутрь, на случай если кто-то попытается перелезть через стену. Со стороны это выглядит удручающе.

– Спасибо, – говорит охранник. – В комнате свиданий установлена включенная камера, учтите.

Кристиан забирает крест и вешает на место, чувствуя приятный холодок в области яремной ямки.

* * *

Комната свиданий оказывается меньше, чем он ожидал. Микаэль уже сидит за столом. Однако щека у него припухла и имеет неестественно синеватый оттенок – вот первое, что замечает Кристиан. Он догадывается почему, но не решается спросить из опасения, что его предположение подтвердится.

Микаэль сидит за деревянным столом, по другую сторону которого еще один стул, для Кристиана.

В последний раз они виделись три недели назад, не более, но Кристиану кажется, что с тех пор миновала целая вечность. На Микаэле странная одежда – чужая: серые брюки из мягкой ткани и такая же рубаха с длинными рукавами. Возможно, благодаря этому фону его кожа и кажется такой бледной.

– Привет. – Кристиан усаживается на стул.

– Они оставили тебе крест. – Микаэль кивает на свастику под воротником куртки Кристиана.

– Разумеется. – Кристиан вытаскивает крест из-под воротника. – Только попросили снять на входе… – Он медлит, прежде чем задать следующий вопрос: – Как ты?

Микаэль моргает, медленно поднимает голову, как будто эта тема навевает на него скуку:

– Все нормально как будто.

Он даже пытается улыбаться, но тут Кристиан замечает две дырки на месте зубов на верхней челюсти.

Он смотрит на часы над дверью. Их свидание продолжается меньше чем полчаса. Поверить в это совершенно невозможно.

– Ты герой, – говорит Кристиан Микаэлю. – Тобой все восхищаются.

– Я знаю.

* * *

Они схватились на лужайке на задворках Скарпнека – группа «красных» против такой же из «Шведского сопротивления». То, что там намечалось провести, СМИ позже окрестили «мирной демонстрацией», невинной попыткой студентов и семей с детьми выразить возмущение набирающей обороты ксенофобией. Что ж, СМИ выразились вполне в своем духе.

Но национал-социалисты тоже были там, чтобы показать свое недовольство. И продемонстрировать силу.

Их было двадцать. Кристиан тогда работал на строительном складе неподалеку от Эльвшё, а Микаэль – в одной фирме с головной конторой в «Эрикссон-Глобе». Оба в тот день взяли выходной.

Демонстрантов явилось около полусотни. «Радикальные антифашисты» узнали о готовящемся действе буквально накануне и не упустили возможности продемонстрировать ненависть к идеологическому противнику. Но они не успели собрать людей. Их было слишком мало, чтобы выглядеть достаточно угрожающе.

Кристиан, Микаэль и их товарищи шли, прикрываясь щитами, с бенгальскими свечами и дубинками, горланя «белые марши».

«Мирные демонстранты» собрались посредине лужайки, с плакатами и транспарантами. Студенты взялись за руки, образовав живую цепь, внутри которой теснились пенсионеры и женщины с колясками. Чернокожая дама звонко, несколько в нос, вещала с трибуны. И всю компанию охраняли не более десятка полицейских.

Микаэль бросил в толпу подожженную бенгальскую свечу. Кристиан – еще одну. Кто-то закричал, над поляной сгущался лилово-розовый дым.

«Радикальные антифашисты» ринулись на них с другого конца поляны и остановились на расстоянии брошенного камня. Далее началось сближение: «антифашисты» делали шаг, «Шведское сопротивление» – три. Расстояние между ними катастрофически сокращалось.

А потом все смешалось. Полицейские – широкоплечие ребята с дубинками и щитами – бросились в гущу сражения. Вблизи Кристиан разглядел недоумение на их лицах: похоже, они не ожидали такого поворота дела.

Микаэль и Кристиан были рядом. Когда один из «красных» ударил Микаэля по шее деревянной палкой, тот застонал и согнулся пополам. Кристиан бросился на обидчика, который оказался парнем его лет. Нижняя часть лица молодого человека была прикрыта шарфом, верхняя – надвинутым капюшоном куртки. Кристиан сорвал шарф и двинул кулаком в челюсть. Но рука – как видно, с непривычки – дрогнула, внутри будто что-то упало.

Краем глаза он видел Микаэля, который поднялся с земли, массируя шею.

– Этот чертила чуть не убил меня, – расслышал Кристиан сквозь крики и шум битвы.

Микаэль пнул ногой в лицо лежащего «антифашиста». У того лопнула губа, кровь ручьем хлынула на землю. Кристиан поднялся, отпуская шарф, который до сих пор мял между пальцами. Руки тряслись.

Микаэль снова ударил раненого, на этот раз сильнее. Хрустнула челюсть, из горла активиста вырвался истошный хрип. Похоже, он прокричал какое-то слово, но Кристиан так и не понял какое.

Микаэль занес ногу для третьего удара, и Кристиан положил ему на плечо руку, пытаясь успокоить.

– Хватит… – прошептал он. – Хватит с него.

Микаэль стряхнул его руку, не поднимая глаз. Ударил снова, на этот раз в висок. Глаза молодого человека удивленно распахнулись, нижняя челюсть отвисла. Но ни звука не вырвалось из открытого рта; вместо этого затряслись, как в лихорадке, ноги.

Микаэль поднес ботинок к его лицу, как будто собирался раздавить насекомое… А потом послышался хруст.

Один глаз молодого человека вывалился наружу. Кристиан отошел в сторону, его вырвало.

* * *

В Сети Микаэлю дружно пели хвалу – как редкому в наше время человеку, у которого слово не расходится с делом. Но для суда все это не имело никакого значения. Микаэля приговорили к шести годам тюрьмы. Кристиану повезло больше: некоему формалисту с адвокатской лицензией удалось свести его действия к необходимой самообороне. Поначалу Кристиан радовался, но потом отчаяние и стыд захлестнули его с головой. Он должен был быть здесь, с другом. Но выкрутился, взвалив на Микаэля весь груз ответственности.

– Кто еще навещал тебя здесь? – спросил Кристиан.

– Никто, кроме тебя и Йенса, – ответил Микаэль. – Остальных пока не пускают, но они обязательно объявятся.

– Позавчера я отправил семь или восемь заявлений. – Кристиан попытался улыбнуться. – Мне не хватает тебя.

Микаэль кивнул.

– Молодец… – Перегнулся через стол. – Теперь твоя очередь. Ты должен подменить меня, пока я не выйду.

– Но… не уверен, что я тот, кто тебе нужен.

– Почему?

– Я… не такой, как ты.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты – лидер. Я другой, ты же знаешь.

Они никогда не говорили об этом раньше. Микаэль был из тех, кто ведет за собой. Кристиан – лишь хорошим исполнителем.

– Но… ты всего лишь докончишь то, что я не успел сделать. Мы постоянно будем на связи. Все уладится, вот увидишь.

Кристиан посмотрел на свои руки.

– Даже не знаю, хватит ли у меня сил.

– Хватит. – Микаэль улыбнулся. – Все, что тебе нужно, – поверить в себя. И у тебя нет причин сомневаться в своих возможностях.

* * *

На следующее свидание Кристиан отправлялся с самыми мрачными предчувствиями. С Микаэлем могло случиться все, что угодно. Ладно бы синяки и царапины – до Кристиана доходили слухи о неких людях в колонии, мягко говоря, не разделяющих их с Кристианом убеждений.

Но опасения не подтвердились. Микаэль как будто даже расслабился и посвежел. Синяки почти сошли, царапины зажили.

– Не переживай за меня, – сказал он. – Я все уладил.

– Что ты уладил? – не понял Кристиан.

– Неважно.

* * *

Времена настали хуже некуда. «Шведское сопротивление» ослабло. Люди бежали, как крысы с тонущего корабля. И Кристиан чувствовал себя виноватым, хотя и знал, что это не так.

Выскочка из Сёльвеборга стал председателем «Шведских демократов». Но оставался таким же скользким, как и во время работы в молодежном крыле, и все так же не брезговал грязными методами.

– Он думает, что от правильных слов и мысли делаются чище, – сказал Микаэль Кристиану по телефону. – Вот в чем его проблема.

– Но от этого у него не становится меньше поклонников, – возразил Кристиан.

Микаэль фыркнул.

– Банда лицемеров. Если так будет продолжаться дальше, они забудут про мигрантов и распахнут двери для всех желающих. Они перетягивают на свою сторону людей, которые должны быть с нами. Сейчас они мешают нам больше, чем кто-либо.

Кристиан не понимал, кого именно имеет в виду его друг под словом «мы». На последнее партийное собрание явилось всего десять человек.

– Ты хочешь сказать, что он больше не на нашей стороне? – спросил Кристиан. – Это тактика временного отступления, чтобы набрать полтитические очки.

– Неважно, – возразил Микаэль. – Они – популисты, которым ничего не нужно, кроме власти. Чем больше они заигрывают с политическим мэйнстримом, тем больше теряют свое лицо. У этой партии больше нет сердца.

На заднем фоне резкий мужской голос прокричал имя Микаэля.

– Ну все, пора закругляться, – быстро проговорил тот. – До связи.

– До связи, – отозвался Кристиан и почувствовал, как тоска кольнула ему горло.

Он навещал друга, когда только мог, и наблюдал, как того ломает заточение. С каждым разом Микаэль становился озлобленнее. Под конец эти визиты стали приносить больше боли, чем облегчения.

Кристиан чувствовал себя отщепенцем, изгоем. Однажды в переходе метро он увидел трех хулиганов, пристававших к девушке. Компания разбежалась при его приближении, Кристиану не пришлось даже вмешиваться. Но спасенная, узнав, с кем имеет дело, обозвала Кристиана «нацистской свиньей» и скрылась.

* * *

– Нам предстоит самая долгая поездка в мировой истории автомобильного движения…

Ирис Бергер – моя ровесница. Прямые темные пряди до плеч закрывают ей щеки. Темно-коричневое пальто добавляет по меньшей мере лет двадцать. Ирис, держа руки в карманах, смотрит на Гофмана. Мы медленно движемся в сторону участка по улицам Кунгсхольмена. В карих глазах Ирис отражаются фасады Хантверкаргатан.

– Я не могу ехать быстрее при такой погоде, – оправдывается Бирк.

И нажимает на тормоз, чтобы не испортить Рождество даме с роллатором[56], упорно пересекающей улицу на расстоянии брошенного камня от перехода.

I can see a better time, where all our dreams come tr…

Гофман просовывает голову между мной и Бирком.

– Мы не можем это выключить?

I’ve got a feeling this year’s for me and you, so happy Christmas…[57]

– Спасибо.

Гофман складывает руки в замок, переплетая длинные пальцы.

– Что нам пишут в последних сообщениях?

– Почему бы вам не прочитать их вслух, – раздается за спиной голос Ирис.

– Вслух? – переспрашивает Бирк. – Разве это не выглядело бы странно? Кто читает вслух такие вещи?

– Юнатан Асплунд вышел на Эби Хакими в октябре, – начинает она. – Он узнал, что антифашистский фронт, как он выразился, прокололся. То есть их планы насчет Антонссона раскрыты. Ситуация сложилась, что и говорить, щекотливая. Асплунд решил предупредить друга детства о грозящей тому опасности. Смущение Хакими можно понять.

Мы ползем сквозь снег. Ирис протягивает Гофману мобильник, и тот сует его в карман не глядя.

– Я теряю нить. – Он моргает, смотрит на свои чистые, ухоженные ногти. – Это в высшей степени странный пазл. – Вздох. – А я никогда не любил подобные головоломки.

Мы движемся вверх по Бергсгатан. Лицо Ирис в зеркальце заднего вида выглядит растерянным и уставшим. На перекрестке порыв ветра срывает со стены рекламную вывеску, которая падает на асфальт и, подскакивая, несется по улице. У стен домов намело сугробы.

– Они встречались в день демонстрации в Роламбсхофспаркене, – говорит Гофман. – Хакими и Асплунд, я имею в виду.

– Накануне вечером Асплунд написал, что хочет что-то ему передать. Он имел в виду диктофон?

– Именно, – отвечает Ирис.

– Но… какая связь…

– Связь слабая, – соглашается Гофман. – И в этом наша проблема.

– Почему слабая? – удивляется Бирк. – Асплунд дал диктофон Хакими, тот – Сведберг, потом он оказался у нас.

– Все так, – соглашается Гофман. – Но что он в таком случае делал у Асплунда?

– Может, Асплунд и есть убийца? – спрашиваю я.

– Да, не все же они «красные» и мусульмане, – поддерживает меня Бирк. – Что бы там ни утверждало СЭПО.

– Нет, – решительно возражает на это Ирис. – Это не Асплунд.

– Откуда вы знаете? – недоумеваю я.

– У него алиби в обоих случаях.

– Так вы его уже допросили?

Я встречаю в зеркальце заднего вида удивленный взгляд Бирка.

– Почему бы и нет?

Все замолкают. Габриэль вздыхает.

– А кто возглавляет «Шведское сопротивление»? – спрашиваю я.

– На общенациональном уровне – некий Йенс Мальм, – отвечает Ирис. – Крайне неприятный тип. Организация имеет отделения в разных регионах, самое большое в Стокгольме. В нем состоит Юнатан Асплунд. Его ближайший начальник, или как там это у них называется, – некий Кристиан Вестерберг.

– И вы уверены, что это не они?

– Абсолютно, – отвечает Ирис. – Сейчас главная угроза исходит не от правых, а от левых.

– Одного я никак не могу понять, – говорю я. – Откуда Асплунду стало известно о планах «антифашистов» насчет Антонссона?

– Асплунд… – начинает Гофман, осекается и мотает головой.

– Черт, – ругается за спиной Ирис и делает большие глаза.

– Я старею, – виновато улыбается Гофман, встречая мой недоуменный взгляд. – Язык срабатывает быстрее, чем голова.

– Ничего не понимаю…

– Зато я понимаю все, – говорит Бирк. – Он знал об этом, потому что вы ему сообщили. – Он переводит взгляд на Гофмана, в его глазах – холод. – Через Лизу Сведберг. Юнатан Асплунд – ваш человек.

Ирис смотрит так, будто ее только что в чем-то обвинили. Возможно, так оно и есть.

– То есть Асплунда можно исключить из списка подозреваемых, – делаю я вывод.

– Совершенно верно, – подтверждает Гофман и запускает руку в карман за вибрирующим мобильником. – Алло… Да, преступ… да, конечно… Сейчас мы подъедем.

Он откидывается на спинку сиденья. Все ждут. Тишина становится настолько невыносимой, что я снова включаю радио.

– Его зарезали, – говорит Гофман, как будто информирует нас о том, который час. – Около десяти минут назад возле метро «Сентраль».

– Кого? – спрашивает Бирк. – Антонссона?

– Нет.

* * *

И в этот момент у меня в голове всплывает последняя фраза Эби Хакими – невнятная, искаженная иностранным акцентом фраза умирающего, который, помимо прочего, с трудом ворочал языком. Теперь она дешифруется в моем сознании.

Шшовле… «Шведское сопротивление»…

«Кто следующий?» – «Эштер».

То есть «Эш. Дэ», «Шведские демократы».

Так вот кого они… Черт…

– Он жив? – спрашивает Ирис.

– Гофман молчит.

IV

Some Day Soon We All Will Be Together*[58]

Она положила руки на стол. На безымянном пальце сверкает обручальное кольцо, скромное, но элегантное. Женщина внимательно смотрит на Кристиана.

– Рассказывай, – говорит она. – Как ты жил последние несколько дней, начнем с этого.

У нее нет ни тетрадки, никакой другой бумажки, ни даже ручки. И Кристиан спрашивает себя: насколько обязательно человеку ее специальности все держать в голове? Если это вообще ее заботит, конечно.

– Нормально, – отвечает он на вопрос женщины. – Как всегда. – Смотрит на серебряный кулон на цепочке, который мелькает из-под ее пиджака. – А что вас, собственно, интересует?

– Твои ощущения прежде всего, – поясняет женщина. – Что ты чувствовал, чем занимался последнее время? Расскажи, что считаешь нужным.

Время движется неумолимо и как будто стоит. Ничего не изменилось и ничего не осталось прежним.

– Я… я чувствовал неуверенность в последнее время. Мне как будто было некуда себя деть. Думаю, именно поэтому я здесь.

Он видел рекламу на автобусе: «Тебе нужна поддержка? Поговори с одним из наших психотерапевтов – бесплатно!» Адрес сам собой запал ему в память, но Кристиан не думал об этом, пока вдруг не увидел эту дверь по дороге домой из тренажерного зала. Тогда, остановившись на тротуаре, он впервые спросил себя: как, собственно, здесь оказался? Этот вопрос он задает себе до сих пор.

– То есть неуверенность, – повторяет женщина. – Можешь пояснить?

Кристиан мотает головой:

– Нет… я не так выразился. Неуверенность – не совсем то слово. Скорее одиночество… Мой лучший друг… он сидит, вот уже много лет. Возможно, дело в этом.

– Сидит? – переспрашивает доктор. – Он в тюрьме, хочешь сказать?

– Да.

Она кивает.

– Понимаю.

Кристиан оглядывается. Комната просторная, светлая, как с рекламы агентства недвижимости. Он смотрит на свои руки: пальцы сжаты в замок. Делает попытку расслабиться.

«Шведское сопротивление» разлагается на глазах, они не пережили последнего поражения. Кристиан не может быть их лидером, потому что не имеет и малой толики того, чем обладал его товарищ. Их манифестации последнее время носят скорее спорадический характер, и число участников катастрофически уменьшается с каждым разом. Они катятся в пропасть, теперь это очевидно.

– Вы общаетесь? – спрашивает она.

– По телефону и так… Я навещаю его, когда могу… разрешение дают через раз. Он… он ужасно выглядит последнее время, и я не знаю, что с этим делать. Все это страшно тяжело.

– Но твое одиночество… В чем оно выражается, ты не мог бы выразиться точнее?

– Я не так много бываю на людях; предпочитаю держаться тех, кого знаю.

Эрик, Клас, Даниэль, Франк, Джек… Кристиану следовало бы повернуться лицом к товарищам из «Шведского сопротивления», ведь других у него нет. Он чувствует себя одиноким, замкнувшимся в себе. Даже с матерью последний раз общался на Рождество, то есть почти полгода назад. С Антоном еще хуже. Они живут слишком разной жизнью, и кровь здесь ничего не значит. Кристиан не перестает этому удивляться. У Антона семья и дети с хорошенькими, правильными лицами. Его жена красива. Их семейные снимки смотрятся как реклама здорового образа жизни.

Кристиана мутит от всего этого. Он вспоминает, как на пятнадцатилетие Антон подарил ему футболку со странной надписью, благодаря которой он сошелся с Микаэлем.

– Можешь поговорить с ними? – задает она следующий вопрос. – С друзьями, я имею в виду?

– Нет… То есть могу, но не хочу.

– Понимаю.

Кристиан спрашивает себя, как много она понимает. Кто она вообще такая? Интересно, она шведка? Как долго она замужем и кто ее муж? За кого они голосовали на последних выборах?

Он опускает глаза, не выдержав ее пронизывающего взгляда, и начинает свой рассказ.

– Ну… Я часто вижу в городе своих ровесников. Они прогуливаются с женами под ручку, многие с детскими колясками. У них есть работа в офисе и квартира в многоэтажке или таунхаусе где-нибудь к югу от Сёдера. Мы с ними ездим в одних вагонах метро и пользуемся одними и теми же станциями… Но для меня все они – инопланетяне. Наши пути слишком разошлись.

– Как это?

Ее взгляд скользит в сторону большого окна. Небо за ним такого же цвета, как стены в ее кабинете.

– Они все время идут по прямой, а я – как будто зигзагами…

– Что же заставляет тебя так ходить?

– Я… то, за что я борюсь… или, по крайней мере, думаю, что борюсь.

Кристиан тут же пожалел о том, что сказал. В голове один за другим складывались ее дальнейшие вопросы, и ожидания оправдались.

– Что ты имел в виду? – спрашивает она.

Кристиан посмотрел на свои руки, все еще сложенные в замок.

– Ничего. Это все так…

«Шведское сопротивление» отнимало у него все время: раздача листовок, расклейка афиш, праздники, совещания по планированию акций и манифестаций, а теперь еще и бесконечные поездки в колонию.

Йенс Мальм бывал у него едва ли не каждую неделю. Он работал там же, где и последние пять лет, и жил на той же квартире. Когда он попытался вспомнить всех женщин, с которым занимался сексом за последний год, дошел до двенадцати и сбился со счета. Йенс знакомился с ними на праздниках и пикниках и далеко не всех помнил по именам. Большинство их были молоды и по возрасту годились в подружки скорее Кристиану и Микаэлю. Йенсу это нравилось. В глубине души он понимал, что что-то здесь не так, но дальше смутного осознания дело не шло.

Кристиан посмотрел на часы над дверью: он сидел в этом кабинете не больше пятнадцати минут.

– Я не знаю, – ответил он доктору.

И в следующий момент понял, что это правда.

Каждый раз, когда Кристиан вспоминал, как его избили в Салеме, возвращалась боль. А вместе с ней – чувство отщепенчества и ненависть. Последняя, слово зараза, гуляла по темным переулкам, поражая его ровесников. Они приняли в партию польку-феминистку, вот до чего опустились «Шведские демократы»… Нет, с этой страной надо определенно что-то делать.

– Всем нам нужно что-то, что придавало бы нашей жизни смысл, – сказала терапевт. – Иногда это занимает все наше время, это так. Ведь в сутках всего двадцать четыре часа, а в неделе семь дней. Везде успеть невозможно.

Но не все лежало на плечах Кристиана. Микаэль, по заданию Йенса Мальма, пытался организовать в тюрьме партийную ячейку для находящихся в заточении товарищей. Ничего не получилось. Администрация колонии и другие заключенные загубили их планы на корню.

«Разрозненные, мы не бог весть что, – повторял Микаэль. – Только в сплоченности наша сила».

Это было так. По крайней мере, Кристиан старался убедить себя в этом.

– А этот твой друг, который сидит в тюрьме… расскажи о нем, – попросила терапевт.

Кристиан закусил нижнюю губу – чуть ли не до дыры, как ему показалось. Они с Микаэлем выросли в паре кварталов друг от друга. Встречались на вечеринках. Имели общие интересы. Любили одну и ту же музыку и одинаково одевались. Пока их ровесники совершали поворот к взрослой жизни, Кристиан и Микаэль лишь плотнее льнули друг к другу. Кристиан посмотрел на докторшу. Он надеялся, что этого ей хватит.

– За что он сидит? – спросила она.

– За драку.

– И ты думаешь, он там страдает?

– Я знаю, что это так. Я слышу это по его голосу, когда звоню ему.

Микаэль сидел уже больше пяти лет. Год от года их свидания становились все короче. Кристиан видел, как несвобода ломает его товарища, но дело не только в этом. Его сокамерники отпускали странные комментарии. Ничего не говорили напрямую, но все, что нужно, сквозило между строк. Пару раз Кристиан заставал своего друга с синяками под глазами и на щеках или с треснутой губой. Или что-то свистело внутри Микаэля, когда он садился или поднимался, держась за живот или за ребра.

– Ты говорил, что разобрался с этим. – Кристиан испуганно кивал.

– Не все так просто, – отвечал Микаэль. – Но ты не волнуйся, ничего страшного.

Кристиан спрашивал себя, что все это значит. Добиваться ответа на этот вопрос от Микаэля было бесполезно.

* * *

Отсидев на приеме ровно час, Кристиан поднялся, пожал терапевту руку и покинул ее кабинет. Он поблагодарил ее за все, но возвращаться сюда не собирался.

На улице задул теплый ветер. Кристиан поднял лицо к небу и прищурился на солнце.

* * *

Поначалу ничего нельзя было расслышать, кроме хриплого крика, пробившегося сквозь монотонный гул толпы. Но, прокрутив пленку еще несколько раз, они наконец разобрали это слово: предатель.

Сцена получалась странная. Собственно, он должен был произносить речь на под открытым небом, на площади Сергеля. Но из-за непогоды в последний момент руководство партии попросило разрешения на митинг в Большом холле Центрального вокзала и, что самое интересное, получило его.

Возможно, поэтому их немногочисленные оппоненты и вели себя так скромно. То, что могло вылиться в демонстрацию протеста, робко жалось в углу, прикрываясь баннерами. Они не получили разрешения присутствовать на митинге. В зале были лишь те, кому удалось тайком прошмыгнуть сквозь полицейский кордон. Теперь полиция, конечно, заметила их, но решила ограничиться бдительным наблюдением. Само по себе это не предвещало ничего хорошего. Кроме того, отвлекало.

В общем же, народу в зале было достаточно. Многие слушали, но еще больше слонялись из стороны в сторону с сумками, чемоданами и пакетами в ожидании поезда, который, конечно, задерживался по причине плохой погоды. Дети держали в руках воздушные шары. Большие, какие раздают в Тиволи, в основном красные, с белыми буквами SJ[59]. Их раздавал Рождественский Гном, беспрестанно расхаживающий по залу. Фоном звучала рождественская музыка.

Начало речи потонуло в ее звуках.

a beautiful sight, we’re happy tonight, walkin’ in a winter wonderland[60].

Оратор стоял на круглой сцене, похожей на огромный батут. Динамики по обе стороны усиливали его низкий голос. За его спиной располагался белый щит с голубыми фиалками и выведенным черными буквами названием партии. У подножия сцены стояли три телохранителя в темных костюмах. Десятка два полицейских, расставленные на расстоянии около метра друг от друга, окружали толпу. Еще несколько человек в форме и несколько в гражданском – сотрудники СЭПО – расхаживали по залу.

Он был спокоен. Время от времени делал шаг-другой по сцене, разминая ноги, но больше стоял. Разговор о серьезных вещах разбавлял шутками на тему Шведских железных дорог или бушевавшей «Эдит» – «дамы, которой опасно перечить».

– Все говорит о том, что она настроена весьма серьезно, – повторял он. – Будьте бдительны, сделайте такое одолжение.

Он начал с того, ради чего все это, собственно, затеял. Вспомнил последний рапорт Института социологии о том, что мигранты ограждают своих детей от влияния шведского общества. Потом перешел к национальным традициям и ценностям и заговорил о мультикультурном обществе. Обрисовал все его положительные стороны, но особый акцент сделал на трудностях, которые подстерегают нас на этом пути.

На заднем фоне механический голос объявил, что поезд опаздывает, и пообещал держать в курсе изменений. Снаружи бушевала непогода. Последние слова оратора потонули в аплодисментах, как бывало всякий раз, когда он заговаривал о чем-то хорошем.

– Шведское общество должно стать более открытым, – продолжал политик. – Люди, которые к нам приезжают, должны стать частью нас, и не они несут за это ответственность. Мы не можем требовать этого от них. Они должны быть готовы принять шведские национальные ценности и шведскую культуру, но для этого наше общество должно быть более открытым. И ответственность за это лежит только на нас самих.

Улыбка, обращенная к залу. Аплодисменты.

* * *

Но вот один из воздушных шаров взрывается. Звук настолько оглушительный, что мы с Бирком дружно вздрагиваем.

– Вот он, – говорит Бирк и кликает на «паузу». – Ты видишь?

– Да.

За сценой мелькает тень. Трудно сказать об этом человеке что-либо определенное, но одет он во все темное, капюшон куртки наброшен на самый лоб.

Со стороны это как угодить в яму со львами – все предрешено. Кто бы ни был, он явился сюда убивать. Но в следующий момент экран становится черным. Никто не понимает, что произошло, было ли это частью их дьявольского плана или дело все-таки в погоде.

Короткое замыкание. Это продолжалось семнадцать секунд – вот все, что мы знаем.

* * *

Мы с Бирком в полицейском участке; сидим в тесной каморке и просматриваем материалы камер слежения, параллельно с тем, что было отснято камерой на мобильнике.

– В твоем распоряжении двадцать три камеры, – говорю я Габриэлю. – Что такое дисплей мобильника в сравнении с этим?

– Я хочу слышать звук, – отвечает тот, переводя взгляд с одного экрана на другой.

– Вот смотрите, – говорит помощник полицейского, несколько шокированный тем, что происходит на экране. – Это он. Скрыт колонной, поэтому его не слишком хорошо видно. Думаете, нарочно спрятался?

– От камер? – переспрашиваю я.

– Да.

– Нет, я так не думаю.

Я вглядываюсь в мелькающие кадры. Мужчина стоит неподвижно, похоже, не сводит глаз со сцены. Даже из-за колонны видно, как ходит вверх-вниз его грудная клетка.

Дальше – короткое замыкание, и все экраны гаснут. Когда снова загорается свет, партийный лидер лежит на сцене, скорчившись, рядом с микрофоном. Выражение его лица можно назвать удивленным, с легким налетом грусти. Молчание толпы разряжается криком. В следующий момент кричат многие, это видно по их лицам. На сцене лежит нож, преступника след простыл. Кровь выглядит темным пятном на белой рубашке.

– До боли напоминает случай Хебера, – замечает Бирк. – Как будто та же рука и на этот раз вложила нож в руку убийцы.

– Да.

Лишнее доказательство того, что оба убийства носят политический характер.

– Еще раз, пожалуйста. – Я поворачиваюсь к помощнику.

– Что, с самого начала? – спрашивает он.

– Нет, последние секунды перед отключением.

Камера захватывает пространство справа от сцены. Где-то вдали – фигура убийцы, с этого расстояния всего пара сантиметров в высоту.

В соседних комнатах звонят телефоны. Кабинеты в участке Центрального полицейского округа не слишком просторные, поэтому стены лишь слегка приглушают сигналы.

Орудие убийства впоследствии будет поднято одним из полицейских в форме и с большой осторожностью передано в руки криминалистов, но это случится потом. Сейчас мы с Бирком наблюдаем тот момент, когда нож все еще лежит на полу рядом с трупом.

– Это точно он, – говорит Бирк.

Этот нож идеально подходит для ящика за барной стойкой кафе «Каиро».

– Да, тот же нож и тот же способ убийства, как и в случае Хебера, – отвечаю я. – И черт меня подери, если убийца не тот же самый.


Партийного лидера увезли в больницу, а Большой зал Центрального вокзала заполонили полицейские, которые эвакуировали людей, пытаясь спасти место преступления. Последнее казалось неосуществимым.

То же касалось и предполагаемого преступника. Мы как будто видели его, но при этом не имели за что уцепиться. Центральный вокзал представлял собой остовок относительного порядка в океане хаоса, простиравшемся до моста Вестербрун. По трескучему полицейскому радио на столе помощника уже рассказывали о водителе, потерявшем управление из-за сильного ветра. Мужчина отделался сотрясением мозга, но освещение на дорогах все хуже. И глушит его «Эдит», которой мы, похоже, противостоять не в силах.

– Как он мог уйти? – спрашиваю я. – Как могло у него это получиться?

Бирк прислоняется к стене, закрывает глаза и изо всей силы давит на них пальцами. Я барабаню по столу пальцами.

Can’t think of anything to think.

– Я не знаю, – отвечает Габриэль, не открывая глаз. – Но не похоже, чтобы в той стороне был избыток полицейских.

– Они должны были оцепить вокзал так, чтобы мышь не проскочила.

– Да, но непосредственно за сценой?.. Весь вопрос в том, что он успел сделать за эти семнадцать секунд.

Бирк поворачивается к помощнику, все еще не открывая глаз.

– Именно так, – неуверенно подтверждает тот. – Семнадцать секунд.

– С телохранителями всё в порядке, это видно. Но достаточно двух-трех секунд хаоса… а у него их было семнадцать. Плюс полная темнота.

Хаос накатывает невидимыми волнами, мое тело чувствует их. В голове становится легко, как перед голодным обмороком, но дело совсем в другом. Рука сжимает в кармане тубус с «Халсионом».

Нас не было там и близко, у нас нет ни малейшего шанса. Мы взяли неверный след и обречены до конца блуждать вслепую.

– Черт! – Бирк бьет кулаком в стену. – Черт, черт, черт…

Помощник выглядит напуганным. Габриэль краснеет и замирает на месте, тяжело дыша. Я должен что-то сказать, но не знаю что.

– А если без истерики… – говорит Бирк уже спокойнее. – Если каждый будет делать то, что должен, что мы имеем?

Он открывает глаза.

– Что такое? – спрашиваю я, ловя на себе его встревоженный взгляд.

– Ты такой бледный… У тебя жар?

– Да… Нет… В общем, всё в порядке.

Мне всего-то нужен глоток воды.

– Хорошо, – говорит Бирк. – Попробуй взглянуть на все трезво. Что скажешь?.. И куда запропастились Гофман с Ирис, черт их подери?

– Ирис сидит у телефона, контролирует эвакуацию на вокзале, – отвечаю я. – О местонахождении Гофмана не имею ни малейшего понятия.

– Он там. – Помощник тычет пальцем в экран и начинает перематывать изображение, отыскивая нужное место. – Он был там спустя несколько секунд после того, как снова загорелся свет.

В объективе площади, прилегающие к ресторанной зоне. Мелькают огоньки карманных фонариков и камер на мобильных телефонах. Те, кто не ест, передвигают с места на место сумки в ожидании лучшей погоды. Когда зал снова погружается в тускло-холодный свет, люди все так же заняты своими делами. Между рядами кресел петляет фигура в черной куртке с надвинутым на лоб капюшоном и шарфом, прикрывающим нижнюю часть лица. Потом она исчезает из кадра.

Одни свидетели утверждают, что неизвестный сел в припаркованную неподалеку машину и скрылся. Другие – что он вбежал в вагон пригородной электрички. Наконец, согласно еще одному свидетелю, человек в черном скрылся в тоннеле метро.

– Так куда же он подевался, черт его возьми? – возмущается Бирк.

На верхней губе помощника капли пота. Он достает из кармана носовой платок.

– Это что за антиквариат? – удивленно пялится на него Габриэль. – Кто теперь носит в карманах носовые платки?

– Мне его подарили, – оправдывается помощник.

С момента убийства прошло пятьдесят семь минут. Бирк прикладывает к уху мобильник и просит список поездов, отъехавших от Центрального вокзала за последний час.

– Уже?.. – кричит он. – Хорошо, а кто… Спасибо.

И дает отбой.

– Уже сделано, – объявляет он. – Кто-то из участка.

Я вглядываюсь в остановленное изображение преступника на одном из экранов.

– Ну и где он?

Лица не видно. Человек в черном смотрит в землю, как будто только что завалил важный экзамен.

– Я не могу поймать его, – оправдывается помощник. – Мне жаль, но это все, что мне удалось.

Незнакомец высок и широкоплеч – вот и все, что о нем можно сказать.

– Мы опоздали, – говорит Бирк, как будто больше обращаясь к самому себе. – Искать преступника вслепую – безнадежное занятие. Преступники ничего не делают наобум.

– Эби Хакими узнал обо всем от Асплунда, – напоминаю я. – И Асплунд – член «Шведского сопротивления». Его ближайший начальник – Кристиан Вестерберг. – Я поднимаю глаза, мне срочно нужен стакан воды. – Как нам найти этого Асплунда?

* * *

К осени определились с датой освобождения: оставалось три месяца. Поздно вечером Кристиану пришло сообщение с неизвестного номера. Он оставил его без ответа.

Дата – вот и все, что было в сообщении. Если б это был Микаэль, он наверняка написал бы что-нибудь еще. Или у него просто не было такой возможности?

Времени около одиннадцати пополудни. Листовками Кристиан займется не раньше двенадцати. Брать выходные становилось все труднее. Йенс Мальм звонил почти каждый день и требовал непонятно что. Он как будто упрекал Кристиана за отсутствие видимого прогресса в делах.

– Вы, стокгольмская фракция, и есть наш передовой фронт, – повторял Мальм. – Если у вас ничего не получается, на кого мне рассчитывать?

В последнее время их заметно уменьшилось, но остались самые убежденные. Так даже лучше, уверял Мальм, иначе возникли бы трудности с деньгами.

Кристиан наблюдал за детьми на детской площадке напротив его дома. Если б он надумал снова посетить терапевта, то был бы должен рассказать ей и это. Как стоял у окна и смотрел, сам не понимая, зачем ему это нужно.

Зазвонил мобильник. Кристиан достал его из кармана и поднес к уху, не сводя глаз с детской площадки. Один из мальчиков гонял другого. На расстоянии их голоса звучали как из параллельного мира.

– Да.

– Это Микаэль.

На мгновение Кристиан будто окаменел. Потом отошел от окна и присел на один из кухонных стульев.

– Привет, и… как оно?

– Плохо, Кристиан… чертовски плохо.

– Но в чем дело? Я получил твою эсэмэску. Осталось три месяца, это же здорово!

– Не думаю, что все кончится через три месяца. Я… в общем, мне нужны деньги.

Он держался, Кристиан это видел. Но влияние его мучителей простиралось далеко за стены тюрьмы. Микаэль стал жертвой криминальных группировок, как исламистов, так и «левых». Он подвергался пыткам и издевательствам, его даже пытались убить. Вдобавок ко всему тюремный шеф оказался евреем. Когда Микаэль перешел к самому главному, Кристиан насторожился, чтобы ничего не упустить.

Итак, до сих пор Микаэлю удавалось от них откупаться, но теперь деньги закончились.

– Сколько? – спросил Кристиан. – Сколько тебе нужно?

– Пятьдесят тысяч.

– Ой…

Это вырвалось у него само собой. Столько денег у Кристиана не было.

– До сих пор мне помогал Йенс, но я не думаю, что у него еще есть столько… Я не выберусь, Кристиан. – Микаэль понизил голос. – Я серьезно, это не шутка. Если я не дам им денег, меня вынесут отсюда вперед ногами.

Кристиан почувствовал, как в груди нарастает панический страх.

– И… что я должен делать?

– Поговори с Йенсом. Я буду работать на него, когда выйду. Я знаю, своих денег у него нет. Но теперь он со «Шведскими демократами», а они богаты. – Микаэль замолчал, а потом в трубке послышался треск. – Ну все, я заканчиваю…

* * *

План Микаэля казался вполне разумным. Йенс будет поддерживать их, а они с Кристианом – после того как Микаэль выйдет на свободу – выполнять его поручения. Йенс всесилен, пока пребывает в лучах софитов. До выборов год, и деньги к «Шведским демократам» текут из всех мыслимых и немыслимых источников. А «Шведские демократы» все еще поддерживают «Шведское сопротивление», которое не сдает своих.

Именно так и объяснил Йенс Мальм, когда они с Кристианом встретились после звонка Микаэля. Это случилось в тот же день, только позже. Они сидели в прохладном салоне серебристого «БМВ» Йенса, припаркованного в зоне отдыха возле трассы Е4, к югу от города.

– Все, что сейчас нужно, – это держать язык за зубами, – говорил Йенс. – Ни при каких обстоятельствах это не должно дойти до партийного руководства. Сёльвесборгская свинья обмочится со страху, если узнает… Он ведь больше всего на свет боится потерять свои чертовы голоса. Я позвоню кое-кому, наведу справки… Посмотрим, что можно сделать. Сколько ему нужно?

– Пятьдесят штук, – ответил Кристиан.

– Пятьдесят… – повторил Йенс. – Что ж, думаю, это можно устроить.

Кристиан посмотрел на Мальма. Это была, пожалуй, их первая встреча с глазу на глаз. Совещания проходили едва ли не каждую неделю, но там, кроме них, обычно присутствовали еще двое или трое.

Мальм достал мобильник и отправил СМС-сообщение. Ему было за сорок, но контуры лица оставались резко очерченными, скулы – ярко выраженными, шевелюра – густой. В легком осеннем пальто с элегантным шарфом Йенс походил на маклера. Когда Мальм поднял руку, чтобы поправить зеркальце заднего вида, Кристиан разглядел татуировку под скользнувшим вниз рукавом. Только три слова: «Преданность – Долг – Воля» – девиз «Шведского сопротивления». Под ними красовался «вольфсангель», выколотый, похоже, раньше.

Зона отдыха состояла из скромной уличной кухни, парковки и двух туалетов. Машин было немного. В стороне шумела трасса Е4, по которой, словно нанизанные на нитку, катились автомобили.

– Ну, – сказал Йенс, убирая мобильник в карман, – посмотрим, что он сможет сделать. Все должно решиться быстро. – Он перевел взгляд на Кристиана: – Ты-то как?

– Как будто в порядке, – ответил тот.

– Ты стал таким молчаливым в последнее время…

– Устаю. Ты же знаешь, что я работаю.

Йенс задумчиво кивнул.

– Только радикальная и бескомпромиссная организация сможет обрушить существующий режим, – наставительно заметил он. – Потому что нам приходится идти против ветра, я всегда повторял это и повторяю. – Он посмотрел на Кристиана и улыбнулся. – А уставшие солдаты лучше, чем никакие.

Кристиан тоже улыбнулся, и оба замолчали. Потом дверь уличной кухни открылась, и на стоянку вышла полная женщина. Когда она взгромоздилась на водительское сиденье своего «Опеля», машина заходила ходуном.

– Думаю, мы можем помочь ему после того, что он для нас сделал, – сказал Йенс.

«Опель» уехал, за ним показалась «Мазда». Нечто копошившееся на ее заднем сиденье привлекло внимание Кристиана. Приглядевшись, он понял, что там мужчина и женщина. Одной рукой она чесала у него в волосах, другой опиралась на спинку сиденья.

Мобильник Мальма сигнализировал поступление СМС.

– Пятьдесят тысяч, – повторил Йенс, читая сообщение на дисплее. – Зеленый свет. Я позвоню ему, чтобы оговорить детали.

У Кристиана отлегло от сердца.

– Кто это?

– Никлас Перссон, или Нилле. Он сейчас в партканцелярии.

Кристиан помнил это имя. Это Никлас Перссон позвонил, когда Микаэля исключили из партии. Сколько отчаяния было тогда в глазах Микаэля… Такой взгляд невозможно забыть.

– Я знаю, кто он, – сказал Кристиан.

– Я знаю, что ты знаешь, – рассмеялся Йенс Мальм. – Думаю, Нилле до сих пор мучает совесть за то, что он вышвырнул вас из партии.

– Меня никто не вышвыривал, – поправил его Кристиан. – Я ушел добровольно, из солидарности с товарищем.

– Вот, значит, как. – Йенс одобрительно кивнул. – Это и есть твоя самая сильная сторона, Кристиан, – преданность.

В соседней «Мазде» заскрипела кожа, а потом к окну прильнула женщина. Она устроилась на заднем сиденье, пождав ноги. Кристиану даже показалось, что он слышал слабый стон.

* * *

В тот же вечер Кристиану позвонил Мальм.

– Ничего не получится, – сказал он. – С Нилле все кончено.

– Что ты такое городишь? – перепугался Кристиан.

– Не говори со мной так. – В голосе Йенса был лед. – Успокойся.

– Извини, – опомнился Кристиан. – Так что там стряслось?

И Мальм рассказал ему, как звонил Никласу, чтобы прояснить детали насчет Микаэля. Они договорились встретиться на территории старой фабрики в Сольне, где Перссон должен был передать деньги. Йенс явился в назначенное время – никого не было. После получасового ожидания он забеспокоился и позвонил Перссону, но тот не отвечал. Спустя еще пятнадцать минут Никлас Перссон перезвонил ему сам и был страшно обеспокоен.

Их разговор подслушали. Во всяком случае, перехватили ключевые слова: «Шведское сопротивление», «тюрьма», фамилию заключенного – и этого оказалось достаточно. Новость достигла ушей партийного лидера, и тот сразу обрубил концы. Председатель ругался, что редко с ним случалось. Они только что вступили в предвыборную борьбу и должны экономить силы. У них нет возможности разбрасываться ресурсами, тем более тратить их на малолетних нацистов. В конце концов, люди возлагают на них надежды, уже одно это обязывает. «По мне, – кричал председатель, – пусть эти наци перебьют друг друга, и чем скорей, тем лучше!»

Успокоившись, он отстранил Нилле от должности в канцелярии.

– Можешь позвонить своему другу, – закончил Мальм. – Чтобы он знал…

– Но… как же… нужны деньги… Они же… его…

– Понимаю, но что я теперь могу сделать?

– Неужели нет другого выхода?

– Деньги нужны прямо сейчас, – напомнил Мальм. – Вряд ли нам удастся раздобыть такую сумму законным способом.

– А незаконным?

– Ни в коем случае, Кристиан. – Голос Мальма задрожал. – Я запрещаю тебе даже думать об этом. Как можно вести борьбу за интересы нации, имея на совести такое? Позвони ему и скажи как есть. Это приказ.

Последние слова прозвучали угрожающе: Йенс Мальм редко отдавал приказы.

Кристиан взглянул на часы.

– Он позвонит около десяти. В это время ему разрешают пользоваться телефоном.

– Значит, у тебя есть двенадцать минут, чтобы хорошенько обдумать, что ему говорить, – подытожил Мальм.

В трубке пошли гудки. Несколько минут Кристиан смотрел на телефон, подавляя желание швырнуть его в стену.

* * *

Звонок раздался тринадцать минут спустя. Кристиан сидел на полу в гостиной и размышлял, что ему делать дальше. Приложив трубку к уху, он понял, что не представляет себе, с чего начать.

Голос Микаэля звучал едва ли не радостно.

– Ну как, все утряслось?

– Нет, – мрачно ответил Кристиан.

Когда он рассказал все, оба долго молчали.

– О’кей, – послышался наконец голос Микаэля. – Я понял, это все партийный лидер.

– Он.

– Я понял, – повторил Микаэль.

Кристиан спрашивал себя, насколько велика угрожающая его другу опасность. Заговорить об этом с другом напрямую он так и не решился из опасения показаться не в меру подозрительным.

– И что теперь будет? – только и спросил Кристиан.

– Я не знаю, – ответил Микаэль.

* * *

Он выжил, судя по всему, по чистой случайности. Был переведен в другую колонию, близ Стокгольма, чтобы подготовиться к жизни на воле. Это решение администрация тюрьмы приняла спустя три дня после их разговора.

В колонии Мариефред до него так и не успели добраться по-настоящему, а на новом месте угроза была куда меньше. Он отделался несколькими ударами кулаком в живот да пинками, от которых пару недель мочился кровью. Вот и все последствия.

* * *

В Халлунде бушевал шторм.

Юнатан стоял у окна спиной к телевизионному экрану, на котором сюжеты на тему убийства партийного лидера перемежались со сводками о наступлении «Эдит».

При свете дня Халлунда – нагромождение замызганных бетонных блоков на безжизненном клочке земли. Так оно было всегда, но с начала мая, когда здесь запылали автомобили и начались столкновения полицейских с черномазыми, которых иначе называли обезьянами, стало еще хуже. И теперь Халлунда вздымалась на окраине города мертвыми руинами готического замка, казавшимися особенно зловещими при такой погоде.

Юнатана провели за нос в очередной раз. Ему оставалось удивляться собственной наивности.

С другой стороны, его мучил стыд. Юнатан смотрел на свое отражение в оконном стекле – короткие волосы, четкая линия бровей, одна из которых посредине пересечена шрамом, курносый нос, низкие скулы и маленькие удлиненные глаза. Он был одет в черные мешковатые джинсы и белую футболку. Из-под рукава выглядывала татуировка: слово «Швеция» и свастика. Руки у Юнатана были тонкие и белые. Он избегал лишний раз смотреть на татуировку.

Юнатан достал мобильник и позвонил Кристиану.

Пошли хриплые, прерывистые сигналы, но ответа он так и не дождался.

Юнатан оглянулся на дверь, потом – на кастет, лежавший на подоконнике. В случае чего это было его единственное оружие. Потом еще раз выбрал номер Кристиана, но ответа снова не получил. Квартира состояла из маленького зала, ванной и кухни с кучей грязной посуды в мойке. Юнатан жил здесь уже три года, с тех пор как съехал от родителей. Одна стена была полностью завешана шведским флагом, на желтом кресте которого Юнатан написал от руки: «Шведское сопротивление». На письменном столе лежал вскрытый пакет с махровым халатом. На подарочной этикетке в форме колпака Рождественского Гнома красовалась надпись: «Маме от Юнатана».

Сигналы пошли, но ответа снова не было.

* * *

«Дворники» в машине Ирис мечутся как сумасшедшие, но все напрасно. Кристиан Вестерберг зарегистрирован на Ольмсхаммарсгатан, 19, в Хагсэстре, дорога до которой в обычные дни занимает не больше четверти часа.

Но только не при такой погоде.

Стокгольм стоит. Арланда и Брумма отменили все рейсы. Уровень воды в Балтийском море, а вместе с ним и в озере Меларен, поднялся более чем на метр. У кромки берега громоздятся, раскалываясь с угрожающим треском, огромные ледяные блоки.

Спасательные машины блокируют дорогу. Прижавшись к стеклу, Ирис машет удостоверением перед беззаботным лицом помощника полицейского.

– Куда вы? – кричит он.

– В Хагсэтру.

– Куда?

– В Хагсэтру.

Он смеется:

– Счастливо.

Ирис прикручивает окно. По радио передают рождественские гимны:

…it’s worth the wait the whole year through, just to make happy someone like you…[61]

– Кристиан Вестерберг… – задумчиво повторяет Бирк. – Кто он?

– Что-то вроде серого кардинала в «Шведском сопротивлении». Посредник между такими, как Юнатан Асплунд, и руководитель стокгольмской фракции Кейсер. Вестерберг и Кейсер – друзья детства.

– Кейсер… – говорю я. – Где я мог слышать о нем раньше?

– Лет десять тому назад он избил одного «левого» активиста – так, что у того вытек глаз – и получил за это хороший тюремный срок.

– Нет, – отвечаю я. – Я имел в виду не это.

– В остальном о нем известно очень мало. Чрезвычайно скрытная фигура. Наш человек в «Шведском сопротивлении» – Юнатан Асплунд, как я уже говорила.

– Но разве вы не должны вести слежку и за Вестербергом? – удивляется Бирк.

Лицо Ирис мрачнеет.

– Вам легко рассуждать, особенно задним числом, – огрызается она.

– Это ведь не скауты, – продолжает Бирк. – Военнизированная нацистская организация. По идее, вы не должны глаз с них спускать, бросить на них все ресурсы…

– Мы не ведем слежку за людьми, особенно за теми, кто ни в чем не подозревается, – объясняет Ирис. – И потом, даже наши ресурсы ограничены. Сейчас мы уделяем много внимания RAF, у нас свой человек в «Шведском сопротивлении», как я уже говорила, и он информирует нас о всем, что у них происходит… Но здесь, судя по всему, что-то не сработало.

– Возможно, Асплунд просто не знал, – предполагаю я.

– Дело не в этом, – решительно возражает Ирис. – Нам ведь неизвестно, кто преступник. Что, если они вообще не имеют к этому никакого отношения?

Никто ничего не говорит. Сзади раздается треск – похоже, дерево обрушивается на изгородь. Та поддается, угрожающе нависает над дорогой.

И тут я вспоминаю, кто такой Кристиан Вестерберг. Странная фамилия его друга, Кейсер, тоже кажется мне знакомой. Случай избиения в Салеме, много лет тому назад… они как будто были в этом замешаны. Тогда я жил там, но, по правде сказать, проводил дома не так много времени. Я спрашиваю себя, знает ли об этом Грим. Возможно. Я уже не помню, был ли Вестерберг преступником или жертвой. Вероятно, теперь эти подробности не имеют никакого значения.

* * *

Кристиан Вестерберг проживает в высотном доме возле пиццерии. Мы выходим из машины. Снег метет за воротник, в глаза, в рот – повсюду. Сквозь налетевший порыв ветра я смотрю на Бирка и Ирис. Он что-то ищет в своем мобильнике; она кладет ключи от машины во внутренний карман пальто. В следующий момент набегает черная тень – и Ирис бросается на Бирка и вместе с ним отлетает в сторону. Огромная плита, не меньше десяти сантиметров толщиной, слетает с крыши и с грохотом обрушивается на асфальт. На мгновение у меня закладывает уши.

– Спасибо, – откуда-то со стороны слышится голос Габриэля.

– Пожалуйста, – отвечает Ирис.

Я поднимаю глаза к небу, которое словно раскалывается на куски. Глыбами громоздятся тяжелые черные тучи. Ветер усиливается, воет, как раненое животное, и я инстинктивно нагибаюсь. Что-то трещит поблизости от нас, но звук трудно локализовать из-за страшного ветра. Часть фасада дома на противоположной стороне улицы отвалилась, с крыши слетела черепица. Тротуар завален строительным мусором.

Ирис смотрит на Бирка:

– С вами всё в порядке?

– Да, похоже, – неуверенно отвечает тот.

Оборачивается. Плита обрушилась так близко от машины, что повредила зеркальце заднего вида.

– Ничего, – бубнит себе под нос Ирис. – Это поправимо…

* * *

Кристиан отводит взгляд от экрана с хорошо знакомыми кадрами новостной хроники. Куда запропастился Микаэль? Все попытки дозвониться до него оказались безуспешны.

Мобильник звонит, но Кристиан не реагирует: это Юнатан.

Отчаяние накатывает на него волнами, противостоять ему все труднее.

* * *

За годы заключения у Микаэля появились новые шрамы, новый холод в глазах. И новые силы, чтобы пережить все это. В конце концов, он не сломался. Только еще больше ушел в себя, помрачнел. Самые страшные раны невидимы постороннему глазу.

Он получил место сторожа на складе, но ненавидел свою новую работу и не делал ничего, чтобы на ней удержаться.

На первом партийном совещании после его освобождения присутствовали на три человека больше, чем на последнем перед отсидкой. То есть теперь их было семеро.

– Не вини себя в том, что нас так мало, – говорил Микаэль Кристиану. – Я знаю, ты делал все возможное.

Выкладывался ли Кристиан по полной? Он и сам не смог бы ответить на этот вопрос. Но Микаэль никогда не ставил ему в вину распад организации. «В конце концов, – повторял он, – мы всё еще живы».

– Криминальный мир сейчас не тот, – объяснял Микаэль. – И не только в Стокгольме, но и во всей Северной Европе. Север с нами. – Он засмеялся. – Ты понимаешь? А скоро и вся Европа.

Только что завершились выборы в риксдаг. На телевизионном экране все чаще мелькало улыбающееся лицо уроженца Сёльвесборга. «Шведские демократы» преодолели сорокапроцентный барьер и имели все шансы стать первой скрипкой шведского политического оркестра. К этому, собственно, и сводился смысл выборов, а вовсе не к удельному весу в парламенте того или иного блока. «Демократы» оттянули на себя фокус внимания, и шведское общество раскололось.

– Время работает на нас, – заметил как-то по этому поводу Микаэль.

– В смысле? – не понял Кристиан.

– Рано или поздно его убьют.

Кристиан покосился на друга, все еще не понимая его. То, что у председателя есть враги, ни для кого не было секретом. В последнее время это стало особенно очевидно. Его ненавидели левые, особенно крайний фронт. Но радикальные правые, пожалуй, ненавидели его еще больше.

Микаэль все силы положил на «Шведское сопротивление». При нем стокгольмское отделение выросло до пятидесяти человек, и все из них платили членские взносы. Они стали самым крупным филиалом организации и перенесли штаб-квартиру в другой район. Многие состояли в партии давно, но большинство все-таки составляли новички, завербованные через интернет или в гимназиях, – знакомые знакомых и все надежные люди. Не последнюю роль в этом сыграли и СМИ, писавшие о «Шведском сопротивлении», как это принято говорить, в «неизменно обеспокоенном тоне» и этим еще больше привлекавшие людей.

Они с Микаэлем все больше вдохновлялись новыми идеями. За год прочитали семисотстраничный трактат Артура Кемпа «Марш титанов: краткая история белой расы» и только что переизданное сочинение Ханса Ф.К. Гюнтера «Расовые моменты европейской истории», впервые увидевшее свет в 1927 году. Это было незабываемое чтение.

Росла численность стокгольмской фракции. Вербовка проходила успешно, и не только в Салеме, Щерторпе, Эсмё, Блосте и Альбе, но и в таких районах, как Дандерюд, Васастан и Ваксхольм. Они раздавали листовки в центральных кварталах Стокгольма, и Кристиан всегда был рядом с Микаэлем, радостный и немного удивленный. Теперь их была почти сотня.

– Это просто сумасшествие, – повторял Кристиан.

– И это только начало, – улыбался Микаэль.

Одним дано стоять на обочине исторического процесса и наблюдать, в то время как другие находятся в эпицентре этого процесса и формируют его.

* * *

Сидя перед экраном телевизора, Кристиан прокручивал в уме события прошлого. Все мешалось, в голове стоял сплошной туман. Сколько же всего было… Человеческий разум не в силах навести порядок в этом хаотическом мире.

Микаэль давно говорил об этом. Все начиналось с шуток, исключительно смеха ради. Разрабатывались разные сценарии: как швырнуть пару «коктейлей Молотова» в витрину миграционного центра или поджечь общежитие для беженцев – чтобы убить несколько мух одним ударом. Еще в октябре и даже ноябре Кристиан полагал, что именно этим они и должны заниматься. Но потом в СЭПО узнали о готовящемся покушении на Мартина Антонссона – информация, которую Юнатан передал Кристиану, а затем Микаэлю. И глаза последнего загорелись.

Такое происходило не в первый раз, в новинку была лишь сама примененная ими стратегия.

Тайная война с RAF и их союзниками носила затяжной характер. Кристиану она представлялась не более чем игрой по определенным правилам, хоть и порой с кровавыми последствиями. Их планы раскрывались рано или поздно, но тем не менее работали – раздражали и ослабляли противника.

В случае с Юнатаном все встало на место со временем, само собой. Они поняли, что могут и должны извлечь из дела Мартина Антонссона максимум пользы. Недостающий нож в ящике кафе «Каиро» усилил подозрения полиции в отношении RAF и задал новый толчок внутренним конфликтам «красных». Ресурсы любой организации, в том числе и полиции, ограничены, поэтому руки «Шведского сопротивления» на какое-то время оказались развязаны.

И никто, кроме Микаэля и Кристиана, не знал правды, даже Йенс Мальм.

Но все получилось не так, как они рассчитывали.

Они никого не посвящали в свои планы, но обсуждали их на ходу, не заботясь о том, что поблизости могут оказаться посторонние. Кристиан представлял себе со стороны, как блестели его глаза.

– Думаю, кое-кто догадывается о том, что мы затеяли, – признался он как-то в один из ноябрьских вечеров. – А значит, все полетит к черту.

– Откуда такие подозрения? – спросил Микаэль.

– Это не просто подозрения, – ответил Кристиан. – Неужели ты сам не замечаешь?

Они нашли уединенный уголок в баре на Фолькунгагатан. Снаружи, сквозь ливень, горели неоновые вывески.

– Нет, – сказал Микаэль.

– Думаю, нам лучше забыть об этом.

Он покачал головой.

– Нет, все остается в силе. В конце концов, никто ничего не знает толком. Разве догадывается кое-кто, но ведь и они на нашей стороне. А это самое главное. – Он понизил голос. – Я говорил с Йенсом.

– И что Йенс?

На это Микаэль ничего не сказал, но по его глазам Кристиан понял все.

Из бара возвращались домой вместе, на метро. Микаэль выглядел спокойным, держал руки в карманах куртки и чуть заметно улыбался. Кристиан тоже попробовал улыбнуться – вышло натянуто и неубедительно.

* * *

Спустя несколько недель, пятого декабря, вечерняя «Экспрессен» сообщила о «расистских выпадах» «Шведских демократов» в интернете. Все причастные были немедленно изгнаны из партии. Председатель не знал жалости по отношению к тем, кто говорил правду.

Предатель. Трус. Популист. Ненависть росла, теперь она ощущалась почти физически. На интернет-форумах и в блогах, где заправляли его друзья и единомышленники, известные и безымянные, атмосфера накалилась до предела. Кристиан сидел у компьютера, когда зазвонил мобильник. Достав из кармана вибрирующую пластиковую штуку, он удивился, какая она влажная и скользкая, и лишь тогда понял, что вспотел.

Кристиан вглядывался в свою последнюю запись на форуме. «Возможно, Микаэль прав, – думал он. – Мы не можем оставить это как есть». Если у него получится, он станет героем.

Ветер дул им в спины. Карты легли как надо. Время пришло.

Высветившийся на дисплее номер не показался Кристиану знакомым. Он принял вызов и приложил трубку к уху.

– Привет, – сказал низкий мужской голос.

– Да.

– С кем я говорю?

– А кто вам нужен?

– Кристиан Вестерберг. Я правильно попал?

– Кто вы?

– Меня зовут Томас Хебер, я социолог из Стокгольмского университета.

– И?.. – Кристиан уже раздумывал, не дать ли ему отбой. – Чего вы хотите?

Хебер объяснил.

* * *

Самое удивительное, что Кристиан согласился. Они встретились в читальном зале библиотеки в Шерхольмене. Кристиан запретил социологу использовать диктофон, и тот послушно достал записную книжку.

До Кристиана он успел взять интервью у многих. Среди собеседников Хебера были как представители «Шведского сопротивления», так и их противники, вроде RAF. Впрочем, Хебер не особенно распространялся о своих респондентах, чем сразу расположил к себе Кристиана.

Ему можно рассказывать что угодно, уверял социолог. Он гарантирует полную анонимность и неразглашение, даже если речь зайдет о готовящемся преступлении. Хебер – ученый, он будет лишь слушать и записывать.

Хебер объяснил, что ответы респондентов для него не более чем показательные примеры, иллюстрации к теоретическим выкладкам. Кристиан почувствовал, как его пробирает смех. Ни о чем не подозревая, социолог попал в самую точку. В остальном же Кристиану было не до веселья. Его прошиб холодный пот, он едва держался на стуле. Но Хебер ничего этого не замечал – или делал вид, что не замечает.

Кристиана удивил интерес ученого к его личной жизни, именно этой теме оказалась посвящена бо`льшая часть беседы. Кристиану было неловко и непривычно говорить о себе, но Хебер вел себя в высшей степени осторожно – это Кристиан был вынужден признать, анализируя их беседу задним числом. Социолог умел внушить доверие, и по ходу разговора Кристиан терял бдительность. Хебер давал ему выговориться и лишь потом задавал следующий вопрос. Если же Кристиан не желал отвечать, социолог говорил, что все нормально, и шел дальше.

Этот разговор стал для Кристиана чем-то вроде исповеди. Он освобождал, разряжал накопившееся отчаяние, и скоро Кристиан почувствовал заметное облегчение.

Понимание того, что его подставили, облапошили, пришло несколькими часами позже.

– Ты не слышал, что говорят? – спросил Кристиан.

– Нет, а что? – Хебер удивленно поднял брови.

Тяжесть в груди Кристиана стала невыносимой. Он задыхался и, возможно, потому рассказал.

Все уместилось двух фразах. Хебер выслушал их, не меняясь в лице.

– Хочешь сказать, кто-то решил расправиться с председателем?

– Да.

Кристиан пытался разгадать ход мыслей Хебера – безуспешно.

– Ты можешь помешать этому?

– Не рискну. Больше мне сказать тебе нечего, потому что никому не известно, где и когда это будет. Я и так наболтал достаточно. И потом, если кто-нибудь…

– Никто, это я тебе обещаю, – заверил Хебер.

Кристиан вспотел. Так или иначе, он не смог бы носить в себе все это. Чем дальше, тем больше он понимал, сколько непоправимых глупостей совершил в последнее время, скольким успел навредить… Он чувствовал, что запутался окончательно.

Стены комнаты будто сдвинулись. Кристиан моргнул неколько раз.

– Я знаю, кто должен это сделать.

* * *

Он открылся Томасу Хеберу, который должен был сохранить все в тайне.

А вечером двенадцатого декабря позвонил Микаэль и поручил Кристиану выкрасть нож. Кристиан не мог отказаться. После «Каиро» ему велели подъехать к университету, и только тогда он понял, что должно произойти.

* * *

Звонок в дверь – Кристиан идет открывать.

На экране знакомые кадры новостной хроники. Кровь неумолимо стучит в висках. Никогда раньше Кристиан не чувствовал себя в такой близости от эпицентра всего того, что называют историей. Он представляет себе, что будут писать о нем в книгах. Но голова кружится, и тяжесть в груди невыносимая. В глазах темнеет, и теперь уже ничего ничего нельзя поделать.

Он обречен носить это в себе – он, номер 1601 в записках мертвого исследователя.

* * *

Юнатан звонит снова.

Внезапно Кристиан понимает, что находиться вблизи окна опасно. Еще один такой порыв ветра, и стекло точно разобьется вдребезги. Конечно, Кристиан завесил окно гардиной, но ведь это всего лишь ткань.

Он вспоминает о диктофоне и спрашивает себя, где тот сейчас может находиться. Кристиан отдал его Эби; что могло произойти с ним потом? Лежит ли диктофон до сих пор дома у Эби или же попал в руки полицейских?

Быть может, он вывалился из кармана Эби во время демонстрации и валяется где-нибудь в Роламбсхофспаркене…

* * *

Его надули, провели как последнего дурня – вот единственно возможное объяснение всему. И он повелся. Они всегда были хитрее, всегда на шаг впереди его. Юнатану с самого начала отводилась роль пешки в игре Кристиана, так они решили.

А теперь еще председатель… Боже, как страшно…

Этого следовало ожидать, об этом давно говорили и писали на форумах. Но теперь это случилось на самом деле, и он мертв.

Кристиан принимает вызов, и сигналы прекращаются.

В трубке голос Юнатана:

– Привет… Кристиан, ты слышишь меня?

Связь ужасная. За шумом и страшным треском слов почти не разобрать.

– Да…

Кристиан обрывает фразу, не договорив.

– Ты здесь, алло? – спрашивает Юнатан.

– Да, я здесь.

– Ты слышал?..

– Да.

– Это… ты, вы надули меня… Держали черт знает за кого… Как это называется, Кристиан?

– Я все знаю, – спокойно говорит тот. – Так было нужно.

– Теперь с «Шведским сопротивлением» все кончено, ты понимаешь?

Кристиан не отвечает.

– Ты слышишь меня, Кристиан?

В трубке завывает ветер.

– Ты здесь, алло?..

– Да, здесь.

Обессиленный, Юнатан опускается на край кровати.

– Все кончено, это ты понимаешь?

– Я не могу обсуждать с тобой это.

– Почему? Он там?

– Кто?

– Он.

– Нет.

– Ты врешь.

Последнюю реплику Кристиан оставил без ответа.

– Как он там?

– Я не знаю, – говорит Кристиан. – Извини, но нам пора заканчивать.

Он дает отбой. Юнатан сидит на краю кровати с мобильником в руке.

Задернутое гардиной окно разбивается вдребезги. Ткань волнуется как живая, идет глубокими складками.

* * *

Кристиан откладывает в сторону мобильник и поворачивается к Микаэлю:

– Он все понял.

– Кто? – Глаза Микаэля пусты.

– Юнатан.

– Так… Отлично.

– Как ты себя чувствуешь?

Микаэль убирает со лба полотенце.

– Голова кружится, я потерял слишком много крови. Но я рад, что этот черт мертв.

– Это еще неизвестно. – Кристиан оглядывается на телевизор. – Они об этом не говорили.

– Вопрос времени… Все прошло так, как нужно.

– Как ты можешь это знать? Там ведь было темно.

– За кого ты меня держишь, в конце концов… Ты сообщил остальным, что это сделали мы?

– Нет еще.

– Разошли сообщения всем нашим. Они должны знать.

Кристиан не отвечает. И рассылать сообщения не торопится.

Он отправляется в ванную, берет чистое полотенце, смачивает его и подает Микаэлю. На лице того – засохшая кровь из ссадины на лбу. Он осторожно вытирает ее полотенцем.

– Ты разослал сообщения?

– Что?

– Сообщения…

– Да… – Кристиан достает из кармана мобильник, смотрит на дисплей. – Или нет… Ничего не получилось… Из-за шторма, наверное…

– Попробуй еще раз.

– Конечно… – Кристиан усаживается напротив друга. – Так что произошло?

– Шторм, – отвечает Микаэль. – Это был единственный шанс, я не мог им не воспользоваться.

– Я имею в виду твой лоб.

– В меня попал кусок черепицы… Не больше пятака, но острый как черт… – Микаэль улыбается. – Ты хоть понимаешь, что мы сделали? Теперь все изменится. Независимо от того, что сделают с нами, теперь уже ничего не будет как прежде.

– Зачем ты приехал сюда?

– Я просто понятия не имел, куда податься. Мне нужно было куда-нибудь под крышу, но возвращаться домой я не рискнул. Если они узнают, что это был я… не думаю, что так будет, но как только они об этом узнают… первым делом нагрянут туда… С другой стороны, я не мог оставаться на улице в такой шторм… Ветер сбивает людей с ног, есть жертвы… Я подожду, пока уймется кровь, а потом спрячусь у тебя в кладовке, ты не против? Если что, скажешь, что не знаешь, кто я.

Кристиан поднимается, достает ключи от кладовки, выкладывает на стол. И глубоко вздыхает.

– Ты помнишь, в начале декабря Хебер звонил тебе из телефонной будки?

– Да… черт… – Свежее полотенце уже успело пропитаться кровью. – Когда же, наконец, она уймется?

– Это был я…

– Что?

– Это я рассказал ему все. Он позвонил и спросил, не хотел бы я с ним побеседовать. Я открыл ему все во время интервью.

Микаэль отрывает взгляд от полотенца, переводит на Кристиана. И только тут Кристиан понимает: он доверял ему до последнего момента.

– Что? – переспрашивает Микаэль.

– Это был я, – повторяет Кристиан. – Это я рассказал Хеберу, что ты задумал сделать.

– Ты?

– Я.

– Ты шутишь?

Кристиан чувствует, как на глаза наворачиваются слезы.

– Нет.

Микаэль поднимается. Он делает это слишком резко, поэтому в следующий момент падает на стену и прикрывает глаза.

– Зачем? Зачем ты сделал это?

– Я был вынужден.

– Но… почему… зачем? – Микаэль в изнеможении садится на кровать. – Ты умер, – говорит он. – Ты понимаешь, что теперь умер для меня?

– Да.

– И Хебер умер из-за тебя…

– Я понимаю, – отвечает Кристиан.

– Ведь это ты выкрал для меня нож.

– Но я ведь не знал…

– Ты врешь! – кричит Микаэль. – Не ври мне… Конечно же ты все понимал. Это ведь ты спросил меня про его мобильник, не бросил ли я его в воду. И это ты позаботился о том, чтобы Юнатан навел СЭПО на RAF. Ты сделал не меньше меня. Как ты… а полицейским ты, случайно, не звонил? Насчет меня?

– Нет.

– Нет?

– Нет.

– Если ты лжешь… – продолжает Микаэль, с трудом переводя дыхание. – Я застрелю первого, кто войдет в эту дверь. Ты понял? Я перестреляю их всех, ты этого хочешь?

– Я не звонил им, Микаэль.

Кристиан переводит взгляд на свои руки.

– Смотри на меня!

Кристиан повинуется, хотя это и тяжело… страшно тяжело.

– Я не звонил им.

Все получилось не так, как он рассчитывал. Сейчас Микаэля не должно было быть в этой квартире. Вот что он должен был сейчас сказать.

– Как ты мог?

И в этот момент Микаэль не теряет самообладания. Как и всегда, он знает, что нужно делать.

– Почему ты молчишь?

– Я пытался, но ты меня не слушал.

– Ты пытался? И это все, что ты можешь мне сказать?

Это было так. Сейчас Кристиан понимает, что больше сказать ему и в самом деле нечего.

– Да. – Он поднимается, снова берется за мобильник. – Попробую еще раз разослать сообщения.

Наконец он решается. Лампочка на кухне моргает два или три раза. Кристиан открывает буфет, шарит рукой на верхней полке.

– Вот… Вот он.

Он возвращается в гостиную с мобильником в одной руке и револьвером в другой. С тем самым револьвером, из которого была убита Лиза Сведберг. Неужели и здесь он виноват? Кристиан не знает. Он вообще ничего больше не знает. Помнил одну девушку, подложившую когда-то записку в его школьный шкаф… Вот только как ее звали?

Микаэль вскакивает с кровати, уставившись на револьвер в его руке.

– Кристиан… – Поднимает руки, ладонями вперед.

– Прости, – говорит Кристиан и взводит курок.

Потом засовывает дуло в рот, прижимает его к нёбу.

Снаружи раздается грохот, словно черпица обвалилась под порывом ветра.

Поэтому выстрела почти не слышно.

* * *

Ирис открывает дверь – и мы входим в темный подъезд.

Я включаю красный фонарик, но в этот момент срабатывает фотоэлемент. Кристиан Вестерберг живет на пятом этаже, под самым чердаком высотного доходного дома на Ольсхаммарсгатан, 19.

Ирис и Бирк достают табельное оружие.

– Где твой пистолет? – спрашивает меня Ирис.

– У меня его нет, – отвечаю я.

Ее мобильник сигналит получение сообщения, которое Ирис читает, не меняясь в лице.

– Это от Пауля, – сообщает она. – С пострадавшим пока ничего не ясно. Его прооперировали – это всё.

– А где сам Гофман? – спрашивает Бирк.

– Он занимался файлами Вестерберга, сейчас направляется сюда… – Ирис поворачивается ко мне: – Почему у тебя нет табельного ору…

Страшный грохот обрывает фразу на полуслове. Мы дружно вздрагиваем. Сквозь вой ветра и стук обрушившейся черепицы прорывается оглушительный в своей узнаваемости звук, вмиг выбивающий из-под ног почву.

– Выстрел, – слышу я голос Ирис. – Только один… Что бы это значило?

– Вызываем подкрепление, – говорит Бирк.

– У нас нет на это времени. Иди первый. – Ирис поворачивается ко мне: – А ты оставайся здесь.

– Нет.

– Но ты безоружен, Лео, – подхватывает Бирк. – Жди здесь.

– Я иду с вами.

Никто не протестует. Возможно, лишь потому, что на это нет времени.

Мы поднимаемся по лестнице, выставив перед собой пистолеты с опущенными – наискосок – стволами. Где-то на третьем этаже за моей спиной раздается щелчок. Я вздрагиваю и начинаю жалеть, что не внял разумным советам коллег и не остался внизу.

Дверь позади меня открывается. Я оборачиваюсь, встречаю удивленный взгляд молодого человека, тычу ему под нос полицейским удостоверением.

– Тсссс… – прикладываю палец к губам. – Полиция…

– Что?

– Немедленно звони в полицию. Скажи, что на Ольсхаммарсгатан стрельба, пусть вывозут «Скорую». И не высовывайся больше…

Бирк и Ирис идут на шаг впереди меня, я стараюсь не отставать. Я напуган, впервые за долгое время. Дверь за моей спиной закрывается. Надеюсь, парень позвонит в полицию, а не в газету.

И вот мы стоим у подножия последнего пролета. На верхней площадке три двери: справа, слева и прямо перед нами.

– По-моему, его средняя, – говорю я. – Там ведь написано «Вестерберг»?

– Не вижу. – Бирк щурится. – Нужно подойти поближе.

– Да, «Вестерберг», – подтверждает Ирис.

Мы преодолеваем последние метры. Я вжался в стену, смотрю в пол. Вижу крохотную, меньше монеты, каплю крови. Трогаю Бирка за плечо.

Ирис поворачивается бесшумной тенью и становится по одну сторону двери, мы с Бирком – по другую. Свет на лестничной площадке мигает, и мы застываем на месте затаив дыхание. Я чувствую запах туалетной воды Габриэля. В квартире тихо – возможно, потому, что все звуки заглушает «Эдит».

Бирк кивает на дверь, потом смотрит на Ирис. Та кладет ладонь на дверную ручку. Опускает – заперто. Ирис спешно убирает руку.

Черт.

– Кристиан, – громко зовет она. – Кристиан, ты слышишь меня? – Тишина. – Кристиан, меня зовут Ирис, я из полиции. Со мной двое моих коллег, Лео и Габриэль. Мы просто хотим поговорить с тобой. Можешь открыть дверь?

Меня удивляет мягкий, почти нежный тон ее голоса. Как у заботливой старшей сестры.

– Кристиан, – продолжает Ирис.

– Кристиан мертв, – обрывает ее мужской голос.

У него хриплый, как будто простуженный голос. И, похоже, нас разделяет только дверь.

– Но это не я убил его, – продолжает голос. – Он сам…

– Я поняла, – отзывается Ирис, не сводя глаз с Бирка; палец на спусковом крючке пистолета побелел от напряжения. – Не бойтесь нас. Кто вы?

Он молчит.

– Можете сказать, как вас зовут? – продолжает Ирис. – Вы уверены, что Кристиан мертв? Может быть…

С той стороны двери раздается смех – пустой, так смеются сумасшедшие.

– Конечно, я уверен, – говорит мужчина. – Он прострелил себе голову.

– Можете открыть нам?

Он шумно вздыхает. На пару минут воцаряется полная тищина. Потом:

– Да.

– Мы хотим всего лишь поговорить с тобой и взглянуть на Кристиана. Больше ничего…

– Вы вооружены?

– Да. Но мы не собираемся стрелять. Мы полицейские и должны иметь при себе оружие, понимаешь?

– Да.

– Так что, откроешь?

– Сейчас открою.

Ирис не сводит глаз с дверной ручки. Раздается щелчок – и дверь медленно открывается. Я ничего не вижу из-за спины Бирка. Он делает шаг вперед.

– Черт… – выдыхает Ирис.

Она делает быстрое движение, но все равно опаздывает. Раздается выстрел – и стена позади нее окрашивается красными брызгами.

* * *

Ирис хватается за руку, роняя табельный пистолет на пол лестничной площадки, и вваливается в квартиру. Я перемещаюсь по другую сторону дверного проема, прикрываясь створкой. Успеваю заметить Ирис, которую кто-то втаскивает в квартиру, обхватив рукой за шею. Лица мужчины я не вижу, оно скрыто за головой Ирис. Но он одет в черное и как будто ранен. Рука большая, грубая.

За маленькой прихожей просматривается гостиная, где на полу лежит безжизненное тело. Кристиан Вестерберг? Или это тот, кто держит Ирис?

Только сейчас до меня доходит, что я не знаю, как выглядит Кристиан Вестерберг. Но я прислонился к стене, и теперь кровь Ирис на моей одежде.

– Подбери, – шепчет Бирк и делает чуть заметное движение ногой.

Я опускаю глаза – на полу передо мной лежит пистолет Ирис. Я поднимаю его, взвешиваю на ладони. Голова кружится, кровь стучит в виски. Это «ЗИГ-Зауэр Р226» калибра.357. Господи… Из такого можно завалить слона.

– С тобой всё в порядке? – шепотом спрашивает Бирк.

– Да.

– Осторожней, черт…

Мне становится жарко.

– Гофман едет сюда, – говорю я. – Теперь у нас заложница. Может, предупредить его?

– Предупредить? – переспрашивает Бирк, заглядывая в квартиру. – Черт… я его не вижу. А ты?

Я сжимаю пистолет. В висках стучит кровь. С краю моего поля зрения – черная рама. Я моргаю раз, потом еще… Контролирую дыхание.

В прихожей темно. На полу в гостиной лежит безжизненное тело. Его голова покоится в луже крови.

– Нет, – отвечаю я на вопрос Бирка. – Я не вижу его.

Комнаты по коридору располагаются буквой «Т»: одна справа, одна слева и прямо впереди гостиная. В окнах последней отражается только мой силуэт, мелькающий в дверном проеме. Вопросы в голове так и роятся: есть ли там еще двери? Сколько патронов у него осталось и справится ли Сэм без меня, случись что?

– Ты первый, – шепчет Бирк.

Одной ногой я уже в зале. Чувствую нависающую где-то над головой люстру. Потом слева мелькает рука Габриэля, ищет выключатель.

Внезапно комнату заливает свет. В поле моего зрения попадают развешанные на крючках пиджаки и куртки и аккуратно сложенный шведский флаг на полке для шляп. Ковер на полу подвернут – очевидно, волочившимися по полу ногами Ирис.

Я вглядываюсь в пространство, следя за стволом своего пистолета.

Потом иду вдоль правой стены. Бирк вдоль левой. Шарю в карманах пиджаков, достаю идентификационную карточку. Кристиан Вестерберг серьезно смотрит в камеру. У него четко очерченные, правильные черты лица, и я легко узнаю в нем того, кто лежит на полу. Спрашиваю себя, о чем он думал, когда делали этот снимок.

Телевизор в гостиной включен. Показывают «Встреть меня в Сент-Луисе».

– Он уже пришел? – спрашивает маленькая девочка. – Я давно жду его, а его все нет.

– Кто должен прийти? – слышу я голос Джуди Гарланд.

– Санта-Клаус, – говорит девочка и делает большие глаза.

Между тем снаружи бушует шторм. Ветер стучит в окна, грозя разнести их вдребезги в любую минуту. Я забираю вправо, за угол, с оружием наготове. Щеки пылают. Рукоятка «ЗИГа» стала влажной и скользкой. Я никак не могу положить палец на спуск, не решаюсь.

Дверь на кухню открыта. На подоконнике горит последняя свеча адвента. На холодильнике рождественские открытки в рамочках, но это всё.

– Лео, – слышу я за спиной голос Бирка.

Поворачиваю голову. Бирк, в том же положении, что и я, стоит возле двери в другую комнату, в глубине которой я могу различить разве ножки кровати, чуть скрытые краем покрывала. Свет в той комнате не горит, но, приглядевшись, я замечаю кровавый след на полу, уводящий в темноту спальни, и только сейчас понимаю, что там кто-то дышит.

Свет вспыхивает, моргает, слепя глаза. Я старательно фокусирую взгляд.

– Мы здесь, – громко объявляет Бирк, – на пороге спальни. Не хочу застигать тебя врасплох. Мы входим.

Позади нас вдребезги разлетается окно в гостиной, осколки рассыпаются – будто звенят фарфоровые колокольчики.

– Ты слышишь меня? – спрашивает Бирк.

Молчание. Бирк смотрит на меня. Он спокоен, собран. «ЗИГ» в моей руке начинает дрожать. Я не могу ослабить хватку, плечо болит. Как будто оружие распространяет по моему телу парализующий яд.

Я моргаю – и вижу Вальтерссона в гавани Висбю. Он хватается за шею, куда только что попала моя пуля. «Но я же не хотел», – мысленно оправдываюсь я.

Я действительно не хотел – ни в Висбю, ни сюда, откуда теперь уже точно не выберусь.

* * *

Я шарю рукой по стене спальни, нащупываю выключатель и объявляю:

– Сейчас я включу свет. О’кей?

Ответа нет. Он как будто не слышит меня.

– Я включаю свет, – повторяю. – Ты здесь? Я не хочу застать тебя врасплох.

Я щелкаю выключателем и наконец вижу его. Да, похоже, это и в самом деле он, тот парень в маске, которого зафиксировали камеры на Центральном вокзале. Предполагаемый убийца партийного лидера, тот самый, кто выкрикнул слово «предатель». Впрочем, ни в чем нельзя быть уверенным.

Стены спальни увешаны картинами и книжными полками. Одну из них перегораживает гардероб. В углу стоит письменный стол со стулом. Середину комнаты занимает кровать, за которой он и стоит, прикрываясь Ирис, словно щитом. Он обнял ее за шею левой рукой, так сильно, что Ирис задыхается. В правой держит револьвер, наводя его попеременно то на меня, то на Бирка. Из раны на его лбу сочится кровь, стекая струйкой вдоль виска и по щеке.

– Только не надо волноваться, – говорит Бирк, непонятно к кому обращаясь.

Правая рука Ирис безжизненно висит вдоль тела. Я вижу пулевое отверстие в рукаве ее пальто. Ирис дышит тяжело, прерывисто. Как, впрочем, и мужчина, который ее держит. Ирис ниже его ростом, поэтому ее затылок упирается ему в плечо. Она вырывается, крутит левой рукой, толкая его локтем между ребер, заставляя стонать и ерзать.

– Тихо ты… – бормочет мужчина и приставляет пистолет к виску Ирис. – Вы тоже, – обращается он к нам, поднимая голову.

– Хорошо, – отзывается Бирк, – мы будем вести себя тихо. Можешь рассказать, что здесь произошло?

Он качает головой из стороны в сторону. Дуло револьвера смотрит куда-то в пространство между мной и Бирком.

– Можешь…

– Заткни пасть, – обрывает он Бирка и еще крепче прижимает Ирис к себе.

Она поднимает здоровую руку, обхватывает его запястье, пытаясь ослабить хватку.

– Расскажи, что произошло, – повторяет Бирк. – Почему он лежит на полу? – кивает на Кристиана Вестерберга.

– Потому что он чертов предатель.

– Что же он такого сделал? – спашиваю я.

Мужчина замирает, поднимает бровь. Потом направляет револьвер на меня. У меня перехватывает дыхание.

– Это не я, – говорит мужчина. – Он сам застрелился.

– Почему он сделал это? – спрашивает Бирк.

– Заткни пасть! – снова кричит мужчина и переводит оружие на него.

– Ну и что мы теперь будем делать? – спрашивает Габриэль. – Как ты думаешь?

– Убирайтесь отсюда, – шипит мужчина.

– Но мы не можем, – отвечает Бирк. – Как мы уйдем без Ирис?

Тот трясет головой.

– Отпусти ее, – говорит Бирк. – И мы уйдем, обещаю.

– Вы будете стрелять.

– Нет.

Мужчина переводит взгляд то на меня, то на Бирка, словно пытается определить, кто из нас слабее. Кто будет дольше колебаться, прежде чем пристрелит его?

– Мы не будем…

Я обрываю фразу на полуслове, потому что Ирис начинает крутить головой и еще больше вжимается головой в его плечо. Она тянется губами к его шее. Я вижу, как ее зубы впиваются в мочку его уха.

Мужчина мотает головой, шипит, сжав челюсти. Но револьвер по-прежнему взведен. Его лицо становится мертвенно-белым, потом наливается кровью. Он задыхается от напряжения, отчаянно пытаясь сохранить над собой контроль.

Но кровь потоком течет ему в рот, бежит по подбородку и шее. Мужчина опускает взгляд на Ирис, собирается с последними силами. Потом сжимает левую руку в кулак и бьет Ирис по тому месту, где в нее попала пуля. Он обрушивает кулак с размаха, а затем давит на рану. Ирис вздрагивает всем телом, как будто от электрического разряда, стонет, не разжимая зубов. Мужчина ударяет еще раз, потом еще… Ирис стонет, третий удар лишает ее сил, и она отпускает его ухо. Выплевывает на пол кусочек его кожи в сгустке крови. Кричит.

– Назад, – шипит он. – Назад, к выходу…

– Что ты собираешься делать? – спрашивает Бирк.

– Назад…

– Мы отойдем; ты только скажи, что собираешься делать, – повторяет Бирк. – Нам не нужны сюрпризы.

– Я выйду.

– Что, на улицу?

– Да.

– В такую погоду? – Голос Бирка срывается. – Подумай хорошенько…

– Назад…

Теперь он кричит, изо рта тянется струйка слюны. Ирис висит в его объятьях, совсем ослабевшая, прислонив голову к его плечу. В волосах у нее кровь.

Мы отступаем на шаг назад, он делает три шага вперед. Обходит кровать и оказывается так близко от нас, что я могу разглядеть цвет его глаз. Мы с Бирком продолжаем пятиться. Выходим в гостиную, где лежит тело Кристиана Вестерберга. Его грудь усыпана осколками выбитого ветром стекла. В окружающем голову кровавом нимбе также блестят осколки.

Идущий впереди нас мужчина избегает смотреть на тело, и я почти физически ощущаю его напряжение.

– Спиной к телевизору… – командует он. – Спиной к телевизору…

Я поворачиваюсь, под ногами трещит стекло. Только сейчас начинаю чувствовать гуляющий по комнате ледяной ветер. Мужчина медленно отступает, толкая перед собой Ирис. Револьвер смотрит попеременно то на меня, то на Бирка.

– На чем вы сюда приехали? – спрашивает он. – Что за машина?

Второй вопрос мужчина почти выкрикивает, но мы медлим. Солгать или сказать правду в такой ситуации одинаково невозможно. Мы приехали сюда на машине Ирис, и это дает ему реальный шанс. Это вселит в него надежду, а значит, придаст смелости. Но как солгать вооруженному преступнику, который, помимо прочего, прикрывается заложницей, как щитом?

– «Вольво», – отвечает Бирк. – Номер VEM триста двадцать семь.

– Ключи… – Он протягивает руку.

– Мы не можем дать тебе их, – говорю я.

Дуло револьвера скользит к виску Ирис.

– Я прострелю ей голову.

Я встречаю ее взгляд.

– Дай ему ключи, – говорю я Ирис.

Ее лоб блестит. Белки глаз воспалены. Голова трясется.

Мужчина снова опускает на нее глаза, накрывает ладонью пулевое отверстие в рукаве ее пальто и сует в него палец.

Ирис хрипит. Ее глаза округляются, словно бы в удивлении, а левая рука судорожно нащупывает его запястье. Но она не в силах справиться с ним. Единственное, что ей остается, – по возможности контролировать дыхание. И Ирис с жадностью, как в приступе астмы, глотает воздух.

– Дай мне их! – кричит мужчина.

Она отнимает от него руку, шарит в кармане пальто и вытаскивает ключи. Мужчина берет их и продолжает движение к выходу, толкая Ирис перед собой. Затем останавливается, будто прислушивается к чему-то. Сквозь рев ветра пробивается песенка Джуди Гарланд про «маленькое Рождество».


В прихожей дверь на лестничную площадку открыта.

– Там есть кто-то еще? – спрашивает он. И повторяет, приставив пистолет к виску Ирис: – Там есть кто-то еще? Отвечайте!

– Нет, – говорю я.

Голос Джуди Гарланд звенит, как рождественские колокольчики.

* * *

Мужчина выходит в прихожую, поворачивается к нам, пятится… Шаг, еще шаг, потом еще… Ноги Ирис волочатся по полу. До входной двери остается совсем немного.

На мгновенье он пропадает из вида и появляется уже за порогом. За его спиной мелькает знакомая фигура. Длинные костлявые пальцы сжимают рукоять пистолета той же марки, что и в моей руке.

– Микаэль, – говорит Гофман, приставив оружие к затылку мужчины. – Рад, что мы снова встретились.

Тот меняется в лице: взгляд гаснет, становится пустым и угрюмым. Из тела словно выпускают воздух, и оно делается безжизненным, как тряпичная кукла. Все кончено. Когда Гофман забирает у него револьвер, Микаэль повинуется почти механически. Но при этом явно не без облегчения.

Он выпускает из рук Ирис, и она падает на пол. Бирк тут же срывается с места и склоняется над ней. Я стою в куче осколков, опустив пистолет и почти касаясь носком ботинка головы Кристиана Вестерберга, на губах которого видны следы пороха. Из отверстия в затылке вытекает кровь.

Между тем Микаэль лежит на животе на лестничной площадке, и Гофман застегивает на нем наручники. Микаэль тяжело дышит и моргает, и это всё.

* * *

Далеко впереди нас мелькают голубые огни «Скорой», увозящей Ирис в больницу в Сёдере. Я провожаю их глазами, устроившись на переднем пассажирском сиденье машины Гофмана. Позади меня сидит человек в наручниках, по бокам от него – Бирк и Дюреллиус, штатный полицейского из сёдерского участка. Дюреллиус оказался первым полицейским, которого удалось застать на месте. Ему пришлось совершить пешую прогулку от самого Рогсведа, что в такую погоду равнозначно подвигу. Вряд ли до сих пор ему приходилось иметь дело с преступниками, уличенными в чем-то более серьезном, чем ограбление уличного бутика. Тем более восхищает его невозмутимость.

Нас окружает конвой полицейских машин, одна впереди и две сзади, – как будто мы везем члена государственного совета. Сам виновник торжества уронил голову на грудь, пистолет Бирка упирается ему в ребра.

– Как себя чувствуешь, Микаэль? – спрашивает Гофман.

– Мое ухо… – стонет тот.

– Ничего, подлечим, – успокаивает его Гофман. – В конце концов, это всего лишь мочка… А кровотечение уже остановили.

Похоже, Микаэлю и в самом деле нужно в постель. Он бледен, но после убийства партийного лидера люди обычно выглядят намного хуже.

– Она что, действительно откусила ему мочку?

– Да, – отвечает на мой вопрос Бирк.

У Гофмана под пальто темно-серый костюм и белая рубашка с черным галстуком. Правда, волосы взъерошены, а не тщательно уложены, как обычно. За окнами свистит ветер, как будто мы сидим в салоне идущего на посадку аэроплана. И от этого мне плохеет еще больше.

– Как он там, кто-нибудь знает? – спрашиваю я. – Он жив?

– Его все еще оперируют, – отвечает Гофман, поднимая глаза к зеркальцу заднего вида. – Надеюсь, ты не очень расстроишься, если он выживет? – Это к Микаэлю.

Тот как будто его не слышит. Он вообще не обязан отвечать на наши вопросы, кроме тех, что касаются его имени и персонального номера. Хотя и в дальнейшем мы вряд ли узнаем обо всем этом больше, чем знаем сейчас.

– Кейсер, – говорит Гофман. – Странная фамилия. Ты не турок?

– Голландская, – объясняет Микаэль. – И она означает «император».

Он замолкает.

* * *

Поздно вечером я сижу в кабинете Бирка перед экраном телевизора. Мы ждем сообщений из Каролинской больницы о состоянии партийного лидера, но их нет, и я спрашиваю себя, что бы это значило.

Когда приедешь домой? – спрашивает Сэм в эсэмэске.

Скоро.

Я уже ложусь.

Постараюсь не разбудить тебя.

В интернете на «правых» блоках и форумах у Кейсера обнаруживается много единомышленников. Скрипшоты страниц с их выступлениями публикуются в центральных газетах, мелькают в новостных программах по телевизору.

– А ведь ты мог умереть, – говорю я Бирку. – Возле дома Вестерберга, когда с крыши свалилась плита.

– Ах, это… – Он морщит лоб, как будто напрягая память. – Да, мне повезло.

– Повезло, что рядом оказалась Ирис, – уточняю я.

Бирк не отвечает, смотрит на экран. Потом выходит из комнаты, я остаюсь. На часах десять, потом пятнадцать минут одиннадцатого… Габриэля все нет.

Партийного лидера только что прооперировали. Он был в сознании, когда поступил в Каролинскую больницу, но отключился перед тем, как ему сделали анестизию. Политик потерял много крови, как до, так и после операции, и все-таки не так много, как могло бы быть, если б ему повезло чуть меньше. В настоящий момент трудно что-либо прогнозировать, но медики считают, что операция прошла успешно.

Я выслушиваю последние известия затаив дыхание и сжимая в ладони тубус с «Халсионом».

Выхожу в коридор поделиться новостями с Бирком, но его нигде нет.

– Уехал буквально только что, – сообщает помощник полицейского, не сводя глаз с такого же телевизионного экрана в буфетной комнате.

– Куда же? – недоумеваю я.

– Сказал, ему нужно в Сёдер, в больницу. – Помощник смеется. – Это в такую-то погоду… вот болван…

22/12

Ветер все еще воет за окнами квартиры на Чапмансгатан, но это пустяки в сравнении с тем, что было вчера, когда я возвращался домой с участка.

Только сейчас я имею возможность по-настоящему оценить разрушительные последствия «Эдит». По обочинам улицы грудами лежит разбитая черепица. В полусотне метров от каменной плиты валяется, как видно, вырванная из-под нее ветром, потрепанная бумажная коробка. Она хрустит, будто сминаемая невидимой рукой, и летит дальше. С домов по другую сторону улицы сорваны вывески и фасадные панели. За стеклянными стенами магазинов – унылое запустение.

Я возвращаюсь в постель, где еще дремлет Сэм. Она спала, когда я вернулся, и мне не хотелось ее будить.

Я наклоняюсь к ней:

– Мне пора.

– Сегодня воскресенье, – отвечает она. – Или сейчас еще суббота?

– Нет, воскресенье. – Я целую ее в лоб. – Но сегодня у стокгольмской полиции рабочий день.

– Вы взяли его? – спрашивает она.

– Да.

Сэм открывает глаза, моргает.

– С тобой всё в порядке?

– Все хорошо, – отвечаю. – Ни царапины.

– Ты звонил своим?

– Зачем?

Я не понимаю, что она имеет в виду.

– Узнать, как они пережили шторм.

– А, вот что… Нет, пока не звонил, но обязательно сделаю это.

Сэм зевает, проводит пальцами по щетине на моей щеке.

– Тебе пора побриться.

– Я знаю.

Целую ее и лишь потом поднимаюсь с кровати.

– Ты будешь здесь, когда я вернусь?

Она поднимается на локте.

– А ты хотел бы этого?

Я отвечаю не сразу.

– Да.

Сэм слабо улыбается. Не думаю, что она заметила мои минутные колебания. Я спрашиваю ее, выдержим ли мы на этот раз, справимся ли.

– Посмотрим, – отвечает Сэм.

23/12

Я уединился в своем кабинете, но не раньше, чем стянул радиоприемник в соседней комнате.

…some day soon, we all will be together, if the fates allow[62].

Есть ли на свете что-нибудь более безнадежное, чем рождественские песни?

Пошли считаные минуты с того момента, как «Шведское сопротивление» во главе с Йенсом Мальмом заморозило комментирование деяния Микаэля Кейсера на интернет-форумах. А час назад «Шведские демократы» объявили во всеуслышание, что самочувствие их лидера можно назвать удовлетворительным, выразили надежду, что случившееся не повлечет за собой дальнейшего кровопролития, и пожелали соотечественникам счастливого и мирного Рождества.

Вечеринка в отделе начнется через час, но коллеги уже празднуют. Судя по крикам за стенкой, игра «Узнай шалуна» идет полным ходом. На экран проецируются фотографии преступников, давнишних и совсем свежих, и тот, кто первый успеет выкрикнуть правильное имя – для чего, помимо прочего, нужно, чтобы тебя услышали, – получает стокроновую купюру.

За противоположной стенкой с кем-то разговаривает Олауссон.

– Просто уму непостижимо, как он выжил, – распаляется он.

Его собеседник соглашается.

– В жизни не голосовал за них, – продолжает Олауссон. – Но на этот раз он сказал много такого, с чем я могу только согласиться. Ты ведь слышал его речь на вокзале? Что и говорить, на этом деле они заработали много очков.

Собеседник Олауссона опять говорит «да», а я думаю об одиноком исследователе Томасе Хебере. Все больше склоняюсь к тому, что он погиб вместо Лизы Сведберг. Каждого из нас кто-нибудь да оплачет, и я спрашиваю себя, чем сейчас заняты родители Хебера. И еще думаю о Йоне Тюрелле, следит ли он за развитием событий по телевизору. Где были его родители, когда бушевала «Эдит»? Пересидели ли они ее в квартире на Дёбельнсгатан или буря застала их где-нибудь в дороге? Я уже взялся было за телефон, с тем чтобы удостовериться, что с мальчиком всё в порядке, но что-то остановило меня.

Вместо этого в голову мне полезли разные вопросы, которые так и остались без ответа. Большинство из них не имели никакого значения, тем не менее почему-то мешали мне двигаться дальше. Почему Лиза Сведберг спала на диване, в то время как в ее распоряжении была кровать? Возможно, Бирк прав: ей так больше нравилось.

Много еще зияло белых пятен и черных дыр, как оно обычно и бывает в полицейском расследовании. Прошлое – это прошлое, историю никогда не удается реконструировать до мельчайших деталей.

Я спрашиваю себя, чем закончился рождественский ролик со спящим гномом и тремя детьми. Что у ним там в конечном итоге вышло? Может, завтра мне наконец удастся посмотреть последнюю часть в компании Сэм?

* * *

В дверь стучат, это Чарльз Левин. Понимаю, что «ментор» в данном случае – неправильное слово, но я просто не представляю себе, как могу назвать его иначе.

Он похудел и от этого как будто стал выше ростом. Лысина, обычно блестящая, покрылась ежиком двух-трехдневной щетины, а очки в черной оправе съехали на изогнутый крючком нос. Левин остановился в дверях, держа шляпу в руках. Его теплое пальто расстегнуто, а взгляд устремлен на стул для посетителей.

– На нем можно сидеть?

– Рискни.

Левин закрывает за собой дверь, кряхтя, устравиается на стуле.

– Да… этот бедняга… Он одряхлел, пожалуй, еще больше, чем я.

Я прикручиваю радио. Уже осенью мы общались с Левиным от случая к случаю. Он редко когда отвечал мне по телефону – вероятно, только когда ленился предварительно проверить, кто звонит. Мы стали видеться время от времени, после того как я вернулся на службу, а он получил место в нашем отделе. Здоровались, встречаясь в коридоре или буфете, но не более.

Наши отношения вечно окружало целое облако тайн и недомолвок. К примеру, я слышал, что получил место в группе международных расследований искючительно благодаря Левину, который был вынужден пойти на этот шаг под чьим-то давлением сверху. И тому, кто на него надавил, было известно нечто такое из прошлого Чарльза, о чем больше не знал никто. Кроме того, Грим говорил, что Левин навещает кого-то в клинике Святого Георгия, и я понятия не имею, что бы это могло значить.

Вполне возможно, что ничего. Не исключено, что виной всему мое больное воображение и все эти тайны не стоят выеденного яйца. Так, по крайней мере, мне показалось, когда Левин постучал в дверь моего кабинета в тот декабрьский вечер накануне Рождества.

– Ты пришел проверить мой стул? – спрашиваю я.

– Нет… Нет, не за этим, – добавляет он после недолгой паузы. – Я слышал, твой первый месяц на службе прошел спокойно.

– Совершенно спокойно, – подтверждаю я. – Никаких заслуживающих упоминания происшествий.

Он хихикает. Потом осторожно меняет положение на стуле, спинка скрипит.

– Все-таки это страшно, – говорит он. – Ты не находишь?

– Ты о Кейсере?

– Да. Уж слишком невинными предстают после всего этого «Шведские демократы» в глазах общественности. «Мэйнстрим» – кажется, так это называется.

– Это так. Даже чертов прокурор Олауссон признает, что на этом деле они заработали много очков. Я тут подслушал…

– Олауссон? Он что, прямо так и сказал?

– Да.

– Значит, и он тоже… – Левин как будто о чем-то задумался, и некоторое время оба мы молчали. – Ну, Гофман, конечно, опаздывает, как и положено важному гостю.

– Вы с ним знакомы?

– И довольно близко. Я как-нибудь расскажу тебе при случае…

Между нами воцаряется слишком напряженное молчание.

– Правда, что ты навещал кого-то в клинике Святого Георгия? – спрашиваю я.

Левина, похоже, не слишком смущает мой вопрос. Его руки со сложенными в замок пальцами покоятся на коленях.

– Да, это правда, – говорит он. – Весной я выхожу на пенсию, как ты знаешь; другими словами, приступаю к написанию мемуаров. В моем распоряжении полгода, чтобы дособрать необходимый материал. Последнее время я стараюсь посвящать этому любую свободную минутку, но их – в смысле минуток – выпадает не так много. Поэтому я не особенно продвинулся. Мои визиты в клинику связаны с одним расследованием, которое я так и не довел до конца, но которому надеюсь отвести место в будущей книге. Один из его героев лечится в Святом Георгии… Голова соображает все хуже, как ты понимаешь, и иногда возникает необходимость кое-что перепроверить.

Я вглядываюсь в его лицо. Когда человек лжет, вокруг глаз напрягаются мускулы, я знаю какие. Но Левин улыбается, как будто специально для того, чтобы сгладить этот эффект. Поэтому он и пришел сюда, догадываюсь я. Что ж, на его месте я тоже не стал бы доверять Гриму. Левин просто-напросто решил проверить, что я знаю и что собираюсь делать. Если вообще что-то собираюсь, конечно.

– Если это так, – возражаю я, – зачем тебе понадобилось делать из своего визита тайну?

– Потому что речь идет об убийстве, – отвечает он. – Причем о жестоком убийстве, которое никогда не будет расследовано до конца, потому что все сроки давным-давно вышли. Я не хочу обнадеживать заинтересованных лиц понапрасну, понимаешь? Такие вещи ведь рано или поздно все равно выходят наружу. Если родственники убитого узнают, что я навещал в клинике этого человека…

Что ж, вполне похоже на правду. Я откашливаюсь.

– Где ты собираешься встречать Рождество, Лео?

– Дома, с Сэм… а потом поеду в Салем к родителям. А что?

– Просто спрашиваю. – Он взмахивает рукой. – Я забочусь о тебе, Лео.

– Правда?

– Конечно.

Он меняется в лице. Я складываю руки перед грудью, смотрю на него. Чувствую себя ребенком и задаюсь вопросом, видит ли меня таковым Левин.

– Однако, – продолжает тот, – с некоторых пор мы с тобой перестали общаться. Это началось уже в мае. Тем не менее я никогда не оставлял тебя своими заботами.

– Но разве это не ты воздвиг стену между нами? – удивляюсь я. – Это ты первый стал избегать меня, особенно после того, как рассказал правду о Готланде. Здорово ты тогда выкрутился, нечего сказать… Чертова бумажка? Мог бы сказать мне – по крайней мере, проявить минимум уважения.

– Понимаю, что ты возбужден, Лео, но…

– Я не возбужден, я взбешен.

– Мне жаль, что вышло так, как вышло, но я был вынужден… Я просто не мог открыть тебе того, о чем ты спрашивал, когда звонил мне.

– Кто же тебе мешал? И главное, чем он так зацепил тебя?

Левин рассеянно улыбается.

– Я не могу сказать тебе этого.

– Почему?

– Потому что не могу.

Я помню тот клочок бумаги, исписанный его почерком, – таким изящным, что тяжесть слов становилась почти неощутимой. Я так много ее перечитывал, что почти выучил наизусть.


Я рад быть рядом с тобой, слышать твое дыхание, знать, что ты жив. Я тоже жив, что почти удивительно после того, что произошло на Готланде и что больше касается меня, чем тебя.

Я получил недвусмысленное распоряжение начальства разместить тебя в нашем подразделении. Это решение принималось не наобум, они хорошо тебя проверили и предусмотрели все возможные последствия. Бумага изобиловала разными оговорками в сослагательном наклонении. Что делать? Все они параноики. Меня они шантажировали моим прошлым.

Прости, большего я открыть тебе пока не могу.

Твой Чарльз.


– Что это было за «распоряжение»? – спрашиваю я. – Могу я взглянуть на бумагу, по крайней мере?

– Не строй из себя идиота, Лео, – говорит он. – Разумеется, оно было тут же уничтожено, как это делается со всеми важными распоряжениями.

– И кто же его уничтожил?

– Я, разумеется.

Открываю рот, но сказать мне на это нечего. Я беззащитен и прекрасно осознаю это.

Левин поднимается со стула, достает из внутреннего кармана пиджака коричневый конверт и кладет на стол.

– Собственно, я только хотел пожелать тебе счастливого Рождества и преподнести маленький подарок. Надеюсь, он понравится тебе.

Беру конверт, взвешиваю его на ладони.

– Что там?

– Единственный уцелевший экземпляр. – Левин надевает шляпу. – Жаль, но мне пора идти. Один хороший друг пригласил меня на обед в «Опера».

– О’кей.

– А что ты хотел получить в подарок на Рождество? – спрашивает Левин, поправляя шляпу.

– Кофеварку. А ты?

К чему этот вопрос? Я ведь ничего не собирался ему дарить. Или нет… Если б на свете существовала сыворотка правды, я раздобыл бы пару доз специально для Левина.

– Мне давно уже ничего не нужно.

Он произносит это без намека на сожаление и кладет ладонь на дверную ручку.

– Надеюсь, кто-нибудь подарит тебе кофеварку, ты ее заслужил… – Он медлит у двери. – Кстати, как у вас с Сэм? Всё в порядке?

– Да, – отвечаю я.

Левин улыбается.

– А я заметил. Ты похож на человека, у которого наконец появился дом.

На этот раз он, похоже, сказал правду, но я молчу.

– Счастливого Рождества, Лео, – говорит Левин.

– Счастливого Рождества.

Мой «ментор» исчезает за дверью. Интересно, когда мы с ним увидимся в следующий раз? Звуки праздника за стенкой сначала усиливаются, а затем стихают.

Я открываю конверт. В нем оказывается тоненькая книжка – роман некоего Л.П. Карлссона, изданный в 1901 году. Светло-бежевый переплет потрепан, но черные буквы заглавия не повреждены: «Падший детектив». Я усаживаюсь за стол и встаю из-за него не раньше, чем прочитываю роман от корки до корки. После чего выхожу из кабинета, запираю дверь и достаю из кармана тубус «Халсиона».

24/12

Половина седьмого вечера. Город затих в предвкушении Рождества, и только я один пребываю в странном возбуждении. Я только что выехал из Салема и направляюсь на станцию в Рённинге, чтобы сесть на электричку. Я одинок, как и прежде. Если мне и удалось почувствовать себя участником большого общего праздника, то лишь на короткое время.

Сегодня сплю у мамы, – написала Сэм в текстовом сообщении.

Увидимся завтра? – спрашиваю я.

Да, – приходит ответ. И несколько секунд спустя следующее: – Я люблю тебя.

Я жду поезда.

* * *

Из Салема я возвращаюсь туда, где и в самом деле чувствую себя дома. Не знаю, зачем я здесь, но точно явился сюда ради себя самого, а не кого-либо другого.

Меня встречают улыбкой:

– С Рождеством, Лео.

Я расстегиваю пальто, сажусь за стол, за которым успел провести столько часов. Трудно сказать, что я в этот момент чувствую. Быть может, я несколько озлоблен оттого, что не мог сюда не приехать. С другой стороны, только в этой комнате я и могу быть самим собой в полной мере, и от этого на душе становится легче.

Я выкладываю на стол мобильник, который обещал ему подарить.

– С Рождеством, Грим.

Авторская Благодарность

Спасибо издательству «Пиратфёрлагет» за неиссякаемую веру в меня и в Лео. Без вас эта книга навсегда осталась бы невоплощенной идеей. Отдельная благодарность моим редакторам Софии и Анне.

Спасибо Марии, Анне, Марку и их коллегам из агентства «Понтас-агенси», которые сделали все для того, чтобы мой труд дошел до читателей. Мне и не снилась такая широкая аудитория.

Спасибо Лейфу за внимание к моему творчеству и умные мысли. За потраченное время, советы и замечания по поводу того, что хорошо, а что надо бы улучшить. Я (почти) всегда слушал тебя.

Спасибо Йосте, Асте и Кристине. Спасибо маме, папе, младшему брату, а также Карлу, Мартину и Тобиасу. И, конечно, Меле – за ум и проницательность, как в малом, так и в большом, не говоря о том, что между ними; за юмор, любовь и душевную теплоту. Без тебя я был бы не только худшим писателем, но и никудышным человеком.

Я люблю тебя.

Кристоффер.

Хагсэтра, 2014.

В первый день нашего солнечного лета

Примечания

1

Кто бродит вокруг этой особенной ночью (из песенки о Санта-Клаусе, англ.).

2

Вот бы каждый день был Рождеством (англ.).

3

Не могу думать ни о чем, о чем можно было бы думать (англ.).

4

Центральные районы Стокгольма.

5

Здесь и далее: о событиях недавнего прошлого Лео рассказывается в романе К. Карлссона «Невидимка из Салема».

6

«Собрил» – в Швеции торговая марка оксазепама – препарата, назначаемого при неврозах.

7

«Вот бы смеху было, если б это видел папа» (англ.) – строка из песни «Я видела, как мама целовала Санта-Клауса» американской певицы Джессики Симпсон.

8

Праздник святой Лючии (Люции) отмечается в Швеции 13 декабря.

9

Дебютный альбом группы «Скрюдрайвер» (1977).

10

«Я так счастлив, потому что сегодня нашел друзей. Они у меня в голове…» (англ.)

11

«И, возможно, есть и моя вина в том, что я слышал…» (англ.)

12

Строчка из известной песни шведской поп-группы «Кент», стихи и музыка Иоакима Берга.

13

1488 – кодовый лозунг (подчас также употребляющийся в качестве приветствия или подписи) у белых расистов. Числа 14 и 88 представляют собой закодированные высказывания Адольфа Гитлера и американского расиста Дэвида Лейна.

14

Традиционная процессия на праздник святой Лючии, во главе которой идет девушка с короной из зажженных свечей.

15

СЭПО (шв. Säkerhetspolisen) – служба государственной безопасности Швеции.

16

«Социологическое изучение общественных движений: отторжение, статус, общество» (англ.).

17

Карл XII (1682–1718) – король Швеции в 1697–1718 гг., полководец, известный громкими военными кампаниями в Европе и мечтавший сделать Швецию основной политической силой в регионе.

18

Салем – пригород Стокгольма, имеющий репутацию неблагополучного и криминогенного, прибежища экстремизма и неонацизма.

19

Даниэль Вретстрём (1983–2000) – шведский нацист, барабанщик группы «Белый легион»; был убит группой мигрантов в Стокгольме, в районе Салем.

20

Андерс Беринг Брейвик (р. 1979) – норвежский националист, организатор и исполнитель взрыва в центре Осло и нападения на молодежный лагерь правящей Норвежской рабочей партии, располагавшийся на о. Утёйа. В результате терактов погибли 77 человек и 151 получил ранения.

21

Поле (шв.).

22

Возможно, от шв. loggbok – «вахтенный журнал».

23

Королевские военно-воздушные силы (англ.).

24

Я бы променяла своего парня на настоящую демократию (англ.).

25

«Город, полный героев и злодеев» (англ.) – строка из песни американской рок-группы «Бич бойз».

26

«Если тебе некуда идти, пусть падает снег…» (англ.) – слова песни из репертуара Фрэнка Синатры.

27

«Сюстембулагет» – сеть алкогольных магазинов в Швеции.

28

«Иногда я чувствую печаль…» – строка из песни группы «Бич бойз».

29

Деньги – это король (англ.).

30

Кто это с длинной белой бородой? Кто бродит этой особенной ночью? (англ.)

31

«…и куда бы ты ни пошел, все начинает выглядеть по-рождественски…» (англ.)

32

Буквы V и S – сокращения слов Vitt и Svart – по-шведски «Черное» и «Белое».

33

ПА-системы (Паблик-адрес-системы) – звуковое оборудование, предназначенное для трансляции музыки и голоса в общественных местах: на площадях, в залах и т. п.

34

Песня Адриана Люкса (р. 1986) – шведского певца и музыкального продюсера.

35

BSS (шв. Bevara Sverige Svenskt – «Сохрани Швецию шведской»), NSf (шв. National Front – «Национальный шведский фронт) – националистические организации.

36

«Дом для народа» (шв. Folkshemmet) – лозунг Социал-демократической партии Швеции.

37

«Вначале она выглядела прекрасно, но когда уходила, напоминала призрак…» (англ.).

38

«Эрикссон-Глоб» – крупнейшее сферическое сооружение в мире, место проведения концертов и спортивных мероприятий.

39

«Мы планируем маршрут, которым отправимся в самое ближайшее время. Мы уедем на все лето» (англ.).

40

«Я наблюдал за тобой, стоя на берегу океана» (англ.); строка из песни группы «Бич бойз».

41

Любишь ли ты меня? Ты, девушка-сёрферша? (англ.)

42

«Я пробыл в этом городке так долго, что, вернувшись в город, почувствал себя одиноким, пропащим и чужим…» (англ.); строка из песни группы «Бич бойз».

43

Это история моей жизни, с героями и злодеями (англ.).

44

Как призрак (англ.).

45

«Сделайте что-нибудь волшебное, чтобы мир узнал, что вы тут были» (англ.).

46

От шв. «blixt» – «молния».

47

«Маленький барабанщик» – американская рождественская песня на стихи Кэтрин Дэвис.

48

Хитклифф Эндрю (Хит) Леджер (1979–2008, Нью-Йорк) – популярный австралийский актер; умер от передозировки разнообразных наркотических препаратов.

49

Американская рок-группа, известная своими левополитическими взглядами.

50

День смерти Густава Адольфа II.

51

VAM (шв. vitt ariskt Motstånd – «белое арийское сопротивление») – националистическая группировка.

52

«Ангелы ада» – американская сеть мотоклубов, имеющая филиалы во многих странах. Как организация, характеризуется противоправной деятельностью (торговля оружием, наркотиками, рэкет и т. п.).

53

«Ультима туле» – шведская рок-группа, известная своими левыми политическими взглядами.

54

«Орел летает в пятницу, а в субботу я выхожу и играю…» (англ.); строчка из песни Би Би Кинга, американского блюзового гитариста и певца.

55

«Он знает, хорошим ты был или плохим; так будь же хорошим, ради бога» (англ.); строчка из рождественской песни «Санта-Клаус приходит в город».

56

Роллатор – ходунки на колесах.

57

Эта и предыдущая – строчки из песни «Такое веселое Рождество» англо-ирландской группы «Погс».

58

«Когда-нибудь вскоре мы снова будем вместе» (англ.); строчка из песни «Маленькое Рождество», ставшей известной благодаря фильму «Встреть меня в Сент-Луисе», где ее исполнила Джуди Гарланд.

59

Первые буквы от «Sveriges järnvägar» – «Шведские железные дороги».

60

«Прекрасное место, мы счастливы сегодня, отправляясь в чудесную зимнюю страну» (англ.).

61

«Стоит ждать круглый год напролет, чтобы сделать счастливым кого-нибудь вроде тебя» (англ.); песня из «Рождественского альбома» группы «Бич бойз».

62

«Однажды и очень скоро мы снова будем вместе, если позволит судьба» (англ.); строчка из рождественской песни в исполнении Джуди Гарланд из кинофильма «Встреть меня в Сент-Луисе».


home | my bookshelf | | Смерть перед Рождеством |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу