Book: Избранник Небес



Избранник Небес
Избранник Небес

Алек Кадеш

Избранник Небес

Посвящается Леониду Ефимовичу Вальдману, Эдуарду Ефимовичу Месежникову, Юлии Сергеевне Давыдовой

Книга первая

Избранник Небес

Глава I

Демоны в синагоге[1]

/1226.05.26/19:15/

Толедо

Удивительный сон оставил после себя необъяснимое чувство тревоги. Не было необходимости напрягать память, чтобы прокрутить его заново в голове. Яркое красочное ночное видение, четко отпечатавшееся в коре головного мозга, само по себе, без усилий всплывало перед мысленным взором. Оно скорее походило на мистический триллер с элементами фильма ужасов, чем на обычный калейдоскоп коротких разрозненных сновидений.

36-летний доктор теологии Шон Майлз, все еще находясь под впечатлением ночного кошмара, чувствовал себя разбитым и уставшим. Где-то за открытым окном выла сирена полицейской машины, разрывая нежную девственность раннего июльского утра серой мирской суетой. Стрелки часов упрямо приближались к половине восьмого утра. Вставать, как всегда, не хотелось. Доктор Майлз не любил вставать рано, так как работал, как правило, до трех-четырех часов ночи. Часто он засыпал прямо в кресле, обложившись со всех сторон книгами по теологии и мистике. И как только глубоко за полночь Шон начинал тихо похрапывать, склонив голову, старая любимая персидская кошка Шила каждый раз будила его легким покусыванием за мочку уха.

Вот и в эту ночь после тяжелого, загруженного лекциями дня в университете Торонто, Майлз пытался бороться со сном, но, несмотря на все усилия, глаза слипались сами по себе, а голова упрямо клонилась вниз. Утомленный мозг отказывался воспринимать бредовые идеи современных авторов, пытающихся объяснить читателям, что такое Каббала, и какую сумму денег следует перевести на счет, чтобы удостоиться чести быть допущенным к их маловразумительным семинарам. После выборочного прочтения пары десятков страниц Шон сразу же определил, у кого из средневековых авторов новоиспеченный мистик позаимствовал материал и, потеряв всякий интерес к дальнейшему изучению околонаучной чепухи, добрался на автопилоте до кровати. Он закрыл глаза и уже через минуту, не успев до конца прочитать шепотом молитву, провалился в глубокий сон.

Сквозь пелену тумана начали постепенно вырисовываться четкие образы людей в дорогих одеждах из парчи и бархата, с обшитыми мехом воротниками. Это были знатные представители еврейской общины, которые своим умом, талантом и деньгами умудрялись сохранять шаткое равновесие между воинствующими христианами и созидательными арабами, принесшими на Пиренейский полуостров высокую культуру и науку. Благоухающая ароматными маслами прилизанная знать, находящаяся в первых рядах главной синагоги Толедо,[2] сильно контрастировала с простолюдинами, одетыми в короткие кожаные камзолы и панталоны преимущественно черного цвета. Шон подметил, что отличительные особенности сословий не ограничивались одной лишь разницей в одежде и внешнем виде. В то время, как аристократы, подчеркивая свои древние иудейские корни, вежливо шептались между собой на иврите, которым пользовались только раввины для чтения молитвенных текстов и Торы, основная масса прихожан возбужденно о чем-то спорила на сефардском диалекте,[3] временами переходя на арабский.[4]

От постепенно нарастающего напряжения в молитвенном зале, внутреннее убранство которого было выполнено в мавританском стиле, огни меноры тревожно колыхались. Возле Арона-кодеша[5] стояли три раввина. Они были удивлены вульгарным поведением простолюдинов и даже некоторых влиятельных членов местной общины, открыто поддержавших их. Страсти понемногу разгорались. Чрезмерно активная жестикуляция, побагровевшие лица и непривычно повышенная интонация голоса спорящих прихожан смутили главного раввина, убеленного сединою 70-летнего Элазара Толедано.[6] На его отмеченном печатью мудрости лице от волнения выступили красные пятна.

Из разных концов зала все громче раздавались возмущенные возгласы:

— Христиане хотят заставить нас отречься от веры наших праотцов, а вы делаете вид, что ничего не происходит! Снимите же, наконец, пелену со своих глаз и оглянитесь вокруг!

— Что случилось с Толедо? Куда подевалась веротерпимость?

— Мы стали бояться выпускать своих детей на улицу! Эти христианские байстрюки бросают в них камнями. Вчера они попали сыну аптекаря в голову, и теперь мальчик лежит парализованный. Они набросились на него только потому, что аптекарь не захотел больше отпускать лекарства в долг!

— Так дальше продолжаться не может! Давайте возьмем в руки оружие и выйдем на улицы. Мы покажем этим христианам, что не позволим безнаказанно издеваться над нами, раз городские власти бездействуют! — выкрикивали зачинщики заранее спланированного бунта.

Атмосфера накалялась все сильнее, и молодой раввин Йосеф — сын покойного главного раввина — выступил вперед, решив принять нарастающую агрессию толпы на себя. Он окинул присутствующих суровым взглядом, и в зале сразу же воцарилась тишина. Прихожане побаивались его. Несмотря на молодой возраст, именно его избрал почтенный мудрец Абулафия своим преемником, передавая ему запретные знания магии Каббалы.

По рассказам старожилов, полвека тому назад Абулафия даже умертвил одного новообращенного в иудаизм из числа мусульманских фанатиков, всего лишь заглянув ему в глаза. Он наказал его за крайнюю дерзость, поскольку тот принял иудейскую веру только лишь для того, чтобы прилюдно на городской площади высмеивать законы и установления еврейских общин, намеренно выставляя их в неприглядном свете.

Знали прихожане также и то, что молодой раввин практиковал экзорцизм. Когда католические священники были бессильны, родственники одержимых в тайне от всех под покровом ночи приводили их прямо к Йосефу домой, и он изгонял бесов, читая над ними молитвы на арамейском языке. Во время проведения этих обрядов молодой раввин воскуривал высушенную смесь из сердца и печени рыбы перед одержимым. В комнате то тут, то там вспыхивал яркий огонь, но ничего не загоралось. По словам детей, подглядывавших в окна, перед тем, как исцелиться, несчастные всякий раз вели себя непристойно, бились в конвульсиях, а иногда даже зависали в воздухе, разговаривая низкими голосами демонов, от которых душа уходила в пятки.

Йосеф поднял вверх правую руку и строгим тоном обратился к притихшей общине:

— Зачем вы гневите Всевышнего? Неужели вам мало тех бед, которые уже свалились на наши головы? Или вы забыли, что сделал Господь с семействами Кораха, Датана и Авирама,[7] когда они подстрекали народ на бунт против Моше[8] и Аарона? Раскрыла земля уста свои и поглотила их семьи живьем в Преисподнюю, а затем вышел огонь с Небес и пожрал двести пятьдесят человек из людей именитых, претендовавших занять место первосвященника. На следующий же день излилась ярость Бога, и погибло от мора пятнадцать тысяч человек перед Шатром откровения!

Заметив, что его слова возымели должное действие, и люди притихли, Йосеф указал рукой на стоящих рядом с ним раввинов:

— В чем наша вина? Может быть, в том, что самые богатые и знатные из вас в погоне за привилегиями ссужали короля и его придворных золотом? Наших отцов приняли в этой стране приветливо, и никто не притеснял нас, пока мы вели себя скромно. Теперь же вы разбогатели настолько, что даже земля, на которой стоит эта синагога, была привезена на кораблях из самого Иерусалима. Своей вызывающей роскошью вы раздражаете местных феодалов. Многие из них, не желая возвращать вам долги, клевещут королю на всю общину, распространяя нелепые выдумки о том, что все наше золото от Сатана,[9] которое он дает нам в обмен на то, что мы приносим ему в жертву христианских младенцев на дьявольских мессах. Если вы и дальше будете строить себе новые дома и увеличивать количество слуг, то искушение для потомственных аристократов будет очень велико, и когда-нибудь дойдет до того, что просто нас всех выдворят из этой благодатной страны.

Известный своей алчностью хозяин ломбарда Авраам-бен-Азария, у которого был хорошо подвешен язык, с грубостью, несвойственной образованным людям своего времени, задал Йосефу встречный вопрос:

— Кто ты такой, чтобы сравнивать себя с Моше и Аароном? Из Писания мы знаем, что они любили свой народ, даже после того, как маловерные не единожды хотели побить их камнями. Как только эти великие столпы веры взывали к Богу, Он без промедления избавлял наших отцов от множественных бедствий и врагов, которые были куда могущественнее и сильнее нынешнего короля Кастилии. Всесильный являл через Моше великие чудеса, ибо милосердие Господа к Своему народу поистине безгранично. Теперь же докажите нам, что Бог Авраама, Ицхака и Яакова — Вечносущий Бог — благоволит к вам так же, как и к праотцам нашим. Пусть Он благосклонно примет ваши молитвы и избавит нашу общину от позора, притеснений и бед, которые постигли нас!

Выслушав его, раввины сразу заподозрили, что он заучил свою речь заранее, так как выпалил ее на одном дыхании, без единой ошибки.

— Он хорошо сказал! Явите нам чудо! — тут же принялись исполнять свою роль подстрекатели.

— Покажите всей общине, что Господь слышит вас!

— Явите нам чудо! — подхватили простолюдины, привыкшие из-за своего безрадостного существования поддерживать всех, кто возмущается по любому поводу, а зачастую и без повода.

— Успокойтесь, прошу вас, — пытаясь утихомирить людей, пришел на помощь Йосефу главный раввин. — Разве вам не известно, что истинная вера не нуждается ни в каких доказательствах и чудесах.

— Отбросьте прочь всякие сомнения и знайте, что Господь нас испытывает теперь так же, как испытывал наших праотцов во времена Исхода, — добавил ребе Шимон, разменявший на прошлой неделе шестой десяток лет.

— Многие из вас погрязли в сребролюбии и очень быстро очерствели сердцем, когда разбогатели. Теперь вы отнимаете у людей последнее, что у них осталось, требуя с них выплаты процентов. Хотя все вы прекрасно знаете, что по закону Торы не имеете права давать деньги в рост своим собратьям, — еще раз пристыдил Йосеф богачей, которые недовольно скривились, отмахнувшись от него, как от назойливой мухи.

Укор молодого раввина оставил неприятный осадок у ростовщика Ашер-бен-Давида, который не чувствовал за собой никакой вины, поэтому он возразил:

— Их никто не принуждал к этому, и разве это не богоугодное дело — не дать умереть семье бедняка с голоду?

— Не уклоняйтесь от требования общины и не заговаривайте нам зубы! Причем здесь проценты? — подталкивал ювелир ход событий по заранее оговоренному плану.

— Ведунья сказала, что все наши беды из-за вас, и что Господь наказывает весь народ, потому что это именно вы, раввины, прогневили Его своим невежеством, — снова взялись за свое подстрекатели, которым щедро заплатили за нагнетание страстей во время вечерней молитвы в канун субботы.

— С каких пор евреи стали ходить к гадателям, колдуньям и к заклинателям, вопрошающих мертвых? Разве не сказано в законе о таких, что следует побить их камнями, ибо кровь их на них? — попытался пристыдить зачинщиков ребе Шимон.

— Зачем вы испытываете наше терпение? Покажите всему народу, что Всевышний не отвернулся от вас, и тогда мы сразу же успокоимся! — настоял на нелепом требовании хозяин ткацких мастерских города, будучи одним из самых богатых членов общины.

После его слов раввины убедились в истинной причине сегодняшнего конфликта, который назревал давно, и это был всего лишь вопрос времени. Старейшины вышли к ним и, отойдя подальше от прихожан, начали совещаться. Они обсуждали то, о чем давно хотели поговорить, но никто из них не решался первым.

Еврейская знать, состоявшая на службе у короля Кастилии и Леона, вынуждена была перейти в христианскую веру. В случае отлучения от королевской «кормушки» им, в отличие от феодалов, которые всегда могли с легкостью перейти на службу к королю Арагона, просто некуда было податься. Никто из них не был готов покинуть «насиженные гнезда» в поисках нового пристанища для своих семей. К тому же, благодаря стараниям католической Церкви, на территории священной Римской Империи никто не оказывал радушный прием иудеям, а в Риме их уже выселили в первое гетто, принуждая по воскресеньям стоять у входа в базилики и слушать христианские проповеди. Так что Толедо пока еще оставался райским островом веротерпимости.

Знати ничего другого не оставалось, как согласиться с условием короля, который ценил их в первую очередь за то, что они легко умели делать деньги, занимаясь торговлей, ювелирным делом, врачевательством, уплачивая при этом налоги, составлявшие пятую часть от всех поступлений в казну. Светлый ум, образованность еврейской элиты, умение выкрутиться из любой ситуации без конфликтов и потерь делали их незаменимыми советниками, занимавшими высокие посты при королевском дворе. Но Фердинанду надоело вести бесконечные судебные разбирательства по ложным обвинениям доносчиков, которых по большей части содержала Католическая церковь, крайне недовольная тем, что с евреев нельзя было взимать церковную десятину.

Еврейской аристократии необходимо было как можно быстрее склонить на свою сторону раввинов и старейшин, чтобы община впоследствии не обвинила их в измене и не прокляла. Когда миньян[10] объявлял проклятие вероотступникам, то все те, на кого оно обрушивалось, в течение года умирали либо от несчастного случая, либо от рук грабителей, либо от неизвестных болезней. Такая перспектива, конечно же, пугала знать. Они хотели перейти в христианство без лишнего шума, с молчаливого согласия главного раввина и старейшин, в обмен на обещание поддерживать синагогу деньгами. Однако, пока главным раввином оставался праведник Элазар, все их намерения были попросту неосуществимы. У власть имущих толстосумов не оставалось другого выбора, кроме как поставить на эту должность своего покладистого человека.

Понимая, что нужно форсировать события, пока основная масса простолюдинов не пришла в себя от временного затмения сознания, ювелир вытер лоб белым платком, подав условный знак подстрекателям, только вчера прибывшим в город из иудейской общины Каира под видом богатых торговцев золотом и драгоценными камнями.

— Послушайте, люди, давайте выведем их на чистую воду! Почему вы должны страдать из-за их упрямства? В Каире султан относится к раввинам с большим почтением, чем к своим подданным, и если бы в наших детей там бросали на улице камнями, он бы приказал отрубить мерзавцам головы! — выкрикнул один из них заученный текст.

Озабоченное выражение лица убеленного сединою ребе Элазара сразу сменилось на встревоженное.

— Что будем делать? — как можно тише, чтобы никто, кроме раввинов и нескольких старейшин, его не услышал, спросил он.

— Я предлагаю закончить на этом службу и распустить людей по домам. Помолимся Господу, а поутру соберем всех старейшин и объявим трехдневный пост. Всевышний непременно услышит, как вопиет к нему народ, — высказал свое мнение высокий, худощавый ребе Шимон.

— О чем это вы там шепчетесь? Не теряйте попусту время и признайтесь людям, что вы так же далеки от Бога, как звезды небесные от нас! — снова выкрикнул ростовщик.

Затем, словно предугадывая итог их совещания, он добавил:

— Мы уйдем отсюда только тогда, когда выберем себе новых учителей — истинных пастырей своего народа, или докажите вы, что таковыми являетесь, укрепите нашу веру!

— Наш великий учитель Рамбам говорил, что вера должна быть основана на истине, а не на чудесных явлениях, которые могут быть обманчивыми, — ответил ему Йосеф словами Маймонида.[11]

Подстрекатели с последних рядов еще громче принялись выкрикивать незаслуженные оскорбления.

— Нет, одними уговорами нам их не успокоить, все это было заранее хорошо спланировано, — сказал Элазар уставшим и надломленным старческим голосом, оперевшись на свой посох главного раввина, украшенный золотом и драгоценными камнями.

Йосеф вспоминал все, чему обучил его Абулафия и чему обучился он сам, изучая труды иудейских и исламских мистиков, однако ничего подходящего на ум не приходило, поскольку публичная демонстрация чудес никогда не приветствовалась раввинами и мудрецами. Да и совершали их крайне редко и только с назидательной целью, а не для доказательства «приближенности» ко Всесильному. Вдруг взгляд молодого раввина остановился на сверкающем посохе. Ему пришла в голову идея, реализация которой позволила бы, на его взгляд, достойно выйти из крайне неприятной ситуации.

Стараясь не привлекать к себе внимание, он развернулся к прихожанам спиной и шепотом обратился к Элазару:

— Позвольте мне, учитель! Я сделаю так, что ваш посох расцветет так же, как и посох Аарона, и мы успокоим народ. Я прочитаю текст из книги, которую передал мне ангел, и чудо произойдет прямо на наших глазах! Разве возможно придумать для них лучшее доказательство?



Пока Элазар, не веря своим ушам, пытался определить по глазам Йосефа пьян он или курил опиум, который был популярен у арабов, Шимон осуждающе посмотрел на молодого раввина и с нескрываемой иронией в голосе сказал:

— Да он перегрелся на солнце, и это немудрено! Такой жары, как этой весною, давно уже не было.

— Если бы я не был уверен в том, что говорю, то и не открывал бы зря рот! — возразил Йосеф.

— Он просто бредит, что за чушь он несет! Все мы знаем, что посох Аарона расцвел не по воле человека, а по воле Всевышнего! Поэтому с вашим посохом ничего и не может произойти, и мы только опозоримся! — уже с нескрываемым раздражением возмутился Шимон.

Убедившись, что Йосеф находится в ясном рассудке, Элазар с облегчением вздохнул. Он хорошо знал его с детских лет и понимал, что раз великий мистик Абулафия выбрал именно его среди десятков других раввинов, чтобы передать ему тайну скрытого от всех Имени Всевышнего и вместе с ним секрет метода восхождения к Небесным Чертогам, о котором ходили легенды, — значит, он действительно обладал сверхъестественными способностями и был достоин этого. Вне всяких сомнений, Йосеф должен был стать преемником Элазара и занять должность главного раввина после его смерти. Учитывая преклонный возраст Элазара, такое решение уже было принято старейшинами, однако, в силу традиции, оно держалось в строжайшей тайне, чтобы не навлечь на кандидата беду.

— Не уверен, что понимаю смысл твоих слов. Что ты имел в виду, когда говорил об ангеле, передавшем тебе книгу? — вежливо спросил Элазар, не обращая внимания на разгоревшийся в зале спор, в который вступили старейшины с подстрекателями из Каирской общины.

Громкие голоса «приземлили» Йосефа, и только сейчас он понял, что из-за этой идеи превратить посох в дерево он действительно выглядел в глазах главного раввина человеком, потерявшим рассудок, и Элазар теперь ждал от него хоть каких-то вразумительных объяснений:

— Многие ночи напролет я пытался достичь совершенства в чтении таблиц Абулафии, составленных из комбинаций букв святых Божьих имен. И однажды у меня все получилось. Я почувствовал, как Божественный свет подхватил мой дух и начал стремительно возносить к Меркаве.[12]

— Восхождения на Небеса при жизни удостаивались лишь великие праведники. Разве может Йосеф сравниться с ними? Да он кроме как выгнать перепуганного демона из сумасшедшей старухи ничего больше и не умеет, — начал дерзить Шимон.

Молодой раввин пропустил мимо ушей язвительную реплику и продолжил свой рассказ:

— Я сделал все в точности так, как учил Абулафия, но в какой-то момент мне стало страшно, и я смутился от неописуемого величия и красоты Небесного царства. Архонты, почувствовав мой страх, хотели сбросить меня в бездонную огненную пропасть, но архангел Разиэль вовремя подхватил меня и унес в Ган Эден.[13] Там я встретил своего отца и многих праведников, которые входили в тринадцать рек Афарсемона, где Всевышний раскрывал для них тайну первозданного света.

У них были счастливые лица, а великий ребе Шимон бен Йохай[14] даже надел мне на шею магический талисман в знак своего дружеского расположения. Он предупредил, что если я сниму его, то стану беззащитным перед силами Зла, и посоветовал обращаться впредь к Господу с молитвой, всегда помня о том, что все мы на Его земле всего лишь временные поселенцы и не более того.

По лицу Элазара пробежала тень сомнения. Предвидя такую реакцию умудренного опытом пожилого раввина, который выслушал за свою жизнь не одну небылицу, Йосеф открыл своим ключом Арона-кодеш. Достав из тайника книгу, завернутую в отрез льняной ткани, он развернул ее и передал человеку, которого уважал и любил настолько, что не удержался и все же нарушил запрет ангела.

— Хвала Всевышнему! Не верю своим глазам, настоящая Сефер Разиэль.[15]

Чрезвычайное волнение, охватившее главного раввина, привлекло внимание двух старейшин, которые стояли неподалеку, и уже через полминуты они все втроем, стараясь сдерживать свои эмоции, бережно перелистывали страницы бесценного фолианта, поочередно обращаясь к молодому раввину:

— Тебе очень повезло, Йосеф.

— Мы полагаем, Абулафия предупреждал тебя, чем это могло для тебя закончиться. Даже праведники редко оставались в здравом рассудке после восхождения, поэтому…

— Да вы только взгляните на этот рисунок, какое совершенство! — перебил его другой старейшина.

— Неподготовленного визионера,[16] который попытается подняться на Небеса, ждет или сумасшествие, или смерть, — закончил свою мысль первый.

Элазар трясущимися руками перевернул страницу и повторил:

— Тебя спасло только то, что твои намерения были благими. За дерзость восхождения к Меркаве, сам Малах ха-Масхит[17] лично выходит на охоту за душой визионера, а он редко возвращается обратно с пустыми руками.

— Разве что решением Небесного суда ты был помилован, благодаря заступничеству ребе Шимона, — погладив длинную седую бороду, сделал вывод самый старший из мудрецов.

— Но все же ответь нам искренне, дабы мы не стали посмешищем в глазах всей общины, — открывалась ли тебе ранее чудодейственная сила этой книги?

Тем временем напряжение в синагоге нарастало, разогреваемое криками подстрекателей:

— Пусть отчитаются перед всем народом за те деньги, которые мы сюда приносим!

— Давайте выберем себе новых учителей, а этих обманщиков побьем камнями! В исключительных случаях община имеет на это право!

— Христиане угрожают, что отнимут наших детей, а нас самих продадут в рабство жестоким берберам, для которых мы будем дешевле скота!

— Эти олухи по-прежнему надеются на помощь Господа, в то время как Он от них давно отвернулся!

— Неужели судьба всего народа может зависеть от одного выжившего из ума старика и двух его прихвостней?

Молодой раввин умоляющим взглядом посмотрел на Элазара, желая быстрее избавить его от неслыханного доселе унижения:

— Доверьтесь мне, учитель, я вас не подведу, ведь если их не успокоить, то народ, ослепленный подстрекателями, может действительно выйти на улицы и натворить много бед, и король будет вынужден провести показательные казни.

— Ты не ответил на мой вопрос, — строгим голосом сказал главный раввин.

— Вы знаете, что мой отец любил выращивать розы, и я помню, как их благоухание всегда приводило вас в восхищение.

— Да, действительно, он знал в этом деле толк. Таких прекрасных цветов я не видел даже во дворце эмира Кордовы.

— К сожалению, я не смог их уберечь от жары, и некоторые из самых пышных кустов начали погибать. Одной ночью я встал с постели, будучи не в силах заснуть, и увидел, как книга вдруг начала сиять изнутри. Я взял ее в руки и, ведомый какой-то силой, вышел в сад. Раскрыв книгу на странице, которая светилась, я начал читать над увядшими розами отрывок о расцветшем посохе Аарона. Каково же было мое удивление, когда все те кусты, что пожелтели и высохли под палящим солнцем, начали постепенно оживать, а те, что просто поникли, сразу воспрянули и покрылись неизвестно откуда взявшейся живительной росой. В тот момент, когда я, все еще думая, что это мне снится, прикоснулся к упругим плотным бутонам, не веря собственным глазам, столб яркого пламени вспыхнул в трех метрах от меня посреди сада. Лик ангела проявился в нем и, заговорив со мной, строго предупредил, чтобы я никому не рассказывал о произошедшем чуде. Вот почему я и держал книгу в тайне от всех.

— Да не слушайте вы его! — воскликнул Шимон. — Только взгляните на эти странные буквы. Вы когда-нибудь видели, чтобы священные тексты были составлены такими каракулями? Это больше похоже на расчеты свихнувшегося астролога, чем на молитвенный текст!

Не обращая внимания на его возмущения, главный раввин дрожащими от волнения руками продолжал перелистывать страницы.

— Дума[18] может предстать перед человеком в любом образе, даже в ангельском, и для него обмануть молодого неопытного раввина — самое обычное и даже забавное занятие, — продолжал в том же духе Шимон. — Да и какой смысл архангелу Разиэлю — хранителю тайн Божьих — передавать людям знания, которыми никто, кроме Йосефа, не сможет воспользоваться?

Элазар едва заметно улыбнулся.

— Будем надеяться, что Йосеф сделает все правильно. А мы, вместо того чтобы навлекать на себя беду дурными мыслями и сомнениями, которые имеют свойство сбываться, давайте лучше успокоим народ.

Шимон побагровел от злости и плотно сжал губы. В глубине души он завидовал Йосефу, так как сам хотел стать учеником знаменитого мистика Абулафии и перенять у него знания для того, чтобы его боялись и уважали. Только после третьего вежливого отказа он смирился с тем, что его всерьез никто не воспринимает и, более того, считают, что он стал раввином лишь по воле случая.

— Читай негромко, чтобы не смущать людей непонятным для них языком, а я пока с ними поговорю, — дал понять главный раввин Йосефу, что согласился с его идеей, которая для другого человека вполне заслуженно показалась бы безумной.

Повернувшись к общине, он приподнял посох, который передавался главному раввину из поколения в поколение вот уже на протяжении трех столетий. За это время он часто рассыхался и трескался, но руки талантливых мастеров каждый раз бережно покрывали его специально изготовленным по древнему рецепту лаком и заново стягивали золотыми пластинами. Затем в них закрепляли массивные драгоценные камни и украшали замысловатой гравировкой, выполненной по сохранившимся описаниям посоха израильского первосвященника. Его заметно выделяющаяся изогнутая часть выглядела в строгом соответствии с уменьшенной копией медного змея Нехуштана,[19] которого Моисей сделал по указанию Бога, чтобы ужаленный в пустыне ядовитой змеей человек спас свою жизнь, посмотрев на него.

— Довольно, успокойтесь, вы же не на базаре! Ведите себя, как подобает избранному Богом народу! — призвал всех к тишине Элазар.

При виде сверкающего посоха люди сразу же притихли. Бесспорный атрибут власти в руке служителя Божьего возымел должное действие. Даже подстрекатели, которые вносили смуту, сразу же закрыли свои рты.

— Если я вас правильно понял, вы хотите сегодня выбрать себе новых служителей Божьих, а нас, обвиняя в невежестве и стяжательстве, побить камнями без всякого суда и разрешения на то Королевского трибунала и даже главы нашей общины.

Ребе затянул паузу, насколько это было возможно, глядя на опустившего от стыда голову Самуэля-га-Леви, который был избран на эту должность два года тому назад. Для его семьи, в виде исключения, был даже составлен специальный трактат по Талмуду, в котором многочисленные предписания Закона излагались в упрощенной и облегченной форме, поскольку их было трудно сочетать с образом жизни кортеса.[20]

Переведя взгляд в глубину молитвенного зала, Элазар громко обратился сразу ко всей общине:

— Теперь, если есть среди вас кто-то, у кого я украл что-либо, или обидел грубым словом, или поступил с ним не по закону — пусть выйдет вперед и скажет! И если это окажется правдой, то я сам уйду.

От незаслуженных обвинений чувство обиды переполняло пожилого ребе, и его глаза увлажнились от скупых старческих слез.

— Принял ли я у кого из вас взятку и этим ослепил глаза свои? Многих из вас на восьмой день жизни принесли сюда ко мне на брит милу[21] ваши родители. И вот теперь, когда вы возмужали и окрепли, а я состарился и ослаб, в благодарность за все это вы хотите меня побить камнями? Разве так заповедал вам Моше почитать своих учителей? Насколько же должна быть слаба ваша вера, что из-за пустых обвинений клеветников и подстрекателей вы уже готовы умертвить тех, кто ежедневно молится за благополучие ваших семей!

На последних словах Элазара люди пристыжено притихли, и уже никто не решался выкрикивать оскорбления в адрес раввинов. В наступившей тишине было отчетливо слышно, как попавшая в паутину муха бьется за жизнь из последних сил.

— Вы просите сотворить чудо, как будто мы не служители Божьи, а приезжие с Востока колдуны или египетские чародеи!

Заметив, что его речь остудила пыл прихожан, ребе Элазар перешел на более спокойный тон, так как не мог долго гневаться, даже если люди того заслуживали:

— Вам хорошо известно, что ребе Йосеф, сын покойного ребе Ицхака, бывшего до меня главным раввином, ни в чем недостойном замечен не был. Именно он сейчас постарается исполнить вашу прихоть и попробует явить чудо, которое вы так настоятельно требуете, дабы убедиться, что Бог не отвернулся от нас.

Йосеф подошел к Элазару и, вежливо склонив перед ним голову, бережно взял посох обеими руками. Он поднял его над головой так, чтобы тот был хорошо всем виден:

— Все вы помните, великое чудо, которое произошло с посохом Аарона, когда среди двенадцати посохов глав колен Израилевых только его расцвел цветами и созрел на нем миндаль за одну ночь. Возможно ли, чтобы такое произошло и с этим посохом, который я держу сейчас в руках перед вами?

— Разве что после китайской пасхи! — усмехаясь, выкрикнул грузный розовощекий хозяин пекарни, сидевший во втором ряду позади ювелира.

Зал разразился хохотом, и угрожающе повисшее напряжение сразу же исчезло.

— Поверите ли вы тогда, что Господь все еще с нами и по-прежнему слышит наши молитвы? — громко спросил Йосеф, окинув всех испытывающим взглядом.

Его смуглое продолговатое благородное лицо внушало доверие и располагало к себе, но теперь, когда молодой раввин был разгневан вызывающе дерзким поведением общины, и в его глазах застыл укор, представители знати почувствовали себя неловко.

Многие из них поняли что, не остановив вовремя зачинщиков бунта и не воспрепятствовав нанесению раввинам непростительных оскорблений, они сами невольно стали соучастниками этого преступления.

Ростовщик, сидящий в первом ряду прямо напротив Йосефа, решил ответить за всех:

— Не только поверим, но и окажем вам всевозможные почести, достойные истинных пророков Божьих.

Затем он встал и, обернувшись к прихожанам, иронично провозгласил:

— Мы будем носить Йосефа на руках, чтобы его обувь не запылилась о грязь этого мира! Я лично буду выплачивать ему двойное пожизненное содержание.

Поскольку ростовщик был очень уважаемым членом еврейской общины и ссужал деньгами даже королевский двор, подстрекатели рассмеялись и поддержали его громкими возгласами:

— Готовь мешки для денег, сын Ицхака!

Элазар, приблизившись к Йосефу, шепотом произнес:

— Теперь можешь приступать, и да будет благосклонен к тебе Господь! Сосредоточься на тексте. Забудь обо всем остальном, ибо магическая сила слов этой книги поистине велика и неизведанна.

— Принесите отрез черной ткани и ведро с водой. Посох закрепите в нем камнями так, чтобы он стоял ровно, — отдал распоряжение Йосеф молодым ученикам, прислуживающим в синагоге.

Достав из сундука черную шерстяную ткань, они подали один конец пекарю, а другой — ювелиру, которые вызвались не столько помогать, сколько следить за тем, что же будет происходить за занавесом.

— Все должно быть без обмана! Я лично буду наблюдать за тем, чтобы они нас не одурачили! — громко выкрикнул пекарь.

Элазар хотел было уже заменить их молодыми учениками, переминавшимися с ноги на ногу у входа в служебные помещения, так как боялся, что они будут отвлекать Йосефа своими ехидными репликами, но молодой раввин, угадав намерения учителя, остановил его. Он не хотел, чтобы у прихожан сложилось ложное мнение, будто от зоркого ока ассистента вообще что-то может зависеть.

Зайдя за импровизированный занавес, Йосеф раскрыл книгу на нужной странице и перед тем, как начать читать, предупредил пекаря и ювелира, которые скептически ухмыляясь, подмигивали друг другу:

— Ни в коем случае не опускайте занавес и не приближайтесь к посоху, когда он начнет преображаться на ваших глазах, иначе погубите свои души.

Ювелир прыснул от смеха и с нескрываемой иронией, придав голосу важности, нарочито серьезным тоном, ответил:

— Конечно же, ребе, не беспокойтесь. Да как мы посмеем вам помешать? Я буду дышать через раз и держать кулаки, чтобы у вас все получилось.

Последние ряды зала, заполненные представителями низших слоев еврейской общины, почувствовав себя зрителями в театре, разразились громким смехом.

— Если вы заранее уверены, что это всего-навсего дешевый фокус, то лучше вернитесь на свое место, и пусть кто-то другой заменит вас, — не удержался Элазар.

— Нет, ребе, позвольте мне лично убедиться, что здесь все будет происходить честно, без обмана. У меня больше права помогать вам, чем у кого-то еще. Ведь мне же, в конце концов, придется для вас изготавливать новый посох, — не унимался ювелир, снова вызвав волну смеха в зале своей наигранно ироничной интонацией.



— Ну что же, во всяком случае я вас предупредил, — в резкой форме ответил Йосеф, еще раз подчеркнув серьезность своих слов.

Приближенные ко двору короля нувориши, многие из которых были причастными к сегодняшнему заговору против главного раввина, наблюдали за всем происходящим из первых рядов. Они перешептывались между собой, подшучивая над всеми этими приготовлениями. Но как только «ассистенты» растянули занавес, скрыв за ним Йосефа, знать из уважения притихла, приготовившись лицезреть обещанное чудо.

Тусклое сияние золотых пластин и слабое мерцание крупных изумрудов, врезанных в глазницы золотого змея, обвивающего посох, теперь стало видно более отчетливо на фоне черной ткани. Ученики, прислуживающие в синагоге, установили посох строго вертикально в деревянном ведре, обложив его со всех сторон камнями. Они развернули его специально так, чтобы массивная голова змея была направлена на людей, от хищного взгляда которого они чувствовали себя неуютно.

Более странную и нелепую картину трудно было себе и представить. Интуитивно осознавая негативную сторону предстоящего действа, к которому они принудили раввинов, набожные прихожане, не желая встречаться взглядами со своими соседями и друзьями, уже сожалели о том, что так легко поддались глупому эмоциональному порыву, обнажившему дремлющую внутри каждого из них первобытную тягу к стадному чувству.

Заблудившийся на вечерних улицах ветер монотонно барабанил по раскрытым ставням синагоги, необъяснимым образом лишь только усиливая эффект повисшей в зале тишины и нарастающее чувство тревоги.

Йосеф попытался сконцентрироваться на тексте, зная, что если не удастся полностью погрузиться в каванну,[22] ему не откроется вход, ведущий к Небесным чертогам. В результате никакого чуда не произойдет. Более того, созидательная энергия может с легкостью стать разрушительной и, обратившись против него самого, нанести непоправимый вред.

Повязав тфилин[23] на голову и руку, он начал медленно нашептывать слова из книги Разиэля, которые плавной рекой полились из его уст. Люди, сидевшие в первых рядах, внимательно к ним прислушивались, пытаясь разобрать хоть что-нибудь, но для них это было всего лишь бессвязным набором удивительных фраз, лишь отдаленно схожих по звучанию с древним ивритом. И только ребе Элазар знал, какие могущественные и таинственные силы сейчас приводил в движение молодой раввин.

Через минуту его голос стал тверже, и он уже читал текст немного увереннее и быстрее, при этом по привычке слегка раскачиваясь корпусом тела вперед и назад. Элазар смог различить в потоке слов знакомые его слуху запретные для непосвященных тайные имена Бога, приятно удивившись тому, что они прозвучали из уст Йосефа в точном соответствии с многовековой традицией сефардских общин. Ребе вслушивался в ритм чтения, заданный Йосефом, пытаясь предугадать тот момент, когда молодой раввин в состоянии мистического транса начнет произносить свято хранимый праведниками в строжайшей тайне Шем ха-Мефораш.[24] Элазар понимал, что запомнить его сходу невозможно, но все же он ловил каждое слово, чтобы получить хоть поверхностное представление о том, как должно звучать самое оберегаемое Имя Всевышнего, владея которым можно было творить чудеса исцеления и магии. В предвкушении воссоединения с энергией высвобождающихся искр последней сефиры Малькут,[25] утвержденной в материальном мире, Йосеф мелодично распевал куплеты из книги Разиэля подобно мулле, читающему стихи из Корана.

Загипнотизированные мелодичным звучанием магических слов, ювелир и пекарь, позабыв обо всем на свете, раскачивались в такт движениям молодого раввина, крепко вцепившись побелевшими пальцами в черный занавес. Воздух вокруг посоха приобрел небесно-голубой оттенок и сгустился настолько, что его уже можно было пощупать пальцами, как сладкую вату. Йосеф почувствовал, как от внутреннего напряжения все его тело охватила знакомая легкая дрожь. Взглянув на руки, он увидел теплое сияние, внутри которого вспыхивали искры, но вместо испуга ощутил радостное волнение от приближающегося момента воссоединения души с ослепительным потоком Божественного света.

Заметив, что Йосеф читает уже более трех минут и при этом ни разу не перевернул ни одной страницы, Шимон, наотрез отказавшийся помогать, незаметно подошел ближе. Поскольку он был на голову выше молодого раввина, то без труда заглянул через его плечо, пытаясь рассмотреть, что он там читает на самом деле. Прищурив глаза, он едва сдержался, чтобы не вскрикнуть от удивления. Первым, что он увидел, были двигающиеся, словно живые, красочные фигурки людей. На обеих страницах открытой книги разворачивались события хорошо знакомого ему библейского сюжета, описывающего бунт Кораха. Под самими рисунками плавно пробегал справа налево текст, составленный из странных букв, символов и знаков. Его опытный взгляд сразу же подметил, что бегущая строка двигалась в строгом соответствии с выбранным Йосефом ритмом чтения текста. Как только он начинал распевать стихи быстрее, строки быстрее сменяли друг друга. Рисунки также менялись в соответствии со смыслом прочитанного, четко воспроизводя последовательность тех знаменательных ветхозаветных событий, которые предшествовали чуду, произошедшему ночью с посохом Аарона в Мишкане.[26]

Не смея вымолвить ни единого слова, затаив дыхание в метре от затылка Йосефа, Шимон наблюдал за тем, как рисунок, изображающий двенадцать посохов колен израилевых с вырезанными на них именами вождей, начал «оживать» на глазах. В тот момент, когда в книге на посохе колена Леви с именем первосвященника Аарона появились нежно-зеленые листочки, из которого потянулись молодые побеги, то же самое произошло и в молитвенном зале с посохом главного раввина.

Прихожане громко воскликнули. Шимон с трудом оторвал взгляд от рисунка и в недоумении уставился на медленно расцветающий на глазах посох. Разинув рты, люди молча наблюдали за тем, как разбухший посох, превращаясь в ствол миндального дерева, разрывал одну за другой стягивающие его золотые пластины. Падая на мраморный пол синагоги, они каждый раз громко звенели, отвлекая на себя удивленные взгляды прихожан. Но Йосефа, казалось, уже ничто не могло отвлечь. Он продолжал монотонно распевать постоянно обновляющийся на одной и той же странице текст. Не прошло и пяти минут, как на посохе выросли ветви, лопнули почки, и из них показались лепестки необыкновенно нежного розового цвета. Ведро затрещало под мощным натиском разрастающихся корней.

Завороженный явлением Божественного чуда, позабыв обо всем на свете, ювелир выпустил из рук занавес. Словно в состоянии гипноза он вплотную подошел к дереву и глубоко втянул в свой широкий мясистый нос насыщенный аромат, исходящий от розовых цветков. В тот момент, когда Элазар отвернулся, чтобы позвать кого-то из молодых учеников держать занавес вместо ювелира, тот протянул свои грубые, толстые, как сосиски пальцы, украшенные золотыми перстнями, и сорвал один из тысячи распустившихся нежно-розовых цветков. Пощупав его, он расплылся в идиотской улыбке. Все еще не веря собственным глазам, носу и пальцам, он с абсолютно идиотским выражением лица воскликнул:

— Они действительно настоящие и восхитительно пахнут! Это не обман! Он все-таки это сделал! — громко закричал ювелир, показывая цветок ростовщику.

Позабыв о приличиях, зачинщики бунта устремились со всех сторон к посоху, который уже окончательно превратился в миндальное дерево с появившимися на нем первыми зелеными плодами.

— А нас вы не хотите усыновить и назначить нам двойное пожизненное содержание? Мы тоже умеем сажать деревья! — начали они язвить, насмехаясь над ним.

— Да каждому из нас и по одному содержанию вполне хватило бы. Не нужно двойное — мы не жадные!

Обратив внимание на их наглые ухмыляющиеся лица, Элазар первым почувствовал реальную опасность. Но не успел он об этом подумать, как ведомые магической, притягательной силой дерева, они последовали примеру ювелира, потянувшись к нежным миндальным лепесткам.

Смерив их строгим взглядом, раввин прикрикнул на них:

— Немедленно прекратите это надругательство и расступитесь в стороны! Ангелы возмутятся вашим недостойным поведением, и вы на всех нас накличете беду!

— О чем это вы, ребе? Где вы видите ангелов? — усмехаясь, ответили наглецы, запихивая в карманы сорванные с дерева, еще не успевшие созреть, плоды миндаля.

— Доживешь до его возраста, и тебе не только ангелы привидятся, — сострил пекарь, присоединившись к ним.

Они громко рассмеялись, не обращая внимания на возмущенную их дерзостью общину, и принялись обдирать выросшее на три метра дерево с удвоенной скоростью. Его мощные корни разорвали деревянное ведро, согнув металлические обручи и, пробив насквозь мраморный пол, углубились в землю.

— Да что вы творите! Такого хамства никто себе еще не позволял! — воскликнул аптекарь.

Кожевнику из-за низкого роста приходилось подпрыгивать, чтобы дотянуться до орехов, поскольку снизу их уже оборвали. Разозлившись, он обернулся и грубо осадил аптекаря:

— Боишься, что тебе для очередной любовной настойки ничего не останется?

— Ты бы лучше дал взятку городскому алькальду,[27] чтобы он разыскал и отдал под суд тех, кто разгромил твою лавку, чем строить из себя святошу, а не то это отребье завтра напьется за деньги епископа и изнасилует твою жену, — добавил портной.

— А вдруг ей понравится, и она уйдет с ними. Кто же будет тогда готовить для нас вонючие зелья по твоим рецептам из дохлых змей и лягушек, от которых потом три дня с горшка не слазишь? — отпустил пошлую шутку пекарь.

Наглецы, собравшиеся вокруг выросшего миндального дерева, взорвались от смеха.

Ропот возмущения прокатился волной по второму этажу, отведенному для женщин:

— Это же уму непостижимо, неужели их никто не остановит? Есть в этом зале мужчины?

— Я просто уверен, что эти плоды излечат от любой болезни. Теперь уж мы точно задобрим короля, когда избавим его от подагры, — попытался хоть как-то оправдать свое поведение ювелир, виновато пряча глаза.

— После вечерней службы вы все будете взяты под стражу и помещены в городскую тюрьму. На каждого из вас суд наложит штраф в сто реалов, а кто не сможет заплатить, тот получит сорок ударов палкой. Может быть, тогда вы научитесь уважать законы нашего народа, — постановил рехидор Лумброзо, который понял, что дальше нельзя было сидеть и отмалчиваться, иначе его участие в заговоре стало бы для всех очевидным.

Учитывая, что он был другом великого канцлера, городские власти находились у него в прямом подчинении, поэтому объявленное им решение должно было быть неукоснительно выполнено. Его слуги демонстративно взялись за рукояти своих мечей, и подстрекатели тут же ретировались, осознав, что здорово перегнули палку.

Взглянув на брошенный на пол занавес, Шимон хотел заставить ювелира поднять его, но, увидев, что тот после слов рехидора стал мрачнее тучи, нагнулся сам. В тот момент, когда он взял занавес в руки и уже хотел выпрямиться, сильный толчок в грудь свалил его с ног. Ударная волна раскаленного воздуха мгновенно оторвала от пола и откинула в разные стороны всех, кто находился рядом с деревом. Расшитая золотом бархатная одежда ювелира, ростовщика, пекаря и портного сразу же вспыхнула, словно была пропитана маслом. Корчась от боли, они принялись перекатываться по полу, пытаясь сбить с себя ненасытное пламя, которое пожирало их плоть, разгораясь с каждой секундой все сильнее.

Все еще лежа на полу, Шимон открыл глаза и увидел в пяти шагах от себя медленно вращающийся огненный вихрь, в котором полыхало миндальное дерево. Бушующее пламя громко ревело, как разогретая докрасна плавильная печь, заглушая надрывные крики объятых пламенем людей, у которых не было никаких шансов на спасение. Парализованные страхом прихожане, никогда не видевшие до этого, чтобы люди так быстро сгорали, стояли как вкопанные, боясь даже пошевелиться.

— Они горят изнутри! — выкрикнул аптекарь.

— Да помогите же вы им, наконец! — пытаясь слабым старческим голосом перекричать рев огненного столба, обратился к прихожанам Элазар.

Клубы удушливого приторного дыма от сгоревшей одежды, перемешавшиеся со смрадом жженых волос и обугленного человеческого тела, быстро заполнили весь молитвенный дом.

Тем временем Йосеф продолжал читать, полностью отрешившись от окружающего мира, а пепел от обугленных ветвей миндального дерева осыпался на мраморный пол.

Оглушенный волной раскаленного воздуха, Шимон с трудом поднялся на ноги. Осмотревшись по сторонам, он отдал распоряжение молодым ученикам открыть все окна и отнести трупы сгоревших заживо к лекарю, который должен был составить свидетельство о смерти.

Заметив, что главный раввин стал бледнее стены, Шимон быстро подошел к нему. Поддержав его за локти, он отвел его в сторону. Ученик подстелил баранью шкуру и помог Шимону усадить ребе прямо на пол возле массивного сундука. Прислонившись к нему спиной, Элазар склонил голову, не в силах вымолвить ни слова. Он тяжело и отрывисто дышал, держась рукой за сердце. Шимон протянул ко рту старика серебряную чашу с вином. Сделав несколько глотков, ребе, едва не отдавший Богу душу, вздохнул с облегчением и, с трудом шевеля побелевшими губами, тихо прошептал:

— Кажется, мое время вышло. Пообещай мне, что поможешь Йосефу вернуться обратно…

— Откуда вернуться? — удивленно переспросил Шимон. — Вот же он стоит прямо перед вами, учитель, и как ни в чем не бывало читает заклинание из этой колдовской книги. То, что Йосеф сейчас делает, никак нельзя назвать мистикой. Это самое настоящее колдовство, и мы должны немедленно его остановить!

— Нет, нет, это не колдовство! Человеческая глупость и жадность, из-за нее все вышло не так. Я не предполагал, что люди способны на такое. Если ты помешаешь ему дочитать до конца главу из «сефер Разиэль», его душа не вернется обратно в тело.

— Что же я должен предпринять, учитель? Сидеть, сложа руки, и ждать, пока это пламя еще кого-нибудь сожрет?

— Прежде всего, воскури смесь из трав. Пусть поднимется благоухание, умиротворяющее Бога. Когда же ты заметишь, что исчез свет, исходящий от Йосефа, то поторопись увести его в покои.

— А как быть с этой книгой? Инквизиторы, наверняка, захотят ознакомиться с ней. Слухи разлетятся по городу быстрее ветра, и уже завтра в это самое время какой-то монах прибьет гвоздями кипу к моей голове, чтобы она не спадала, пока его братья во Христе будут задавать мне вопросы, окуная в бочку с водой.

— Книгу тайн Божьих отдайте Абулафии. У него побоятся искать, ибо все знают, что смерть на себя навлекут, если осмелятся на подобную дерзость.

Вдруг ребе умолк, внимательно прислушиваясь к чему-то. Подняв голову, он посмотрел умоляющим взглядом на Шимона и сжал его руку ослабевшими пальцами:

— Они уже близко, я слышу их голоса.

Шимон хотел было спросить учителя, что он имеет в виду, но Элазар, предугадывая его вопрос, вытянул из кармана ключ от сундука и вложил его в ладонь удивленного Шимона. Закрыв глаза, он тихо произнес:

— Прячься, спасай свою душу. Они не пощадят никого. Это лютые демоны разрушения.

Все еще думая, что старик бредит из-за сердечного приступа, Шимон снова поднес чашу со сладким вином к его губам. Главный раввин сделал всего пару глотков, как вдруг его глаза округлились от страха. Шимон оглянулся и обомлел от увиденного.

Из медленно вращающегося огненного вихря, охватившего миндальное дерево, начали вылетать свирепые на вид твари. Их жилистые волосатые тела кроваво-красного цвета были не менее полутора метров в длину, а размах перепончатых, как у гигантских летучих мышей, крыльев был еще больше.

Быстрой тенью они пронеслись вдоль стен синагоги, издавая жуткие вопли, от которых у людей застыла кровь в жилах. Сделав несколько кругов по просторному залу, они резко взмыли вверх к высокому потолку и вцепились когтями в дубовые балки. Повиснув головами вниз, демоны устремили хищные взгляды на изумленных прихожан.

Не веря собственным глазам, люди замерли в неподвижности, и даже громкий треск, исходящий от сгорающего ствола дерева, не в силах был отвлечь их внимание, прикованное к посланникам Сатаны. И лишь ребе Шимон, успевший незаметно для всех спрятаться в сундуке, уже боролся с животным страхом, который нарастал и усиливался в нем подобно приливной морской волне.

Как только демонические твари, почувствовав приближение своего хозяина, прикрыли головы крыльями, в зал ворвался громкий, тянущийся на одной ноте звук шофара,[28] от которого задрожали огни светильников. Вся община содрогнулась, и люди в страхе уже хотели сорваться с места, как вдруг двери синагоги и оконные ставни с силой захлопнулись так, что от удара посыпалась штукатурка.

Еще не успев запаниковать от осознания того, что они оказались в ловушке, прихожане увидели, как прямо на них из огненного столба вышел двухметрового роста демон атлетического телосложения с внушающим ужас выражением лица. В нем поровну смешались благородные черты человеческого облика с хищной мордой лютого зверя. Его налитые кровью глаза излучали ненависть ко всему человеческому роду. Царские одежды, в которые он был облачен, переливались мягким матовым сиянием золотых нитей.

Окинув прихожан пристальным взглядом, демон прислушался к их мыслям. Через пару секунд на его лице появилась коварная ухмылка, и он начал преображаться под изумленные возгласы прихожан в нищего бродягу с длинной до пояса бородой, спутанными волосами и впалыми щеками, одетого в грубый залатанный балахон из мешковины. Протянув в их сторону крестообразный посох Иоанна Крестителя, он с притворно сочувствующей интонацией голоса произнес:

— Я пришел, чтобы утешить вас, дети мои, и дать вам надежду. Креститесь и души свои спасете!

Мужчины переглядывались, пытаясь найти друг у друга поддержку, но никто из них не решался выйти вперед первым, чтобы вывести колдуна из синагоги. Такой реалистичной магии никто из них еще не видел, и подавить в себе страх было непростым делом.

— Он настоящий ашшаф,[29] — разошелся шепот по залу.

Заметив на их лицах крайнее удивление, колдун взмахнул рукой, и откуда-то сверху, с потолка, в проявившуюся на полу купель полилась, словно из родника, струя живой воды. Разлетающиеся во все стороны брызги еще сильнее испугали прихожан, которые теперь уже не сомневались в могуществе этого черного мага, по сравнению с которым Йосеф, читающий книгу, выглядел простым подмастерьем.

— Пусть все подойдут к этому неиссякаемому источнику Божьей милости и возьмут свою долю от Его вечно изливающегося на свои творения изобилия благодати. Подходите, не бойтесь!

Люди застыли в недоумении. Потеряв чувство реальности, они не знали, как отнестись к этим словам и как следует себя вести.

— Вот именно то чудо, которое на самом деле вы жаждали узреть. Примите крещение и живите счастливо в этой стране, подходите смелее, кто уверует в Спасителя — тот и спасется. Ибо он — свет миру. Кто последует за ним, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни.

— Ты сам о себе свидетельствуешь, свидетельство твое не истинно! — послышался слабый, неуверенный голос из конца зала.

— Я говорю истину, почему вы не верите мне? Кто соблюдет слово мое, тот не увидит смерти вовек!

Ропот возмущения прокатился по залу.

— Теперь узнали мы, что бес в тебе! Неужели ты больше праотца нашего Авраама, который умер?

— Прежде, нежели был Авраам, я есмь.

— Кем ты себя возомнил? Давайте побьем его камнями! — вышли вперед все те же подстрекатели, угрожая «пророку» поднятыми кулаками.

Демон принял свой первоначальный вид и громогласно рассмеялся так, что даже некоторые свечи на бронзовых люстрах высоко под потолком погасли.

— Надо же, именно так все и происходило двенадцать веков тому назад! Этот упрямый народ никогда не изменится, — съязвил он и громко выкрикнул:

— Еще недолго быть мне с вами, и пойду к пославшему меня. Будете искать меня и не найдете, и где буду я, туда вы не сможете прийти. Ибо для вас уже уготовано особое, самое «райское» место в Аду.

Он снова рассмеялся леденящим кровь хохотом и, бросив взгляд на повисших вниз головой тварей, выкрикнул:

— Ло йихейе лека элохим ахерим ат пана.[30] Натмару, Шеду, Халлулай,[31] — кровью собственной пусть они смоют свой грех, ибо нарушили они завет крови союза, который заключил с ними их Бог, когда поставил Моше двенадцать обелисков.

В мгновенье ока хищные крылатые твари бросились камнем вниз прямо на прихожан. Не долетев метра три до пола, демоны буквально растворились в воздухе, вызвав волну изумленных возгласов. Люди озирались по сторонам, не понимая, куда же те могли подеваться.

Страсти еще только накалялись, как вдруг в разных концах зала какая-то невидимая сила начала подбрасывать самых крупных мужчин высоко вверх, как будто они были набиты соломой. Некоторые из них неподвижно зависали в воздухе, в то время как другие с грохотом падали на пол и, громко крича от боли, неестественно выгибались и бились в конвульсиях. На их посиневших губах выступала кровавая пена, а обезумевшие глаза готовы были выскочить из орбит. Родственники бросились к ним на помощь но, наткнувшись на невидимые стены, лишь стучали в них кулаками, громко выкрикивая имена своих близких.

Отталкивая друг друга, основная масса людей в ужасе бросилась к выходу, но, ко всеобщему удивлению, никто не мог открыть двери синагоги. Рослые молодые парни пытались с разбегу протаранить толстые дубовые доски плечами, однако все их старания не приносили никакого результата.

В это же время подоспевшие к синагоге монахи-инквизиторы рубили дверные косяки с другой стороны, громко ругаясь из-за доставленных им хлопот:

— Была бы моя воля, я бы этих хитросделанных евреев всех на кол посадил. Говорят, что они даже некрещеных младенцев приносят в жертву Сатане во время своих ночных оргий.

— Сейчас мы это узнаем, брат Томазо, и если это так, то я собственными руками вырву сердце у этих выродков, — вытирая рукавом стекающий градом пот со лба, прохрипел грузный 45-летний монах-доминиканец Альберто.

Немного передохнув, он широко размахнулся и с сокрушительной силой вонзил тяжелый полупудовый топор в массивную дверь синагоги. Удар, от которого треснула бы любая дверь, не принес ожидаемого результата, и монах процедил сквозь зубы:

— Это не иначе как вход в Преисподнюю и его охраняют слуги самого дьявола.

— Вздернуть их надо всех на дыбе, христопродавцев проклятых. Под видом вечерней молитвы устроили настоящий сатанинский шабаш, — добавил молодой монах Антонио, присоединившись к ним в помощь.

Крепкие руки инквизиторов ловко орудовали длинными топорами со знанием дела. Щепки разлетались далеко в разные стороны, поэтому, стоящие позади них монахи, приготовившиеся к тому, чтобы сразу же ворваться внутрь синагоги, отвернули головы в сторону, прикрыв руками глаза.

— Хватайте всех, кроме детей! — скомандовал главный судья Инквизиции Священного Престола, слезая с вороного коня.

Клаудиус Люпус был рыцарем-тамплиером, но, получив серьезное ранение в битве с сарацинами за Акру, был вынужден покинуть Иерусалим и вернулся в Европу. По рекомендации магистра Ордена, он с полусотней таких же искалеченных головорезов поступил на службу к Папе Римскому Гонорию III. Будучи наслышан о великолепных организаторских способностях Клаудиуса и его богатом военном опыте, понтифик решил без промедления воспользоваться этим и назначил 50-летнего тамплиера главным инквизитором своей еще официально не утвержденной Папской Инквизиции. Он искреннее надеялся на то, что неподкупный воин, не долго мудрствуя, огнем и мечом уничтожит уже начинающие бродить в умах католической паствы еретические настроения.

Очень быстро Люпус стал любимчиком Папы, и тот наделил его неограниченными полномочиями. Тени Клаудиуса теперь боялись даже епископы, маститые кардиналы и сами монахи-доминиканцы, которые и были по своей сути первыми папскими инквизиторами. Из-за этого назначения ходили сплетни, что теперь тамплиеры контролируют самого понтифика, хотя, конечно же, это было далеко не так.

Получив сведения от жены лекаря о «сатанинском шабаше» в синагоге, Люпус пообещал выдать ей документ от имени Святой Римской Инквизиции, который гарантировал всей ее семье пожизненную неприкосновенность. Ни светские, ни церковные власти, ни даже король Кастилии и Леона — не осмелились бы упрятать кого-то из них в темницу без личного разрешения самого Папы.

Перепуганная женщина едва могла толком объяснить, что же произошло на самом деле. Однако значение слов «шейдим»[32] и «Дума» на иврите, которое она постоянно повторяла, было хорошо знакомо инквизитору, прожившему большую часть своей жизни на Святой земле. Уже сам по себе факт упоминания нечистой силы, к которой евреи всегда относились достаточно прохладно, не желая демонизировать Сатану и принимать его таким, каким его преподносило христианское вероучение, насторожил Люпуса. В иудаизме Дьявол был вполне обычным, сбившимся с истинного пути и, мягко говоря, не очень дальновидным слугой Господа, от которого никто никогда в страхе еще не убегал. Вспоминали о нем иудеи крайне редко и неохотно, сопоставляя его лишь с клеветником и обвинителем, которого никто на Небе давно всерьез не воспринимает и уж точно не сравнивает с царствующим правителем всех сил Зла, затеявшим с Богом битву за Вселенную.

Но выпученные от страха глаза жены лекаря удивили инквизитора, уже привыкшего к тому, что все заявленные случаи проведения сатанинских оргий в католической Испании не соответствовали истине, и на самом деле были лишь попытками катаров,[33] обосновавшихся в Северной Италии и Южной Франции, проникнуть на Пиренеи.

Заметив, что лошади ведут себя очень неспокойно, Люпус достал из кожаной сумы сосуд со святой водой и деревянное распятие, освященное в Иерусалимском Храме во время пасхальной мессы. Затем он открыл флакон с освященным елеем и, крестообразно помазав лбы монахам, произнес краткую речь, но без пафоса, а ровным спокойным голосом:

— Братья, эти двери удерживают слуги Дьявола, потому что боятся нас! Они знают, что вместе с нами в этот рассадник всякой нечисти войдет Дух Святой. Архангелы Божьи — Михаил и Гавриил — будут нам в помощь в битве с Сатаной. Укрепитесь же верою и помните, что именем Господа нашего Иисуса Христа мы одолеем любое зло!

На последних словах главного инквизитора входные двери затрещали и под натиском могучих плеч Альберто и Томазо с грохотом рухнули внутрь синагоги. Несколько человек, зажатых со всех сторон толпой, не успели вовремя отскочить в сторону и оказались придавленными. Но это не остановило прихожан. Движимые стадным чувством и инстинктом самосохранения, они ринулись наружу в панике, раздавливая ногами тех, кто оказался на полу под тяжелыми десятипудовыми дверьми.

Выстроившись плотным строем, монахи перекрыли дорогу с обеих сторон, загоняя евреев во внутренний двор синагоги, огражденный высоким каменным забором с остроконечными пиками. Лишь очень немногим из обезумевшей толпы удавалось проскользнуть сквозь первые ряды оцепления, но и тех догоняли всадники. Нещадно избивая плетьми, они загоняли их, как скот, во двор синагоги.

— Не дайте этому дьявольскому сборищу христопродавцев остаться безнаказанным, — еще раз громко скомандовал Клаудиус, выжидая удобный момент, чтобы ворваться с монахами в молитвенный дом евреев.

Когда все выбежали наружу, грузный Альберто, крепко сжав в руках тяжелый топор, первым уверенно направился внутрь. Но не успел брат Томазо последовать за ним, как 140-килограммовое тело монаха с невероятной скоростью затянулось невидимой силой в молитвенный зал, словно гигантская жаба слизала его своим длинным языком, как комара. Пролетев по воздуху метров тридцать, Альберто с грохотом рухнул на пол, подняв в воздух клубы пыли. Почувствовав сильнейшую боль в спине, он застонал. Когда монах собрался с силами и попытался приподняться на локтях, он увидел перед собой ухмыляющееся лицо демона. От сильного удара в ушах стоял звон, а перед глазами расплывались мерцающие звездочки. Ему показалось, что сама смерть склонилась над ним, пристально изучая его хищным взглядом. Желая избавиться от наваждения, он перекрестился и крепко сжал топор, который умудрился не выпустить из рук во время полета через весь зал синагоги.

— Ведь это ты сказал, что вырвешь сердце у христопродавцев, — прошипел оскалившийся демон.

Заметив, что пальцы Альберто побелели от напряжения на деревянной ручке топора, демон взмахнул правой рукой и с силой пробил своими длинными и прочными, как дамасская сталь, когтями грудь несчастного. Обхватив пальцами бьющееся сердце, он крепко сжал его в ладони и заглянул в глаза монаху, в которых застыл ужас.

— Так ты хотел сделать?

Резко потянув на себя руку, демон без особых усилий вырвал из груди сердце и тут же нанизал его на массивный серебряный крест, висевший на шее несчастного. Алая кровь фонтаном брызнула из разорванных артерий, и в следующую секунду душа Альберто, освободившись от страданий, уже увидела свое тело, лежащим на полу с остекленевшим взглядом, в котором запечатлелся весь ужас произошедшего. Следующим взмахом руки он оторвал детородный орган и вложил его в руку забившегося в предсмертной агонии монаха.

Обведя вокруг себя жезлом, он снова громко рассмеялся и добавил:

— Ему здесь не место среди избранного народа, ибо сказано в Писании: «Да не войдет тот, у кого раздавлены ятра или отрезан детородный член в собрание Бога. Да не войдет незаконнорожденный в собрание Бога, и десятое поколение его да не войдет в собрание Бога»! — А этот — мало того, что без члена, и всего лишь в пятом поколении от своего предка байстрюка Джузеппе, еще и набрался наглости вломиться в дом Божий с топором.

— Вышвырните эту вонючую тушу отсюда!

— Заслуженная смерть, — прошипели крылатые демоны, склонившись перед своим господином.

В мгновенье ока растерзанное тело Альберто вылетело из синагоги, оставляя за собой в воздухе кровавый шлейф. Как набитый доверху мешок с отрубями, оно впечаталось в выложенную брусчаткой узкую улицу еврейского квартала.

Монахи в ужасе расступились, обрызганные кровью. Даже повидавшего на своем веку немало безжалостных убийств и самых изощренных пыток Люпуса чуть не стошнило от вида еще сокращающихся мышц сердца монаха, нанизанного на крест.

— Не иначе, как сам дьявол свирепствует в синагоге и мстит за то, что мы помешали ему провести сатанинский обряд, — спокойно сказал Клаудиус, подавляя в себе страх.

Склонившись над безжизненным телом, он опустился одним коленом на еще теплый, не успевший остыть от дневной жары серый булыжник мостовой. Закрыв веки монаха, Люпус молитвенно сложил руки на груди и прочитал над ним краткую молитву:

— Господи, прости грехи раба Твоего Альберто и прими его душу в Царство Небесное! Амен!

— Амен! — дружно подхватили инквизиторы и накрыли тело покойного плащом.

Опустив глаза, они застыли в ожидании указаний от Люпуса, который пристально всматривался в пугающий полумрак дверного проема.

Изнутри доносились дикие вопли летающих по залу демонических тварей и душераздирающие крики людей. Клаудиус давно не испытывал настоящего чувства страха, и теперь, снова ощутив его, он действительно усомнился в правильности своего решения войти в синагогу.

Словно читая его мысли, 40-летний монах-доминиканец Бруно негромко, но вместе с тем так, чтобы все слышали, обратился к нему:

— Если вы не войдете туда, мы не перестанем вас уважать. В конце концов, ведь это они, евреи, распяли Иисуса. За это их теперь и наказывает Господь!

— Да что нам за дело заступаться за этих нехристей и подвергать свои жизни смертельной опасности? — поддержал его Винченцо, совсем недавно научившийся держать меч в руках.

— Мы даже не знаем, с чем нам придется столкнуться, а у нас всего пятнадцать человек, и шестеро из них должны все время присматривать за евреями, чтобы они не разбежались по домам, — рассудительно добавил рослый, богатырского телосложения монах Родригес.

Терзаемый сомнениями, Клаудиус крепко сжал в руке крест. Он поднял глаза на чистое звездное небо с зависшей над городскими кварталами полной луной красного цвета, словно клещ, напившийся крови.

— Укрепитесь духом, братья! Господь уже отдал демонов в наши руки. А что до евреев, то мы для Сатаны более ненавистны, нежели они, ибо именно кровью Христовой, пролитой за нас с вами, он и был усмирен.

Монахи пристыженно опустили головы, а Бруно, будучи преданным слугой Люпуса, поддержал своего наставника:

— Воистину, вера твоя велика. С тобой мне не страшен сам Ад!

Затем, обернувшись к монахам и увидев, как они по-прежнему стыдливо прячут глаза, он перешел на шуточный тон, чтобы немного взбодрить их:

— За доблестную службу Церкви Христовой кардинал пожаловал нам бочонок старого крепкого вина, так что давайте поскорее прикончим этих тварей, а затем хорошенько отметим нашу победу и возблагодарим за нее Господа!

— Держите оружие наизготове и не стреляйте без моей команды. Помните, что у каждого из вас есть всего лишь один выстрел, и перезарядить арбалет вы уже не успеете, если промахнетесь. Будьте предельно внимательны, и да поможет нам Бог! — отдал последние указания главный инквизитор.

Тем временем лютые твари безнаказанно продолжали наслаждаться кровавым пиром, вселяясь в измученных до полусмерти, но еще живых людей, причиняя им ужасную боль и страдания.

В воздухе витал тошнотворный сладкий запах крови. На мраморном полу лежало около полусотни бездыханных человеческих тел. Бледные лица с высунутыми языками и выпученными, как у морского окуня, глазами свидетельствовали о том, какой мучительной смертью погибли люди.

Оставшиеся в живых несколько десятков прихожан неестественно выгибались, катаясь по полу со скрюченными пальцами рук в предсмертной агонии. На посиневших губах выступила пена, а вырывающиеся из горла хрипящие звуки заглушали треск ломающихся человеческих костей.

Оглянувшись по сторонам и убедившись в том, что уцелевших не осталось, демон направился прямо к Йосефу, чтобы завершить то, для чего его послали. Сегодня его интересовала только книга Разиэля, а сам молодой раввин был ему абсолютно безразличен, так как им позже должен был заняться Хозяин лично.

Именно из-за священной книги тайн Божьих, которой давно мечтал завладеть Самаэль,[34] он и разрешил умертвить всех, кто стал свидетелем осквернения Божественного чуда, чтобы уничтожить любые воспоминания о том, что произошло сегодня вечером в синагоге. И хотя посланный хозяином демон понимал, что отнимает человеческие жизни без решения на то Небесного суда — но все же дерзость, которую люди проявили по отношению к служителям Господа и Божественному чуду, вполне позволяла ему действовать безнаказанно.

Подойдя вплотную к Йосефу, демон протянул руку, украшенную тяжелыми золотыми браслетами, намереваясь забрать книгу. В тот момент, когда он почти коснулся ее, талисман, висевшей на шее Йосефа, ярко вспыхнул, мгновенно ослепив демона и заставив его прикрыть ладонями глаза. Он взвыл от боли, как раненый зверь, и сразу же отступил назад. Услышав нарастающий гул возбужденных человеческих голосов, он резко обернулся всем корпусом могучего тела. Сквозь расплывающиеся перед глазами радужные пятна посланник Ада увидел у выломанного дверного проема с десяток рослых монахов, вооруженных арбалетами и мечами. Страх расходился волнами от них и, почувствовав его, демон громко выкрикнул:

— Добро пожаловать, Христовы псы! Смелее, не стесняйтесь, подходите ближе.

Залившись громким смехом, он вытянул вперед изогнутый жезл фараона и резким окриком натравил на них своих слуг:

— Вехинне шелша,[35] — Натмару, Шеду, Халлулай!

В тот же миг бьющиеся в конвульсиях на полу люди притихли. Покинув их тела, три демонические твари с дикими воплями устремились навстречу инквизиторам, крепко сжавшим в руках арбалеты.

Люпус быстро схватил кисть, погруженную в чашу со святой водой, которую трясущимся руками держал молодой монах Анжело. Выждав две-три секунды, Клаудиус размашисто брызнул святой водой несколько раз в сторону приближающегося свиста. Словно раскаленные иглы, капли святой воды вонзились в тварей, пропалив насквозь их тонкие перепончатые крылья. Завизжав от обжигающей боли, они взмыли вверх и повисли в воздухе, зацепившись когтями за массивные дубовые стропила.

Демон просверлил монахов кипящим от ненависти взглядом. Он резко взмахнул обеими руками и выкрикнул заклинание на языке, недоступном человеческому разуму. В тот же миг три изогнутые сабли глубоко вонзились в дубовую балку, дребезжа и вибрируя рукоятями из слоновой кости. В зеркальной поверхности отполированной дамасской стали отразились огни от свеч, вставленных по кругу в стальные иглы массивной кованой люстры.

Хищные горгульи угрожающе раскрыли прожженные святой водой крылья, не решаясь повторить атаку. Они еще ни разу не встречали людей, способных оказать им хоть какое-нибудь сопротивление, но суровый взгляд демона принудил их к действию. Вырвав сабли из балки, они камнем бросились вниз на воодушевленных первой победой монахов. Для Люпуса и его инквизиторов время превратилось в густой вязкий кисель. Старательно прицеливаясь, они направляли арбалеты прямо на оскалившиеся, вытянутые, как у драконов, морды демонических тварей. Их раскаленные глаза, в которых пылал огонь лютой ненависти, служили яркой четкой мишенью для инквизиторов.

Когда расстояние между ними сократилось до семи метров, Люпус хладнокровно отдал приказ:

— Стрелы!

В мгновение ока восемь трехгранных зазубренных наконечников с характерным «тупым» звуком пробили и разорвали мускулистую плоть демонов. Из их оскалившихся пастей вырвался громкий визг, от которого натянулись до предела и зазвенели барабанные перепонки, готовые разорваться в любой момент. Монахи побросали арбалеты и крепко зажали уши руками. Горгульи начали бить крыльями в предсмертной агонии, пытаясь взлететь к потолку, но из-за смертельных ран рухнули камнем на пол прямо к ногам Клаудиуса и Бруно, стоявших с длинными мечами в руках впереди отряда. Монахи добили крылатых тварей, истекающих зловонной черной слизью.

Другие, последовав их примеру, вытянули свои мечи и с радостными победными возгласами ринулись на демона, удивленного таким неожиданным развитием ситуации.

— Назад, против него мечи не помогут! — попытался остановить своих инквизиторов Клаудиус, у которых от избытка адреналина заиграла кровь.

Опьяненные победой монахи его уже не слышали. Впереди всех бежали Винченцо и Родригес. Не успели они замахнуться мечами, как невидимая сила подбросила их высоко вверх, и с силой, растянутой до отказа пружины, нанизала на острые пики, которые обрамляли по кругу бронзовые люстры. Кровь хлынула ручьем из пробитых насквозь артерий прямо на остолбеневших от страха монахов, в ужасе направивших свои взоры к потолку.

Люпус предвидел, что его попытка сразиться со столь могущественным демоном, не зная его имени, скорее всего, окажется безрезультатной, но и отступать было уже поздно. Поборов в себе сомнения, он все же вышел вперед и направил на него распятие:

— Именем Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа я повелеваю тебе вернуться в Преисподнюю!

Демон лишь рассмеялся в ответ.

— Именем Бога Живого, Именем Бога Святого, искупившего нас своей драгоценной кровью, да удалится от нас всякое зло дьявольского обмана и всякий нечистый дух.

— Уже теплее, еще немного и я в страхе убегу! — продолжал иронизировать демон.

— Заклинаю тебя Именем и силою Всемогущего и Вечного Господа Бога, Повелителя воинств небесных Иеговы, Единого Творца Небес, Земли и Ада и всего сущего в них, Верховного Владыки всех вещей зримых и незримых, Который придет судить живых и мертвых, повергаю тебя в глубины серного озера, что в Аду. Аминь!

Демон снова рассмеялся леденящим душу хохотом и с сарказмом ответил смутившемуся инквизитору:

— Уже лучше, но надо для убедительности еще ногой топнуть и сказать «фу!», как будто я пес бездомный.

Тем временем молодой монах Хуан успел перезарядить арбалет. Прицелившись с расстояния двадцати шагов, он выстрелил прямо в голову смеющегося демона.

Не долетев до него полметра, стрела неожиданно замерла в воздухе, вибрируя от напряжения, пытаясь пробиться сквозь какое-то невидимое препятствие.

— Ло ти-рецах,[36] — выкрикнул демон и одним лишь взмахом руки направил вращающееся посреди зала пламя в сторону растерявшегося Хуана.

Бруно схватил молодого монаха за руку, намереваясь отвести его в сторону от быстро приближающегося огненного вихря, но, несмотря на все усилия, Хуан стоял, как вкопанный, и лишь по его умоляющему взгляду помощник главного инквизитора понял, что тот не может даже пошевелиться, будучи заколдованным.

Ребе Элазар все еще сидел, прислонившись спиной к сундуку и, доживая последние минуты, беззвучно плакал, наблюдая за происходящим на его глазах кошмаром. Шимон же, будучи очень впечатлительным человеком, боялся даже моргнуть от страха, благодаря чему и не обнаружил себя, находясь в сундуке. Собравшись с силами, Элазар выкрикнул:

— Назови его имя, иначе он не уйдет!.. его зовут Цалмавет — смертная тень, мавры называют его аль-Узза. Он хозяин Ада, уготованного для вас, для христиан. Скажи хоц,[37] Цалмавет, хоц…

Сердце нещадно сдавило, и Элазар, не успев до конца договорить, испустил дух. Люпус осознавал всю ценность его подсказки, поскольку могущественная сила имени Спасителя, направленная на конкретного демона, сразу же делала его уязвимым и вынуждала к незамедлительному, беспрекословному подчинению. Поэтому, когда до слуха главного инквизитора донеслись слова умирающего Элазара, он ухватился за них, как за спасительную соломинку, и громко повторил их:

— Именем Господа нашего Иисуса Христа я повелеваю тебе хоц, Цалмавет, хоц! Проклятый дьявол, признай свой приговор, воздай честь Богу Правому и Живому, воздай честь Господу Иисусу Христу и вернись обратно в Ад, где тебе и положено быть до Судного Дня. Да проклянет тебя весь сонм небесный, если ты ослушаешься меня!

Демон обхватил руками голову и взвыл от яростного гнева, как будто на него вылили кружку крутого кипятка. Сила его теперь была связана и начинала быстро таять.

— Хоц, Цалмавет! Хоц! — еще раз выкрикнул Люпус, брызнув на него святой водой.

Вращающийся огненный столб тут же остановился в двух шагах от Хуана, облизываясь языками раскаленного пламени.

Переполненный ненавистью демон с презрением бросил к ногам монахов четки Альберто прямо в лужу крови, стекающую с люстры.

— Бесцветной тенью я приближусь к вам в час смерти и покажу вам ее истинное лицо!

Крепче сжав мечи, инквизиторы молча стояли, не смея даже пошевелиться. Цалмавет протянул руку к повисшей у его головы, вибрирующей от напряжения стреле. Развернув ее наконечником в сторону Хуана, он разжал пальцы. Стрела сорвалась с места, вложив в полет всю накопившуюся в ней энергию. В мгновенье ока она пролетела мимо едва успевшего уклониться в сторону Бруно и с невероятной силой пробила грудь молодого монаха, намертво пригвоздив его к каменной стене. Ничего подобного Люпус еще ни разу не видел за всю историю сражений с сарацинами. Даже брошенное со всей силы копье одним из могучих воинов Салах-ад-Дина вряд ли могло повторить то же самое.

Демон лишь злобно ухмыльнулся, увидев на лицах монахов изумление. Войдя прямо в кипящее пламя огненного вихря, он растворился, исчезнув вместе с ним.

Клаудиус пытался унять предательскую дрожь в коленях. Он обтер рукавом обгоревшие ресницы и облегченно вздохнул. Только сейчас он до конца осознал, как близок был к смерти.

Монахи оглянулись по сторонам. Синагога напоминала поле боя после сражения. Усеянный растерзанными телами мраморный пол уже почти полностью был залит кровью.

— Вынесите отсюда наших людей и сложите их на повозку, а тварей спрячьте в телегу с соломой, чтобы у нас остались доказательства этого сатанинского шабаша.

Затем, вспомнив о мерах предосторожности, он добавил:

— Не вынимайте из их тел стрелы и туго стяните их веревками. Достаньте из моей сумы, прикрепленной к седлу, черные мешки и наденьте их на головы этим тварям, а после окропите себя святой водой. Делайте все это молча, не обращаясь друг к другу по имени.

Подкрепление, прибывшее из монастыря, оцепило кольцом синагогу, не пуская внутрь прибывающих со всего квартала евреев, требующих выдать тела родных и близких. Инквизиторам нужно было время, чтобы опустить на цепях тяжелые люстры и снять с острых пик тела повисших на них монахов-доминиканцев. Сожженное огненным вихрем миндальное дерево теперь превратилось в кучу пепла, смешавшегося с кровью прихожан.

Сразу же после того, как демон исчез, Йосеф, полностью обессиленный, рухнул на пол и потерял сознание. Раскрытая книга Разиэля лежала на черном занавесе, который бросили на пол сожженные заживо огненным вихрем ювелир и пекарь. Цветные рисунки в ней замерли, а постоянно обновляющийся текст вернулся в свое первоначальное состояние. Теперь она выглядела, как обычная дорогая книга в кожаном переплете с изображением всевидящего Ока Божьего по центру плотной обложки.

— М-м-м. Очень странно, — протянул Люпус, начав рассматривать ее с самого конца, пока монахи выполняли его указания.

Никаких рисунков с Сатаной, чертями, ведьмами, а также ничего, что хоть отдаленно бы указывало на то, что ее можно было использовать для проведения сатанинских обрядов, ему на глаза не попадалось. Клаудиус закрыл книгу и, защелкнув на ней золотую застежку, спрятал ее в суму, висевшую на поясе. Склонившись над молодым раввином, главный инквизитор слегка похлопал его по щекам.

Йосеф пришел в себя и закашлялся. Сделав глубокий вдох, он приподнялся, пытаясь разглядеть окружающих и понять, где он находится. Сквозь радужные круги проявилось нависшее над ним суровое лицо монаха с огрубевшей кожей и глубоким длинным шрамом, рассекающим всю щеку от глаза до квадратного подбородка.

Клаудиус вдруг заметил затухающее, но все еще яркое сияние, исходящее от рук молодого раввина. Он склонился с почти догоревшей свечой в подсвечнике еще ниже, чтобы получше рассмотреть это странное явление, но в этот момент Йосеф снова закашлялся, разбрызгав кровь во все стороны, которая пошла носом из-за длительного напряжения. Люпус брезгливо сморщился. Пока он доставал платок из кармана и вытирал лицо от крови раввина, сияние полностью исчезло. Инквизитор в раздумье пожевал губами и, словно соглашаясь со своими мыслями, приказал братьям во Христе:

— Заверните этого колдуна в черную ткань, что лежит рядом с ним, как в саван, чтобы никто не видел его лица, когда будете выносить его наружу. Отправьте его в темницу и не давайте ему хлеба три дня, тогда и узнаем, одержим он или нет. Если сидит в нем демон, то проявит он себя и начнет бесноваться. Не забудьте надеть на него кандалы, ибо один одержимый свободно шестерых одолеет. Через пару дней он сам нам все расскажет.

— А что делать с этим стариком Элазаром и тем, кто прятался в сундуке? Похоже, он тоже раввин, — спросил Бруно.

— Тело старика отдайте его родным. Пусть похоронят его достойно. Он всю свою жизнь провел в молитвах. Того, кто был в сундуке, отдайте евреям. Пусть отведут его домой. Прятался он там, чтобы не брать грех на душу, не желая участвовать в этом шабаше. Да и наказание свое он уже получил, — сочувственно ответил Люпус, глядя на постоянно смеющегося ребе Шимона, который разговаривал с мертвым Элазаром.

Удивившись столь мягкому решению, которое принял известный своей суровостью главный инквизитор, монах решил все же вежливо переспросить:

— Так значит, старика хороним с почестями, а этого христопродавца отпускаем с миром?

Уловив явное недовольство в вопросе своего помощника, Люпус оторвал взгляд от Шимона и, сдерживая себя от явной грубости, осуждающим тоном ответил:

— Если бы старик не назвал нам имя демона, то где бы мы сейчас с тобой были? Или ты до сих пор веришь, что смог бы его одолеть при помощи меча и стрел? А что до сумасшедшего, зачем он нам? Его уже Господь без нас с тобою осудил.

Не смея больше ни о чем спрашивать, помощник удалился. Обыскав всю синагогу и не обнаружив в ней ничего предосудительного, монахи конфисковали сундук с серебряными реалами и цехинами, что было обычным делом по тем временам. Серебряную посуду, подсвечники и прочую ценную утварь, которая по своей стоимости превышала стоимость самих монет, Люпус решил оставить, чтобы не плодить сплетни об алчности христиан, хотя имел полное право и на них.

Убедившись, что все было выполнено в соответствии с его указаниями, Клаудиус с помощью Бруно запрыгнул на лошадь, поскольку из-за тяжелого ранения позвоночника пятилетней давности, его движения теперь были ограничены. В сопровождении отряда преданных ему тамплиеров он направился в сторону монастыря, увозя с собой книгу Разиэля — бесценный трофей, о стоимости которого главный инквизитор даже не догадывался.

Со столь мощным проявлением сатанинской силы ему еще никогда не приходилось сталкиваться и он, не переставая, благодарил Господа Иисуса Христа за чудесное избавление от неминуемой смерти. В середине отряда лошади тянули две телеги. На одной из них рядом с трупами монахов лежал связанный по рукам и ногам Йосеф, еще не подозревающий о том, что это его последняя ночь на свободе.

Вскоре тревожный отблеск мерцающих факелов растаял в ночной мгле, и только неспешный цокот копыт еще какое-то время доносился из глубины узких средневековых улиц. Теплая ночь, освещенная полной луной, накрыла спящий Толедо плотным душным покрывалом. Не было ни дуновения ветра, ни облака, ни малейшего намека на долгожданную весеннюю грозу.

Глава II

Профессор Штейман рассказывает о ритуале

/2011.08.17/07:05/

Рим

За окном на летних улицах Рима не было приятной утренней прохлады даже в семь утра. Выпавшая за ночь скудная роса испарялась, едва успев слегка увлажнить облизывающиеся деревья, кусты и траву. Обычно зеленые, отливающие глянцем в середине августа листья каштанов, пожелтели этим летом раньше времени. Растения в городских кварталах, изнуренные постоянными жесткими вспышками на Солнце и выхлопными газами, теперь на последнем дыхании едва дотягивали до спасительной осени.

Мультимиллиардеру Джино Белуджи это утро уже начинало не нравиться. Сначала дворецкий Фредерико подал на завтрак гренки, не подсушенные до легкого хруста, а грубо поджаренные до цвета старого кирпича. За двадцать пять лет такое произошло впервые, поэтому Джино простил его. Он молча намазал сверху на одну из гренок нежирное сливочное масло, которое покупал строго в швейцарских Альпах, потому что там не было промышленных предприятий вообще. Перед тем как надкусить ее, он отпил немного кофе с молоком, чтобы не поцарапать небо.

Вторая неприятность случилась по дороге, когда водитель переднего лимузина, ослепленный ярким светом восходящего над горизонтом солнечного диска, чуть не сбил перебегавшую дорогу кошку. Ее спасло только то, что она замерла между колесами, пропустив над собой еще три джипа охраны. По словам водителя, кошка не была полностью черной, поэтому можно было не принимать во внимание этот случай как дурной знак, к тому же она не успела перебежать дорогу, а это означало, что даже если кто-то и задумал что-то недоброе против шефа — дальше разговоров дело не пойдет.

Ну и третья досадная история произошла в лифте, когда его личный охранник Эдуардо Манзано, который верой и правдой служил Джино вот уже на протяжении тридцати лет, не раз подставляя себя под пули, предназначенные для медиамагната, вежливо прокашлялся где-то на третьем этаже и на двенадцатом попросился на заслуженный отдых. Он открыл свой маленький рыбный ресторанчик на берегу Тибра. Отметив в нем на прошлой неделе в кругу семьи свой 55-летний день рождения, он решил уйти на покой. Белуджи ничего не оставалось, как только похлопать его по плечу. Он действительно сожалел об этом, поскольку доверял очень немногим, и потеря близкого ему человека в данную минуту представлялась невосполнимой.

Солнце поднималось все выше, быстро разбавляя густые фиолетовые и алые краски на небосводе бледной размытой розовой акварелью. Нарастающая жара уверенно, без какого-либо сопротивления захватывала вечный город, раздражая Джино уже вторую неделю подряд. Он с нетерпением ожидал настоящей грозы с молниями, сухим треском небес, разламывающихся надвое о Божье колено, с устрашающим громом и ливнем, как из ведра, но все обещания синоптиков и в этот раз оказались досадным мыльным пузырем.

Медиамагнат уставился в широкое окно с пуленепробиваемым двойным стеклом разной толщины для отражения волны прослушивающих устройств, хотя в этом никакой необходимости не было, поскольку здание для своего офиса он приобрел, проведя длительные дорогостоящие предварительные консультации с городским архитектором и мэром. Теперь Джино был уверен, что прекрасный панорамный вид, который открывался из его окна, будет оставаться неизменным на протяжении как минимум ближайших десяти лет.

«Хотя бы еще лет пять протянуть, а там как будет, так будет», — услышал он фразу, которая отчетливо прозвучала в его воспаленном мозгу, и тут же решительно пресек эти предательские нотки меланхолии, переведя взгляд с каменного купола кафедрального собора Святого Иоанна Латеранского на синюю вибрирующую дымку на горизонте.

«Утреннее небо раньше было всегда серым. Лучше бы эти синоптики уже заткнулись и не пудрили людям мозги, хотя человек всегда живет надеждой».

Тяжело вздохнув, медиамагнат отключил сенсоры, которые были настроены на частоту его голоса во время приступов. Датчики безошибочно определяли их начало и тут же передавали сигнал тревоги секретарю за дверью и в комнату медперсонала.

— Кому такая жизнь нужна, — негромко произнес он, погрузившись в омут однообразных размышлений, которые каждый раз в новых вариациях выдавал его утомленный нескончаемой битвой за каждую здоровую клетку мозг.

Ленивые вороны, как обычно, только проснулись и полетели куда-то целой стаей.

«Странно, они появились совсем недавно, я не помню, чтобы до этого они кружились в таком количестве над самым центром Рима».

— Нет, Гертруда, не беспокойтесь, со мной все в порядке. Я отключил датчики, чтобы проверить, работают ли они вообще, — ответил Джино секретарю первое, что пришло в голову, хотя она знала, что шеф их отключает, потому что они его попросту раздражают.

«Стальная Герда… в сентябре ей исполнится шестьдесят четыре, так что скоро и она начнет разваливаться, как старый велосипед. Придется эти хреновы японские сенсоры установить и у нее в приемной.

Но выглядит она куда моложе своих лет. Немецкая педантичность, а иначе чем объяснить ее неувядаемость? Утром — стакан кефира, на ужин яблоко и стакан кефира. Обеда, как и у меня, у нее тоже никогда не бывает. Кому такая жизнь нужна?»

Белуджи просмотрел пропущенные за утро звонки, так как его мобильный телефон работал в беззвучном режиме последние пять лет. Звонил доктор Куртцвайль из Бостона, который предсказал падение Советского Союза, появление компьютеров, Всемирной паутины и многое другое. Он тоже, как и Джино, вел неустанную битву за омоложение организма и любил делиться с ним своим опытом. Куртцвайль даже разработал конкретный план по продлению собственной жизни, убеждая всех и себя, что его биологический возраст равен сорока годам и с каждым годом становится все моложе, несмотря на все его наследственные болезни.

«Но у него всего лишь диабет второй стадии и неподтвержденная сердечная недостаточность. К тому же, он на десять лет младше меня, а выглядит на десять лет старше. Видимо, его теория о восьми чашках зеленого чая в день и микронанороботах, которые должны подсоединяться к клеткам и выводить шлаки из организма, ему не очень-то помогает. Но он боец, сражается за каждую секунду своей жизни. Цепляется за солнце зубами и упирается ногами в небо, не давая ему скрыться за горизонтом».

Откинувшись на мягкую спинку кресла, Белуджи закрыл на минуту глаза, чтобы дать отдохнуть им от слишком ярких даже для лета лучей.

«…70 % нейронов нашего головного мозга работает на зрение».

Мысли и образы генерировались где-то в еще здоровых отделах его мозга, наслаиваясь друг на друга. Постоянно озабоченное лицо Куртцвайля из Бостона сменилось на образ нового Папы Римского, который так же, как и его предшественник, ни разу не удостоил медиамагната аудиенции.

Яркая вспышка осветила воспаленный раковыми клетками мозг, как прожектор, выискивающий в ночном небе бомбардировщики.

«Все клетки кожи обновляются каждые 28 дней благодаря белку NFkB; лечение голодом активирует этот ген; резвератрол стимулирует рост энзима, отвечающего за старение клеток, и делает то же самое; тибетские монахи путем визуализации пламени в грудной клетке научились снижать метаболизм на 64 %, а значит, при желании могут продлить свою жизнь более чем вдвое».

Снова вспышка.

«Луч надежды тоже всегда яркий поначалу. Постоянно долбит в одну и ту же точку в голове изо дня в день, разогревая навязчивую мечту исцеления. „Сох-ВА“ — недавно идентифицированный ген, отвечающий за навязчивое состояние».

Вспышка.

«Смерть уже где-то в лифте, но прийдет без стука, тихо, как вечер. Покаяние никогда не может быть до конца искренним. Да и какая собственно в этом необходимость. Почему я должен раскаиваться в том, что меня пинком под задницу вытолкнули в эту жизнь, ни о чем не спрашивая. Я помню, что сопротивлялся, значит, я живу помимо своей воли и во всех моих грехах меня нельзя обвинять, поскольку они попросту являются вынужденной неизбежностью. Видимо, поэтому новая доктрина Международной Теологической Комиссии Ватикана гласит о том, что когда мы спустимся в Ад, он окажется пуст».

Джино снова вспомнил те события конца девяностых, отбросившие его далеко назад от кресла премьер-министра. Тогда на улицы вышло множество народа с плакатами, на которых красными большими буквами кричали фразы: «Не допустим мафию к власти»; «Второе пришествие кровавого Нерона».

Две вспышки сразу.

«Бред какой-то. Где я — и где кровавый Нерон?».

Мягкая трель селекторного аппарата отвлекла медиамагната от утренних философских размышлений.

— Нет, Гертруда, спасибо. Чуть позже. Фредерико так разволновался из-за младшего сына, которому после моей беседы с ректором университета разрешили сдать экзамен во второй раз, что пережарил гренки, и мне пришлось выпить за завтраком две чашки кофе.

Секретарь успокоилась, услышав достаточно бодрый голос шефа, который даже пытался шутить. Облегченно вздохнув, она положила трубку.

— Слава Богу, пока с ним все в порядке. Будем надеяться, что сегодня пронесет, — ответила она на немой вопрос, застывший в глазах дежурного врача-анестезиолога Стефано Бонези.

Врач с сомнением покачал головой.

— Прошлым летом в Риме умерло от жары четыре тысячи человек, и в основном это были одни старики. Август еще не начался, а в этом уже зарегистрировано свыше пяти тысяч смертей, и как минимум тысяча к ним еще добавится, так что лучше оставьте сегодня Алонсо Торне вместе со мной и не дайте ему улизнуть. Если с господином Белуджи произойдет серьезный приступ, мне без реаниматолога одному будет нелегко справиться.

— А с чего вы взяли, что я ему позволю выскользнуть из моих рук, неужели он такой скользкий?

— Уж по сравнению с ним он сделан из наждачной бумаги. Каждый раз, когда прилетает его подруга, которая работает стюардессой в авиакомпании «VIRGIN», он приносит фотографию своей бабушки в инвалидном кресле из дома престарелых и рассказывает одну и ту же историю о том, что бабушка попросила его хотя бы одним глазком взглянуть перед смертью на море. До сих пор, где бы мы с ним вместе не дежурили, это всегда срабатывало, и его отпускали на целый день с учетом того, что ему нужно забрать ее из дома престарелых, а затем привезти обратно. Он вам такого наговорит, что вы сами запихнете ему в карман деньги, чтобы он купил для бабушки пляжный зонтик. Когда ситуация не критическая, я не возражаю, пусть отдыхает со своей девушкой хоть до упаду, но сегодня — не тот случай. Мне потом придется в одиночку откачивать вашего шефа, моля Бога, чтобы парамедики успели в такую жару вовремя к нам добраться.

— Неутешительная статистика насчет смертельных случаев среди людей преклонного возраста, — вскользь заметила Гертруда, как будто к ней это не имело никакого отношения.

Подведя губы бежевой помадой, она слегка облизала их и продолжила:

— Но не думаю, что это может быть серьезной причиной для беспокойства. В кабинете у шефа температура, как в Гренландии.

— У него и без жары хватает болезней, чтобы висеть на волоске, — размешивая сахар в горячем эспрессо, сказал Бонези.

— А что эта стюардесса, она красивая? — спросила Гертруда, просматривая график работы всего персонала главного офиса медиаимперии, в который по ее требованию включили даже приглашенных со стороны специалистов.

— Вы же знаете, что в наше время красивые девушки, как правило, работают в молодости над тем, чтобы такие мысли у них уже никогда в будущем не возникали, — улыбнувшись, ответил Бонези.

— Надо же, как быстро меняются нравы, если даже среди стюардесс красавиц не осталось, — сказала Гертруда, поправив модные очки в фиолетовой оправе с вытянутыми узкими линзами, проводя длинным лакированным ногтем по списку.

«А эта бабуля еще молодым фору даст», — подумал Стефано.

— Хм. Панрони, Патусси, Пьеджо — нет, его здесь нет. К сожалению, но Петалли я не нахожу в сегодняшней распечатке.

— Он подменяет сегодня Массимо из городского кардиоцентра, который дежурил за него позавчера.

— Я же просила вас сотню раз предупреждать меня обо всех ваших договоренностях или, на худой конец, докладывать об этом управляющему офисом. Складывается такое впечатление, что вы живете своей отдельной жизнью, и мы вам должны низко кланяться только за то, что вы вообще удостаиваете нас своим присутствием. Когда-нибудь случится так, что во время очередного приступа никого из вас не окажется на месте из-за постоянной неразберихи, творящейся в ваших головах, и тогда о врачебной практике в Италии вам всем придется на долгое время забыть, а может быть, и вообще забыть, — смерила секретарь строгим взглядом молодого врача, который сразу поперхнулся горячим кофе и закашлялся.

Телефонный звонок спас его от нарастающего гнева «медузы Гертруды», как медперсонал в шутку называл ее между собой. Прихватив с собой чашку с недопитым кофе, Стефано поспешил удалиться от греха подальше в реанимационную палату, нафаршированную новейшим оборудованием, находящуюся прямо за спиной секретаря. В экстренных ситуациях, когда у Гертруды тряслись от волнения и страха руки за жизнь шефа, она просто стучала в стенку из гипсокартона кулаком и громко звала врачей командным голосом надзирателя концлагеря. Она родилась после войны от непродолжительного романа молодой немки с американским летчиком, который доставлял по воздуху продовольствие в Западный Берлин во время его блокады советскими войсками, поэтому слово «дисциплина» было ей хорошо знакомо с детских лет.

Именно это качество и ценил в ней Джино больше всего, особенно в последние годы, когда стало ясно, что болезнь не отступит, и кто-то должен находиться у «пульта управления» медиаимперией, будучи «при памяти».

В просторном кабинете Джино Белуджи, оборудованном по последнему слову техники, было тихо, уютно и достаточно холодно. Холодно настолько, что любой нормальный человек, не разогреваемый, как Джино, изнутри наркотическими и психотропными препаратами, просто получил бы воспаление легких уже через час-другой пребывания в таком микроклимате, где температура воздуха никогда выше 14 градусов по Цельсию не поднималась. Кондиционеры работали бесшумно, а преданная и проверенная многими годами работы Гертруда, как обычно, отсекала все звонки, чтобы не беспокоить попусту и лишний раз не раздражать любимого шефа.

Только ранние утренние часы и были наполнены для медиамагната жалким подобием умиротворяющего покоя, когда постоянно ноющая предательская боль, которая превращалась ближе к полудню в свирепого хищника, лязгающего клыками, немного ослабляла свою жесткую хватку, предоставляя ему короткую передышку.

Стрелки классического «Ролекса», выполненного по индивидуальному заказу, как и все вещи, окружавшие Джино, перевалили за девять часов утра. С внутренним содроганием он ожидал каждого нового приступа дикой головной боли, которая следовала за частыми вспышками, гадая, выдержит ли он без помощи врачей в этот раз или нет. Рассматривая с высоты птичьего полета нарастающий темп жизни города, Белуджи уже чувствовал его приближение. Так же, как и уличная суета за окном, боль постепенно разрасталась, превращаясь в пылающий огненный шар, который, казалось, вот-вот выжжет дотла его измученный саркомой мозг.

67-летний медиамагнат тратил семизначные суммы, желая излечиться от прогрессирующей раковой опухоли, с которой жил уже долгих пять лет, что само по себе уже было удивительным. Самым известным светилам онкологии едва удалось замедлить дальнейшее разрастание опухоли при помощи примитивных нанотехнологий, находящихся еще на экспериментальной стадии. Сам по себе метод лечения был довольно простым, но благодаря нему Джино еще не превратился в «овощ» в инвалидной коляске. Принцип его действия заключался в точной доставке препарата, убивающего раковые клетки, непосредственно к очагу воспалительных процессов, за счет чего не уничтожались здоровые.

Бредовые идеи народных целителей, базирующиеся на том, что полная голодовка, ледяные ванны и затяжные прыжки с парашютом с высоты в девять километров заставят организм сожрать опухоль самостоятельно, оказались не действенными в его случае. Также не принесли ощутимых результатов ни инъекции стволовых клеток, ни всевозможные виды облучения в камере линейного ускорителя. Современная наука лишь только нащупывала препараты, которые могли реально помочь, и при этом успех никто не гарантировал, а побочные эффекты были вполне нормальным явлением. В итоге хаотичные попытки зацепиться за жизнь любой ценой привели к драматичному сценарию. Относительно быстрая смерть в течение пяти-шести месяцев переросла в жуткую и продолжительную агонию, растянувшуюся на долгих пять лет. Джино медленно и незаметно для окружающих угасал с каждым днем. Тем не менее он продолжал бороться. Время от времени из разных уголков планеты ему высылали лечебные травы и коренья, листья и цветки из амазонских джунглей. Обезболивающий эффект от них был мощным, но кратковременным, и затем приступы с удвоенной силой набрасывались на медиамагната, отправляя его в длительный нокдаун.

Даже тибетский монах, хорошо известный своими способностями исцелять тяжелобольных при помощи глубокой медитации, заставляя пациентов распевать мелодичные молитвы, после нескольких сеансов с очень непростым пациентом лишь беспомощно развел руками. Поправляя на переносице очки, он все время нес какую-то чушь о том, что вся человеческая жизнь есть не что иное, как сменяющая друг друга череда постоянных страданий. Когда Джино надоели уроки тибетского вокала, он не выдержал и запустил в монаха тяжелой золотой пепельницей. На этом его знакомство с чудесами таинственной тибетской медицины закончилось раз и навсегда.

Отвернувшись от широкого окна, Белуджи заученным движением нажал на скрытую в столе кнопку. После звукового сигнала, подтверждающего готовность электронного механизма принять код, он набрал шесть цифр на панели ретро-телефона в стиле восьмидесятых, и как только снизу раздался сухой щелчок, ласкающий слух, в его глазах загорелся огонек детской радости и азарта.

Каждый раз, когда он слышал этот ни с чем не сравнимый звук плавно выдвигающегося вместительного сейфа из массивной тумбы стола, к его лицу приливала кровь. Он явно наслаждался этим моментом, и перед тем, как открыть его, всегда нежно похлопывал несгораемую бронированную крышку. Белуджи приложил руку к сканеру. Признав своего хозяина, массивная ручка сейфа плавно прокрутилась против часовой стрелки и тяжелая дверь из легированной стали бесшумно открылась. В предвкушении еще одной возможности полюбоваться дорогими для него вещами им овладела легкая эйфория.

Но сегодня он вынул из сейфа не коллекцию редких почтовых марок и золотых монет стоимостью в несколько десятков миллионов долларов и не самородки драгоценных камней редкой чистоты размером с перепелиное яйцо, а небольшую шкатулку, сделанную из сверхпрозрачного стекла с низким содержанием железа, в которой поддерживалась постоянная температура и влажность.

Фотографии, хранящиеся в ней, вселяли в мультимиллиардера вожделенную надежду на исцеление и, как следствие, на реальное продление жизни, прожитой как-то уж очень быстро и нелепо. Всю свою сознательную жизнь он прислушивался только к собственной интуиции. Вот почему, когда две недели тому назад к нему в офис по рекомендации директора Национального музея явился торговец антиквариатом и выложил на стол эти фотографии, Джино сразу же учуял своим волчьим нюхом, что им следует уделить более пристальное внимание.

Жуткая морда демона, вырезанная в твердой каменной породе, смотрела на него с фотографии абсолютно диким и хищным взглядом. Джино даже показалось, что древний скульптор сумел передать в его облике свой реальный, а не вымышленный страх. Над барельефом демона, на уровне двух метров от земли, судя по приставленной к стене измерительной планке, был вырезан довольно странный текст, состоящий из нескольких десятков знаков, больше похожих на рисунки, чем на буквы.

Джино вспомнил, что когда он поинтересовался, о чем же в этом тексте может идти речь, торговец, одетый в традиционный арабский дишдаш, начал говорить загадками, намекая на какое-то тайное знание, якобы переданное небесными ангелами древним людям и на прочую маловразумительную белиберду в таком же духе.

Первое, что пришло в утомленный транквилизаторами мозг Белуджи, было скормить этого проходимца нильским крокодилам, которые адаптировались к мягким итальянским зимам и теперь вполне сносно себя чувствовали в глубоководном озере его загородного владения. И если бы не изумленный вид профессора Штеймана — ведущего специалиста по истории цивилизации Междуречья, «мобилка» торговца уже сегодня вечером звонила бы в желудке у одной из пятиметровых рептилий.

Белуджи повидал на своем веку десятки подобных оборванцев, пытающихся пустить пыль в глаза, изображая из себя родных братьев султана Брунея. Он всегда вежливо выслушивал аферистов, пытающихся «развести его на деньги», и даже поддакивал, делая вид, что ему интересно, но когда они начинали переигрывать, Джино срывался с цепи и воздавал им сторицей за каждую выброшенную на ветер минуту своей жизни.

Несмотря на опухоль головного мозга, скорость мышления у медиамагната по-прежнему оставалась молниеносной, а интуиция безотказной, как автомат Калашникова. Обратив внимание на округлившиеся глаза профессора Штеймана, которого он пригласил в качестве эксперта, а также на крупные капли пота, выступившие от волнения на его лбу, Джино сразу же понял, что не ошибся, когда почувствовал, что в этих аккадских каракулях может скрываться интересующая его информация.

Оторвав его от изучения фотографий, в которые тот вцепился, как орел в зайца, Белуджи уединился с ним в комнате отдыха, чтобы выслушать его мнение.

Осмотревшись по сторонам, профессор приложил палец к губам и прошептал:

— Это сенсация! Самая настоящая сенсация! Перед нами величайшая из всех тайн, которую древние аккадцы, а после них вавилоняне и ассирийцы охраняли даже от представителей знати и членов царской семьи! Я уверен, что этот араб на самом деле понятия не имеет о смысле надписи над изображением стража. Во всем мире есть только три человека, которые действительно в состоянии правильно прочитать ее, и один из них стоит перед вами собственной персоной.

Медленно проводя карандашом по прямоугольным буквам-рисункам на фотографии, обозначающим целые словосочетания, он начал вслух читать удивительно звучащие слова. Дойдя до конца, профессор поправил очки и принялся переводить текст вслух:

— «Посланник Мардука,[38] зайди внутрь и найди там имя Шамаша. Призови его, пребывающего в средине сверкающих Небес. И пусть он предстанет перед тобою — свет великих богов, и воссядет в тени кедра, и ноги его пусть покоятся на корнях кипариса. Он разрушит все чары, что сковывают полноту твоих дней, и развеет злые пагубные знамения, отнимающие твои силы, и вручит сверкающей Нисабе изображения тех, чье сердце много злых дел задумывает против тебя. Но если войдешь внутрь и не сможешь выполнить то, ради чего ты пришел — даже если ты апкаллу,[39] и произнесешь заклятие именем Шамаша,[40] обратно уже не вернешься. Ибо в гордыне ты воздел руки к богам и в пролитую кровь ступил, самонадеянно решив присвоить себе то, чего ты не достоин. Именем семи дверей Земли, да будешь ты заклят. Именем девяти засовов Земли, да будешь ты заклят!»

Услышав из уст профессора ключевую фразу, которая сразу же засела в голове: «разрушит все чары, что сковывают полноту твоих дней и пагубные знамения, отнимающие твои силы», Белуджи сразу же понял, что наконец-то нашел то, что так долго искал. В отличие от чрезвычайно эмоционального Штеймана, он сумел выработать в себе с годами привычку не проявлять свои чувства и сохранять абсолютное спокойствие, когда речь шла о чем-то действительно важном, Поэтому Джино сделал вид, что пропустил перевод текста мимо ушей.

— Надо заметить, что у этого стража не очень дружелюбная внешность. А как, по-вашему, профессор, эти твари могли существовать на самом деле? Уж как-то очень натурально этот демон выглядит.

— Если вы спрашиваете меня как здравомыслящего человека, то, конечно же, нет. Я бы ответил, что это самое обычное, правда, надо заметить, действительно искусно вырезанное пугало, и не более того. Но, как шумеролог, которому до сих пор нет равных, я вам отвечу, что местные жители, как современные, так и древние, до сих пор верят, что если на захоронении присутствует изображение стража, значит надо очень быстро подобру-поздорову уносить оттуда ноги, а иначе — дело дрянь. И даже отпетые расхитители гробниц обходят их десятой дорогой.

— Не думаю, что их может что-нибудь остановить, — сказал Джино. — Именно в таких исключительно редких местах, как эта гробница, и находилось средоточение сил Зла, по мнению древних жителей Месопотамии. Они его там символически запечатывали, не давая таким образом демонам проникать в мир живых людей.

Заметив явный скептицизм во взгляде Белуджи, профессор поспешил вернуться к основной нити разговора и начал путано объяснять медиамагнату, в чем же заключается суть сенсации. В обычной манере, свойственной всем рассеянным ученым, он опускал некоторые важные моменты, которые казались ему само собой разумеющимися:

— Дело в том, что текст над «демоном» составлен на языке богов шумеро-аккадского пантеона. Высшие жрецы свято верили в это и хранили его от всех смертных. Поэтому они прекрасно понимали, что зайти внутрь гробницы, где спрятано от глаз людских тайное имя Шамаша и описание магического ритуала по продлению жизни, сможет не иначе, как только сам посланник богов.

— Если это не под силу простым смертным, то, может, действительно оставить эту затею и не тратить на нее время и средства впустую? — не без лукавства спросил медиамагнат.

— Не так все печально. Благодаря лорду Дэлтону мы знаем о существовании этой загадочной письменности, так что если я попаду внутрь, то думаю, что смогу прочитать имя Шамаша и «инструкцию» по проведению древнего ритуала.

— Вы полагаете, что сможете без труда освоить язык небожителей?

— Я не говорил, что без труда. Но я уверен, что в одной аккадской легенде, о которой часто упоминал профессор Оперт, идет речь именно об этом ритуале, при помощи которого жрецы продлевали как свои жизни, так и жизни царей. Впрочем, вы должны понимать, что два-три размытых упоминания в аккадском эпосе, конечно же, не могут являться доказательством реальности их проведения. Но к счастью для всех нас, директор музея — мой очень давний друг. Он передал мне кое-что, намекнув, что это может помочь в работе над загадкой, с которой к вам приехал этот араб.

С видом, как будто он предъявляет к оплате выигрышный лотерейный билет на 64 миллиона долларов под вспышки фотокамер папарацци, профессор вытянул из внутреннего кармана пиджака фотографию и передал ее Белуджи. Медиамагнат сразу понял, что держит в руках копию, сделанную со старого пожелтевшего оригинала. На ней был запечатлен обелиск, возле которого стоял сам лорд Дэлтон. Его рост едва доходил до верхней кромки камня, и если принять во внимание, что он был довольно высоким для своего времени человеком и прикрывал голову от палящего солнца пустыни шляпой в колониальном стиле, то нетрудно было сделать вывод, что приблизительная высота камня составляла около двух метров. Вся его лицевая сторона была тщательно отшлифована. На ней, по типу Розеттского камня,[41] был вырезан текст, с той лишь разницей, что он был однородным, без перевода на другой древний язык.

— Это, конечно же, не оригинал, так что можете фотографию оставить у себя. В противном случае ей было бы уже более полутора века, и она бы, скорее всего, просто рассыпалась. Никто точно не знает, где именно Дэлтон сделал этот снимок. Нам лишь известно, что большая часть его людей, принимавших участие в третьей и последней экспедиции, снаряженной лордом в Междуречье, безвозвратно исчезла. А это, ни много ни мало, по тем временам, около сотни вооруженных до зубов солдат и офицеров Викторианской эпохи.

Заметив тень удивления на лице собеседника, профессор улыбнулся и подмигнул Белуджи, как будто они были старыми закадычными друзьями, и медиамагнат рассматривал не древнюю письменность, а звезд «Плейбоя»:

— Ну как, впечатляет? Вот что мы, шумерологи, имеем в виду, когда говорим — тайна. Это вам не какие-то египетские иероглифы, над которыми Шампильон попыхтел с десяток лет, но все-таки перевел.

— Как раз это меня и беспокоит больше всего. Разве кому-то под силу разобраться в этой абракадабре?

Профессор понял, что надо быстро отвлечь внимание потенциального спонсора от этого скользкого вопроса:

— Давайте вернемся к нашей легенде, и вам сразу все станет ясно. Далеко не каждый правитель удостаивался чести быть посвященным в тайну упомянутого мною ритуала. И только в том случае, если он дружил с головой и казнил своих подданных не ради самоутверждения, а с целью сохранения законности и порядка, жрецы позволяли ему пройти через этот обряд посвящения в долгожители. Ключевой фигурой в нем должен был быть некто, знающий оригинальное звучание достаточно сложного имени уже упомянутого мною бога Шамаша. Именно через этого человека и должно было снизойти с Небес благословение на всех участников ритуала.

— То есть, вы хотите сказать…

— Да-да, именно так, — перебил его Штейман. — Молодость, здоровье, а, возможно, и жизнь длиною в тысячу лет. Почему бы и нет? Откройте книгу Бытия и вы увидите, что даже в девятом поколении после Адама сын Еноха, некто Мафусаил, прожил 969 лет. А до него Йеред, в седьмом поколении, 962 года.

Маска скептицизма в сочетании с легкой оскоминой еще сильнее проявилась на лице медиамагната, и профессор теперь уже не на шутку испугался, что торговец-араб может ускользнуть из его цепких рук, так и не раскрыв месторасположение пещеры. Штейман знал, что у него изо рта несет, как из помойки из-за хронической формы пародонтоза, но выбора не было, надо было действовать. Приподнявшись на цыпочках, поскольку его рост едва дотягивал до ста шестидесяти сантиметров, он выкатил глаза, как шаман, нажравшийся мухоморов, и буквально прошипел Белуджи прямо в ухо:

— Эти двенадцать миллионов, которые торговец запросил за информацию, на самом деле — жалкие слезы по сравнению с реальной стоимостью тех перспектив, которые перед вами откроются!

Белуджи скривился от зловония, и профессор тут же отпрянул назад, вовремя уловив критическую точку, за которой могло последовать неприятие собеседника.

— Пока что, кроме ваших догадок, я не услышал ни одного убедительного аргумента, что внутри этой гробницы мы обнаружим нечто, имеющее хоть какое-то отношение к этому ритуалу, — возразил Джино.

Уловив, что ему все-таки удалось заинтересовать медиамагната, профессор пояснил:

— Эти ассирийские жрецы были дотошными буквоедами и, в отличие от первого блогера Геродота, которого хлебом не корми — дай что-нибудь приукрасить, писали только то, в чем были полностью уверены. По-другому тогда и быть не могло. Поэтому у меня нет никаких сомнений относительно правдивости этой надписи. Там внутри несомненно есть какой-то документ или, скорее всего, вырезанная на камне надпись, которая хранит тайну исцеления и долгожительства.

Белуджи скривил губы в недоумении:

— Не знаю, отдать двенадцать миллионов во время кризиса, да еще и евро, только за какие-то туманные полунамеки. Не буду ли я потом сам в собственных глазах выглядеть кретином? А если вдруг окажется, что и гробницы вовсе никакой нет. Ведь эту фотографию могли сделать, где угодно.

Схватив медиамагната за рукав костюма, стоимостью с хороший автомобиль среднего класса, профессор пошел в атаку.

— Это абсолютно невероятно. Взгляните, пожалуйста, еще раз внимательнее на фото. Подделка, выполненная с таким доскональным знанием аккадской пиктографии, не представляется возможной. Перед нами не примитивная топорная работа шарлатанов вроде камня Гавриила, на котором те даже поленились вырезать текст, а просто взяли и тупо нанесли его чернилами, как будто во всем Израиле в одночасье исчез пергамент. Специалист подделку видит сразу, потому что от нее несет фальшью на километр. Но в нашем случае позитивным является еще и то, что эти туманные полунамеки, как вы говорите, имеют настолько ненавязчивое отражение в аккадском эпосе, что даже опытный специалист не придал бы им серьезного значения. И если в упомянутой мной истории с камнем Гавриила создатели лжеисторических сенсаций безусловно надеялись очень выгодно продать свою «находку», выставив Иисуса в роли обычного подражателя некоего лжемессии Симона, а не сына Божьего, то ни о чем подобном в нашей ситуации и речи быть не может. Вся эта аккадская белиберда интересна лишь очень узкому кругу специалистов. Да и история с ритуалом, по правде сказать, выглядит не больше, чем красивая сказка, и шарлатаны, понимая, что никто на нее не купится, вряд ли вообще стали бы терять на такую подделку время.

— Но ведь мы же с вами купились, — улыбнулся Белуджи, а затем искренне рассмеялся, увидев, как профессор застыл с открытым ртом, осознав, что в попытке развеять сомнения медиамагната насчет подделки здорово перегнул палку, преподнеся древнюю легенду, как миф.

Джино отклонился назад и, отцепив его пальцы от рукава пиджака, ровным спокойным голосом спросил:

— Поясните мне в двух словах хотя бы, на чем основывается ваша уверенность?

— Пока что я не готов вот так сразу ответить, но в переведенных еще профессором Шарлем Фоссе[42] текстах есть интересный момент, на который он ссылался как на скрытый намек, раскрывающий ключ к пониманию этого ритуала.

— Ну и что же это за намек?

В глазах профессора мелькнул проблеск надежды. Он понял, что еще не все потеряно, и попытался объяснить причину, по которой его интуиция дала «зеленый свет» уже через полминуты после того, как фотографии попали в его руки:

— Самое древнее известное науке на сегодняшний день письмо аккадцев и шумеров было пиктографическим — это когда предметы изображались в виде рисунков. Позже появилась первая клинопись, насчитывающая более шестисот знаков. Поскольку почти каждый знак имел довольно много значений, эту письменность знали лишь немногие переписчики и жрецы, ну и ваш покорный слуга, посвятивший ее изучению всю свою жизнь. Текст, который профессор Фоссе преподносил, как ключ к пониманию смысла ритуала, как раз и наводит нас на простую и ясную мысль о том, что при помощи подходящей словесной формулы можно легко изменять порядок вещей и даже повелевать ими. Я полагаю, вам интересно будет это услышать.

Поправив очки, профессор достал из старого потертого портфеля середины прошлого века такую же потрепанную книгу и принялся довольно бегло читать: «Тогда они положили посередине на сапфировый пол одеяние и сказали Мардуку, старшему над собой: „Пусть воля твоя, о, Господин, будет верховной над всеми богами. Уничтожение и сотворение — что ты не скажешь, все будет явлено. Прикажи, и это одеяние исчезнет. Дай ему противоположный приказ, и одеяние снова появится“. Мардук сделал так, как боги сказали, и все произошло в точности так, как они и говорили».

— Кстати, именно бог Мардук, согласно легенде, дал указание шумерам построить земное подобие небесного Вавилона. Аккадское слово «бабилу» означает не что иное, как «врата бога». Знаменитая Вавилонская башня являлась всего лишь величественным храмом, посвященным Мардуку, а не проявлением человеческого безумия и бунтарства против Всевышнего, как это расписано в ярких красках в Библии.

С видом победителя, как будто он привел неопровержимые доказательства своей правоты, профессор продолжил:

— Слово являлось основным инструментом богов аккадского пантеона, да и не только аккадского. Мы все хорошо помним первую главу Библии: «И сказал Всесильный: Да будет свет, — и стал свет» и так далее. Именно посредством слова Бог творил свой замысел. Вот почему сила магической формулы заклинания не вызывает никаких сомнений.

Телефонный звонок, раздавшийся в комнате отдыха, прервал монолог профессора. Белуджи поднял трубку и услышал в ней голос своего секретаря:

— Том просил передать, что уже установил личность господина, который прибыл с торговцем антиквариатом, и ожидает его в приемной. Он вовсе не бедуин из Ирака, обнаруживший пещеру, как его представил господин Оскан, а его бывший сослуживец — полковник иракской разведки Рашид Намаз.

— Благодарю вас, Гертруда. Передайте ему, что все идет по плану, и через пять минут он может вместе с «бедуином» зайти в кабинет.

Положив трубку, он взял с журнального столика фотографию и, приподняв ее, подошел ближе к окну, как будто хотел рассмотреть на ней водяные знаки, как на денежной купюре.

— Ну что же, пожалуй, меня не столько убедили ваши аргументы, которых попросту нет, сколько ваша искренняя вера в эту заманчивую легенду о продлении жизни. Однако мы с вами заболтались, и нам пора вернуться к нашим гостям с Востока.

Медиамагнат вежливо пропустил вперед ученого и, когда тот, проходя мимо, вот так просто взял и хлопнул его по животу тыльной стороной ладони со словами: «В вашем возрасте нужно следить за животиком, пока он не перерос в пивное брюхо», — Белуджи в очередной раз удивился детской непосредственности профессора, который за пять минут до этого чуть не оторвал пуговицы на рукаве его костюма.

«Когда говорят, что все гении немного чокнутые, это явно слишком мягкое выражение, не вполне точно передающее всю степень их сумасшествия. Они чокнутые на всю катушку», — подумал Джино и, улыбнувшись, сделал вид, что дикая выходка Штеймана не выходит за принятые рамки приличия в общении между едва успевшими познакомиться людьми.

Закрывая за собой дверь комнаты отдыха, он мельком бросил взгляд на ожидающего в кабинете оптового продавца артефактов, хранящихся в гробницах древних царей Междуречья.

Глава III

Белуджи вынуждает генерала Оскана работать на себя

/2011.08.03/11:45/

Рим

Узнав от других торговцев антиквариатом, что попытки впихнуть Белуджи дорогостоящую вещь сомнительного происхождения заканчиваются в лучшем случае подписанием контракта, по которому охотники за частными коллекционерами-лопухами становились бесправными рабами его «антикварного картеля», гости явно нервничали. Бывший хусейновский генерал Оскан, умудрившийся избежать военного трибунала, уже пожалел о том, что так легко дал согласие на заключение сделки с далеко необычным коллекционером, о маниакальной подозрительности которого его предупреждали практически все, у кого он наводил о нем справки. Пользуясь статусом консула, Оскан продавал крупным коллекционерам, по большей части, из стран Западной Европы статуэтки ассирийских богов, искусные украшения из золота и серебра, храмовую утварь, а иногда и целые фрагменты древних фресок, завезенных в Италию дипломатической почтой. По информации, которую предоставили Трейтону его коллеги из разведуправления, за всеми этими артефактами тянулся длинный кровавый след, поскольку предприимчивый торговый атташе не брезговал своими крепкими связями с преступными группировками Ирака для устранения стихийных конкурентов.

Когда Джино вошел в кабинет, он сразу же молча уселся в кожаное кресло, похожее на трон, и принялся сверлить продавцов тяжелым взглядом. Белуджи прекрасно знал, что это испытание больше одной минуты еще не выдерживал никто, кроме его помощника по особо важным делам отставного офицера ЦРУ Тома Трейтона. Медиамагнат все еще не был уверен в том, что «программа лояльности», которую он хотел применить по отношению к этим торговцам, прослужившим во внешней разведке Ирака около двадцати лет, будет уместна в их случае.

Не прошло и десяти секунд, как Ибрагим Оскан, уловив выражение «молчаливой мрачности» на лице своего «клиента», сразу понял, что все как-то уж очень быстро пошло наперекосяк. Он решил завязать разговор первым:

— Уважаемый господин Белуджи, мы приносим свои извинения, если хоть каким-то образом доставили вам дискомфорт. Я никогда не посмел бы вас побеспокоить, если бы не был уверен в том, что эти фотографии вас действительно могут заинтересовать.

Всем своим видом Оскан внушал доверие, а его по-азиатски мягкая, гипнотизирующая манера вести разговор могла растворить скептицизм любого, даже изначально враждебно настроенного покупателя. Любого, но только не Джино.

— Давайте перейдем ближе к делу, мистер Оскани.

— Прошу прощения, меня зовут Оскан, — поправил медиамагната продавец.

Джино никак не отреагировал на его замечание и, нажав кнопку селектора, обратился к секретарю:

— Пригласите Тома.

Высыпав в бокал с талой альпийской водой очередную порцию порошка-анальгетика, синтезированного из яда морского конуса, который был в десятки раз эффективнее морфина гидрохлорида, медиамагнат сморщился и залпом выпил его.

— Какая горькая дрянь, — еще сильнее сморщившись, сказал он, наполнив бокал водой.

Как только он сделал последний глоток, дверь бесшумно открылась, и в кабинет вошел подтянутый, спортивного вида мужчина лет шестидесяти с объемным кейсом в руках. Кивнув охранникам, стоящим по бокам двери, он дал понять, чтобы они последовали за ним. Бесшумной тенью Трейтон прошел по диагонали просторного кабинета и уселся в кресло напротив торговцев, которым мягкий диван от напряжения уже казался старой растрескавшейся парковой скамейкой. Двое крепких парней застыли на расстоянии метра по обеим сторонам дивана, преобразившись в каменные глыбы. Промокнув белоснежным платком губы, Джино обратился к своему помощнику тише обычного, чтобы насторожившиеся гости вслушивались в каждое его слово:

— О'кей, Том, профессор подтвердил, что с надписью на камне все в порядке. Пора ознакомить гостей с нашими условиями сделки.

Трейтон пригласил профессора в качестве эксперта-шумеролога лишь для определения подлинности текста, вырезанного на стене, а не предположительной оценки самого «объекта», поскольку у Белуджи было свое видение этого вопроса. Так что пока у Штеймана тряслись руки над фотографиями, которые он неотрывно рассматривал через увеличительное стекло, Том уже выкладывал на стол два миллиона долларов перед растерявшимися от неожиданности продавцами. Он не всегда понимал своего шефа, и этот случай был как раз одним из тех, где действия медиамагната не поддавались никакому логическому анализу. По мнению Трейтона, весь этот спектакль с передачей денег выглядел примерно так же, как если бы леопарду подвесили мясо за клеткой. Не обронив ни единого слова, отставной агент Центрального Разведывательного Управления положил рядом с банкнотами серый бумажный конверт с гербом своей организации, в которой он проработал больше тридцати лет.

Для генерала Оскана, бесследно исчезнувшего сразу же после начала войны в Заливе, уже заранее стал известен исход сегодняшней встречи. Но он, конечно же, не собирался мириться с тем, что так и нераскрытую тайну аккадского захоронения, которое открылось взору только благодаря произошедшему в горах обвалу камней, придется отдать за бесценок постоянно кривящемуся от боли царствующему хищнику.

Генерал уже пожалел о том, что все-таки не вскрыл эту гробницу, подтянув к этому отдаленному пустынному месту на северо-западе Ирака побольше своих людей. Когда он делал фотографии, перепуганные до смерти старейшины с пеной на губах доказывали ему, что взрывать стену, запечатывающую вход в гробницу, ни в коем случае нельзя. Они утверждали, что древние халдейские маги с большим трудом загнали в нее самых злобных и кровожадных духов пустыни, которые не просто вредили людям, уничтожая скот и посевы, а умерщвляли по одному человеку каждый день, предпочитая молодых девушек и воинов.

Оскан отмахнулся от этих суеверий и все же отправил своего сапера закладывать тротиловые шашки. Будучи выходцем из местной общины, он и рассказал генералу об этой гробнице. Увидев, что их уговоры не возымели действия, езиды просто перерезали болтливому родственнику горло, а на Оскана и четверых людей, сопровождавших его, направили с полсотни стволов АК-47.

Они оставили генерала в живых только из уважения к нему. Во время хусейновской милитаризации всей страны он запретил устанавливать в их отдаленном от крупных поселений районе гигантскую пушку, нацеленную на Израиль, которую сконструировал знаменитый инженер из Канады, запускавший для армии США с помощью аналогичных орудий снаряды в космос. В случае ответного ядерного удара ограниченного радиуса действия вся горная долина Равандуз и прилегающая к ней территория Ирана превратилось бы в плавильный котел, поэтому в шатре главы общины рядом с портретом Хусейна по сей день висел портрет генерала Оскана.

Все эти воспоминания еще только сильнее встревожили генерала. Он очень хорошо знал горделивый нрав этих полудиких горных племен и прекрасно понимал, что бедуины не пощадят его во второй раз и застрелят вместе с незадачливыми кладоискателями. Лежащий на столе конверт со всей задокументированной биографией «хусейновских злодеев», какими они, наверняка, были расписаны в досье ЦРУ, не оставлял возможности для каких-либо серьезных возражений. Оскан не хотел провести остаток своих дней в секретной бетонной тюрьме разведуправления, оборудованной в заброшенной ракетной шахте одной из стран Восточной Европы. Но в глубине души он был оскорблен ультимативным поведением Белуджи, и в его голове уже выстраивались реальные варианты мести. С годами выработанный опыт заставлял его сохранять хладнокровие, без которого рациональное мышление просто не работало. Прежде всего, нельзя было показывать, что ему стало известно о планах противника, поэтому он продолжил играть роль философствующего продавца на восточном базаре, который делает вид, что торгуется не столько ради денег, сколько ради удовольствия от самого процесса. Выкатив нижнюю губу и раздув щеки, он взял в руки для убедительности четки и, специально выставляя напоказ арабский акцент, произнес:

— Я полагаю, господин Белуджи, что вам уже сообщили о реальной стоимости этого захоронения.

Медиамагнат с головой ушел в изучение документов, которые как обычно подписывал каждое утро, оставив слова торговца без комментариев.

— Мой клиент, — господин Омар — является сыном старейшины древнего племени езидов, с незапамятных времен поселившегося в Ираке по воле Аллаха. Отец Омара — очень набожный, скромный человек, поэтому из уважения к душам усопших предков он побоялся дать разрешение своим родственникам на вскрытие гробницы. Но вместе с тем он понимает, что рано или поздно до нее все равно доберутся археологи или грабители. Это всего лишь вопрос времени.

Обратившись на арабском к своему клиенту, он еще раз уточнил стоимость, как будто в этом была какая-то необходимость, и продолжил вступительную речь:

— Изначально совет старейшин племени установил цену за гробницу в 24 миллиона долларов, поскольку там, несомненно, должно быть несметное количество ценных украшений из золота.

— Очень мудрые у вас старейшины, выпускники Гарварда им в подметки не годятся. Вот так посидели себе тихо вечерком у костра, выкурили трубку-другую гашиша под вой шакалов и придумали настоящее «ноу-хау» — торговля неразграбленными могилами царей оптом! Ну что можно сказать — молодцы, настоящие скромняги, — бросил вскользь медиамагнат, не отрывая головы от подписания документов.

Торговец пропустил мимо ушей язвительную реплику и продолжил:

— Поначалу я с ним согласился и даже предложил немного поднять ее до двадцати пяти миллионов.

— Ух ты, надо же! Вот это я понимаю, деловая хватка. Все правильно. Торговаться — так торговаться, зачем же мелочиться. Чем большую сумму изначально запросишь, тем быстрее убедишь покупателя, что она не может вот так просто взяться из воздуха, и предмет торга действительно того стоит. А если еще в этот момент раздуть щеки и два-три раза убедительно кивнуть головой, то все — дело в шляпе! — снова перебил его Белуджи, слегка дав волю эмоциям.

Нисколько не смутившись сарказму медиамагната, Оскан перешел на еще более почтительные ноты:

— Но когда нам объяснили, к какому уважаемому человеку мы едем на сделку, о порядочности которого ходят легенды, господин Омар, будучи, как и его отец, человеком богобоязненным, сразу же согласился половину денег отдать на благотворительность. Директор музея рассказал нам о грандиозном проекте по строительству самой большой больницы в Европе для онкобольных, который вы финансируете.

Пригубив уже остывший кофе, он открыл рот, чтобы продолжить нести чепуху в подобном духе, но Белуджи уже утомился от этой пустой болтовни и резко оборвал его:

— Вам бы стихи писать, генерал, а вы, став военным, взяли и разрушили все творческие планы Аллаха в отношении вас.

— Прекратите валять дурака с этим арабским маскарадом, мы прекрасно осведомлены о вашем легендарном прошлом, — ледяным голосом добавил Трейтон.

Раскрыв конверт, он разложил на столе фотографии и обратился к торговцу, который тяжело вздохнул, убедившись, что его опасения оказались не напрасными.

— Узнаете себя? Должен заметить, что жизнь вас изрядно потрепала. На фотографии в генеральской форме вы выглядите куда стройнее и моложе.

Затем он перевел взгляд на «сына старейшины племени»:

— А ваш клиент — не кто иной, как полковник Рашид Намаз, с которым вы вместе прослужили долгих восемнадцать лет в седьмом управлении иракской военной разведки. Большая часть ваших сослуживцев, которых вы, как я полагаю, узнали на этих фотографиях, уже сидит в хорошо охраняемых тюрьмах для военных преступников по всему миру. Так что у вас, господа, теперь есть всего два выбора: либо вы приведете наших людей к этой пещере, либо прямо из этого кабинета отправитесь на нары.

Кивнув головой в сторону денег, сложенных пачками на столе, Том сразу же внес ясность, уточнив их предназначение:

— Два миллиона долларов, которые лежат перед вами — это не цена за гробницу, а средства, которые будут вам необходимы для получения разрешения на проведение раскопок в комитете по охране исторических памятников Ирака. В эту же сумму также входят и затраты, связанные с обустройством археологического лагеря, а именно: джипы, дизельные генераторы, компьютерная техника, оборудование спутниковой связи, биотуалеты и тому подобное. Что же касается затрат, связанных с доставкой свежих продуктов питания, свежего пива, воды и всего прочего для обеспечения жизнедеятельности западных ученых, привыкших к нормальным комфортным условиям жизни, — то вам придется их взять на себя, раз уж мы стали компаньонами.

Генерал Оскан удивленно приподнял бровь. Он посмотрел на Белуджи и без ненужного пафоса, поскольку он был неуместен в сложившейся ситуации, спокойно сказал, дав тем самым понять, что хорошо знаком с его биографией:

— Надо заметить, у вас довольно своеобразное представление о партнерстве. Впрочем, время бежит, хорошо забытое старое, как правило, вскоре становится новым.

Трейтону явно не понравились эти слова, поскольку Белуджи мог воспринять их на свой счет, но к счастью для иракского вояки, он в этот момент уже с кем-то разговаривал по телефону, повернувшись в кресле к ним спиной. Пока генерал не сморозил еще какую-нибудь дерзость, Том решил жестко поставить его на место, хотя и запланировал эту часть беседы провести с ним у себя в кабинете, чтобы не смущать профессора Штеймана.

— В конверте вы найдете ваши внушительные послужные списки. Я уверен, что они приведут в изумление даже самого демократично настроенного военного прокурора. Ну и для того, чтобы вы понимали, что мы не шутим, я на всякий случай положил туда же номера ваших кодированных счетов, фотографии ваших домов, машин, жен, детей и даже прислуги. На выходе офицер охраны проведет с вами инструктаж и выдаст мобильные телефоны, с которыми вы должны ложиться спать, ходить в хамам и докладывать моим помощникам обо всех планируемых вами передвижениях. Если телефон по какой-либо причине выйдет из строя, то в течение часа вам передадут новый, где бы вы ни были.

Джино попрощался с собеседником на «другом конце спутника» и, бросив холодный колючий взгляд на Оскана, подвел черту состоявшейся сделке:

— Надеюсь, вы понимаете, что мне незачем было вообще выкладывать перед вами деньги. Мистер Трейтон настаивал, чтобы все расходы легли на ваши плечи, но для меня сделка — это святое. Так что все прошло по правилам, и ваши грубые намеки насчет моего прошлого не делают вам чести, да и вы сами — не мать Тереза, но все же я убедил мистера Трейтона предоставить вам возможность реабилитироваться. В конце концов, попытка искупления своих тяжких грехов должна быть неотъемлемым правом каждого человека. Если вы сделаете все, что от вас требуется, я гарантирую, что мы не выдадим вас властям и даже проведем вполне законную процедуру натурализации. Мы оформим для вас гражданство Швейцарии, и вы будете легально торговать артефактами через одну из наших офшорных компаний. Думаю, что с вашими способностями, вам не сложно будет вести этот бизнес на достойном уровне. На этом все, господа, не смею вас больше задерживать.

Помощники Трейтона без лишних вопросов сложили двадцать пачек по сто тысяч долларов обратно в объемный кейс и сопроводили торговцев в кабинет для продолжения более детальной беседы.

— Благодарю вас, Том, вы как всегда блестяще справились с моим деликатным поручением. Теперь им есть о чем поразмыслить на досуге, — скривившись от боли, сказал медиамагнат, перекладывая подписанные документы обратно в папку.

Нажав на кнопку, он вызвал Гертруду и, передав ей бумаги, продолжил разговор:

— И все-таки мне кажется, что от этого старого лиса Оскани или Тоскано, одним словом, от этого перекрашенного моджахеда, который еще недавно сидел с Хусейном за одним столом и плел ему басни о создании Ближневосточной Империи, нам следует ожидать сюрпризов. Я заглянул в его глаза, когда он выходил с моими деньгами и не увидел в них ни радости, ни благодарности за то, что вышел отсюда без наручников, да еще и получив в придачу за несколько фотографий сомнительного качества два миллиона долларов.

— Хамское воспитание, иначе и не скажешь, — с легким, едва уловимым оттенком иронии согласился с ним Трейтон.

— Хорошие манеры сегодня — редкость. Впрочем, время — лучший доктор. Я полагаю, Том, что вам еще представится возможность научить этих дикарей вежливости.

— Вам не следует беспокоиться по пустякам. Один из самых преданных людей генерала Оскана, отвечающий за безопасность банковских переводов, уже арестован полицией Цюриха, и как раз в это время дает показания по поводу сомнительных финансовых операций этого, как вы выразились, перекрашенного моджахеда. Так что они прекрасно понимают, что у них на сборы осталось не более шести часов. Если инспектор FATF окажется расторопным малым, то уже вечером запросы об их аресте будут направлены во все крупнейшие иммиграционные пункты Европы. Мы им просто не оставили выбора. Ближе к ночи они уже будут в Багдаде. Мои люди проследят за тем, чтобы по прилету они сразу же занялись делом.

— Похвально, очень похвально, — отрезал Джино, вполне удовлетворенный ответом своего помощника.

Трейтон направился к выходу, но уже у самой двери ему вдруг в голову пришла мысль. Он обернулся и, посмотрев на ученого, обратился к Джино:

— Если вы позволите, я займусь поиском талантливой молодежи, может быть, они будут полезны для профессора Штеймана. Иногда свежий взгляд на проблему делает чудеса.

Белуджи вопросительно посмотрел на ученого, который, по его мнению, был явно испуган произошедшей только что на его глазах «сделке». Он уткнулся в фотографии, как страус с головой в песок, сделав вид, что его ничего больше не интересует:

— Что вы скажете нам по этому поводу, профессор?

В душе Штеймана пышным кустом расцвела сама радость от осознания того факта, что ему дали карт-бланш. Но ему по-прежнему необходимо было поддерживать в глазах своего работодателя имидж рассеянного «гения», всецело поглощенного глубокими размышлениями, сидя над объектом своих научных исследований. Поэтому он решил сделать вид, что не услышал вопрос.

— Профессор, вам нужны помощники? — спросил Трейтон, резонно решив, что его шефу не пристало переспрашивать.

— А… Что?.. Ах, ну да, да, помощники, конечно. Я не возражаю, — резко подняв голову с запотевшими от волнения очками, как бы между делом ответил Штейман.

Достав из кармана брюк классический смятый платок, он начал протирать очки и быстро, пока Трейтон не вышел из кабинета, добавил:

— Кстати, если вас интересует мое мнение, то среди всех известных мне молодых ученых есть всего два кандидата, которым я мог бы доверить поразмять мозги над этой головоломкой. Это Марта Мейерс — доктор археологических наук из национального университета в Риме и доктор теологии Шон Майлз из университета в Торонто.

Трейтон достал блокнот и беглым почерком записал их имена.

— Мне будет приятно потрепаться с коллегами, а заодно и разделить с ними все прелести походной жизни среди змей и скорпионов в иракской пустыне. Ведь, если я все правильно понял из беседы, которая только что произошла на моих глазах, вы собираетесь меня туда на днях отправить в качестве руководителя археологической экспедиции? — обратившись к Белуджи, спросил профессор, явно «дав маху» с так тщательно напускаемым на себя имиджем ничего не замечающего вокруг ученого, который по утрам варит в кастрюле часы всмятку, глядя на яйцо.

— Да вы у нас наблюдательный малый, оказывается, — улыбнувшись, заметил Джино.

«Только бы эти шалости у него в голове и были», — раскусив детскую незатейливую хитрость профессора с рассеянностью, подумал Трейтон, который относился ко всем незнакомым людям с высоким уровнем интеллекта, как к потенциально опасным, способным разрушить четко спланированную операцию непредсказуемостью своих действий. Он сразу же понял, что с профессором ему нужно держать ухо востро.

По дороге в свой кабинет, где его помощники инструктировали торговцев, он уже тщательно просчитывал развитие ситуации по наихудшему сценарию, если генерал вдруг исчезнет вместе с деньгами медиамагната. Этому его обучали в ЦРУ, и этому он обучал, в первую очередь, своих людей. Том определялся с действиями своих подчиненных. За полминуты он уже очертил для себя круг коллег, которых нужно было привлечь к этому делу, чтобы не допустить побега подопечных. Он прекрасно понимал, что в случае провала, два миллиона долларов пришлось бы возвращать ему лично, а из-за дорогостоящего строительства дома, которое он затеял, выйдя на пенсию, у него их просто не было. Вот почему, переступив порог своего кабинета, он первым делом сказал:

— Деньги останутся здесь. Мы будем сами оплачивать все по мере необходимости. Ваши жены будут находиться под домашним арестом до конца операции.

Закурив любимые ванильные сигары, он продолжил перечислять «компаньонам» ближайшие перспективы их светлого будущего:

— Чтобы дурные мысли не приходили вам в голову, вечером вас официально объявят в розыск Интерпола, но волноваться по этому поводу особенно не стоит. В Багдаде вы будете жить на территории одной из наемных охранных компаний, работающих по контракту на армию США. Там вас искать никто не станет. Вы будете передвигаться под конвоем до тех пор, пока мы не войдем в эту гробницу. Если все пройдет гладко, без эксцессов, то мы выполним свое обещание и выдадим вам официальные швейцарские паспорта.

Услышав, что уже завтра утром он будет на родине, генерал Оскан широко улыбнулся, как будто Трейтон донес до его ушей новость, ласкающую слух, о взрыве бомбы в американском посольстве. Хитрый огонек, блеснувший на долю секунды в его глазах, не ускользнул от внимания Тома. Когда их вывели из кабинета, он задержал своего помощника Брайана Пирсона, которого лично обучал на протяжении двух лет:

— Вроде серьезные люди, а ведут себя, как безнадежные придурки. Вы ничего подозрительного не заметили?

— Я уверен, сэр, что при первом удобном случае они попытаются улизнуть от нас, поскольку их настоящие семьи живут в Ираке, а здесь у них фиктивные браки только для отвода глаз. Так что, на самом деле, у нас нет никакого сдерживающего фактора.

Уловив недоумение на лице шефа, Пирсон достал фотографии из кармана:

— Взгляните сами, разве могут уважающие себя мужчины жить с такими, хм, как бы это помягче сказать…

— Вы хотите сказать, с обезьянами?

— И это тоже, сэр, но в данной ситуации все намного печальнее. Они сестры — однояйцевые близнецы, что само по себе встречается не так уж и часто.

— Ну и что из этого следует?

— Они состоят на учете у психиатра и живут на социальное пособие, так как комиссия признала их недееспособными. Периодически, раз в год, вот уже на протяжении тридцати лет их на месяц закрывают в психушку для профилактического лечения обострений параноидальной шизофрении. Так что наши арабы, подкупив местный опекунский совет, автоматически получат гражданство в случае, если у них отнимут дипломатические паспорта по известной вам причине.

— Не думаю, что это будет так просто сделать, но все же, Брайан, я искренне рад, что не потратил на вас время впустую. Наденьте нашим подопечным на ноги браслеты с GPS и передайте парням в Багдаде, чтобы не спускали с них глаз.

Вспомнив имена молодых ученых, о которых говорил профессор, Том сразу же решил навести о них справки.

Белуджи тем временем успел разобраться с текущими вопросами. Убедившись, что привлек к работе не гнусавого аморфного зануду, а способного творчески мыслить человека с острым умом, чувством юмора и деловой хваткой, он благосклонно обратился к Штейману:

— Не стану лукавить, профессор, меня действительно поджимает время. Светила онкологии дают мне максимум три, а кто-то и всего один год жизни. Будьте со мной всегда откровенны, и я вознагражу вас достаточно, чтобы вы прожили остаток своей жизни в тропическом раю на каком-нибудь экзотическом острове или на лазурном берегу Монако.

— Мне незачем гоняться за воздушными замками. К тому же, я не в том возрасте, чтобы позволить себе такую роскошь, как ошибки. После этой работы мне пора на покой, — ответил Штейман.

— Значит, вы полагаете, что наша игра все-таки стоит свеч?

Профессор немного замялся и постарался уйти от однозначного ответа на прямой вопрос, что безусловно понравилось медиамагнату, так как он всегда с долей здорового скептицизма относился к заявлениям самоуверенных кретинов, даже не подозревающих о том, какие могущественные невидимые силы сразу же начинали им мешать:

— Э-э… вот, если бы эти продавцы-арабы хотя бы намекнули вам о месторасположении этой гробницы, тогда бы, конечно, многое сразу прояснилось. Классическая чушь о пастухе, искавшем в горах отбившегося от стада козленка и вдруг случайно наткнувшегося на пещеру, которая в течение четырех тысяч лет удивительным образом оставалась незамеченной, не внушает никакого доверия. С тех пор как эту гробницу запечатали, пусть даже и в самом труднодоступном горном районе, сменилось не менее ста двадцати человеческих поколений. Еще до начала строительства Вавилонской башни в 1996 году до нашей эры кочевые семитические племена кутиев и эламитов, систематически разорявшие аккадские города-государства, успели помочиться в этих горах на каждый камень. Ну а «по большому» они, как правило, ходили всегда в пещеры.

— Там, наверное, просто прохладнее, — рассмеялся Джино, подметив, что профессор далеко не наивный простак, так как не поверил в историю торговца, на которую он сам уже чуть было не «повелся».

— Прохладнее — раз, а во-вторых, мухи не так за задницу кусают. Они в пустыне довольно злобные, и к тому же зеленые, что само по себе не очень-то радует глаз, — не растерялся Штейман и продолжил:

— Кому, как не мне, известно, что за последние два столетия, с тех пор как появился стабильный спрос на всякого рода древние пергаментные и бронзовые свитки, талисманы с текстами всевозможных заклинаний и даже целые фрагменты стен, бизнес по разграблению гробниц был поставлен на промышленные рельсы. Появились целые фамильные династии, не брезгующие этой пыльной работенкой. А в наше время, когда к ним присоединились военные, которым как раз и поручено охранять древние захоронения, вероятность обнаружить нетронутую гробницу близка к нулю. Так что пусть лучше арабы действительно расскажут вам правду, а не морочат голову всякой чепухой.

— Хм-м, Бабилу — врата бога, — задумчиво протянул Джино, чувствуя, что за этими двумя словами скрывается все то, ради чего ему придется выложить круглую сумму денег.

Медиамагнат посмотрел на часы, и профессор понял, что его лимит времени уже исчерпан, но, желая напоследок посильнее разжечь у собеседника искру любопытства, он добавил:

— Верховный жрец, составивший этот загадочный текст, прекрасно знал, что его сможет прочитать только тот человек, кому это предназначено свыше.

— Не удивлюсь, если вы искренне верите в то, что сами и являетесь этим человеком!

— Почему бы и нет! Ведь это же очень логично, учитывая, что вы днем с огнем не найдете на всей планете ни одного специалиста, который разбирался бы лучше меня во всей этой шумеро-аккадской галиматье, — рассудительно ответил Штейман, не принимая близко к сердцу иронию Белуджи.

Джино достал чековую книжку и, выписав чек на сто тысяч долларов, вложил его в конверт.

Почувствовав приближение очередного сильного приступа боли, он скривился и передал его испугавшемуся профессору.

— Это вам пригодится на мелкие расходы.

— Что с вами, вам плохо? — с неподдельной тревогой в голосе спросил профессор.

— Не обращайте внимания, — бросив взгляд на оригинал Ван Гога, висевший справа на стене, сказал медиамагнат и, улыбнувшись, добавил:

— Винсент каждый день строчил письма своему брату Тео и в одном из них он как-то упомянул, что все смертельные болезни — это всего-навсего поезда, быстро мчащиеся в другой мир. Тихо умереть в старости своей смертью — означает добираться туда пешком.

— В данной ситуации поговорка «тише едешь — дальше будешь» выглядит более чем уместно, — рассмеялся Штейман, пытаясь поддержать шуткой Белуджи, нажавшего на кнопку экстренной помощи.

Охранник, постоянно дежуривший у дверей, немедленно вызвал медперсонал, и уже через две минуты бригада анестезиологов вводила Джино внутривенно сильнодействующий опиат.

— Если вам что-нибудь понадобится для работы, позвоните моему секретарю, — слабым голосом прошептал Белуджи, дав понять Гертруде, что гостю пора удалиться.

Опиаты начали понемногу добираться до его мозга. Тысячи иголок вонзились изнутри в пальцы рук и ног, постепенно расслабляя скованные приступом мышцы тела. Теплые бархатные волны приятной усталости накатывались одна за другой, нежно укутывая мягким пуховым одеялом каждую кричащую от боли клеточку измученного болезнью организма. Кровь начала циркулировать медленнее, дыхание выровнялось, сердце забилось спокойнее.

Белуджи закрыл глаза и, провалившись в полудрему, снова увидел перед собой пожилого падре Франческо из родной деревушки в итальянских Альпах. Его образ стал часто являться ему в последнее время, когда приступы становились все сильнее. Священник, заменивший в детстве медиамагнату отца и мать, каждый раз медленно выплывал во сне из какого-то густого молочного тумана и манил его за собой, держа в руках золотую чашу для евхаристии. Не было никаких райских цветов, птиц или божественной музыки, а только строгий взгляд одетого в праздничную ризу падре Франческо. Он шепотом звал Джино по имени, постепенно растворяясь в этом клубящемся тумане, откуда исходило затухающее тусклое сияние золотой чаши. Пугающая тишина тонко звенела за неизвестностью, и, как только медиамагнат делал шаг навстречу этому ускользающему свету, страх моментально охватывал его, и он просыпался в холодном поту, жадно хватая ртом воздух, как задыхающаяся рыба в пустом аквариуме.

Анестезиолог прикладывал к его лицу маску, из которой поступала смесь закиси азота и кислорода, и Джино под воздействием веселящего газа проваливался в глубокий сон ровно на полтора часа. Во время нынешнего приступа врачи отметили лишь немного более учащенный пульс, а в основном, все прошло без сюрпризов, как обычно. Преданная Гертруда перевела звонки на свою ассистентку. Расставив в просторной комнате отдыха, которую врачи окрестили реанимационной, четверых охранников, она неотрывно следила за каждым движением медперсонала жестким взглядом обергруппенфюрера «СС». Она посвятила большую половину жизни своему шефу, которого в тайне от всех любила, но при этом никогда не переходила черту строгих служебных отношений, так как боготворила этого человека, уважая его до мозга костей за строгое отношение, прежде всего, к себе, а уже потом к окружающим.

Глава Б/Н

/2011.08.03–17/

Том Трейтон, отправив торговцев в сопровождении усиленной охраны в аэропорт, довольно быстро собрал досье на молодых ученых, упомянутых профессором. С девушкой никаких проблем не было. Доктор Марта Мейерс действительно была хорошо известна среди узкого круга шумерологов, как талантливый и подающий большие надежды ученый. В свои неполные тридцать два года она умудрилась получить докторскую степень и опубликовать с десяток заслуживающих внимание научных работ. Постоянно принимая активное участие в проведении научных конференций, она, казалось, делала все возможное, чтобы ее имя было на слуху.

Родившись и получив образование в Риме — колыбели всей западной цивилизации, она не изменяла своему любимому городу, преподавая в национальном университете Ла Сапиенца. Девушку все любили не только за ее красоту, но и за неподдельно доброжелательное отношение к окружающим. Выбор ее профессии был не случайным, а скорее запрограммированным с детских лет. Ее дед, Яков Мейерс, бежавший в Италию со своей женой Сарой из фашистской Германии, был также известным археологом, на счету у которого было достаточное количество научных работ. Отец Марты, Лео Мейерс, провел практически всю свою жизнь после рождения дочери в многочисленных археологических экспедициях и сделал множество открытий, благодаря чему был награжден престижными наградами и премиями многих известных научных сообществ и университетов. Так что обоснованность выбора кандидатуры Марты не вызывала сомнений у Трейтона, о котором Белуджи в шутку говорил Гертруде, что сначала родился Том, а потом уже подозрительность.

Со вторым протеже Штеймана — доктором теологии Шоном Майлзом, картина была не столь радужной. Кропотливо собрав воедино всю информацию о нем, Том пришел к выводу, что основным критерием при выборе его кандидатуры для Штеймана могли быть только незаурядные энциклопедические познания молодого ученого в области Каббалы и всего того, что связано с этим мистическим течением иудаизма. Более чем странный выбор профессора никак не поддавался логическому объяснению и вызывал, по меньшей мере, удивление не только у него, но и у Белуджи. К тому же, доктор Майлз довольно в резкой форме критиковал Католическую церковь за ее консерватизм, чем нажил себе немало влиятельных недоброжелателей.

Вместе с тем многие достаточно авторитетные теологи отзывались о нем весьма позитивно, признавая его талант, основанный на умении ясно видеть первопричину научной проблемы и реальные пути ее разрешения. Именно эта его способность хоть как-то уравновешивала чашу весов, склонившуюся явно не на сторону молодого ученого.

Несмотря на сомнения Трейтона, доктор Майлз почему-то понадобился Штейману. По мнению медиамагната, странный выбор профессора был обусловлен, прежде всего тем, что сам ритуал исцеления окутан ореолом мистики. Вся Каббала была насквозь пронизана мистикой, и ему, конечно же, нужен был специалист, хорошо разбирающийся во всех ее многогранных аспектах.

Каждый день Белуджи интересовался тем, как продвигаются дела. Том понял, что теперь он уже не отступится от этой навязчивой идеи. За время работы на серого кардинала, дергающего за ниточки, ведущие к высшему эшелону политической и исполнительной власти, а также к крестным отцам разношерстных мафиозных группировок, Трейтон научился предугадывать каждый его шаг на пути к намеченной цели.

Профессор Штейман в ожидании оформления документов в Багдаде по легализации проведения археологических раскопок, активно занимался комплектацией штата экспедиции. Он собирал по всему миру команду ведущих археологов. Для отвода глаз они должны были проводить раскопки аккадского поселения неподалеку от северной границы Ирана с Ираком, которые были законсервированы тридцать лет тому назад из-за военного конфликта между двумя странами. Именно на это место и указал генерал Оскан, а не на традиционные места проведения археологических раскопок на берегах Евфрата. Штейман сразу же понял, что он не водит их за нос, поскольку это был самый труднодоступный и плохо исследованный учеными район Ирака, который аккадские цари действительно могли использовать для захоронений, подобно тому, как фараоны использовали «Долину Царей», вдали от своих городов.

Перед глазами профессора все еще стояла картина болевого шока мультимиллиардера, свидетелем которого он невольно стал, и теперь ему было очень неловко за то, что обналичив чек в банке, он не мог его порадовать и приступить к работе.

Штейман перелопатил горы научной литературы в поисках текстов, схожих с тайнописью касты высших жрецов, найденную сто семьдесят лет назад экспедицией лорда Дэлтона. Однако все его старания были безрезультатными. Ни один из лингвистов с мировым именем так и не выдвинул никаких конкретных предложений относительно методологии расшифровки этой более чем странной письменности, за исключением американских коллег, которые упорно настаивали на том, что аккадский язык — это ранняя слепая ветвь семитского. Но, несмотря на то, что Штейман сам был евреем, его раздражало их стремление вывести шумеро-аккадские культурные реалии из семитских корней.

Ничем не смогли ему помочь и его друзья из тесного круга настоящих профессионалов. Они в один голос рекомендовали ему забросить это неблагодарное занятие, над которым безуспешно ломало голову уже не одно поколение выдающихся лингвистов и шумерологов, так как до сих пор не было обнаружено никаких «родственников» аккадского языка, а значит, и его этимология была не ясна. Как профессор ни старался, но расшифровать текст, вырезанный на «обелиске Дэлтона», который предположительно содержал в себе описание ритуала по продлению жизни и исцеления, на сегодняшний день не представлялось возможным, и только тайна, скрытая в запечатанной гробнице, по-прежнему вселяла уверенность, что все его усилия вознаградятся сторицей.

Глава IV

Встреча с посланником Сатаны

/2011.08.17/09:20/

Рим

В рекордные сроки бывший хусейновский генерал со своим помощником успели доставить к месту раскопок все необходимое оборудование и технический персонал. Несмотря на то, что большинство разрешительных документов находилось еще в стадии оформления, археологический городок рос на глазах в высокогорном ущелье Равандуз, где ближайшим населенным пунктом была американская военная база, переоборудованная из секретного хусейновского объекта в аэродром.

Местность, в которой был разбит археологический лагерь, была практически безлюдной и пустынной, за исключением нескольких поселений езидов — бедуинов с племенным укладом жизни. Официальной версией для научной экспедиции являлась разработка культурного слоя аккадского царства времен царя Саргона Древнего, покорившего Шумер в конце III — начале II тысячелетия до нашей эры. За три дня пребывания в лагере, используя свой многолетний опыт, профессор сумел организовать полноценную работу экспедиции, несмотря на то, что штат был укомплектован меньше, чем наполовину, и ведущие ученые еще не съехались к месту проведения раскопок.

Отсутствие быстрых результатов лишь только разжигало азарт непривыкшего сдаваться миллиардера, и он даже подбадривал краснеющего от стыда Штеймана во время ежедневных видеоконференций в Интернете.

Вот почему, разложив сегодня утром фотографии на письменном столе, он в глубине души все же надеялся на то, что подсказка придет сама собой, и, возможно, даже не из материального мира, а из духовного. Он взглянул на часы и удивился тому, что болевой синдром подкрался так рано, в девять утра.

Выпив очередную дозу сильнодействующих анальгетиков, Джино раздраженно хлопнул ладонью по столу и вслух произнес:

— Я готов отдать все и даже продать душу дьяволу, лишь бы избавиться от этой ужасной боли, которая сводит меня с ума. Я глотаю это дерьмо все чаще и чаще, а толку от него никакого!

Солнечные зайчики играли на стене возле «звездных колес» Ван Гога, немного отвлекая его от мрачных мыслей. Плавно переведя взгляд на изящно вырезанное из слоновой кости распятие, закрепленное на стене прямо над входными дверьми, он простонал и шепотом произнес:

— Господи, где же Твое милосердие? Все это полная ерунда, пустой звук и не более. Ты — жестокий и беспощадный Бог, злопамятный и мстительный. Сын твой взывал к Тебе: «Если можешь, Отец, то не дай мне испить сию чашу, помилуй меня». Даже ледяная глыба растаяла бы после таких слов, но только не Ты, нет.

Джино расстегнул верхнюю пуговицу, не обращая внимания на то, что разговаривает сам с собой. У него давно появилась эта привычка, и она его нисколько не смущала.

— И разве можно назвать Тебя милосердным после того жестокого испытания на преданность, которому Ты подверг старика Авраама, беззаветно преданного Тебе, заставив собственноручно связать своего долгожданного сына на жертвеннике и занести над ним нож! Ангел остановил его лишь в последнюю секунду, когда многострадальный старец чуть было не перерезал сыну горло и не упал рядом с ним, сраженный горем. Неужели Ты, будучи Всесильным, не мог придумать что-то не столь беспощадное, граничащее с безумием? Бесполезно! Если Ты их не пожалел, близких, безгрешных и святых Своих, то стоит ли надеяться на милость далеким от Тебя грешникам? Взывать к тебе о милосердии — бессмысленное занятие. Лишая нас телесной оболочки, Ты считаешь, что делаешь нам добро, освобождая тем самым от болезней и страданий.

Скривившись от боли, Белуджи вдруг отчетливо ощутил ледяное дыхание смерти и услышал чей-то низкий голос:

— Ибо все мы умрем и будем подобны воде, пролитой на землю, которую не собрать. Но Бог не уничтожает душу и помышляет о том, чтобы не был отторгнут от Него изгнанник.

В кабинете раздался смех, от которого Джино вздрогнул, и все тот же голос снова врезался в уши:

— Жаль только, что эти благородные намерения далеки от того, что происходит на самом деле, но у Него есть объяснение и на это. Оказывается, все очень просто — люди не в состоянии постичь его мудрость, ибо не может знать глиняный горшок ничего о намерениях мастера.

Открыв покрасневшие от напряжения глаза, Джино увидел перед собой приближающийся размытый силуэт высокого человека, одетого в расшитые золотыми нитями одежды фараона. Медиамагнат почувствовал могущественную силу, которую излучал незнакомец, а из его черных, как смола, глаз смотрела сама бездна.

От изумления и страха Джино потерял дар речи, и его рука невольно потянулась, чтобы перекреститься:

— Давайте не будем спешить с необдуманными поступками. Вы же сами только что сказали, что взывать к Богу — это абсолютно безнадежное занятие, — властным, но вместе с тем спокойным голосом предостерег появившийся из ниоткуда незваный гость.

В его поведении чувствовалась уверенность и явное превосходство, чего Белуджи уже давно не наблюдал у тех, с кем ему приходилось общаться.

— Скажите, Джино, сколько раз за последние пять лет, с тех пор как у вас обнаружили опухоль, вы крестились в молитвах? — спросил он, усевшись без приглашения в кресло напротив.

Белуджи в полном недоумении уставился на гостя, непонятно как вошедшего в его кабинет, усыпив бдительность шести постов охраны. Он умудрился пройти незамеченным даже мимо Гертруды, которая перегрызла бы горло любому, кто осмелился бы так нагло потревожить шефа.

— Ну что ж, если вы забыли, то я могу вам напомнить, включая сегодняшнее утро, ровно 767 раз и, как видите, толку от этого, как с козла молока. Не то чтобы Он не слышит ваши молитвы. Я уверен, что Ему даже искренне жаль вас, как заблудшего сына. Просто в вашем случае все гораздо прозаичнее. Вы должны выполнить отведенную для вас в этой жизни роль, и лишь только после этого там решат, что с вами делать дальше: продлить вам жизнь и дать шанс искупить свои грехи или отправить прямиком в Шеол,[43] где, мягко говоря, не так уютно и прохладно, как у вас в кабинете. Так что все разговоры Ватикана о том, что для христиан нет Ада — не более чем популистская выходка в стремлении идти в ногу со временем. Людям всегда хочется верить во что-то приятное и обнадеживающее. Но могу вас с полной уверенностью заверить, что если бы вы даже и успели прожить следующую жизнь на Земле, то провели бы ее в низших социальных слоях общества, поскольку принято считать, что молитва бедняка доходит до ушей Бога без очереди. Ведь даже царь Давид, зная это, всегда притворялся нищим в молитве: «услышь глас молений моих, ведь беден я и нищ», — ехидным, писклявым голосом процитировал незнакомец строку из Псалтыря. — Хотя, если он был нищим, то я — Папа Римский.

Рассмеявшись, он исчез на мгновенье и уже предстал перед медиамагнатом в сутане понтифика белого цвета.

Белуджи обомлел от такой трансформации, не в силах вымолвить ни слова. Заметив испуг на его лице, незнакомец успокоил медиамагната:

— Да не волнуйтесь вы так. Это у вас не начало проявлений симптомов старческого синдрома Шарля-Боне, при котором галлюцинации настолько реалистичные, что многие просто сходят от них с ума. К тому же, как правило, эта болезнь возникает у лиц с очень плохим зрением, а вы этим не страдаете.

— Кто вы такой, черт побери? И что это за маскарад? — наконец, расклеил губы Джино, пытаясь прийти в себя от минутного шока.

— В сложившейся для вас незавидной ситуации — я ваш лучший друг и спаситель. К тому же, прошу заметить, вы сами к нам только что обратились.

— Ни к кому я не обращался! И уж тем более к вам, полоумным экстрасенсам! Если вы немедленно не уберетесь отсюда, я вызову охрану и максимум через полчаса вы уже будете предсказывать будущее своим сокамерникам в плане того, кто будет следующим на вашу сладкую задницу! — вспылил Джино.

— Зачем же так грубо? И потом, почему вы уверены в том, что она сладкая? Ужасные манеры. Такой представительный мужчина, а ведете себя, как обычная уличная шпана. Впрочем, не так уж и много прошло времени по нашим меркам с тех пор, как вы сорок лет назад были ее ярким представителем. Всего лишь пятьдесят семь минут и сорок пять, нет, простите, уже — э-э… да, есть, сорок шесть секунд, — уточнил незнакомец, глядя на золотые ретро-часы на цепочке, которые он достал из незаметного бокового кармана, в котором понтифик всегда носил с собой валидол.

— Охрана! — сдавленным хриплым голосом едва слышно прошептал Джино, хотя, ему казалось, что он закричал во все горло.

— Безусловно, это первое, что вы должны были сделать при моем появлении. Смелее, валяйте, вызывайте своих громил!

Белуджи потянулся к пульту экстренного вызова охраны и высушенным старческим пальцем нажал на красную кнопку. Через три секунды, которые показались ему вечностью, вместо врывающихся в кабинет рослых охранников, он услышал голос своей давно покойной супруги из селекторного аппарата связи:

«Да, мой дорогой, ты уже собрался? Надеюсь, что ты не собираешься напялить на себя свой любимый костюм от Армани, который болтается на тебе, как на вешалке? Хи-хи. Ты не возражаешь, если я надену бриллиантовое колье, которое ты подарил мне в день нашей свадьбы? Хи-хи. Жены твоих дружков просто лопнут от зависти! Хи-хи».

Джино в испуге отпрянул от селектора, как от потревоженной кобры и, расслабив галстук на шее, задыхаясь, прохрипел:

— Убирайтесь вон! Зачем вы здесь, я вас не приглашал!

— Перестаньте, не будьте мальчишкой. Вы же сами пять минут тому назад были готовы душу продать в обмен на исцеление. Такие слова не могут остаться неуслышанными, потому что люди не так уж и часто их произносят вслух. Хотя сейчас, когда на дворе мировой кризис, — все опять возвращается на круги своя. Помню, как во времена Великой депрессии предложений было куда больше, чем мы могли себе даже представить. Конечно же, мы не могли всех удовлетворить, и многим пришлось отказать в помощи. Но, вместе с тем, именно благодаря нам появились тогда новые, свалившиеся как снег на голову, настоящие финансовые магнаты, которые агрессивно начали поглощать всех конкурентов, создавая первые транснациональные корпорации. Они богатели не по дням, а по часам, в то время как другие бросались головой вниз со здания фондовой биржи, — сказал незнакомец, рассматривая фотографии, которые без разрешения взял с письменного стола.

— Надо же, сколько времени прошло, а камень все еще как новый. Старый лис Штейман нюхом чует, что за этой стеной есть то, что вам нужно. Вас же именно исцеление сейчас волнует больше всего?

Белуджи схватился за сердце, не желая верить происходящему.

— Неужели вы посланник…?

— Такого идиотского вопроса я от вас не ожидал.

Протянув руку, на каждом пальце которой красовались золотые перстни с массивными драгоценными камнями, к шкатулке с сигарами, он добавил:

— Но, чтобы окончательно развеять все ваши сомнения, взгляните вот на эту игрушку.

Незнакомец закурил сигару и небрежно швырнул на стол пистолет «Беретта» с надписью: «Не плюй в колодец, из которого пьешь».

Лицо Джино мгновенно побледнело.

— Но каким образом? Откуда?! Я же сам выбросил его в море! Там глубина была не менее двухсот метров.

— Да, конечно же, выбросили, еще сорок лет тому назад вместе с телом своего шефа за борт его яхты, чтобы замести все следы, — развлекаясь с кольцами дыма, уточнил экстравагантный посетитель.

— Бедняга подарил вам эту пушку на день рождения в надежде на то, что ваш пыл поостынет. Но не тут-то было! Молодой и амбициозный деревенский парень, почувствовавший вкус денег, рвался вперед напролом и плевать он хотел на любые предостережения. Вашему шефу и в голову не могло прийти, что этот намек с выгравированной надписью вы воспримете, как сигнал к выходу на финишную прямую.

От нахлынувших на него воспоминаний и головной боли, медиамагнат закрыл на пару секунд глаза. Перед его мысленным взором всплыли те далекие семидесятые, когда среди мафиозных кругов Италии имя Джино Белуджи было еще мало кому известно. Но целеустремленный и быстро приспосабливающийся к любой обстановке, невзрачный на вид молодой «бригадир» привлек к себе внимание очень влиятельного и авторитетного мафиози Анжело Тапьераццо. Владельцы телеканалов и модных журналов буквально сорили деньгами во время экономического бума конца семидесятых. Очень быстро Анжело заставил их «сотрудничать», поручив Джино заниматься всей грязной работой по сбору ежемесячной платы за «охранные услуги». Каждый раз, когда молодой Белуджи доставлял шефу очередную партию собранных наличных денег на его роскошную яхту, он видел себя хозяином этого «дела», и удобный случай вскоре представился.

Избавившись от шефа, он методично расправился со всеми опасными соперниками и вместо того, чтобы довольствоваться подачками, решил с помощью влиятельных политиков просто отнять у издательств и телеканалов их бизнес, сконцентрировав его в своих руках. Рэкет в то время процветал повсеместно, даже в Америке, поэтому намерения молодого энергичного «бизнесмена» никому не казались из ряда вон выходящим явлением. К тому же это действительно было выгодно всем власть имущим, поскольку тем самым автоматически устранялся фактор непредсказуемости некоторых независимых СМИ. Для многих политиков, рвущихся к власти, теперь значительно упростилась предвыборная борьба. Нужно было всего лишь договориться с влиятельными людьми, которые поддерживали новоиспеченного медиамагната, и успешная рекламная кампания была в кармане. Остальное пошло как по маслу — постоянные встречи с политиками и банкирами сделали свое дело. Еще совсем недавно никому не известный Джино Белуджи стал доном Белуджи, и в течение последующих сорока лет он превратил когда-то просто прибыльный бизнес в процветающую империю, приносящую миллиардные доходы.

Медиамагнат медленно открыл глаза, совладав с легким приступом. Отливающий холодным блеском пистолет все еще лежал на письменном столе. Это явно была не иллюзия, вызванная нейротоксином морского конуса, из которого для Джино синтезировали анальгетик. Он пристрастился к нему в последнее время, и поэтому с радостью отнес бы происходящее у него в кабинете на счет побочных эффектов, однако вот оно — орудие убийства тридцатипятилетней давности лежало прямо перед ним, не оставляя места для сомнений.

— Душевная надпись, да еще и в день рождения. Ну разве можно найти более подходящий подарок?

Издевательский тон собеседника вернул Джино от воспоминаний к реальности.

— Что вам от меня нужно? — прохрипел медиамагнат.

Ему вдруг захотелось выпустить всю обойму в этого самоуверенного типа, заставившего ворошить в памяти давно забытые и неприятные факты из его биографии.

— О, да вы, как я погляжу, решили тряхнуть стариной! Есть еще порох в пороховницах! И все-таки в вашем возрасте не стоит так волноваться — может резко подняться давление, а там и до инсульта рукой подать. Лучше выбросьте из головы идею насчет того, чтобы изрешетить меня. Поберегите свое здоровье, оно нам еще пригодится, — в очередной раз удивил его незнакомец своим умением читать мысли.

— Любите Винсента? Небесный оркестр из звездных колес, играющий Вагнера, где-то там, в ночной тишине, — кивнув в сторону картины, заговорил стихами демон. — Эту он написал в психушке в Сан-Реми. Кстати, это я его надоумил отрезать себе часть уха, после того, как этот бездарь Гоген напился в стельку и трахнул проститутку, которую бедняга Винсент боготворил, так и не поимев ее. Ну да ладно, мы отвлеклись. Вы спрашиваете, что мне от вас нужно, а между тем, еще пару минут такой милой беседы, и вы просто потеряете сознание от жуткой боли, которая вовсю уже разгорается внутри вашего многострадального мозга. Если бездарные лекари будут продолжать лечить вас в таком же духе то, скорее всего, вы и полгода не протянете.

Он снова выпустил дым кольцами, которые, соединившись между собой, образовали в воздухе размытое, но все же читабельное слово «боль».

Незнакомец бросил на стол небольшой мешочек из черного бархата с вышитым на нем золотыми нитками странным гербом в виде трех перевернутых крестов в круге.

— Вот, возьмите подарок от моего Хозяина. Внутри него листья, которые он сорвал с растущего в его саду дерева. Поверьте мне на слово, что такой чести удостаивались лишь очень немногие смертные. Просто проглотите один листок, и боль утихнет, доверьтесь мне.

Трясущимися от страха руками Джино потянулся к мешочку и, вытащив из него один зеленый лист, с виду похожий на коку, положил его под язык.

— Ну, вот и умница. Я надеюсь, теперь вы прекратите принимать наркотические препараты. Вы нужны Хозяину в здравом рассудке и в бодром состоянии духа, так как у нас с вами впереди много важных дел.

Моментально почувствовав облегчение, Белуджи вздохнул, и его рука автоматически потянулась еще за одним листочком.

— Не спешите, расслабьтесь и помните, что с ними нужно быть поэкономнее. Это растение вы нигде не найдете, если даже перелопатите все амазонские джунгли вдоль и поперек.

Чувство необыкновенной радости, переходящее в давно забытый восторг, охватило медиамагната, у которого впервые за долгие годы болезни появился здоровый румянец на щеках. Все его тело стало легким, и, ощутив мощный выброс эндорфинов в кровь, он буквально преобразился на глазах. Джино вдруг поймал себя на мысли, что его сознание не помутнело и не затуманилось, как от обычных рафинированных медицинских наркотических препаратов, а, наоборот, стало чистым и ясным. От забившей в нем ключом жизненной силы Джино принялся ходить по мягкому ковру из одного угла просторного кабинета в другой. Ему отчаянно захотелось жить, и он готов был заплатить любую цену, лишь бы снова не провалиться в затягивающий водоворот адской боли.

— К сожалению, действие этого растения небезгранично, оно лишь снимает боль и на некоторое время восстанавливает силы. Но от рака вы излечитесь только после проведения ритуала. Еще в те далекие времена, сразу после Потопа, ваш Бог ради скорого расселения человека на Земле решил некоторым особям с хорошим генофондом снова дать возможность жить долго и счастливо, без болезней. Это был своего рода селекционный отбор. И теперь с вашей помощью, господин Белуджи, мы вернем эту старую добрую традицию.

— Традицию? Я не ослышался? То есть вы хотите продление жизни поставить на поток? — спросил медиамагнат, явно заинтригованный безграничными возможностями, открывающимися перед ним.

Незнакомец рассмеялся и начал наигранно аплодировать:

— Браво, господин Белуджи, вы в своем репертуаре. Не успела боль отпустить вас, как вы уже вцепились когтями хищника в эту идею, подсчитывая, сколько из нее можно выжать денег.

Джино в свойственной ему манере сразу перешел к делу:

— Если вы хотите связать меня определенными обязательствами, то, прежде чем принять решение, я просил бы вас все-таки объяснить, какова моя роль в нем и что вы потребуете взамен?

— Ну вот и славно, таким вы мне больше нравитесь, а то поначалу вы меня разочаровали. Позвольте мне представиться. Я уверен, что для вас имя Цалмавет ни о чем не говорит, но у профессора Штеймана или доктора Майлза мое имя сразу же вызовет почтение и благоговейный страх. Перед вами сидит один из двенадцати князей Люцифера собственной персоной. Я выполняю, как правило, его поручения деликатного характера.

— После того как я снова почувствовал себя полноценным человеком, думаю, что наше сотрудничество будет иметь конструктивный характер, — окончательно придя в себя от шока, вежливо сказал Белуджи.

— Перейдем сразу к делу или еще поборетесь с комплексами?

Избитый стереотип, довлеющий над умом любого человека, о том, что встреча с посланником Дьявола заканчивается подписанием своей кровью договора о продаже бесценной души, вдруг начал назойливо сверлить мозг медиамагната.

— Хм, ну и все же, давайте сегодня не будем принимать никаких скоропалительных решений и скреплять их в письменном виде. В конце концов, мне нужно еще раз хорошенько все взвесить, да и просто посоветоваться.

— С кем же, интересно, вы собрались советоваться? Из опасения, что кто-то самый шустрый из помощников захватит ваш трон, вы сознательно создали вокруг себя интеллектуальный вакуум. Так что теперь, разве что за исключением Гертруды и Трейтона, вас, как классического тирана, окружают одни лицемеры, которые с нетерпением ждут, когда же их шеф отдаст Богу душу.

— А Богу ли? — рассматривая купола соборов, которые были видны из окна как на ладони, задумчиво протянул Джино.

Выражение лица демона сменилось на брезгливое, и, усмехнувшись, он спросил:

— Неужели вы еще верите в то, что будете прощены после того, что натворили? Или, может быть, вы искренне раскаялись в своих смертных грехах?

Белуджи действительно надеялся на то, что количество спасенных за его деньги человеческих жизней с лихвой покроет количество им же и отправленных на тот свет, которые к тому же преимущественно были отпетыми представителями преступного мира с руками по локти в крови. Прочитав его мысли, князь демонов театрально всплеснул руками и иронично продекламировал:

— Неизмерима сила искреннего раскаяния, ибо злодейские преступления превращаются в простые ошибки, и человек очищается от грехов!

Подавшись вперед всем корпусом могучего тела, он довольно в резкой форме произнес, глядя на него в упор:

— Ты будешь корчить из себя святошу и умрешь мучительной смертью, когда болезнь окончательно выжжет твой мозг изнутри, или сделаешь все, что я скажу, и обретешь молодость, здоровье и счастливую жизнь. В конце концов, я не уговаривать тебя пришел, и у нас есть немало других достойных кандидатов, которые с радостью оказались бы на твоем месте.

Белуджи уже отвык подчиняться чужой воле, но сейчас этот посланник самого Дьявола загнал его в угол. Джино впервые за долгие пять лет медленно прогрессирующей болезни, которые казались ему вечной, не прекращающейся пыткой, почувствовал себя абсолютно здоровым человеком. Хорошее, бодрое самочувствие для него сейчас было важнее мифической угрозы со стороны Сатаны, который, по словам духовенства, стремился уничтожить весь род человеческий. Белуджи уже не сомневался в том, что благодаря этой выдумке священники паразитировали на слепом доверии прихожан вот уже на протяжении двух тысяч лет.

— Ну что же, я согласен сотрудничать со столь влиятельной организацией, как ваша, — хлопнув ладонью по столу, подытожил медиамагнат.

— Я рад, что вы сделали вполне осознанный выбор, улыбнулся Цалмавет и перешел на дружеский тон:

— Приятно иметь дело с богатыми людьми, которые понимают, что здоровье и молодость — это главное. Они не ноют постоянно о каких-то миллиардах на банковских счетах, роскошных дворцах, яхтах и реактивных самолетах. Если бы вы, Джино, только знали, как это утомляет — выслушивать этих жалких людишек, абсолютно не понимающих, что для счастья одного лишь богатства никогда не бывает достаточно.

— Ну, если быть до конца откровенным, то и без него как-то уж очень тоскливо. И даже если вы молоды и здоровы, как лошадь Пржевальского, а в кармане гуляет ветер, то вам поневоле придется кому-то угождать или нравиться хотя бы для того, чтобы поддерживать свое здоровье и внешность в хорошей форме. А это зачастую бывает обидно и унизительно. Не знаю как для кого, а для меня, когда я в молодости работал на хозяина, было оскорбительным ловить каждый месяц в воздухе пачку стодолларовых купюр, которую он швырял мне, как кость собаке. Он находил это забавным, но на тринадцатый раз я размазал его мозги по стенке вот этим самым пистолетом, который вы достали со дна моря. Я порывался это сделать еще в первый раз, но меня воспитал священник. Прощение, долготерпение, тра-та-та, ла-ла-ла, подставь вторую щеку. А что потом подставить? Но я работал над собой, сдерживая свой гнев, и твердо решил дать ему еще двенадцать шансов на исправление — по количеству апостолов. Нельзя сказать, конечно же, что я неустанно молил каждого из них, чтобы они вразумили эту сволочь, но пару раз в течение года я действительно просил Пресвятую Мадонну открыть ему глаза на его гнусное поведение. Можете представить, чего мне это стоило. Да и потом, эта его дурацкая привычка испытывать мои нервы и вечно пялиться исподлобья поверх черных очков и пилить ногти, зная, что у меня от этого зубы сводит. Он наслаждался каждой секундой моих страданий, корча из себя крутого мафиози. Нет никакого элементарного уважения к окружающим. И это он еще называл меня деревенщиной неотесанной!

Цалмавет рассмеялся низким густым смехом:

— Надо же, здорово вам досталось.

Затушив сигару, он решил закруглиться с затянувшейся беседой:

— Завтра утром Трейтон должен встретить в аэропорту нашу главную скрипку в оркестре — доктора Шона Майлза из университета Торонто, которого профессор Штейман по нашей воле пригласил для участия в экспедиции.

— То есть, вы хотите сказать, что профессор тоже работает на вас?

— Нет, в этом нет никакой необходимости. Деяния духов безмолвны. Мы с легкостью можем заставить любого сделать то, что нам необходимо и без визуального контакта с объектом. Я не стану вам подробно объяснять, как именно это работает. Но уже за два года до того, как вы пригласили профессора в качестве эксперта, ему очень часто попадалась на глаза всевозможная позитивная информация о докторе Майлзе, как о перспективном и талантливом ученом-теологе, который разбирается лучше других в мистических течениях разных религий мира.

— Да, я помню. Трейтон мне рассказывал об этом странном выборе. Этот мистер «всезнайка» обошелся мне почти в миллион канадских долларов. Примерно столько же я заплатил великому Паваротти семнадцать лет тому назад за двухчасовой концерт, который он дал на моем золотом юбилее. Надо признать, что ректор этого университета с какой-то фамилией британского адмирала то ли Дрейк, то ли Блейк оказался тем еще пройдохой. Вдобавок к внушительной сумме контракта он потребовал, чтобы мы оплачивали даже проживание его преподавателя в пятизвездочной гостинице. Как будто он не скромный ученый с годовым доходом в сорок две тысячи долларов, а как минимум рок-звезда. Порою удивляешься, откуда у этих не от мира сего ученых столько прыти.

— Никаких гостиниц. Под предлогом того, что вы хотите пригласить его на ужин, оставьте его у себя на вилле. Вы должны принять чрезвычайные меры по охране этого человека.

— Прошу меня извинить за излишнее любопытство, но чем вызвана такая необходимость? Я никогда не отличался особенным гостеприимством. Меня утомляет длительное общение с незнакомыми людьми.

— Мы предполагаем, что доктор Майлз именно тот человек, без которого ритуал не может состояться. Предупредите Трейтона, чтобы он был особенно внимателен в гробнице. Ее ревностно охраняют стражи, над которыми мы не имеем власти, так что вряд ли ему придется там скучать.

— Раз уж вы даете мне столько ответственных поручений, то позвольте узнать, почему именно я, старый и смертельно больной человек, заинтересовал вашего могущественного хозяина?

— Именно потому, что смерть отпустила вас сходить по нужде, он и сделал свой выбор, зная, что вы будете из кожи вон лезть, чтобы не подвести его. Могу вас заверить, что после ритуала вы вполне сможете прожить столько, чтобы успеть устать от жизни. И когда вы пресытитесь ею, то с радостью отойдете на покой, а не будете с жадностью цепляться за каждый день, как это делаете сейчас. Жизнь длиною до тысячи лет без болезней, в здравом уме и бодром духе — это ли не настоящее счастье?

— Разве это возможно с нашей экологией и постоянно мутирующими вирусами?

— В вашем организме произойдут серьезные изменения, и вы уже никогда больше ничем не заболеете, поскольку ваша кровь станет самым сильным антисептиком на всей планете.

— Я надеюсь, вы меня не превратите в биологического робота? — с явными нотками беспокойства в голосе спросил Белуджи.

— Неужели вы думаете, что для этой цели мы бы не нашли человеческий материал получше вашего?

— Но почему нам не провести ритуал уже сегодня или, на худой конец, завтра? Ведь я могу и не дотянуть, зачем же откладывать?

Джино открыл рот, чтобы задать очередной вопрос, но Цалмавет остановил его:

— Мы не уверены до конца, что доктор Майлз действительно тот, кто нам нужен. И только в случае, если он войдет в эту гробницу и возвратится обратно, мы убедимся в этом. В крови находится душа всего живого, и она своей жизненной силой искупает. Впрочем, на сегодня хватит, в свое время вам откроется только то, что вам позволено будет узнать.

Поднявшись с мягкого кресла, он подошел к панорамному окну на всю стену кабинета и так же спокойно, как и в начале беседы, произнес:

— Постарайтесь вести себя благоразумно, чтобы не навредить себе.

Легким кивком головы демон попрощался и, пройдя сквозь пуленепробиваемое стекло, сразу же растворился в вибрирующем мираже летней жары. Белуджи любил смотреть в это окно по утрам. После ударной дозы опиатов ему иногда казалось, что он видит проявляющиеся на месте современных строений величественные дворцы Рима времен расцвета великой Империи с покрытыми сусальным золотом колоннами.

Посмотрев демону вслед, медиамагнат понюхал листочки, которые оставались такими же свежими на вид, как будто их только что сорвали с дерева, и спрятал бархатный мешочек во внутренний карман пиджака. Встреча с посланником Дьявола имела характерный привкус предрешенности и фатализма. Она окончательно развеяла его иллюзии в отношении того, что Господь когда-нибудь смилостивится над ним. Руку помощи протянул Сатана, а не Бог. Но в глубине души медиамагнат уже был рад светлым робким мазкам, едва проявившимся на мрачном темном холсте его жизни. Они вселяли зыбкую надежду на то, что завтрашний день все-таки для него наступит, даже если это и произойдет не по милости Божьей, а лишь по Его временному соизволению.

Как и все миллиардеры, Джино был хроническим трудоголиком, но сегодня он не хотел больше находиться в офисе. Отдав Гертруде необходимые распоряжения о переносе всех встреч, он занял свое место в бронированном лимузине, и в сопровождении трех машин охраны отправился на свою роскошную яхту. Ему просто необходимо было как следует проветрить мозги, да и состояние легкой эйфории, вызванное волшебными листочками, явно доставляло наслаждение. Оно вернуло давно забытое ощущение радости от пребывания в здоровом теле. Так тщательно оберегаемые до сегодняшнего дня фотографии гробницы остались лежать разбросанными на письменном столе. Сам тот факт, что они вообще попали к нему в руки, еще раз убедил медиамагната в том, что за стабильной, плотной полосой разочарований и неудач долгожданное облегчение все-таки наступает. И даже когда тучи над головой продолжают плотно сгущаться, несмотря на все старания, а надежда почти угасает, лучше повременить с последним решением. Провидение часто все исправляет к лучшему.

Глава V

Звонок ректора

/2011.08.19/07:58/

Торонто

Запомнившееся до мельчайших подробностей, непонятно чем навеянное ночное видение кровавой резни в синагоге, доктор Майлз легко прокрутил в голове, удивляясь тому, что оно не хотело стираться из памяти, как обычный «сон ни о чем», а, похоже, надолго там застряло. Уже изначально по своей сути враждебно настроенное к человеку изобретение в виде будильника должно было через пару минут сработать и заставить молодого ученого начать день с классического «да заткнись уже, наконец», но мягкий звонок мобильного телефона опередил его. Шон неохотно потянулся за трубкой и, увидев на экране имя своего шефа, ректора университета Стивена Блейка, сонным голосом поприветствовал его:

— Привет, Стив, утро не успело наступить, а ты, как всегда, уже в кабинете и считаешь, что первым делом должен разбудить всех своих подчиненных, приравнивая их пребывание в кровати к государственной измене.

— В отличие от некоторых, я, как и все нормальные люди, по ночам сплю крепким здоровым сном, поэтому в шесть утра уже занимаюсь делами. А ты, как я погляжу, до сих пор еще даже глаза не протер.

— Ты же сам все время требуешь от преподавателей, чтобы мы отличались от других университетов нестандартным подходом к обучению наших студентов, вот я и выискиваю по ночам что-то оригинальное.

— Ну что же, стараешься и, по всей видимости, неплохо, если известный итальянский меценат и медиамагнат Джино Белуджи проявил интерес к твоей персоне. Вылезай из кровати и начинай паковать дорожную сумку: паспорт, ноутбук, рубашки, крем от палящего солнца, антибиотики, презервативы и прочую ерунду для туристической поездки в пустыню сроком на полгода. В состав научной экспедиции, которую решил профинансировать медиамагнат, включили и вас, дорогой доктор Майлз, в качестве незаменимого эксперта по ассирийской магии.

— Спроси сначала у них, что они курят, а потом буди меня по утрам. Причем тут я и эти свихнувшиеся на колдовстве, постоянно сменяющие друг друга цивилизации Междуречья, которые только и делали, что совершенствовали систему магических заклинаний их предшественников?

— Даже и не знаю, что тебе на это ответить. Я и сам удивлен не меньше твоего.

— Ты бы добился большего успеха в карьерном росте, если бы работал надзирателем в Гуантанамо, а не ректором университета. Не успел я открыть глаза, как ты уже звонишь мне и несешь всякий бред про какого-то выжившего из ума итальянца Джимми Луиджи, или как там его, который примерил перед зеркалом шляпу Индианы Джонса и решил побродить по пустыням на старости лет, чтобы скинуть парочку лишних килограммов, а заодно и подлечить геморрой.

— Джино Белуджи, к твоему сведению, входит в сотню самых богатых людей мира. Его состояние, по данным журнала «Forbes», оценивается в четырнадцать миллиардов долларов. Так что, не валяй дурака. Такая возможность выпадает всего пару раз в жизни. В шесть часов вечера ты уже должен быть в аэропорту. Кстати, тебя рекомендовал ему сам Рудольф Штейман, а это что-нибудь да значит.

— Профессор Штейман? Я не ослышался? Этот всемирно признанный гений археологии порекомендовал меня? — переспросил удивленный Шон.

— Я так же, как и ты, сначала подумал, что нас разыгрывают, но когда секретарь мистера Белуджи позвонила и сказала, что они уже перевели на наш счет девятьсот тысяч канадских долларов, я понял, что эти парни не шутят.

— Перестань, Стив. Пошли кого-то другого. Ты же знаешь, что я понятия не имею, чем эти древние ассирийцы занимались в свободное от наведения друг на друга порчи время.

— Но ты ведь все-таки талантливый ученый со свежим, нестандартным взглядом на многие, уже веками устоявшиеся вопросы, которые по мнению церковных иерархов, даже не подлежат обсуждению. Кстати, я не хотел тебя расстраивать, но наш горячо любимый кардинал Рендольф из Ватикана опубликовал свое письмо, высланное в адрес университета три месяца тому назад, в котором он обвинял тебя в ереси и прочей чепухе. Надо было все-таки ему тогда ответить. Я как чувствовал, что он так просто от нас не отцепится.

— Я всего-навсего в достаточно вежливой форме попросил Ватикан выплатить реальную денежную компенсацию конкретным физическим лицам — ныне живым родственникам мифических колдунов и ведьм, магов, астрологов, алхимиков и теологов, сожженных на кострах Инквизиции, полыхавших по всей Европе, а не приносить всему миру гипотетические извинения.

— У Ватикана только на раскачку уйдет не менее ста лет, — возразил ректор.

— Да хоть все двести, лишь бы восстановить честное имя этих самых прогрессивных и смелых людей своего времени. У таких преступлений не может быть срока давности.

Стивен прокашлялся в трубку, явно не разделяя утопические идеи своего преподавателя, и уже в ультимативной форме сказал:

— О том, чтобы послать кого-то вместо тебя не может быть и речи. В контракте, который мне выслали по электронной почте, четко указано твое имя, и, как ректор университета, я его уже подписал. Есть несколько деликатных моментов, которые мы должны обсудить с глазу на глаз. Жду в одиннадцать у себя, и не забудь покормить кошку. Моя супруга любит ее больше меня, но сможет забрать ее только завтра. Сегодня она, к великому сожалению, идет на очередное выступление проповедника Хоупленда, который щиплет ее как курицу каждый раз на пятьсот долларов, обещая, что вот-вот ей все вернется сторицей.

Блейк тяжело вздохнул и добавил:

— Ты бы с ней поговорил как теолог и объяснил, для чего он на самом деле поет им сладкие песенки о том, что Бог любит их. Ведь она до сих пор летает в облаках и каждый раз после его продвинутых проповедей, напоминающих больше сеанс массового гипноза, с нетерпением ждет на пороге появления Святого Духа, который просто задержался, забежав по дороге к ней потрепаться с проповедником о делах насущных, но вот-вот объявится.

— Ну-у… — протянул Шон, — он доносит слово Божье в доступной удобоваримой форме. Разжевывает по пятнадцать раз одно и тоже, а значит не нужно шевелить мозгами и сидеть над Библией и чего-то там самому додумывать. К тому же многим людям нравится свободно говорить о своих проблемах, выставляя их всем напоказ. Они верят в то, что таким образом смогут избавиться от комплексов, которые мешают им нормально жить. И некоторым это действительно помогает. Это что-то вроде старой общественной городской бани, где все друг друга видят в чем мать родила. Да и потом, эти миссии — это же огромная индустрия с филиалами по всему свету. Выкачка денег у них поставлена на поток, и все продумано до мелочей, так что вряд ли она меня станет слушать. А если я вдруг заикнусь о том, что Святой Дух нисходит на паству только во время канонического богослужения, и только в Храме Господнем, то я надолго стану ее заклятым врагом номер три после бывшей подруги, как бы невзначай упомянувшей на светском приеме о платье, в котором она в этом году выглядит куда стройнее, чем в прошлом, и парикмахера, неправильно подобравшего тон краски для ее волос.

В трубке раздался скрипучий смех Стивена:

— Такое впечатление, что это ты прожил с ней почти четверть века.

Еще раз прыснув от смеха, он добавил:

— Хоть один нормальный человек поднял настроение с утра. Ну все, давай, собирайся. Кофе выпьешь у меня.

Не дав Шону опомниться, ректор Блейк закончил разговор, однозначно дав понять, что право выбора в данной ситуации у него отсутствует.

В свои неполные тридцать шесть лет Майлз изучил огромное количество научных трудов, так или иначе имеющих отношение к мистицизму, и даже успел защитить докторскую степень по теологии. Однако древние шумеры, ассирийцы, халдеи и все последующие жители Месопотамии со своей патологической тягой к колдовству его действительно интересовали меньше всего. Более того, он считал их прародителями идолопоклонников, установивших календарную церемониальную практику человеческих жертвоприношений для задабривания своих многочисленных богов.

Собравшись на скорую руку, Шон вызвал такси, так как не мог себе позволить оставлять новенький «Форд Мондео», недавно купленный в кредит, на стоянке в аэропорту по причине ее неоправданной дороговизны. Пятьдесят долларов в сутки выливались в полторы тысячи в месяц, что было на грани дефолта для ученого, живущего на зарплату университетского преподавателя.

Агрессивный дизайн бетонного мегаполиса со своей однообразной суетой серых будней порядком поднадоел творческой натуре Майлза, вот почему он уже смирился с предстоящей поездкой и даже был рад наступающим в его жизни переменам. Будучи теологом, он свято верил в то, что всем миром руководит невидимая рука Всемогущего Бога. И хотя для него оставалось загадкой, с какой целью профессор Штейман определился именно с его кандидатурой, все же он ни на секунду не сомневался в рациональности выбора, сделанного Божественным Провидением.

Глава VI

Беседа в кабинете у ректора Блейка

/2011.08.19/10:05/

Торонто

Приветливо поздоровавшись с улыбающейся секретаршей ректора, он зашел в кабинет шефа, весь заставленный научными книгами, а также бесчисленным множеством периодических научных изданий вперемешку с неиспользованными приглашениями на научные конференции и симпозиумы. Одним словом, в кабинете царил самый обыкновенный и очень распространенный творческий беспорядок.

На стене за спиной у ректора в рамках висели фотографии, на которых Блейк был с известными учеными-археологами. Этим фотографиям 60-летний профессор уделял особое внимание, так как разместил их прямо на уровне взгляда посетителей.

Разговаривая по телефону, он развернулся лицом к ним. Не вставая с кресла, Стивен подкатился к стене и постучал ручкой по стеклянной рамке одной из цветных фотографий. На ней была запечатлена группа археологов, в центре которой стоял он сам, собственной персоной — тогда еще совсем молодой, улыбающийся ученый в шортах с подтяжками на голом мускулистом торсе, в высоких ботинках, и с белой пиратской повязкой на голове вместо широкополой шляпы, как у других. Справа от него стоял ничем не примечательный обрюзгший коротышка в очках, который едва доходил Блейку до плеча. Присмотревшись внимательнее, доктор Майлз увидел, что ученый держал в руках блестящие на солнце золотой щит и длинную золотую цепь, состоящую из нескольких десятков прямоугольных пластин с вырезанными на них изображениями львов и орлов с человеческими головами.

В то время, как Стивен и окружавшие его коллеги отсвечивали белизной зубов на фоне коричневого загара, коротышка, который держал золотую цепь, отличался тем, что его кожа была совершенно белой, и только толстые розовые щеки, шея и пухлые кисти рук сгорели докрасна под палящим солнцем. Судя по характерным для ассирийских царей золотым украшениям в руках археологов, а также бедуинам и верблюдам на заднем плане фотографии, Шон сделал вывод, что раскопки велись где-то на Ближнем Востоке.

— Ну что, рассмотрел своего шефа на ближайшие шесть, а может, и двенадцать месяцев? — спросил ректор Блейк. — Вот он, профессор Штейман, стоит слева от меня. Двадцать пять лет тому назад он еще был полон сил и выглядел намного лучше, чем сейчас.

— Насчет двенадцати месяцев мы не договаривались. Ни один привыкший к комфорту и чистоте городской житель не выдержит добровольного заточения на целый год в дикой пустыне. К тому же, кроме террористов Аль-Каиды, маскирующихся под местных бедуинов, там больше толком и не с кем потрепаться об особенностях модернистских течений в иудаизме середины XVIII века.

— Не драматизируй, не так уж все и плохо. Во-первых, ваш лагерь будет охраняться американским спецназом, так что тебе вряд ли представится возможность проявить свой талант убеждения и заставить моджахедов перейти в иудаизм, сидя прикованным к стене где-нибудь в заброшенном погребе. Во-вторых, я настоял на том, чтобы в контракт включили пункт с условием предоставления двухнедельного отпуска после шести месяцев пребывания на месте раскопок. При этом ты будешь отдыхать целых четырнадцать дней в любой пятизвездочной гостинице Дубая на свой выбор, — уточнил ректор, с важным видом развалившись в кресле.

— А почему я должен отдыхать в Дубае? Я не перевариваю арабов с их ничем не оправданной заносчивостью и врожденной, прямо-таки патологической антисанитарией.

— Ты преувеличиваешь. Дубай — это Нью-Йорк арабского мира. К тому же там действительно есть довольно чистые пляжи и неплохие гостиницы, — возразил ректор и продолжил:

— Ну и, наконец, в-третьих, твой личный гонорар составляет тридцать процентов от уже переведенной нам суммы — а это ровно двести семьдесят тысяч долларов. Не говоря уже о том, что все расходы, связанные с проживанием, перелетами, питанием и даже приобретением необходимой для работы литературы, оплачиваются работодателем. Так что ты теперь стал лакомым кусочком для львиц, охотящихся за молодыми перспективными женихами.

— Прекрати издеваться над нищим ученым, который вынужден питаться в китайских фаст-фудах по девять баксов с «носа». Для этих хищниц мои жалкие триста тысяч долларов — это угрожающе низкая сумма ежемесячного содержания, которая наверняка приведет к нервному срыву, если такое бесчеловечное отношение со стороны спонсора снова забрезжит на горизонте.

— Согласен, без кокаина и ежедневного изливания по вечерам в караоке-баре своего горя таким же «пострадавшим» во время всемирного кризиса подругам такой стресс им никогда не пережить, — рассмеялся ректор.

— Я надеюсь, мне не придется жить в одной палатке с этим патриархом археологии, наслаждаясь по ночам его храпом и ароматом вонючих носков? — спросил Шон, кивнув в сторону фото, которым все еще любовался Стивен.

Ректор ушел с головой в сентиментальные воспоминания, которые вызвали ностальгию по тем прекрасным временам молодости когда, не успев вернуться из одной археологической экспедиции, он сразу же отправлялся в другую.

— Да, и все же я всегда с радостью вспоминаю эти прекрасные дни, проведенные в местах, где когда-то зарождалась история всей человеческой цивилизации. Уже через неделю пребывания на месте раскопок ты чувствуешь, как от тебя отслаивается вся грязь современного мира. Оставаясь с первозданной природой один на один, ты вдруг осознаешь, что успех придет только тогда, когда ты научишься прислушиваться к своей интуиции, а не терять время и слепо проводить раскопки там, где укажет твой научный руководитель или того хуже — одержимый уверенностью в своей гениальности спонсор. Вокруг нас иногда появляются подсказки, и если тебе удастся зацепиться за одну из них, как за ниточку в лабиринте, то удача не заставит себя долго ждать. Иногда они — явные, иногда — не очень. Но если все же не удается их понять, даже если стараешься, значит, снова жди прилива. Только так можно сойти с мели. Когда я вспоминаю эти счастливые дни, наполненные тревогой и волнениями, у меня начинает щемить сердце. Порой мне кажется, что я уже когда-то жил в то далекое от нас время, овеянное таинственной недосказанностью, — не в силах оторваться от фотографий, произнес Блейк.

«Приливы, отливы, тревоги, волнения. Ни дать ни взять настоящий романтик. Он явно не своим делом занимается, протирая штаны в этом кабинете. Ему стихи писать надо, а не отчислять студентов за прогулы», — подумал Майлз и уже открыл рот, чтобы вернуть Стивена на грешную землю, поскольку они были друзьями, но тот резко повернулся и перебил его:

— Да-да, помню, вонючие носки. Не волнуйся, зная твою брезгливость, я настоял на том, чтобы тебя разместили в отдельном вагончике с душевой и кондиционером, а не в дырявой палатке с бегающими вокруг нее голодными шакалами. Хотя, должен тебе сказать по правде, что жизнь археолога в походных условиях тоже имеет свои прелести. Во время проведения раскопок, которые видны на заднем плане этой фотографии, мы со Штейманом жили в одной достаточно просторной палатке. Он спал в гамаке, поскольку панически боялся скорпионов и тарантулов. Я же не мог выдержать больше часа в этом садистском приспособлении, согнувшись в три погибели, поэтому спал прямо на земле в спальном мешке. Кроме тебя, я никогда никому не рассказывал об этой истории, но теперь чувствую, что пора. Да и вряд ли кому-то другому можно о таких вещах говорить и надеяться после этого, что тебя по-прежнему будут считать нормальным человеком даже в нашем продвинутом обществе.

— Ух ты, интригующее начало, нечего сказать. Я надеюсь, это не связано с нездоровой стороной взаимоотношений между мужчинами, а не то мне пора на лекции.

— Неужели за восемь лет нашей дружбы я тебе хоть раз дал повод для подобных мыслей?

— Ну, всякое бывает. Тем более вы были вдали от прелестей цивилизации на территории, где действовали законы Шариата. Кругом одни бедуины и их завернутые в паранджу старые вешалки, на которых глаз не положишь даже после литра виски. А если и есть две-три побитые оспой молодые откормленные красавицы, то за каждую из них еще с девятилетнего возраста уже был заплачен калым в сорок верблюдов, сто коз, двести овец и джип «Лэнд Ровер», который каждый день окуривают ладаном от Шайтана. Так что стоит только подумать о том, чтобы спеть у шатра дамы сердца серенаду, как ее двенадцать братьев тут же разобьют мандолину о голову, а самого Ромео привяжут к лошади и протащат по пустыне пару километров, пока его причинное место не сотрется в порошок.

— Твоя версия выглядит вполне правдоподобно, но с девушками у нас проблем никогда не было, поскольку каждый месяц из разных университетов к нам отправляли для прохождения практики по меньшей мере десять-двадцать студенток, так что все происходило с точностью до наоборот. Бедняга Штейман первое время стеснялся и очень смешил их тем, что постоянно краснел и заикался. Он вырос в семье ортодоксальных евреев, и сексуальная революция семидесятых его не коснулась. Однако вскоре он вполне освоился и наверстал упущенное с лихвой. Вот почему твои подозрения по поводу моей исповеди, как гомика, не имеют под собой почвы.

— В таком случае, я готов тебя слушать хоть целый день.

— Хочешь верь, хочешь нет, но иногда поздней ночью, когда Штейман уже спал без задних ног, я отчетливо слышал чей-то голос, исходящий из-под земли. Поначалу я, впрочем, как и любой другой человек на моем месте, вскакивал в холодном поту, думая что у меня не все дома и что пора идти «сдаваться» к психиатру. Но проходили дни, и я понимал, что со мной, в общем-то, все в порядке. Когда я услышал его во второй раз приблизительно в три часа ночи, он обратился ко мне шепотом и, как мне показалось, вовсе не хотел напугать меня, скорее наоборот. Голос, дух, призрак — называй его, как хочешь, от этого суть дела не меняется, явно пытался наладить со мной отношения и даже выдал мне совершенно четкие координаты, где следует искать засыпанную песками гробницу. Именно в том месте я и нашел захоронение неизвестного нам аккадского царя, чье имя никогда до этого не встречалось в древних архивных документах, что уже само по себе было научной сенсацией. В том году не было ни одного серьезного научного журнала, в котором бы не напечатали вот эту самую фотографию.

— Ты не договорил, что же было дальше с этим голосом?

Ректор Блейк лишь пожал плечами, пытаясь этим самым показать, что собственно рассказывать больше не о чем, но все же прокашлялся и продолжил:

— Дальше все было банально. Я был опьянен успехом. Предложения сыпались на меня одно лучше другого, и я дал согласие возглавить экспедицию, снаряженную Национальным географическим обществом в Белиз на поиски затерянных в джунглях пирамид майя, которые обнаружил спутник, сделав несколько фотографий в инфракрасном спектре излучения. Не знаю почему, но мне казалось, что дух, давший мне бесценную подсказку, начнет требовать от меня что-то взамен. Попросту говоря, я струсил и дал деру оттуда. Больше всего меня пугало само время начала беседы — три часа ночи, которое не оставляло сомнений в отношении принадлежности этого голоса к демонической силе. Однако Штейман вернулся на второй сезон, и не прошло и пяти лет, как он стал знаменитостью в научных кругах. Он делал одно открытие удивительнее другого, и вскоре все научные издания уже взахлеб расхваливали его способности. При этом он соотносил свои успехи якобы на счет разработанного им уникального научного метода, позволявшего по только одному ему известным признакам практически безошибочно находить древние захоронения.

Года три тому назад мы с ним случайно встретились на какой-то научной конференции, но никто из нас так и не решился заговорить на эту тему первым. Хотя оба мы прекрасно знали, в чем в действительности заключался секрет его «гениальности».

Сделав несколько глотков отвратительного на вкус кислого кофе, ректор подытожил:

— Так что, отдавая тебя в его пухлые еврейские ручки, я абсолютно уверен, что это будет для тебя хорошей школой, и ты не зря проведешь время. Уж он-то точно не упустит ни одной возможности, которые посылает нам судьба. К тому же, ты только послушай, что этот воинствующий кардинал Рендольф, который, между прочим, занимает пост главы Конгрегации доктрины веры в Ватикане, пишет о тебе в журнале «Science and Theology»: «Подобные авангардистские а, по-моему, просто обычные еретические идеи, которые генерирует воспаленный мозг доктора Майлза, компрометируют его не только как ученого теолога, но и прежде всего, как цивилизованного человека. Его разумом овладели силы Зла и в настоящее время активно используют для внесения смуты и сомнений в пошатнувшуюся веру современной студенческой молодежи, яркие представители которой будут уже через несколько лет влиять на сложные взаимоотношения между бурно развивающимся светским миром и неизменно консервативным — духовным».

— Это он о чем? — спросил растерявшийся Шон.

— Я думаю, что он просто решил отомстить тебе за телешоу, где вы сцепились с ним по поводу того, можно ли Каббалу причислить к оккультным учениям. Он разозлился, что ты показал на весь мир его полную некомпетентность в этом вопросе. Но я с ним согласен в одном. Тебя порою заносит в такие теологические бредни, когда ты пытаешься объяснить студентам о сущности сефирот[44] и божественной эманации, что даже я не могу уловить основную нить твоей мысли. Углубляясь во множественные детали, ты начинаешь цепляться за такие подробности, какие можно было бы вообще упустить и не терять на них время. Но это еще полбеды.

Развернув другое иллюстрированное научно-популярное издание, он передал его Майлзу.

— Конечно же, если для тебя это покажется оскорбительным, мы можем подать на редакцию журнала в суд но, положа руку на сердце, они правы. Эта карикатура, на мой взгляд, как нельзя лучше говорит о том, что же на самом деле с тобой сейчас происходит.

Шон залился краской, увидев себя в образе Дон Кихота, сражающегося с кардиналами в красных сутанах.

— Можешь, конечно, обижаться на меня, но тебе все же следует вести себя немного сдержаннее на научных конференциях, где присутствуют теологи, выращенные в стенах Ватикана. Зная, что ты ходячая бочка с порохом, они сознательно провоцируют тебя, задевая честь твоей возлюбленной Дульсинеи — Каббалы. И ты, естественно, сразу, как классический Дон Кихот, бросаешься спасать ее, вступая с ними в бой. Им же только это и нужно, для того чтобы отвлечь внимание всего научного мира от реальных проблем, возникших из-за нежелания Ватикана признать многовековую подтасовку фактов, связанных с действительно животрепещущими, краеугольными вопросами веры и религии. В результате, изначально интригующая тема теологической конференции превращается в жаркие дебаты на тему возникновения Вселенной, описанную в Зогаре.[45] Теория каббалистов, видите ли, не совпадает с каноническими взглядами, которые Ватикан проповедовал на протяжении всей своей многовековой истории, хотя на самом деле Международную Теологическую Комиссию этот вопрос интересует в последнюю очередь, если интересует вообще.

Допив кофе и закурив сигарету, Блейк рассмеялся и подвел черту:

— Одним словом, эти хитрецы в поповских рясах просто используют твою энергию, умело направляя ее в нужное для них русло, так что смена обстановки пойдет тебе только на пользу. Немного подышишь свежим горным воздухом, проветришь мозги, тем более что пустыня, где вы будете вести раскопки, к этому очень располагает.

Меньше всего Майлз хотел быть зачисленным в черный список Конгрегации. Как и любой теолог, он всегда мечтал добраться к первоисточникам, большая часть которых хранилась в архивах этой самой могущественной религиозной организации мира. После разгромной статьи служебные двери Ватикана, куда он все еще питал слабую надежду когда-нибудь войти, теперь наглухо для него закрылись. Заметив, что Майлз расстроился, Стивен решил подбодрить его:

— Да не бери ты так близко к сердцу всякую чушь, которую несет этот заблудившийся во времени инквизитор. Лично я и весь ученый совет университета на твоей стороне.

Раздался телефонный звонок, и Стивен, взяв трубку, указал рукой доктору Майлзу на внушительную стопку книг, приготовленную специально для него. Пока ректор беседовал, Шон начал молча их просматривать, откладывая некоторые из них в сторону. В тот момент, когда секретарь снова принесла им отвратительный кофе, он уже определился, отобрав всего одну книгу по истории ассирийской цивилизации после повторного просмотра.

— Полагаю, что это и есть моя настольная книга, благодаря которой я восполню пробел в своих знаниях и произведу приятное впечатление на профессора Штеймана, — рассмеявшись, сказал Шон, приподняв над головой тонкое издание в мягком переплете.

Закончив дружеское напутствие, Блейк крепко пожал Шону руку и протянул конверт с небольшой суммой наличных денег, дорожными чеками и билетом на самолет.

— Завтра я переведу гонорар на твой счет в банке, так что ты сможешь получить деньги по первому требованию даже в Ираке. Впрочем, я бы не советовал это делать. — Взглянув на часы, висевшие над входной дверью, ректор поторопил Майлза: — Через десять минут у тебя начинаются лекции. Последнюю я уже отменил, так как не позже пяти ты должен выехать в аэропорт. Такси тебя будет ждать внизу. Когда прилетишь в Рим, позвони мне. И вообще, постарайся хоть изредка вспоминать, что у тебя здесь остались друзья, которым ты небезразличен.

Глава VII

Приезд на виллу Белуджи

/2011.08.20/07:15/

Рим

Миловидная стюардесса попыталась сверкнуть слегка пожелтевшими от никотина зубами, все еще продолжая себя обманывать и верить в то, что они у нее белоснежные. Насмотревшись передач об авиакатастрофах по «National Geographic», доктор Майлз теперь боялся летать самолетами. Изначальная неприязнь постепенно переросла в аэрофобию, и без хорошей порции «Hennessy» он уже не мог заставить себя расслабиться. Во время длительного перелета через Атлантику, сидя в бизнес-классе рядом с владельцем сети магазинов женского белья на Оксфорд-стрит родом из Марокко, Шон не менее десятка раз поднял бокал за здоровье английской королевы, членов ордена «Череп и Кости», Тони Блера, телескопа «Хаббл», и еще черт знает за что.

Неудивительно, что теперь у него раскалывалась голова, и когда ранним утром у трапа самолета его встретили двое парней крепкого телосложения в черных костюмах, и кто-то из них с сильным итальянским акцентом, который шел впереди слов, произнес: «Господинь Бьялуджи распоряжаться доставить вас на вилла Векио, мистер Майльз», — он с радостью принял их предложение, только бы побыстрее принять ванну, выпить чашечку крепкого кофе и доползти до кровати.

Лимузин плавно тронулся с места, оставив позади назойливую суету паспортного и таможенного контроля, которую Шон даже не почувствовал, пройдя через VIP-зону. Разглядывать пригородные районы Рима было неинтересно, и Майлз открыл глаза только тогда, когда лимузин свернул на боковую дорогу, обсаженную с обеих сторон кипарисами, пальмами и разноцветными кустами роз. Молодой ученый, не привыкший к такому буйству растительности в бетонном мегаполисе Торонто, был приятно удивлен, окунувшись в зеленый оазис.

Проехав через кованые ворота, украшенные простым незатейливым фамильным гербом, что свидетельствовало принадлежности его владельца к старинному дворянскому роду, автомобиль плавно остановился перед широкой мраморной лестницей, ведущей к главному входу четырехэтажного особняка, больше похожего на Белый дом, чем на загородный особняк. Высокие мраморные колонны поддерживали полукруглую открытую террасу второго этажа. Многоярусный фонтан, вырезанный из белоснежного мрамора, выстреливал высокие струи воды, искрящиеся всеми цветами радуги в лучах восходящего солнца. Как только Шон вышел из лимузина, возле него тут же вырос дворецкий с широкой улыбкой и преданным взглядом умудренного жизненным опытом человека:

— С приездом, доктор Майлз, я проведу вас в вашу комнату, горячая ванна уже ждет вас.

Шон вежливо кивнул, не зная что и ответить, поскольку никогда не был окружен такой заботой. Поднявшись по лестнице, он переступил порог дома. Ошеломленный вызывающей помпезностью дворцового интерьера, он невольно слегка вжал голову в плечи.

«Ух ты, действительно впечатляет», — первое, что пришло на ум ученому, привыкшему к минимализму обычных городских квартир.

Дворецкий подвел его к стеклянной наружной кабине лифта, и они медленно поднялись на четвертый этаж. Пройдя по широкому коридору длиной не менее тридцати метров, дворецкий остановился у массивной двери из красного дерева, специально слегка исцарапанной и потертой для придания ей старинного вида.

Пол из дорогой, но успевшей потускнеть мозаики; местами выцветшая на солнце венецианская штукатурка; бронзовые дверные ручки; массивные люстры; высокие стрельчатые окна — каждая деталь была тщательно продумана и ненавязчиво подсказывала гостю, что он попал в аристократическое фамильное гнездо с многовековой историей. Но когда дворецкий вместо привычной электронной карты открыл дверь бронзовым ключом, Шон подумал, что дизайнер явно перегнул палку, так как ключ размером с небольшой молоток едва помещался в боковом кармане брюк его гида.

Вежливо склонив голову, дворецкий жестом руки пригласил его войти внутрь первым. Убранство комнаты, выдержанное в спокойных холодных тонах, располагало к умиротворению и тишине. Время внутри жило по своим законам и сразу же растворило все следы мирской суеты, которую Шон притянул вслед за собой. Оглянувшись по сторонам, он восхищенно произнес:

— Сразу чувствуешь себя средневековым монархом. Надеюсь, привидения здесь не водятся?

— Все гости спрашивают об этом, но я их видел не так уж и часто. Как мне показалось, все они сильно смахивали на мою жену, которая в приступах ревности умудрялась пару раз пробираться сюда ночью, — пошутил дворецкий и продолжил:

— Спальная комната справа, рядом с ней ванная. Плазменный экран спрятан за картиной с рыцарем на коне. Вам нужно только громко произнести слово «тиви», хлопнув при этом ладонями, и картина отъедет в сторону. Универсальный пульт лежит на журнальном столике. Там же вы найдете доходчивую инструкцию на английском для выбора на ваш вкус освещения в комнате, а также температуры и влажности воздуха. Господин Белуджи попросил не беспокоить вас, но если вам что-нибудь понадобится, достаточно нажать кнопку вызова прислуги на телефонном аппарате. Теперь, если не возражаете, я приготовлю вам кофе, — вежливо сказал дворецкий.

Носильщик занес дорожную сумку и, что-то шепнув ему на ухо, так же быстро исчез, как и появился.

— Только что звонил мистер Белуджи и просил передать, что он запланировал встречу с вами на вечер. Если вы хотите ознакомиться с достопримечательностями Рима, автомобиль с водителем в вашем полном распоряжении.

— Я очень признателен вам за оказанное гостеприимство, но усталость после девятичасового перелета буквально валит меня с ног, уважаемый эээ…, — протянул Шон, давая понять, что ему неизвестно имя собеседника.

— Прошу извинить меня, док. Господин Белуджи встает в пять утра, а я встаю еще раньше, так как второй лакей, который должен будить повара, уехал на похороны своей кузины. Из-за этой суеты я стал частенько забывать о простых, само собой разумеющихся вещах. Фредерико, сэр, но вы зовите меня просто Фредди, тем более, что это будет звучать очень по-американски, — оправдывая не свойственную ему забывчивость, представился дворецкий. Он сконцентрировал свое внимание на том, чтобы дымящаяся струйка из кофеварки не пролилась мимо чашки.

— Легкий завтрак вы найдете на столе в гостиной слева. Адаптер к зарядному устройству вашего мобильного телефона находится в верхнем выдвижном ящике прикроватной тумбочки. Насколько я помню, ваши всякие там электрические штучки отличаются от наших, европейских.

— Благодарю вас, Фредди. Вы очень внимательны. Не могли бы вы разбудить меня за час до ужина с мистером Белуджи, — попросил Шон, вдыхая изумительный аромат эспрессо из свежемолотых зерен дорогих ямайских сортов.

— Конечно, док, это не составит для меня труда. На мой взгляд, вы приняли верное решение остаться на вилле, поскольку вам необходимо набраться сил перед завтрашним вылетом в Ирак.

— Извините, Фредди, я не ослышался? Вы сказали: завтрашним вылетом?

— Именно так. Господин Белуджи уже отдал соответствующее распоряжение пилотам своего самолета. Ваш вылет назначен на семь утра, — старательно выговаривая каждое слово на английском языке, уточнил дворецкий, глядя на часы.

— Ну что же, в семь так в семь, — согласился Шон, как будто у него было право выбора.

Фредерико плотно задвинул шторы и удалился, бесшумно прикрыв за собою дверь.

Вдыхая аромат горячего крепкого кофе, Майлз на минуту расслабился в удобном кожаном кресле. Он вспомнил, как где-то над серединой Атлантического океана огромный летающий сарай, Боинг 747, попал в жуткую болтанку. Шон начал читать по памяти все известные молитвы о спасении от смертельной опасности. Владелец магазинов женского белья сначала изображал саму невозмутимость, но когда самолет тряхнуло с такой силой, что стюардесса, разливающая напитки, едва удержалась на ногах, он достал из ручной клади бутылку шотландского виски стоимостью в две тысячи фунтов и принялся вместе с Майлзом ее быстро опустошать.

Примерно через час они уже оба согласились с тем, что мировой кризис возник только из-за упрямства высшего эшелона политиков и финансовых воротил американского истеблишмента, которые уперлись рогами в вопросе продвижения на пост президента мулата Обамы, рожденного матерью еврейкой. Версии наслаивались одна на другую. В попытке докопаться до истины — были ли выборы президента на самом деле просто поводом для давно назревшего конфликта между «английским» финансовым кланом, владеющим большинством промышленных гигантов всего мира и «еврейским», который владел банками и инвестиционными компаниями, они добавили к выпитой бутылке виски еще и «Hennessy» из местных запасов стюардессы Джессики.

Горячая марокканская кровь лондонского бизнесмена закипела, когда стюардесса нагнулась перед ним, не сгибая ноги в коленях, чтобы поднять оброненную салфетку. Не долго мудрствуя, он подарил ей комплект женского белья из натурального шелка вместе со своей визиткой. По всей видимости, девушка расценила его подарок, как грубый намек на то, что ее трусики уже вышли из моды, или может быть просто разочаровалась оказанным знаком внимания, ожидая чего-то большего, потому что ничего кроме чипсов и молочного шоколада, на который Шон не мог смотреть, она так и не предложила. Вдобавок ко всему, решив отомстить за хамское поведение, Джессика еще принесла пиво вместо воды. И если учесть тот факт, что весь этот «коктейль Молотова» из виски, коньяка и пива доктору Майлзу пришлось закусывать только лимоном и чипсами, то неудивительно, что теперь он чувствовал себя так, будто его только что вытащили из мясорубки. Приняв горячую ванну с ароматной морской солью, он нырнул под пуховое одеяло и, закрыв глаза, почти сразу же уснул.

Длинный коридор виллы медиамагната, по которому он шел в сопровождении Фредерико полчаса тому назад, сильно изменился во сне. Квадратные колонны средневекового монастыря поддерживали тяжеловесные арки сводчатого каменного потолка. Косые лучи дневного света проникали внутрь коридора через узкие бойницы, вырубленные в массивной стене слева. Двое мужчин с хорошо видимой разницей в возрасте не менее сорока лет бесшумно ступали кожаными подошвами сандалий по выцветшей от времени мозаичной плитке кирпичного цвета. Идущий немного впереди молодой монах с бледным лицом замедлил шаг и негромко обратился к старику с посохом, облаченному в одежды раввина:

— Прошу меня извинить, ребе, но кардинал установил новые правила для всех без исключения, так что я сначала зайду первым и доложу о вашем приходе.

Почтенный ребе Абулафия уже не раз бывал в гостях у кардинала и помнил, что с правой стороны вдоль всей стены коридора были закреплены девять бронзовых светильников. Когда он насчитал восьмой, то сразу остановился, так как девятый висел рядом с толстыми дубовыми дверьми кабинета кардинала Ферроли.

Монах робко постучал и, выждав несколько секунд, вошел внутрь. Абулафия пытался скрыть волнение, так как знал, что от того, как сложится сегодняшняя беседа с кардиналом, зависит очень многое. Не успел он обдумать, с чего начать разговор, как молодой монах вышел из кабинета и прошептал:

— Его Высокопреосвященство в хорошем настроении.

Глава VIII

В кабинете у кардинала

/1226.05.29/14:30/

Толедо

60-летний кардинал Ферроли сидел за письменным столом спиной к высокому арочному окну. Натертая воском и отполированная до блеска спинка кресла была специально обтянута в изголовье красным бархатом, который сливался с облачением кардинала.

Склонив голову с редкими седыми волосами, он что-то старательно выписывал из древнего, сильно пожелтевшего от времени пергаментного свитка, внимательно сверяя его текст с Библией, которая лежала слева перед ним на деревянной подставке, инкрустированной серебряными пластинами.

Оторвав глаза от древней рукописи, он указал гостю на массивное кресло по левую руку от себя, установленное возле письменного стола специально так, чтобы солнечный свет, льющийся из окна, хорошо освещал посетителя.

— Мир вам, Абулафия. Пусть Господь продлит ваши дни, — с искренней доброжелательностью поприветствовал гостя кардинал.

— Давненько мы не виделись. Если я не ошибаюсь, то уже больше двух месяцев, — усаживаясь в кресло, ответил на приветствие ребе.

— Не желаете ли отведать нашего монастырского меду?

— Благодарю вас, Ваше Высокопреосвященство. Я помню, какой у него превосходный вкус. Монахи не разбавляют его, как торговцы на рынке, но я вчера объявил пост и постараюсь его выдержать достойно, без лукавства, — ответил 73-летний раввин.

Кардинал Ферроли с большим уважением относился к Абулафии, понимая, что среди богословов можно было буквально по пальцам пересчитать тех, кто хоть приблизительно мог бы сравниться с ним по глубине знаний ветхозаветных Писаний и мудрому их истолкованию. Еще в молодости Абулафия всегда старался быть крайне осторожным в своих высказываниях. Осознавая тот факт, что еврейская община проживает в стране ревностных католиков под постоянной угрозой изгнания, он всегда умел мягко уйти от спора на рискованную тему о божественной сущности Иисуса Христа, вызывая тем самым уважение к себе со стороны духовенства.

Ферроли немного подался вперед и, пристально вглядевшись в старческое, но еще далеко не увядшее лицо раввина, слегка улыбнулся и сказал:

— Пост — это ключ к невидимому миру, и даже известный учитель сарацинов имам Джолляби рекомендовал почаще применять его, как средство, делающее молитву сильной и убедительной.

Подчеркивая значимость своей мысли, он поднял указательный палец с золотым перстнем, на котором красовался крупный рубин, и добавил:

— Наши христианские святые отцы и апостолы пребывали в состоянии длительного поста практически всю свою жизнь. Они знали, что только отрешившись от всех мирских искушений, можно снискать милость Божью и вознестись в небесную Обитель, находясь не только в духе, а иногда и в теле.

Устроившись в кресле удобнее, кардинал прищурил глаза и постучал безымянным пальцем несколько раз по пожелтевшему от времени манускрипту.

— В этом древнем тексте есть письменное подтверждение моих слов, уважаемый ребе. Так что не только ветхозаветные Енох и Илия вознеслись на Небо в огненной колеснице, но и христианские столпы веры не единожды восходили к святым Чертогам, общаясь лицом к лицу с ангелами Всевышнего, пресвятой Девой Марией и даже самим Господом Иисусом Христом. Это, на мой взгляд, и является самой удивительной тайной, непостижимой для человеческого разумения. Да вы только представьте себе, как божественная колесница уносит пророка Илию в небеса, где ангелы.

Слова Ферроли доносились до ушей пожилого ребе приглушенными. Он лишь кивал головой в ответ, думая о своем. Солнечный луч преломился в рубине массивного перстня кардинала, и кроваво-красной вспышкой осветил на ветхом пергаменте несколько слов текста, составленного на греческом языке: «богоизбранность испытывается страданиями». Даже в преклонном возрасте взгляд Абулафии не притупился настолько, чтобы не заметить столь явное послание. Всю свою жизнь он всегда обращал внимание на подобные знаки, понимая, что через них силы небесные предупреждают людей о грядущих событиях.

Перед его мысленным взором явился облик умирающего друга — ребе Ицхака, вместе с которым Абулафия вел службу в синагоге долгих сорок лет. Он отчетливо вспомнил его последние слова: «Убереги моего сына, обещай мне, что позаботишься о нем, он еще слишком горяч и неопытен». Эти слова отпечатались в сознании раввина, пробудив в глубине души жалость к любимому ученику — Йосефу, попавшему в ежовые рукавицы инквизиции.

— …Мы знаем немало случаев, когда ангелы появлялись в этом мире, — продолжал кардинал приводить доказательства, загибая при этом пальцы на руках в подтверждение своей идеи, нить которой Абулафия уже потерял. — Ангелы, спустившиеся с Небес и взявшие себе жен из дочерей человеческих; ангелы, обучавшие Еноха; ангел смерти, боровшийся с Яаковом; три ангела, навестившие Авраама, двое из которых затем спасли Лота; два стана ангелов, которых Яаков увидел на границе Израиля; ангел, вставший между станом израильтян и войском фараона; ангел, вознесшийся в огне перед родителями Самсона; ангел, повстречавшийся Иисусу Навину; ангел, преградивший путь колдуну Бильяму, когда он бил свою ослицу; ангел, диктовавший по ночам Псалмы царю Давиду; ангел, уничтоживший семьдесят тысяч человек за грех Давида переписи населения Израиля; архангел Гавриил, принесший деве Марии благую весть. И еще великое множество разных случаев, которые и упомнить просто тяжело.

Загнув все десять пальцев на обеих руках, кардинал резко разжал их и, держа в напряжении перед собой, с легким оттенком возмущения завершил свою мысль:

— Сколько, скажите мне, ребе, сколько еще случаев нужно, чтобы неверующие, наконец, уверовали в Господа и покаялись в своих грехах?

Многозначительная речь кардинала о восхождении в Небесную Обитель и ангелах немного отвлекла пожилого ребе от грустных воспоминаний, и чтобы не обидеть собеседника молчаливой задумчивостью, он снова слегка покивал головой и тихо произнес:

— М-да. Значит, в теле, а не в духе. Это действительно невозможно постичь умом.

Посчитав, что мудрый собеседник внимательно его слушает, кардинал в продолжение своей мысли о таинстве Вознесения добавил:

— Многие богословы, да и просто светские люди, воспринимают факт переселения души человека после его смерти на Небеса, как нечто само собой разумеющееся. Однако со слов ветхозаветных пророков и христианских святых отцов, которым Господь открывал эту тайну, мы знаем, что далеко не все безгрешные души могут подняться к Славе Всевышнего. Вот почему не стоит и говорить, как сложно живому человеку в теле быть допущенным к святому Престолу, поскольку все мы рождены во грехе и превратимся в тленный прах и пепел.

Сегодня ребе не был настроен вести пространную теологическую дискуссию, и поэтому, вежливо выслушав кардинала, он решил дать понять, что пришел с конкретной просьбой. Приподняв руки, он произнес:

— Да наделит Всевышний твой пытливый разум и сердце мудростью для постижения тайн, скрытых от простых смертных.

Круглое лицо Ферроли расплылось в благожелательной улыбке.

— Я бы с радостью поддержал беседу, так как острота твоего ума удивляет меня, но сегодня я пришел к тебе не как друг, а как страждущий путник к источнику живой воды. И так же, как и путник в пустыне, кроме воды, не может думать ни о чем другом, так и мое прошение затмевает взгляд и мысли, — пытаясь скрыть волнение, обратился раввин к кардиналу, от которого зависела дальнейшая судьба его ученика.

Улыбка на лице церковнослужителя тотчас увяла, и он решил без долгих церемоний удовлетворить просьбу раввина — единственного представителя из всей еврейской общины, кого он действительно уважал. Достав из резной шкатулки из красного дерева чистый лист бумаги и свою личную печать, он обмакнул перо в чернильницу и приготовился писать.

— В чем заключается суть вашей просьбы, — желая побыстрее вернуться к богословской беседе, спросил кардинал, однозначно дав понять, что готов удовлетворить любую просьбу Абулафии.

— Три дня тому назад инквизиторы схватили в синагоге моего ученика, молодого раввина Йосефа, и упрятали его в темницу вашего монастыря.

Ферроли смутился, почувствовав, что его лицо покрывается красными пятнами. Опустив перо обратно в чернильницу, он встал и неторопливо подошел к окну. Приоткрыв его, кардинал впустил в кабинет поток свежего воздуха вместе с назойливым шумом монастырского двора. Монахи погружали на телеги тяжелые сундуки, доверху набитые серебряными слитками, золотыми мараведами, доблами[46] и дорогими ювелирными изделиями. Ценный груз предназначался для пополнения казны Ватикана с целью финансирования нового крестового похода. Тамплиеры обязались очистить Святую землю от сарацинов. Построив крепости в захваченных городах, они теперь ожидали помощи от монархов Европы.

Из-за предстоящей поездки в Ватикан кардинал нервничал и практически потерял сон. Папа лично пригласил его, и отказаться было нельзя. Уважительной причиной могла быть только тяжелая болезнь. Несмотря на то, что обоз должны были охранять закаленные в многочисленных битвах монахи-храмовники Люпуса, все же количество перевозимых ценностей, сравнимых по стоимости с казной небольшого европейского княжества, вряд ли оставляло надежды на безопасное двухнедельное путешествие.

Ферроли молча наблюдал за приготовлениями, обдумывая наиболее деликатный ответ для Абулафии. Он с радостью помог бы раввину в любом другом вопросе, но обвинение Йосефа в колдовстве связывало руки даже ему, занимающему высокое положение в церковной иерархии. Оспаривать решение Святой инквизиции было опасным делом. Многочисленные завистники и так критиковали его за лояльное отношение к местной еврейской общине, и обострять ситуацию он не хотел.

— Я многому не верю из рассказа главного инквизитора, любимчика самого Папы. То, что произошло в синагоге во время вечерней молитвы, просто не укладывается в голове, но факты — вещь очень упрямая. Там погибло несколько наших монахов, и Люпус теперь ни перед чем не остановится, лишь бы сжечь вашего ученика на костре. Да и как еще можно объяснить появление этой дьявольской нечисти в вашем молитвенном доме, как не проведением сатанинского шабаша? К тому же демонические твари разорвали больше полусотни прихожан, а ваш ученик — единственный остался целым и невредимым. Ссылаясь на свидетельские показания жены аптекаря, Люпус утверждает, что это именно Йосеф вызвал демонов, читая сатанинские заклинания из безобидной на первый взгляд книги с прекрасными рисунками на библейские темы. По его мнению, именно в этом и кроется коварство Сатаны. Честно говоря, он даже меня убедил в этом, и если бы вы не сказали, что Йосеф является вашим учеником, я бы так и остался при своем мнении.

Абулафия покачал головой и, тяжело вздохнув, произнес:

— Хуже и не придумаешь. Вызвал демонов, да еще и стал слугой Дьявола. Могу ли я взглянуть на эту книгу, чтобы убедиться хотя бы для самого себя — действительно этот Люпус прав или он заблуждается.

— Книга находится у него, и вряд ли он придет в восторг, если я скажу, что учитель колдуна осчастливил нас своим визитом и хочет прочитать нам на дорожку парочку-другую сатанинских заклинаний.

— Неужели он действительно может отправить человека на костер только на основании слухов и догадок? — удивился ребе.

Ферроли чувствовал себя неловко, понимая, что на самом деле для обвинения Йосефа в тяжком грехе ереси доказательств более чем достаточно. И если даже вдруг выяснится, что книга не является колдовской, — оправдать его все равно будет практически невозможно, если в дело не вмешается лично сам Папа. Заметив, что глаза у ребе стали влажными от слез, он сжалился над стариком и, позвонив в серебряный колокольчик, отдал распоряжение своему секретарю пригласить к нему Люпуса.

— Этот человек опасен. Он подчиняется только понтифику и если захочет, то сможет обвинить в ереси даже самого короля. Поэтому ни в коем случае не говорите ему, что Йосеф ваш ученик. Все что будет необходимо, скажу я сам, — полушепотом сказал кардинал.

Не успел Абулафия прочитать краткую молитву, как в коридоре гулким эхом отозвались шаги и голоса приближающихся людей. Раздался короткий негромкий стук, и в приоткрывшейся двери показалось услужливое лицо секретаря с застывшим немым вопросом.

— Да, да, Клаудиус, входите, — обратился кардинал к Люпусу, стоящему за спиной секретаря, поправив золотое распятие, висевшее на длинной золотой цепочке.

Взглянув на суровое, изборожденное морщинами смуглое лицо инквизитора Святого Престола, на котором отпечаталась вся тяжесть прожитой в военных походах жизни, раввин сразу же понял, что этому человеку не знакома ни милость, ни пощада.

Ферроли поприветствовал его едва заметным кивком головы и, указав рукой на кресло напротив Абулафии, ровным голосом произнес:

— Хочу вам представить почтенного старца Абулафию, хорошо известного знатока ветхозаветных Писаний, искренне помогающего нам в праведном деле обращения евреев в христианство.

Бросив беглый взгляд на раввина, Люпус сразу же вспомнил его имя, о котором ему не раз докладывали платные информаторы, состоящие на службе у Инквизиции. Чтобы не терять драгоценного времени, он решил сразу расставить все по своим местам и начал беседу первым:

— Скажи мне, старец, зачем ты пришел просить за того, кто вступил в связь с Дьяволом? Ведь этим ты рискуешь навлечь на себя гнев Бога. Неужели этот человек так дорог тебе, что ты готов ради него пойти на страдания и муки, несмотря на свой почтенный возраст?

— Клаудиус, вы неправильно поняли меня и это немудрено, ведь потеряв шестерых монахов в синагоге, вы уже с подозрением относитесь ко всем евреям, в то время, как многие из них состоят на службе у самого короля Кастилии. Этот старец лучше других разбирается в тайных книгах, написанных на древних языках. Вот я и подумал, что перед тем, как показать книгу Папе, не мешало бы все-таки выяснить, что она на самом деле из себя представляет. Ведь вы же не станете ему на самом деле передавать сатанинскую книгу? Кто знает, как она может повлиять на его пошатнувшееся здоровье? — строго спросил кардинал, поставив этим вопросом Люпуса в безвыходное положение.

Скривившись в недовольной ухмылке, инквизитор потянулся к суме, висевшей у него на поясе, и в первую очередь выложил на стол флакон со святой водой. Окропив книгу, он демонстративно передал ее кардиналу, а не старому «колдуну-еврею», как успели охарактеризовать Абулафию доносчики. Клаудиус ревностно наблюдал за тем, как Ферроли, склонившись над книгой, аккуратно перелистывал страницы, непрестанно произнося при этом:

— Божественно! Надо же, какая изумительно искусная работа. Ничего подобного я еще не видел.

Внимательно рассмотрев ее, кардинал не нашел в ней ничего предосудительного, что можно было бы хоть как-то увязать с черной магией, за исключением странных символов и знаков, разбросанных по всему тексту.

— Нет, нет, не думаю. Не могу поверить, чтобы в книге с такими прекрасными изображениями ангелов, ветхозаветных праотцов и пророков могли быть записаны какие-то сатанинские заклинания. Да и по словам ваших же монахов, у Йосефа просто ангельская внешность. Я не разделяю вашего мнения, уважаемый Клаудиус.

— Мы допросили свидетелей, чудом оставшихся в живых после жуткой кровавой резни в синагоге. Все они в один голос утверждают, что вызвал демонов именно Йосеф, читая заклинания из этой, как вы выразились, Божественной книги, — сурово сдвинул брови инквизитор.

Подойдя к открытому окну, он прикрикнул на ленивых монахов, чтобы они потуже затягивали веревки на сундуках, и продолжил:

— Хитрость и изворотливость дьявола поистине безгранична. Не так давно я расследовал случай, когда десятилетняя девочка, одержимая демоном, перерезала ночью горло своим старшим братьям и сломала шею отцу, который был лучшим городским кузнецом. Свою мать и сестру она пожалела, так как, видимо, ангелы заступились за них. Утром, когда мы ворвались в дом, девочка как ни в чем не бывало заплетала косы своей младшей сестре и невинным взглядом смотрела на нас. Я направил на нее распятие, и она тут же набросилась на меня, как дикая кошка, успев искусать мне все руки, пока я от нее отбивался. Вот почему я научился не придавать значения внешности, ибо она очень часто бывает обманчивой, — сказал инквизитор, в качестве доказательства показывая свежие следы от укусов на руках.

Абулафия, тем временем, трясущимися от волнения руками взял со стола книгу и начал с благоговейным трепетом рассматривать ее. Он понимал, что держит в руках бесценный фолиант, благодаря которому можно было наяву лицезреть Божественные чудеса. Ребе был уверен в том, что силы Зла ищут книгу и жуткая история, произошедшая в синагоге, может иметь свое продолжение.

Кардинал, делая вид, что внимательно слушает Люпуса, понимал, что для ребе сейчас каждая секунда, проведенная над изучением таинственной книги, значит намного больше одного прожитого дня. Стараясь выиграть для него больше времени, он плавно втягивал Люпуса в обсуждение мельчайших деталей предстоящего похода.

Не дождавшись, пока кардинал закончит высказывать свои сомнения и давать советы, инквизитор в достаточно грубой форме его прервал:

— Каждый должен заниматься своим делом. Пусть кардиналы и священники просят Бога о прощении наших грехов, а я и мои воины будем сражаться за веру Христову, очищая ее от тлетворного влияния Сатаны, раз вы допустили, чтобы вверенных вам овец паствы тысячами увлекали в дьявольские сети.

Поведение Люпуса показалось Ферроли не только несдержанным, но даже и дерзким. Какими бы дружескими ни были его отношения с Папой, это все равно не давало ему права вести себя так грубо с кардиналом, да еще и в присутствии постороннего, поэтому он решил поставить его на место.

— Я просил бы вас не забывать о том, что вы всего лишь простой монах.

Клаудиус знал, что после смерти понтифика именно Ферроли будет самым вероятным кандидатом на трон Ватикана, поэтому из уважения к его сану, немного поостыв, перешел на более спокойный тон:

— Прошу извинить меня, Ваше Высокопреосвященство. В последнее время я немного не в себе из-за произошедшего в синагоге. Однако же сказано в Писании: «Обратит Бог врагов твоих в бегство, и пятеро из вас будут преследовать сто человек, а сто из вас будут преследовать десять тысяч, и падут враги ваши перед вами от меча». Поэтому не всегда численное превосходство воинов решает исход сражения.

Кардинал лишь с сомнением покачал головой и, чтобы не затягивать дольше неловкую ситуацию, перевел взгляд на Абулафию. Пытаясь оторвать его от изучения книги, он немного прокашлялся:

— Я полагаю, уважаемый ребе, что вы уже определились со значением этого странного текста.

Абулафия поднял на Ферроли глаза, наполненные одновременно удивлением и радостью:

— Сефер Разиэль! Значит, Йосеф там действительно был, и его отпустили обратно с миром. Хвала Всевышнему!

— Что вы хотите этим сказать? — решил воспользоваться Люпус рассеянностью старца. Где он был?

— Он стал Баал Шемом,[47] но не по моей воле, а по воле Небес — Йосеф, которого вы обвиняете в связи с дьяволом, теперь новый хозяин Шем ха-Мефораша. Но почему такой ценой? Не понимаю.

Люпус, желая показать, что не зря провел большую часть жизни на Святой земле, пояснил кардиналу, что ребе имел в виду:

— Это очередные еврейские сказки. Они искренне верят в то, что при помощи какого-то выдуманного их древними мудрецами Имени Бога, может произойти наяву чудо. Правда, вся их мудрость только в том и заключалась, что они целыми днями и ночами напролет выискивали в Торе скрытые смыслы, хотя там записано все достаточно ясно и лаконично. Но не тут-то было, им надо все перекрутить по-своему.

— На то они и евреи, чтобы что-то придумывать, — пожав плечами, поддержал его кардинал, желая спустить все на шутку и побыстрее выпроводить Люпуса, который нашел новую жертву в лице старика Абулафии.

Инквизитор рассмеялся и продолжил:

— Раввины даже утверждают, что Моисей на самом деле не убивал египтянина, а просто произнес над ним Имя Бога, и тот сразу упал замертво.

— Надо же такое придумать, — покачивая головой из стороны в сторону, подыгрывал ему Ферроли.

— Евреи настолько убеждены в его могущественной силе, что из-за боязни внезапной кончины первосвященника всегда передают тайну правильного произношения этой белиберды еще одному человеку. Но не кому попало, а только, если тот соответствует целому ряду строгих требований, чтобы он случайно не воспользовался силой этого Имени и не убил в гневе того, кто его разозлит, — прыснув от смеха, съязвил Клаудиус.

— Может, и нам что-то подобное придумать, чтобы держать в страхе сарацинов. Прошептал что-то там себе под нос, и они сами убегут в свою пустыню обратно, — улыбнулся кардинал.

— Мало того, оказывается, первосвященник имел право произносить Шем ха-Мефораш всего лишь один раз в году в ночь на Йом-Кипур — день отпущения грехов. В храмовом дворе невозможно было пошевелиться от количества собравшегося в нем народа, и когда он произносил его, люди падали на землю и всем хватало места, словно стены растягивались как тесто.

— Вот так чудеса.

— Дальше еще любопытнее. Перед тем, как войти в Святая святых Иерусалимского Храма, где находился Ковчег Завета, к ноге первосвященника привязывали веревку, чтобы вытянуть его обратно в случае, если Господь умертвит его во время воскурения благовоний и молитвы искупления, так как туда не имели права заходить даже священники. Иерусалимские раввины мне рассказывали, что до разрушения Первого Храма был период, когда народ впал в идолопоклонство, и избрание на должность первосвященника было равносильно смертному приговору. Из года в год в эту ночь Господь, не переставая гневаться на евреев, умерщвлял первосвященников за завесой, пока им наконец не стал праведник и не начал вразумлять народ, чтобы они вернулись к Своему Истинному Богу.

— Поистине, их упрямство не знает границ. Как можно было раздражать Бога своим безумием, отправляя первосвященников на верную смерть? — на сей раз искренне сказал кардинал.

— Когда я рассказал об этом Папе, он мудро заметил, что эта история как нельзя лучше объясняет истинную причину того, почему евреи распяли Христа. Жестокость, предательство и корыстолюбие — вот те три кита, на которых опирается этот разбросанный по всему свету сброд, не желающий покаяться в грехе убийства Спасителя. И мы должны делать все зависящее от нас, чтобы заставить признать их свою вину и отречься от ереси. За это Господь нас возблагодарит, а их спасет от геены огненной.

Отойдя от окна, он подошел к Абулафии и, пристально впившись в него колючим взглядом, сказал:

— Так что все эти басни ты расскажешь кому-то другому, а меня интересует только то, каким образом молодой раввин умудрился стать колдуном, вступив в преступную связь с дьяволом. И если ты был его учителем, то невольно напрашивается вопрос: чему ты его обучал?

Кардинал покраснел, понимая, что таких унизительных вопросов Абулафии еще никто не осмелился задавать, но ребе лишь снисходительно улыбнулся и спокойно ответил:

— Ведь ты уже и сам не молод, а дерзишь старику так, как будто ты подросток, который хочет выглядеть старше.

— Признайся лучше сам, что это ты обучил Йосефа заклинаниям из этой книги, а иначе меня не остановит твой почтенный возраст! — вспылил инквизитор, схватившись за ручку меча, скорее, по привычке, чем желая испугать.

Ребе посмотрел на его руку и что-то прошептал. Вдруг Люпус почувствовал резкую боль в руке, как будто на нее вылили ведро горячей смолы. Он едва успел оторвать ее от меча, который нагрелся докрасна, как будто кузнец его только вытянул из раскаленных углей. Клаудиус ужаснулся, увидев, как на коже начали образовываться волдыри, которые лопались, оставляя открытые раны. Из них выступила кровь, которая сразу засыхала, образовывая затвердевшую корку.

— Но это же невозможно! — воскликнул удивленный кардинал.

Люпус не верил собственным глазам, думая, что это всего лишь наваждение, которое вот-вот пройдет.

— Куда теперь подевалась твоя уверенность? — спокойным голосом спросил Абулафия. — Вызывал ли я дьявола или читал какие-то заклинания из этой книги, чтобы сделать это с тобой? Я всего лишь хотел показать тебе, что магия существует сама по себе, а Сатана сам по себе.

Находясь в полной растерянности, Люпус не знал, что предпринять. Ему хотелось выхватить меч и разрубить старого колдуна на две половины, но страх перед могущественной силой его магии сдерживал эмоции.

— Неужели только страх может заставить человека измениться к лучшему, — сказал ребе, услышав его мысли.

Клаудиус открыл флакон и разбрызгал по руке святую воду, в надежде на то, что дьявольское наваждение исчезнет, но кожа покраснела еще сильнее, и на этот раз инквизитор не сдержался и заскрипел зубами от боли.

— Ты сегодня достаточно поглумился над Святым Именем Бога, чтобы быть заслуженно наказанным за это смертью, но я всего лишь проучил тебя, проявив милосердие. Так прояви же его и ты и отпусти невиновного, которого держишь у себя в темнице, как вора или разбойника.

— Я бы с радостью это сделал, если бы это было так, как ты говоришь, — скривился от боли инквизитор.

— Теперь, когда сефер Разиэль у меня перед глазами, я уверен в полной невиновности своего ученика. То, что он зашел слишком далеко в самостоятельных попытках использовать мой метод хохмат-га-церуф[48] для восхождения к Меркаве, никак не может служить основанием для его казни. Но главная его ошибка заключается в том, что он раскрыл тайну этой книги людям, которые были недостойны ее лицезреть.

— Из-за этой ошибки были убиты с полсотни ни в чем не повинных людей и шестеро моих монахов, — возразил Люпус.

Тяжело вздохнув, ребе сжалился над ним. Несмотря на то, что этот человек был ему неприятен из-за своей надменности, он вытянул из кармана небольшую круглую шкатулку из оникса и передал ее инквизитору.

— Намажь руку этой мазью и ожог к вечеру пройдет. А что до прихожан, то они погибли только потому, что осквернили проявившееся наяву Божественное чудо в виде расцветшего посоха главного раввина и хотели побить служителей Божьих камнями. Наказание должно было последовать неизбежно, так как надругательство над проявлением святости Господа вызывает ревностный гнев ангелов, и они перестают сдерживать силы Зла, которые постоянно стремятся уничтожить человека.

Вдруг, резко прервав разговор, Абулафия замер, и к чему-то прислушался. Едва уловимый бледно-голубой огонь пробежал внутри книги и, почувствовав легкое покалывание в пальцах рук, он положил ее обратно на стол.

— Более я не могу вам ничего сказать. Об одном лишь прошу: храните эту книгу в святом месте и очень остерегайтесь тех, кто ее ищет.

На последних словах ребе встал, но его ноги тут же подкосились, и он опустился обратно в кресло. В глазах померкло, но голова при этом оставалась ясной и чистой. Он уже было подумал, что это сердечный приступ, однако никакой боли не испытывал. Посмотрев на кардинала, у которого отчетливо проявился сильный испуг на лице, ребе понял, что его худшие опасения подтвердились.

Люпус вскочил на ноги, направив меч в сторону входной двери, возле которой стоял демон. Его злобный вид вызвал страх даже у Абулафии.

— Отдайте то, что принадлежит по праву нам, и я оставлю вас в живых! — сказал демон низким властным голосом, придавив невидимой тяжестью всех троих служителей Божьих, как каменной плитой, не давая им возможности прийти в себя от шока.

— Это Аббадон, — воскликнул ребе, борясь с желанием отдать книгу, которое внушал ему посланник Сатаны, видя только в нем реального противника.

Глава IX

Перемещение ко временам Исхода

/1476 г. до н. э. 04.18/19:10/[49]

Долина Свободы, левый берег Красного моря

Протянув сильную жилистую руку, Аббадон устрашающе развернул крылья и уверенно шагнул вперед, оставляя когтями глубокие царапины в мозаичной плитке на полу. Уловив его взгляд, направленный на книгу Разиэля, ребе, не теряя ни секунды, раскрыл ее на засветившейся странице. Развернувшись лицом к демону, он громко начал читать три стиха из книги Исхода, каждый из которых насчитывал 72 буквы. Из этих стихов образовывались методом перестановки букв 72 трехбуквенных Имени Всевышнего, которые были вплетены в непроизносимый для непосвященных Шем ха-Мефораш:

— «И двинулся Ангел Всесильного, шедший перед станом Израиля, и пошел позади них: столп облачный двинулся впереди них и встал позади них, и вошел он между войском египетским и станом Израиля, и было облако и мрак, и осветил ночь; и не сближались один с другим всю ночь. И навел Моше руку свою на море, и гнал Бог море сильным восточным ветром всю ночь, и сделал море сушею, и расступились воды».

Люпус размашисто брызнул святой водой в сторону приближающегося демона, но капли, не долетев до него, невероятным образом зависли в воздухе. Вокруг служителей Божьих проявилось множество бледно-голубых нитей, которые начали сплетаться между собою и вытягиваться дугой вверх к потолку, образовывая над ними подобие мерцающего полупрозрачного купола небесного цвета. Разъяренный Аббадон, наткнувшись на выросшую перед ним невидимую стену, рычал как лютый зверь. В ярости он пытался разорвать ее когтями, но на ней оставались лишь слабые следы, которые тут же затягивались. С каждым новым словом, произнесенным Абулафией, пространство искажалось все сильнее, а сила демона таяла на глазах. Его движения уже замедлились, будто он пытался высвободиться из бочки с застывшей густой смолой. Кардинал повернул голову в сторону Люпуса, который читал молитву на латыни каким-то не своим, искаженным голосом. Он испугался, заметив, что тот вдруг начал медленно расплываться, как кисель по столу, вместе с распятием, которым размахивал. Ребе краем глаза заметил, что с Ферроли происходило то же самое — их тела постепенно размывались, исчезая в воронке пространственно-временного тоннеля.

На мгновение перед глазами у кардинала все потемнело, а затем появились плывущие во все стороны медленно затухающие звездочки, какие бывают во время резкого перепада давления. Абулафия, испугавшись не меньше Ферроли, взглянул в сторону открытого окна, но, к своему удивлению, вместо него и каменных стен кабинета увидел вздымающиеся от сильного ветра, пенящиеся морские волны, которые врезались на горизонте в красные песчаные холмы.

«Где мы? Неужели все и вправду получилось?», — услышал ребе промелькнувшую у него в голове мысль.

Резкий запах морских водорослей ударил в нос, так что ощущение реальности происходящего уже не вызывало никаких сомнений, но сознание служителей Божьих все еще отказывалось воспринимать невероятную перемену окружающего мира. Под ногами вместо пола из старой выцветшей мозаики проплывали разорванные восточным ветром серые облака. День неестественно быстро сменился сумерками, которые, в свою очередь, не успев наступить, уже сгустились синими красками. Внизу на темном фоне земли все ярче выделялось красное яркое пятно огня, по мере приближения к которому все отчетливее вырисовывались множественные детали открывшегося видения.

Сквозь песчаную пыль, поднятую ветром, неподалеку от морского берега виднелось огромное скопление народа, повозок, нагруженных доверху объемными тюками, и домашний скот, ревущий от жажды. Гигантский огненный столп высотой не менее ста метров, который сверху казался всего лишь пылающим красным пятном, хорошо освещал людей, воздевающих руки к небу. Некоторые из них стояли у самой кромки неспокойного моря и громко взывали к своему Богу, пытаясь перекричать шум волн и гул, исходящий от медленно передвигающегося столпа, который удалился на километр от берега и замер на месте, преградив войску фараона путь. Воины, стоящие в первых рядах, пали ниц в страхе перед огненным видением, но сотники били их плетьми, заставляя подняться. В то время, как в стане евреев, собравшихся на краю пустыни, было светло, египетское войско, находящееся по другую сторону столпа вдали от морского берега, странным образом пребывало в кромешной тьме. Только благодаря факелам, которые нещадно трепал ветер, можно было узнать в бесчисленном множестве темных силуэтов всадников, лучников и возниц, восседающих на колесницах. Длинные ряды боевой пехоты в легких доспехах растянулись вогнутым полукругом на многие километры, огибая стан евреев.

Громкие окрики сотников, свист плетей, рассекающих спины воинов, которые боялись поднять глаза на лицо ангела, проявившееся в огненном столпе, тревожное ржание боевых коней; шепот сбитых с толку колдунов, бросающих магические кости и видящих по ним множество человеческих смертей без каких-либо следов кровопролития — все эти звуки бренного мира, подхваченные ветром, уносило обратно на Небо, чтобы вновь запечатлеть там, на Небесных Скрижалях, где они извечно хранились, так же, как и эта ночь, хранимая Богом.

Время перевалило за полночь, и в стане египтян мрак сгустился настолько, что уже ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. Предчувствие беды закралось в душу каждого воина. Они поняли, что Господь снова, также как и в предыдущих казнях, провел черту между ними и рабами-евреями.

— Огня, дайте больше огня! — отдал команду фараон, выглянув из своего походного шатра.

Каждый из десятников зажег факел и огонь, отраженный от железных наконечников копий и покрытых медью деревянных щитов, осветил холодным блеском металла все войско, состоящее из шестисот колесниц, пятидесяти тысяч всадников и двухсот тысяч пехоты. Заметив коварную улыбку на лице двадцатиметрового каменного идола Бааль Цфона,[50] стоящего у входа в долину Свободы, которому поклонялись племена Ханаана, фараон ощутил незримое присутствие Ангела Смерти. По мнению Тутмоса III,[51] ангел пришел за своей жертвой — душами беглых рабов-евреев. Укрепившись уверенностью в победе, он решил дождаться утра во избежание излишних потерь среди своего войска, чьи действия сковывал мрак ночи.

Крики о помощи, обращенные к Богу, доносившиеся из стана израильтян, только усилили в его сердце желание отомстить за своего погибшего первенца и за Египет, разоренный десятью казнями.

Обеспокоенные дурными предзнаменованиями и гнетущим предсказанием прорицателя, жрецы, склонив головы, вошли в шатер фараона. Главный жрец приблизился к Тутмосу, восседающему на походном троне и, низко поклонившись, произнес:

— О величественный владыка, следящий за Маат![52] Выслушай раба твоего, старшего из хергеб,[53] который видит открытыми глазами знамения богов и слышит голос Тота.[54] Ты — божественный сын Ра, передал нам, жрецам Амона, три города в южном Ливане и великое множество домов и земли в Верхнем и Нижнем Царстве. Ты — наш верховный жрец, приносящий Амону еду и питье на жертвенный стол, совершая предписанные шестьдесят церемоний. И ныне великий Амон велел передать тебе: «Когда правили Египтом чужие, пришло это племя евреев числом семьдесят человек. Одиннадцатый сын их отца был продан до этого к нам в рабство. И когда возмужал он, Бог возвеличил его в глазах фараона и дал тот ему имя Псофомфанех,[55] а также Аврех и Цафнат-Панеах,[56] потому что спас он страну от голодной смерти. И поселилось племя евреев в Гелиополе, на зеленых лугах для скота и расплодились из жалкой горстки до великого множества. Угнетал их отец твой и отец отца твоего — фараон Ахмос, но плодились они еще больше, как и предрекал Авраам, начинатель их рода. Это тот еврейский колдун, который благодаря „магии“ Бога евреев уничтожил войско Кдорлаомера, разбившего всех великанов и хореев, и царей Адмы, Цвоима, Сдома, Аморы и Белы. Из-за жены этого еврея, благодаря „колдовским чарам“, покрылись большими язвами все слуги и сам фараон Аменемхет II — четыре века тому назад. Дочь отца твоего, Термутис, усыновила еврейское дитя в седьмом поколении после Авраама и назвала его Моше. Знаешь ты, что когда вырос он, то спас страну от нашествия эфиопов, которые разорили Египет, разграбили Мемфис и покорили все Верхнее царство. Он вернул нам обратно все, что те вывезли в Саву.[57] И стали от зависти советовать придворные и военачальники отцу твоему убить Моше, ибо народ полюбил его и восхвалял в своих песнях. Сестра твоя Термутис, узнав об этом плане, обманула слуг отца твоего, которые искали Моше на пути в Аксум,[58] так как думали, что он бежит туда к царской дочери Фарбис, на которой женился, когда покорил эфиопов. Но Термутис отправила его к Реуэлю,[59] правителю Мидьяна с письмом, в котором просила оказать ей услугу и укрыть своего сына от преследователей, желающих его смерти. И вот теперь спустя полвека пришел к тебе Моше по поручению Бога евреев за этим народом и вывел его. Видел ты своими глазами, как погибал Египет, но не отпускал евреев, которых сделали рабами твои отцы, хотя не было продающего их, и никто не отвесил за них серебро».

— В имени твоем скрыта сила твоя, ибо ты — фараон Тутмос, сын бога Тота, и он первый среди всех богов предупреждает тебя и передает слова великого Амона: «Не удерживай народ этот, ибо не угодно это ныне богам. Разве может роженица задержать роды? Помни, что боги есть виновники всякого успеха и поражения. Не преступай же их воли».

Как только главный жрец закончил свою речь, прорицатель принял чашу от магов и выпил до дна ее содержимое. Чародеи фараона расступились в стороны, образовав полукруг, внутри которого остался стоять перед Тутмосом один прорицатель. Не прошло и минуты, как у него выступила белая пена на губах, и он упал на землю. Судорожно сотрясаясь всем телом, он начал громко выкрикивать:

— Боги хотели ему раскрыть извечные тайны, скрытые мудрецами от смертных там, куда падает тень от пирамиды, построенной Аминхотепом, в день весеннего равноденствия. Но слышит он только громкий зов своего сердца и не хочет прислушаться к шепоту духов. Главный жрец храма Амона, тщетны твои уговоры, фараон не внемлет гласу богов. Гордыня с печалью в его сердце обнялись, и жаждет душа его мести. Он воин великий и скор на расправу с врагами. Плачь, Египет, о горе твоим дочерям! Отважные воины сегодня бесславно погибнут, ибо не обагрится кровью врагов египетская земля.

Прорицатель притих и поднялся на колени. Закатив глаза, он начал усиленно вращать головой. Его длинные заплетенные в косы черные волосы разлетались в стороны, а пальцы приподнятых рук трепетали, как осенние листья, срываемые с дерева сильным ветром. Войдя в иступленное состояние транса, он выкрикивал какие-то нечленораздельные звуки, как вдруг затих и не своим, а неестественно низким, хорошо знакомым жрецам и фараону голосом, который всегда до этого исходил только из каменного идола Амона, четко произнес:

— Дождь с неба, меркнут звезды, блуждает создание Лука, трепещут кости созвездия Льва.[60] Бог Атум отдает твой трон твоему младшему сыну. Атум не гневается, ибо он сам искупил вину твою, забрав двадцать лет твоей земной жизни и добавив их сыну твоему. Он благосклонен к тебе и призывает тебя на путь, пролегающий по небесному Нилу, в ладью Манджет,[61] где обитать будешь среди святых князей. Радуйся, царь, дарует Атум жизнь тебе длиной в миллионы лет!

Жрецы и маги в страхе расступились в стороны, когда Тутмос резко вскочил с трона и, выхватив меч, молниеносным сильным ударом отрубил прорицателю голову. Охранники фараона тут же подхватили обезглавленное тело за ноги и выволокли его наружу из шатра, оставляя за собой длинный кровавый след на песке. Жрецы пали в страхе ниц, замерев перед Тутмосом, с ужасом наблюдая за еще шевелящимися губами отсеченной головы прорицателя, подкатившейся к ногам фараона. Они, как никто другой, хорошо знали, что он был страшен в гневе. На их памяти это был далеко не первый случай жестокой расправы в порыве гнева.

— Псы неблагодарные! Отпустить евреев? Этого вы хотите? Или вы сами своими изнеженными руками, которыми ничего тяжелее медных совков с воскурениями не поднимали, начнете отстраивать наши города? Разбаловал я вас своими подарками, теперь вы стали богаче моих военачальников и забыли, что трудом этих самых рабов, которых вы просите отпустить, и было создано все ваше богатство!

Виночерпий склонился в раболепном поклоне перед фараоном с золотой чашей, наполненной сладким египетским вином. Осушив ее, Тутмос остудил свой пыл. Он был воином-завоевателем до мозга костей и хотел, чтобы его умерший первенец в ту проклятую богами ночь был отомщен.

— Теперь пройдите по войску и распустите слух, что у прорицателя было видение, будто столп этот огненный пожрет поутру стан рабов, и предал Амон в наши руки евреев.

Едва забрезжил рассвет, как воды Красного моря, гонимые сильным восточным ветром, смерзлись высокими стенами, образовав широкий проход, в который рекой хлынули толпы евреев, изумленные величественным явлением.

Жрецы, воздев руки к небу, пали на колени, осознавая, что это чудо, не поддающееся объяснению, могло произойти только по воле Всевышнего Бога, и никакая магия не в силах это повторить.

Но фараон узрел в этом событии всего лишь удобную возможность пленить без потерь собравшийся на небольшом отрезке земли весь еврейский народ. Он уверенно протянул вперед жезл и громко выкрикнул:

— Верните рабов обратно служить нам!

Колесницы первыми устремились вперед, а за ними побежала пехота в последнюю в их жизни атаку. Ржание боевых коней, разгоряченных громкими криками возниц и ударами плетей, гулким эхом преследовало убегающих от погони евреев. Когда большая часть фараонова войска вошла в образовавшийся проход, вода просочилась снизу из-под стен из синего льда, стоящих по бокам, и тяжелые железные колесницы начали вязнуть во влажном иле морского дна. Кони вздыбились, не в силах их дальше тянуть. Как только последний из перешедших Ям Суф[62] евреев ступил на берег, огненный столп, шедший следом за ними? остановился.

Египтяне задрали головы вверх и застыли в изумлении, увидев огненный лик грозного ангела. Где-то в Небесах лопнула вселенская басовая струна, и смерзшиеся стены морской пучины задрожали. Затрещал лед, вызвав панику, волной прокатившуюся по всему войску.

— Бог евреев сражается против Египта! — раздавались испуганные голоса воинов фараона. Они побежали в страхе к берегу навстречу Моисею, который теперь развернулся к ним лицом, поднял посох и навел руку свою на море.

Ледяные стены обрушились, и водные потоки накрыли войско фараона, находящееся внутри широкого прохода. Внезапно все стихло.

Абулафия увидел медленно проплывающие в воздухе призраки утонувших в море египтян, от которых повеяло холодом и ужасом безысходности. Они протягивали к старцу руки и громко выкрикивали свои имена, надеясь, что тот скоро предстанет перед Господом и, замолвив за них слово, освободит из застывшего навеки измерения хотя бы одного из них.

— Свершилось! Явил Господь силу и могущество Свое. От гневного дыхания Твоего смерзлись пучины в сердце моря! — громко прозвучали восторженные голоса ангелов, торжественно шествующих по облакам. Один из них приблизился к Люпусу. Ослепив его на мгновенье ярким светом белоснежных одеяний, он обратился к нему:

— Храни сию книгу в святом месте там, где нет власти у Люцифера. Она дороже всех дворцов ваших и всего богатства мира. Семь веков она будет молчать, пока в конце времен не придет тот, кому суждено ее прочитать. Ты же делай то, что должен делать, дабы исполнилось до последней буквы все, задуманное Всесильным.

Как только на горизонте забрезжили первые лучи восходящего солнца, когорта ангелов растворилась в облаках, и евреи, спасшиеся от преследования египтян, воспели благодарственную песнь Богу.

Восторженные голоса сменились ворвавшейся в полуоткрытое окно кабинета руганью монахов, обвиняющих друг друга из-за оброненного на ногу сундука с ценностями. Ошеломленные увиденным, кардинал и инквизитор испуганно осмотрелись по сторонам. Демона нигде не было, и лишь на полу в мозаичной плитке остались глубокие следы от его не иначе как стальных когтей. Подняв глаза к потолку, Люпус облегченно вздохнул. Он знал, что они имеют обыкновение свисать с потолка головой вниз и набрасываться сверху, отрывая своей жертве голову.

Исполняя волю ангела, Абулафия закрыл книгу и неохотно передал ее инквизитору. Он понимал, что колоссальные знания и возможности, скрытые в ней, теперь останутся надолго в забвении, так как кроме него и Посефа ее никто из живущих на Земле прочитать не сможет.

В голове у Люпуса все перепуталось. Слова ангела, казалось бы, должны были развеять всяческие сомнения в отношении того, что книга была сатанинской. Вместе с тем инквизитор свято верил в проверенную веками церковную доктрину, согласно которой все святое отпугивает и укрощает дьявольскую нечисть, а стремление демонов во что бы то ни стало заполучить книгу противоречило ей. Люпус предположил, что Абулафия, будучи могущественным колдуном, просто вызвал реалистичные галлюцинации, и никакого демона, ангела и перемещения ко временам библейского Исхода на самом деле и в помине не было. Однако, взглянув на глубокие царапины в полу, оставленные лютой тварью, сразу отбросил эту мысль. Как бы там ни было, но чаша весов склонилась явно не в пользу обвинения молодого раввина в ереси, да и книгу Абулафия все-таки отдал, хотя, владея столь могущественной магией, свободно мог бы оставить ее у себя.

Прочитав его мысли, Ферроли сдержанно произнес, стараясь выглядеть в глазах Люпуса незаинтересованным в освобождении из-под стражи обвиненного в ереси Йосефа:

— Похоже, что демоны сами появляются, и никто их в синагогу специально не вызывал. Им нужна эта книга. Все очень просто и незачем искать козла отпущения.

«Вот и он попался на крючок этого старого колдуна. Нет, не может быть все так просто, что-то здесь не так. К тому же ангел строго наказал делать то, что я должен делать», — подумал Клаудиус. Он не хотел продолжать разговор на эту тему, поскольку дело приняло слишком широкую огласку. Закрыть его без проведения дознания было практически невозможно, разве что путем ложного освидетельствования смерти Йосефа. Но слухи непременно дойдут до Ватикана, и тогда доверие Папы будет раз и навсегда утеряно. Подойдя к двери, он ответил решительным тоном, дав тем самым понять, что не станет для молодого раввина делать исключений:

— Вы упускаете из виду самое главное — кто понесет ответственность за резню, устроенную демонами в синагоге? Как мне все это объяснить Папе и тысячам верующих, ожидающим праведного возмездия? Или, может быть, вы это сделаете за меня?

Кардинал покраснел. Обдумывая ответ, он отвел взгляд в сторону. Ферроли прекрасно понимал, что понтифик, рьяно сражающийся за чистоту христианской веры, требовал конкретных видимых результатов от Папской Инквизиции, которая раздражала своей подозрительностью правителей и их придворных, входящих в состав Священной Римской Империи. Изначально редкие случаи увлечения черной магией и ранее практически неизвестное ведовство теперь широко распространились по всей Европе, а в некоторых католических странах это приняло размах эпидемии. Вот почему, когда Люпус задал этот вопрос, кардинал сразу понял, что шансы Йосефа выйти сухим из воды были на самом деле очень призрачными. Быстро оценив ситуацию, он лаконично ответил инквизитору его же словами, дав тем самым понять, что не забыл оброненную им дерзкую фразу:

— Вы правы, Клаудиус, пусть каждый занимается своим делом.

Молодой монах проводил главного инквизитора к выходу, а кардинал и пожилой ребе, оставшись наедине, молча обдумывали все произошедшее с ними. Абулафия видел, что Ферроли сделал все возможное для освобождения Йосефа и даже накалил отношения с самым опасным человеком из приближенных к Папе. Знал он также и то, что из-за уговоров сохранить молодому раввину жизнь кардинал потеряет уважение в глазах понтифика, не терпящего жалость по отношению к еретикам. Меньше чем через год Папа отправит его в далекую Ливонию, где Ферроли умрет от оспы.

Но сейчас они оба, каждый по-своему, мысленно прославляли Господа за чудесное спасение от страшной смерти в когтях демона, а также за то, что Всевышний удостоил их стать очевидцами величественного библейского события, которое передавалось и будет передаваться из уст в уста до скончания времен.

Глава X

Ужин в гостях у Белуджи

/2011.08.20/19:15/

Рим

Шон еще крепко спал, когда дворецкий Фредерико постучал в дверь его комнаты.

— Мистер Ма-айлз, вы просили разбудить вас к приезду господина Белууджи, — растягивая гласные буквы, почти пропел Фредерико.

— Доктор Ма-айлз, господин Белуджи жде-ет ва-ас, — громко повторил дворецкий, окончательно развеяв удивительный сон.

Майлз разгладил ладонями помятое лицо. Надев мягкие махровые тапочки, он накинул халат и приоткрыл дверь. В коридоре стоял улыбающийся Фредерико с тележкой, накрытой сверху кристально чистой, накрахмаленной салфеткой. В сознании Шона все еще всплывали образы лиц кардинала, Абулафии и главного инквизитора. До сих пор его сны никогда не были такими навязчивыми, но сегодняшний был явным продолжением позавчерашнего кошмара.

— Благодарю вас, Фредди, входите.

Свинцовая тяжесть во всем теле после длительного перелета теперь улетучилась, оставив лишь легкую приятную усталость. Дворецкий раздвинул плотные шторы, и яркий солнечный свет залил всю комнату, ослепив еще сонного гостя. Зажмурившись, он прикрыл глаза, зевнул и полушепотом произнес:

— Это не сон, а просто мексиканский сериал какой-то.

Не расслышав четко фразу, вскользь оброненную ученым, Фредерико резким отточенным движением руки снял салфетку и, наливая горячий кофе в чашку, сказал:

— Моя жена тоже их любит смотреть, чего не могу сказать о себе. По-моему, это самая беспощадная на свете трата времени, которого нам Господь и так немного отвел. Лучше бы она уже просто спала. Хотя бы не жевала чипсы все это время.

Удовлетворенный тем, что, наконец, высказался, так как дома он боялся даже заикнуться об этом, он поправил бабочку и продолжил:

— Сливки, сахар и печенье, док, вы найдете на столике. Господин Белуджи просил передать, что будет ждать вас в обеденном зале уже через полчаса. Этажом ниже вы повернете направо и пройдете по коридору до конца. Теперь, если у вас не будет никаких поручений, позвольте мне удалиться.

— Спасибо, дорогой Фредди, я вам очень признателен.

Вежливо склонив голову, вышколенный дворецкий вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Приятный, ни с чем не сравнимый запах свежемолотого кофе, как катализатор, запустил сложные химические процессы в коре головного мозга, моментально вернув чувство утраченной реальности.

Глубоко вдохнув кофейный аромат, Шон взял в руки чашку и подошел к открытой балконной двери. Ухоженный ландшафтный дизайн Лувра выглядел, как австралийский буш во время засухи в сравнении с тем, что предстало перед его взором.

Разбросанные по зеленой лужайке размером с три футбольных поля многочисленные фонтаны выстреливали высоко вверх мощными струями, и там, где они развеивались веером мелких капель, в воздухе проявлялись, словно голограммы, радужные блики. Каскады искусственных водопадов, альпийские горки, редкие тропические и экваториальные растения смешались в лучах склонившегося к закату солнца в яркую палитру красок и полутеней с полотна Клода Моне. Эта ботаническая симфония, облагороженная заботливыми человеческими руками, не могла не заворожить взгляд своим великолепием.

Двое мужчин, прогуливающихся по садовой дорожке, привлекли внимание Шона. Один из них, тот, что был одет в дорогой элегантный серый костюм и сверкал начищенными до зеркального блеска черными лакированными туфлями, был на вид лет шестидесяти. Ничем особенным он не отличался от устоявшегося стереотипа о внешности сильных мира сего.

Но Майлза заинтересовал не он, а его собеседник — уверенный в себе, смуглый и высокий мужчина в расцвете сил, одетый в сияющие золотом одежды египетского фараона. На его лицо был нанесен толстый слой грима, и он выглядел в точности так, каким изображали фараонов в иллюстрированных изданиях по истории Древнего Египта, которые Шон любил часами напролет рассматривать в детстве.

Он окинул взглядом сад вокруг странной пары, но нигде не увидел ни операторов, ни статистов, ни вообще ничего, что свидетельствовало бы о том, что хозяин разрешил в своем саду проводить съемки фильма. В каждом движении актера, изображавшего фараона, чувствовалась хорошо отрепетированная манера властвовать над людьми. Его коллега, играющий роль то ли президента, то ли олигарха, склонив перед ним голову, застыл в раболепном поклоне. Проявив милость, фараон прикоснулся своим изогнутым жезлом к его лысеющей голове, дав тем самым понять, что его царское величество удовлетворено покорностью вассала.

Пальцы доктора Майлза разомкнулись сами по себе, и чашка с наполовину выпитым кофе полетела на пол, когда разодетый в египетского царя актер вдруг просто растворился в воздухе, причем не сразу, а постепенно, как сахар в горячем чае. Джентльмен в сером костюме, осознавая нелепость сложившейся ситуации, оглянулся по сторонам и поспешно скрылся в зарослях высокого бамбука.

«Бред какой-то, но каким образом? Эти киношники действительно научились творить чудеса с голографическими эффектами», — подумал Шон и нагнулся, чтобы поднять кофейную чашку.

Белые махровые тапочки с вышитыми на них золотыми вензелями «ШВ» внутри лаврового венка, означающими начальные буквы имени хозяина виллы, теперь выглядели безнадежно испорченными из-за пролитого на них кофе. Не желая анализировать таинственное исчезновение «фараона», Шон принял холодный душ и надел смокинг.

Он был вынужден купить его только потому, что ректор старался не пропускать ни одного благотворительного светского приема, прихватывая с собой молодого ученого в качестве свиты. Улыбаясь на все тридцать два зуба, ректор Блейк постоянно дефилировал с бокалом шампанского среди богатых вдов, очаровывая их рассказами о свободе нравов, которой пользовались римские аристократки дохристианских времен, при этом Майлз должен был поддакивать, как будто без пяти минут как вернулся с разнузданной вечеринки брата Цицерона.

В поисках новых спонсоров для приобретения дорогостоящих электронных микроскопов и телескопов, о которых грезили университетские геохимики и астрономы, предприимчивый ректор даже умудрялся каким-то образом добывать списки приглашенных на светские приемы, чтобы заранее изучать круг интересов наиболее состоятельных персон. Он рассказывал им во время приема какую-нибудь любопытную, не всегда правдивую историю из жизни той или иной исторической личности, как бы невзначай проводя параллели с кумиром потенциального спонсора.

Не прошло и трех месяцев, как удивленные ученые университета нежно поглаживали ладонью стальные корпуса своих распечатанных приборов. Вскоре уже квантовые физики начали забрасывать удочки Блейку, намекая на то, что не мешало бы получить в стенах университета конденсат Бозе-Эйнштейна, который невозможно выделить из жидкого водорода без дорогостоящих лазеров и сопутствующего оборудования стоимостью в восемь миллионов долларов.

Прослышав о полном техническом перевооружении университета, из ЦЕРНа вернулся профессор Грингот, который был одержим идеей мини-коллайдера. Он предлагал построить его прямо под университетским стадионом и даже собрал подписи коллег, готовых работать во имя торжества науки по выходным бесплатно. И хотя ректор уже выбрасывал его чертежи из окна, а самого профессора пару раз направлял на обследование к психиатру, так или иначе все знали, что в одно прекрасное утро идея получать антивещество рядом с трубами университетской канализации, покажется ему не такой уж и безумной.

Вот почему, спускаясь по белоснежной мраморной лестнице, Майлз нисколько не сомневался в том, что портрет медиамагната, описанный Блейком вчера в кабинете, полностью соответствует истине. Исходя из предварительной характеристики, Шон заранее приготовился к беседе с экстравагантным меценатом, ударившимся на склоне лет в археологию, поэтому, по просьбе Блейка, он заранее принял для себя решение соглашаться во всем со своим спонсором и даже ненавязчиво придавать легкую окраску гениальности любым его научным откровениям.

Проследовав через холл с высокими цветными витражами, который Фредерико скромно назвал «коридором», он вошел в хорошо освещенный хрустальными люстрами просторный зал с потолками, расписанными в стиле Сикстинской капеллы Микеланджело. Массивные колонны из полудрагоценных сортов мрамора в сочетании с мраморным полом поддерживали атмосферу дворцовой помпезности. Стены были увешаны большими картинами в тяжелых позолоченных рамах, и если бы не длинный классический стол, сервированный серебряной посудой, то обеденный зал загородного дома больше походил бы на Лувр.

«Букингемский дворец — просто жалкая забегаловка по сравнению с этим домом», — поймал себя на мысли Шон и, поправив бабочку, уверенным шагом направился в другой конец зала.

С левой стороны от хозяина, спрятавшегося за раскрытой газетой, молча выстроились в ряд четыре официанта в ливреях из красной парчи, белых гольфах и длинных классических париках. Услышав шаги приближающегося гостя, Белуджи отложил газету и, поднявшись из-за стола, попытался изобразить на лице подобие радушной улыбки:

— Я вас представлял себе другим человеком, — первым протянув руку, сказал Белуджи.

— Обрюзгшим и старым? — улыбнулся Майлз.

Знакомый серый костюм и слегка припыленные лакированные туфли не оставили никаких сомнений, что собеседником «фараона» был именно хозяин виллы.

— Прошу вас, присаживайтесь.

В ту же секунду официант выдвинул из общего ряда стул с мягкой обивкой в стиле Людовика XV, приглашая гостя жестом руки занять место справа от хозяина. Прекрасная полифония церковного песнопения негромко исходила из скрытых где-то в стенах и под потолком динамиков, заполняя мягкими вибрирующими волнами весь обеденный зал.

— Изумительный, ненавязчивый моноритмический текст. Какое восхитительное чувство благородства. Эта поздняя работа Палестрина «Альма редемторис» звучит очень по-итальянски, поскольку мелодия позаимствована из народной песни и исполняется в простых нотах разговорного языка, — сказал Белуджи, неподдельно восхищаясь звучанием действительно прекрасных голосов.

Хозяин виллы не стремился своим поведением выразить искреннее радушие и гостеприимство и где-то в глубине его глаз Шон уловил какую-то настороженность и даже злобный холодок. Лакей слегка наклонился и на расстоянии вытянутой руки, справа от гостя, начал неторопливо предлагать на выбор блюда итальянской кухни. Доктор Майлз мог только отдаленно догадываться, что же скрывается на самом деле за этими замысловатыми названиями.

Заметив легкую растерянность, Белуджи решил помочь ему определиться с выбором:

— Рекомендую вам попробовать мясо фазана. Мои друзья разводят их в охотничьих угодьях и строго следят за численностью популяции. У него необыкновенно нежное мясо, особенно, если оно было замариновано в красном сухом вине с небольшим количеством специй, чтобы не заглушить специфический вкус дичи.

«Мясо фазана, надо же — экзотика какая», — подумал Шон, но ответил уставшим голосом так, как будто они надоели ему, как и евреям в пустыне перепела, которых они ели на протяжении целого месяца:

— Ну, если с небольшим количеством специй, о'кей, пусть будут фазаны.

Пригубив старое вино, Майлз скривился от его терпкого вкуса. Но, вовремя осознав, что этим может выдать свою некомпетентность, слегка приподнял бровь и изобразил приятное удивление.

— Восхитительный букет. Мягкие фруктовые ноты, не говоря уже о насыщенном аромате. Его можно сравнить разве что с запахом трав альпийской долины в мае.

Поскольку эту фразу ректор Блейк частенько употреблял на светских приемах, Шон произнес ее вполне уверенно. Подобие улыбки на лице Белуджи сразу увяло. Ему не хотелось провести ужин с очередным рассеянным кретином от науки, который будет нести всякую чушь за столом только потому, что эти фразы у него засели в голове, и они ему кажутся очень уместными. Уловив оттенок досады на лице медиамагната, Шон понял, что сморозил чепуху, так как никаких фруктовых ароматизаторов и альпийских трав в это старое вино сроду никто не добавлял. Он уже ругал себя за то, что вообще согласился остаться на вилле и решил как можно быстрее откланяться, не желая обременять себя неловкостью и зацикливаться на всякой ерунде. Ему всегда было о чем подумать и чем заняться, и от всех этих утомительных светских посиделок его тошнило.

— Я благодарен вам за столь радушный прием, но все же я не хотел бы злоупотреблять вашим гостеприимством. К тому же я выспался и хотел бы побродить по вечерним улицам Рима.

Попробовав нежное мясо фазана, он добавил:

— Если честно, мне давит на мозги вся эта дворцовая роскошь. Я предпочитаю скромное очарование простых гостиничных номеров.

Белуджи вспомнил, как ректор университета Стивен Блейк ни в какую не соглашался подписывать контракт, пока в него не добавят пункт о размещении Майлза в пятизвездочной гостинице со стоимостью одноместного номера не ниже двухсот евро, и никак иначе.

«Надо же, спартанец какой», — подумал Джино и лишь пренебрежительно отмахнулся в ответ:

— Перестаньте, док, какие мелочи. Зачем нужна какая-то гостиница, пусть даже и самая лучшая, со своей однообразной суетой и навязчивой прислугой. Если вы боитесь стеснить меня своим присутствием, то в этом доме достаточно места для того, чтобы мы никогда с вами не встретились в течение дня. А когда вы прогуляетесь по сказочному саду, над которым работали лучшие ландшафтные дизайнеры с мировым именем, то вы окончательно оставите эту бредовую идею поселиться в каком-то муравейнике, где всех оценивают и вешают ярлыки, исходя из стоимости костюма, обуви и чемоданов из крокодиловой кожи.

Почувствовав очередной прилив радости после проглоченных десять минут тому назад волшебных листочков, он залился не по возрасту бодрым смехом:

— После того, как вы пробудете здесь денек-другой, боюсь, что вы влюбитесь в это место и начнете проводить раскопки ассирийских древностей прямо в моем саду.

— Я полагаю, что вездесущие киношники опередили меня и, по всей видимости, уже облюбовали ваш тропический рай, так что вряд ли они придут в восторг, увидев меня с лопатой в руках.

— Киношники? Что вы имеете в виду, — искренне удивившись, спросил Белуджи, с наслаждением рассматривая искрящееся в лучах заходящего солнца густое красное вино, которое он слегка взбалтывал в бокале.

— Перед тем, как спуститься вниз, я выглянул из окна своей спальни и увидел в вашем поистине райском саду актера, загримированного и наряженного под фараона. Когда же он просто так взял и исчез на моих глазах, я подумал, что это какой-то новоиспеченный Спилберг экспериментирует со спецэффектами в вашем саду для съемок исторического фильма.

Согнутая в локте рука медиамагната дрогнула, и вино в кристально чистом бокале всплеснулось сильнее обычного. За долгие годы общения с умными и наблюдательными людьми старый лис научился скрывать свои истинные чувства и не оставлял для собеседника никаких шансов обнаружить даже тень волнения на своем лице. Мгновенно сообразив, что дрогнувшая рука все-таки могла его выдать, Джино протянул в сторону Шона бокал так близко, чтобы тот отчетливо мог разглядеть в нем каждую стекающую по тонкому стеклу каплю. Легким круговым движением кисти он взболтал вино, заставив его вращаться против часовой стрелки. Когда вращение замедлилось, на стенках бокала отчетливо стали видны полупрозрачные следы в виде стекающих слез.

— Я вам только что продемонстрировал один из визуальных методов определения качества вина. Что именно, на ваш взгляд, из того, что вы только что увидели, может подсказать о его возрасте?

Озадаченный такой резкой сменой темы разговора, Майлз пожал плечами и, прислушавшись к своей интуиции, быстро ответил:

— Я полагаю, скорость вращения. Если вино старое, оно более густое и, естественно, вращается в бокале медленнее, чем молодое и более жидкое.

— Очень тепло. У вас абсолютно правильное логическое мышление, и вы рядом с правильным ответом.

— Да здесь ничего сложного нет. Даже ребенок на моем месте ответил бы точно так же, — пожал плечами Шон.

— Так-то оно так, но вы только представьте себе, какие жаркие споры разгорались бы каждый раз между виноделами, да еще и после трехчасовой дегустации, если бы они пытались убедить друг друга в том, что именно его вино вращается в бокале медленнее всего. Вот почему специалисты смотрят не на скорость вращения, а на то, «плачет» ли бокал после встряски в нем вина или нет. И чей бокал дольше «плачет» — значит, и вино, соответственно, в нем старше и лучше. Тем не менее иногда некоторым виноделам очень хочется выдать продукт средней паршивости за хороший, и они начинают убеждать в этом и себя, и других. И через какое-то время всем действительно начинает казаться, что вроде бы да, они тоже видят «слезы» на стенках бокала. Но это всего лишь иллюзия и не более того. Так и вы, занимаясь всю жизнь мистикой, хотите на подсознательном уровне увидеть что-нибудь эдакое: призраков или духов. Так что зрительный обман — вполне объяснимая вещь. Иллюзия всегда работает на разнице между тем, что видят глаза и тем, что видит мозг.

Удовлетворенный тем, что посеял зерна сомнения в сознание наблюдательного гостя, медиамагнат откинулся на спинку мягкого стула и сделал добрый глоток «Гранд Крю».

— Перфекта, какой насыщенный вкус! Это одна из немногих радостей в жизни, которая еще осталась у старого и больного Джино Белуджи. Впрочем, о чем это я? Не обращайте внимания на сентиментального старика, — тяжело вздохнул медиамагнат. — Я теперь стал похож на состарившегося канцлера Бисмарка с прогрессирующим букетом мучительных заболеваний, у которого все друзья либо умерли, либо стали врагами, а новых уже не будет. Правда, в отличие от него, я не впадаю в длительные депрессии и не страдаю обжорством и пьянством. Разве что морфинозависимость нас с ним объединяет на физиологическом уровне.

Шон удивился очередной неожиданной смене настроения медиамагната, которое теперь резко пошло по синусоиде вниз. Нежный вкус жаренного на вертеле фазана и специфический аромат трюфелей вытеснял из головы все остальные мысли, делая их второстепенными. Майлз никогда не был гурманом, и если бы сейчас вместо свежей дичи ему предложили горячие хот-доги, которые вот уже пятнадцать лет прямо у входа в университет готовит чернокожий старик Вильямс, их вкус показался бы Шону не менее аппетитным. Однако когда изысканные блюда выглядели, как произведения искусства, и приготовление пищи превращалось в некое таинство, Майлз, как и все нормальные люди, не прочь был полакомиться.

Лишь краем уха выслушивая жалобы Белуджи о «тяжком» бытии стареющего мультимиллиардера, Шон быстро расправился с фазаном, закусил фуа-гра блинчиками с осетровой икрой и запил все двумя бокалами любимого вина медиамагната. Майлз подозревал, что тот в восторге от этого терпкого на вкус «киселя» только потому, что вино было урожая 43-го года, в который он и родился.

Поблагодарив хозяина за великолепный ужин, Шон охотно прошелся вместе с ним вдоль уникальной картинной галереи, с удивлением узнавая в ней некоторые известные на весь мир работы импрессионистов, а также итальянских художников XV–XVII веков. Настроение Белуджи снова приподнялось из-за очередной волны эндорфинов, хлынувших в кровь. Заметив, что ученый слегка осоловел от плотного ужина, он начал постепенно втягивать его в теологический диспут, чтобы тот вдруг не вспомнил о бессмысленном переезде в гостиницу.

— Эти картины невольно наталкивают на мысль о вечном конфликте между человеком и его Создателем, который вынужден терпеть наше хамство лишь в силу ограниченности нашего сознания и несовершенства. Вот, к примеру, мы с вами. Идем себе, непринужденно беседуем, но стоит мне случайно сейчас наступить каблуком вам на пальцы, и первое, что придет вам на ум, будет следующее: «Вот же, дурень старый, мог бы передвигать своими ластами и поосторожнее!»

Или в более вежливой форме: «Мог бы быть и внимательнее, дурень старый»!

Или просто: «Дурень старый, черт бы тебя побрал»!

Но как в первом, во втором, так и в третьем варианте, фраза «дурень старый» все равно бы осталась.

— Ну-у, если бы вы наступили больно, тогда вполне возможно, — рассмеялся Шон, не став отнекиваться.

Указав пальцем на потолок, Джино продолжил:

— Поэтому, дорогой доктор Майлз, только молитва может примирить Его с нами. Тайна существования дерзкого человечества после всего, что мы натворили и продолжаем творить, скрыта только в ежедневной мольбе, усмиряющей гнев Божий. Ведь не зря святые отцы христианской церкви говорили, что в молитве человек должен разговаривать с Богом так, как будто он стоит перед Ним наяву, и осознавать, что его жизнь полностью зависит от Его воли.

Остановившись перед картиной Караваджо, медиамагнат в задумчивости сложил руки за спину и спросил:

— А что думаете по этому поводу вы, теолог, изучающий иудаизм и его мистические тайны под одним емким словом Каббала?

— В этом мистическом учении практикуется немного иной метод общения с Богом. Хотя, безусловно, правила предписывают сначала славить Его и только потом обращаться к Нему с просьбами, как и в любой другой молитве, будь то христианской, мусульманской или буддистской. Обращение молящегося направляется, скорее, не к Господу, а к могущественной силе Его Имен для того, чтобы молитва была эффективной и была услышана. Вот почему молитва каббалиста похожа больше на некий мистический ритуал с использованием магических словесных формул. Он должен проходить по строго определенным правилам, иначе взывающий к тайным Именам Бога может нанести как душе, так и телу непоправимый вред, — попытался Майлз ответить на непростой вопрос Белуджи.

— За одни эти мысли вас бы в Средние века уже давно поджарили на костре. Ни в одном месте Святого Писания не говорится о том, что святые патриархи монотеизма — Авраам, Ицхак, Яаков или Моисей превращали молитву в какой-то магический, а по сути, колдовской ритуал. Да вы только представьте себе, как кто-то из них стоит в облаке дыма над кипящим котлом с трясущимися пальцами и, закатывая вверх глаза, выкрикивает Имена Бога. Ведь это же уму непостижимо! — развел руками Белуджи.

Шон рассмеялся, представив себе эту картину.

— У вас богатое воображение, господин Белуджи, но смею вас заверить, что ритуал вхождения в мистический транс на самом деле выглядит куда прозаичнее. Я уверен, что праотцам еврейского народа неизвестно было колдовство в привычном для нас понимании этого слова. Ведь даже ветхозаветный колдун Бильям, который изначально был мудрецом, получал ответы на самые сложные вопросы не при помощи колдовства, а благодаря общению с Господом. Он называл себя человеком с просветленным взором, слышащим речения Бога и прозревающим тайное. Вот почему пророкам, беспрекословно исполнявшим волю Всевышнего, тем более незачем было обращаться к магии и чародейству, — улыбнулся Шон.

Заметив, что медиамагнат немного потеплел, и категоричность на его лице растаяла, он добавил:

— Господь выводил их за пределы земного мира, раскрывая им тайны мироздания, о которых, как сказано в первоисточниках, даже ангелы говорили шепотом. Патриархи находились на такой ступени святости, что Господь всегда первым обращался к ним, поскольку в этом и заключалось их основное предназначение как пророков — воспринимать Божественные откровения и доносить их народу без искажений.

— Одним словом, если я правильно вас понял, то все дело в богоизбранности. Кого-то Бог избрал, а кого-то нет.

— Должен вам сказать, господин Белуджи, что мне действительно импонирует ваша манера смотреть сразу в корень проблемы. Если быть откровенным, то я удивлен смысловой нагрузке вопросов, которые задаете вы, занимающийся большим бизнесом человек, у которого, наверняка, не хватает времени, чтобы уделить внимание родным и близким вам людям, не говоря уже о теологии. Но раз уж мы коснулись темы избранности, то позвольте все-таки спросить: какое я — теолог, специализирующийся в основном на мистике иудаизма, могу иметь отношение к магическим текстам ассирийских жрецов? Ведь это же кардинально отличающиеся друг от друга древние культуры!

— Давайте выйдем на свежий воздух и там продолжим беседу, — уйдя от прямого ответа на вопрос, предложил Джино.

Утомившись от просмотра успевших ему надоесть картин, он молча повел гостя через комнату отдыха, напоминающую своей искусной воздушной резьбой по камню залы мавританских дворцов, прямо к открытой террасе, залитой мягким матовым светом.

Выйдя из прохлады, поддерживаемой в доме автоматической системой кондиционирования, доктор Майлз окунулся в горячую ванну влажного летнего воздуха, наполненную ароматами тропического сада. Багровые сполохи уходящего дня на небе опустились сотнями алых воздушных шалей, плавающих в сумерках между деревьями. Крики экзотических птиц и вопли завезенных из джунглей животных добавляли в эту восхитительную картину, наполненную приятной тревогой, элемент торжества необузданности дикой природы.

— Удивительное чувство, не правда ли? — шепотом спросил Белуджи.

— Да, вы правы. В бетонных джунглях мегаполиса чувство любви к жизни быстро притупляется, и человек рано или поздно превращается в запрограммированную машину для зарабатывания денег, лишь изредка дающую сбой из-за вируса, пробуждающего нас от ежедневных стереотипов. Вы создали поистине райский уголок, и я вам действительно искренне благодарен за оказанное гостеприимство, а по поводу гостиницы прошу извинить меня, если я вас обидел. Я не привык висеть у кого-то на шее.

— Послушайте, Шон, я вижу, что вы порядочный малый, и на вас можно положиться. Я не стану сейчас долго распространяться о предмете ваших будущих научных исследований. Скажу лишь, что у меня есть веские основания полагать, что где-то в гробнице спрятан рецепт долгожительства и исцеления. Именно это меня в конечном итоге и интересует.

Белуджи вздохнул полной грудью:

— Вы правы, здесь под открытым небом, глядя на звездную россыпь, действительно чувствуешь себя живой частичкой бескрайнего космоса. Но я отчетливо помню, как не хотел приходить в этот земной мир. И когда ангелы, одетые почему-то во все черное, мельком показали мне всю мою будущую жизнь, я воспротивился изо всех сил, не желая рождаться заново. А теперь — не хочу умирать так рано.

Предложив Майлзу сигару, медиамагнат продолжил:

— Всю свою дрянную жизнь я карабкался на финансовую вершину мира, не зная отдыха и элементарного человеческого счастья. И вот теперь, когда мне перевалило далеко за шестьдесят, я стал безнадежно больным, медленно сгнивающим заживо мешком, нафаршированным деньгами. Почти прожив жизнь, я так и не понял, для чего мне Бог ее дал. Моя жена и дети погибли из-за подонков, подложивших бомбу в автомобиль. Когда мои головорезы нашли этих ублюдков, я им лично отрезал яйца, а затем залил расплавленный свинец в горло, но боль от потери дорогих мне людей не ушла, и легче от этого мне не стало. Я попытался заполнить внезапно возникшую пустоту и потерю смысла жизни неустанными молитвами и просил у Господа исцеления для души и тела. Но Он не слышит меня, я ему безразличен. Боли с каждым днем все усиливаются и усиливаются, а надежда на выздоровление становится все более призрачной.

Джино налил себе в бокал немного виски и, добавив свежего льда, вдруг неожиданно для Майлза рассмеялся:

— Вчера мой лечащий врач рассказал интересную историю, которая привела в замешательство многих светил онкологии. Одному уже немолодому инженеру из Швеции врачи поставили неутешительный диагноз — рак мозга. Они дали ему максимум месяц, объявив, что химиотерапия в его запущенном случае не имеет смысла. Выслушав приговор, инженер продал городскую квартиру, переехал к другу в деревню и пустился вместе с ним во все тяжкие. Они практически не вылезали из сауны, где парились с деревенскими красавицами, ныряли в ледяную прорубь и выпивали по литру самодельной шведской водки каждый день. Каково же было удивление врачей, когда через месяц на месте исчезнувшей опухоли, они обнаружили лишь зарубцевавшуюся ткань. Однако вскоре инженер скончался, но уже от цирроза печени.

— Вы же не станете испытывать этот сомнительный метод на себе?

— Нет, что вы, док. Для меня это смерти подобно. Даже за эти пятьдесят граммов виски со льдом я непременно утром буду расплачиваться ужасной головной болью и тошнотворным состоянием вдобавок к тому букету болевых ощущений, которые, как стая голодных крыс, и так набрасываются на меня каждый день.

Выслушав исповедь медиамагната, Шон решил проявить обычное человеческое сострадание:

— Великий каббалист Моше-Хаим Луццато говорил, что когда душа погружается во тьму страха и тревог, прорывается искра любви к Милосердному Богу, которая мгновенно разгорается и превращается в пламя, и тогда страх сменяется радостью и восторгом. Пожалейте себя и не терзайте больше воспоминаниями о своей семье.

Джино скривился не столько от виски, сколько от слов Майлза. Он терпеть не мог жалости ни по отношению к себе, ни по отношению к другим, считая ее чем-то вроде опасного вирусного заболевания, и уже сожалел о том, что излил душу перед незнакомым человеком. Он взял себя в руки и резко перешел на деловой тон:

— Все это я рассказал не для того, чтобы вы меня пожалели, а для того, чтобы вы помогли мне спастись и отнеслись к этой работе серьезно. Не могу вам говорить многое из того, что знаю, но от результатов ваших научных исследований напрямую зависит срок моей жизни. Завтра утром вы полетите к месту раскопок на моем частном самолете. Руководить экспедицией будет непосредственно мистер Трейтон. Он достаточно надежный и опытный человек, и я ему полностью доверяю, вот почему я просил бы вас держать его в курсе ваших научных исследований. Рядом с ним вы всегда будете в полной безопасности. Если профессор Штейман станет вас допекать предвзятым отношением, прошу вас всегда помнить о том, что вы работаете на меня, и не следует принимать близко к сердцу все его странности, которых у него предостаточно, как и у любого ворчливого старика.

Легким кивком головы попрощавшись, Белуджи оставил перегруженного информацией доктора Майлза в объятиях теплой римской ночи.

Глава XI

Прибытие в ущелье Равандуз

/2011.08.21/14:30/

Новый, еще не обстрелянный иракскими боевиками, бронированный «Хаммер», в котором сидели Том Трейтон, доктор Майлз и два офицера спецназа американской армии, медленно пересекал контрольно-пропускной пункт военного аэродрома, где десять минут тому назад совершил посадку частный самолет Джино Белуджи.

Лейтенант Суарес переговаривался по рации с сержантами, находящимися в джипах сопровождения, один из которых шел впереди, а другой позади них. Рядовой Макбрайт уверенно управлял машиной, по памяти объезжая ямы на старой асфальтированной дороге, разбитой тяжелой военной техникой, ухитряясь при этом рассказывать пикантные истории из жизни археологического городка. Унылый однообразный пейзаж в желто-коричневых тонах за пуленепробиваемым стеклом вряд ли мог порадовать глаз. Майлзу давно хотелось немного развеяться, но когда джип сильно подбросило на ухабе, и он больно ударился головой о боковую металлическую стойку, Шон уже пожалел о том, что дал согласие отправиться к черту на кулички.

— Держитесь крепче, док, дальше будет трясти сильнее! Мистер Трейтон пообещал, что заново заасфальтирует эту дорогу от аэродрома до самого лагеря, если вы с вашими коллегами раскопаете там золотой трон Навуходоносора! — сказал водитель.

— А почему именно Навуходоносора? — спросил Шон.

— Потому что этот болван ничего больше про древний Ирак не помнит после контузии, — громко рассмеялся лейтенант, слегка ударив Макбрайта по каске, который на удивление даже не обиделся, а наоборот, заржал как конь.

За окном на песчаных холмах появились слабые следы растительности, и даже начали встречаться засеянные бедуинами небольшие клочки зеленых полей, словно лоскуты заплат на протертой до дыр одежде. Их изредка пересекали узкие каналы, заполненные водой, по берегам которых росли высокие финиковые пальмы, сплошь покрытые серым налетом от вездесущей, въедливой пыли пустыни. Через час караван армейских джипов, миновав еще один контрольно-пропускной пункт, наконец, остановился возле шлагбаума археологического городка, огороженного колючей проволокой. Слева от ворот был сооружен импровизированный КПП из мешков, наполненных песком. Из смотрового отверстия на вновь прибывших гостей был направлен длинный ствол крупнокалиберного пулемета, за которым виднелось сильно загоревшее лицо солдата, на фоне которого сразу бросались в глаза его белые зубы. Запустив машины на территорию лагеря, спецназовец снова укрылся за мешками, изнывая от сорокатрехградусной жары.

Через весь городок проходила грунтовая дорога, разделяющая его на две половины. По бокам дороги тянулась цепь вкопанных в песок деревянных столбов, от которых шли провода к палаткам и вагончикам. Кое-где виднелись спутниковые тарелки, так что, выйдя из джипа, Шон решил, что все не так уж и плохо. Не успел он осмотреться, как его сумку подхватил крепкий парень, полный сил и энергии, и, первым протянув руку, представился:

— Меня зовут Брайан Пирсон, профессор Штейман распорядился, чтобы я поселил вас в «апартаменты».

Заметив, с какой растерянностью доктор Майлз озирается по сторонам, он добавил:

— Согласен. Это, конечно же, не Майами, но в нашей дыре тоже можно заказать охлажденное шампанское и красную икру. Так что вы не пугайтесь раньше времени.

Он повел ученого к старому деревянному вагончику, стоящему в центре ряда по правой стороне дороги, накатанной джипами всего неделю тому назад. Поднявшись по металлической лестнице, Майлз шагнул внутрь вслед за ним. На удивление воздух там был намного прохладнее, чем снаружи.

— Добро пожаловать в «Hilton»! Это лучшие апартаменты среди всех, имеющихся в наличии. Можно сказать, королевский люкс.

Рассмеявшись, он толкнул ногой заевшую металлическую дверь после неудавшейся попытки открыть ее рукой и посторонился, давая возможность Шону войти первым. Как ни странно, но внутри было чисто и еще прохладнее, чем в коридоре. Старый китайский кондиционер тарахтел как трактор, но все же работал. Брайан щелкнул выключателем и, разведя руками в стороны, торжественно произнес, словно гид на экскурсии в Версальском дворце:

— Ну как вам этот шедевр авангардистского искусства?

— Я так понимаю, что мы с вами теперь будем соседями? — поинтересовался Шон, указывая в направлении коридора, который заканчивался дверью, разделяющей вагончик на две половины.

— Нет, что вы, док! Я точно так же, как и весь обслуживающий персонал, живу в палатках напротив, а здесь будет жить ваш коллега. Тоже доктор, только в области археологии. Кстати, она должна приехать сегодня ближе к вечеру. Машина выехала за ней еще на рассвете.

— Она? — удивился Шон. — Моим коллегой и соседом будет женщина?

— А что вас смущает? — ухмыльнулся Пирсон. — Как по мне, так это даже весело. Только представьте себе эту картину, как каждый вечер вы, уставший и измученный от жары, едва доковыляв до своей кровати, попытаетесь заснуть, но не тут-то было. Громкие настойчивые удары кулака о перегородку и старческий писклявый голосок будет заставлять вас просыпаться в холодном поту снова и снова: «Немедленно прекратите храпеть, а не то я пожалуюсь мистеру Трейтону, и вас завтра же переселят в палатку к этим аборигенам кормить москитов. И вообще, ходите в туалет на улицу, меня раздражают эти непристойные звуки!»

— Пожалуй, вы правы, жить по соседству с ворчливой старухой — это самый страшный кошмар, какой только можно себе представить, — охотно поддержал Майлз веселый настрой Брайана.

— Ну что же, располагайтесь, док, и чувствуйте себя как дома. Вам не повредит отдохнуть с дороги. Акклиматизация — дело крайне неприятное. Первые два дня я, как зомби, ходил по лагерю.

Майлз быстро разложил вещи и, приняв теплый душ, прилег на жесткую кровать, застеленную чистым бельем. Во рту остался неприятный привкус ржавой воды. Но все же, смыв с себя пыль, он почувствовал привычное для городского жителя ощущение комфорта. Усталость от второго перелета и смена часового пояса уже давали о себе знать.

Сделав глубокий вдох, Шон вытянулся на кровати. Прилив крови вызвал приятное ощущение во всем теле. В памяти начали всплывать сцены из вчерашней беседы с Джино Белуджи. Этот раньше времени постаревший миллиардер произвел на него впечатление человека с бульдожьей хваткой. Судя по его манере поведения, он не привык оставлять собеседнику право выбора, считая свое мнение единственно правильным. Но при этом, несмотря на замашки полновластного средневекового монарха, медиамагнат все же умудрялся тонко чувствовать грань, за которой напористость и легкая дерзость переходила в неприкрытое хамство.

Так и не услышав от Джино никаких логичных объяснений, почему профессор Штейман выбрал именно его кандидатуру, Шон пытался разобраться в этом самостоятельно. По словам Белуджи, «инструкция» по исцелению от всех болезней была спрятана в гробнице, затерянной в горах. Но толку от того, что в эту пещеру войдет доктор теологии, специализирующийся на мистических религиозных течениях, не владеющий знанием древних языков народов Междуречья, будет ровно столько же, как если бы вместо него туда вошел специалист по древней культуре майя. Элементарная логика отсутствовала напрочь, если только не брать во внимание догадки профессора Штеймана. Он нашел какие-то намеки, якобы указывающие на то, что во время обряда по исцелению и продлению жизни аккадские жрецы произносили тайные Имена Бога. Но если это действительно было так, то все сразу же становилось куда сложнее, чем профессор даже мог себе представить.

Между попыткой прочитать по буквам скрытое от непосвященных Имя Бога и истинным знанием того, как оно правильно должно звучать, была огромная пропасть.

Все эти вместе взятые факты: взбалмошный профессор, пригласивший к работе над расшифровкой аккадского текста теолога-иудаиста; эксцентричный миллиардер, уверенный в реальности существования рецепта излечения от всех смертельных болезней, заплативший университету большие деньги за «кота в мешке»; очень странные и яркие сновидения, больше похожие на реальность, чем на сон, — явно свидетельствовали о начале каких-то перемен в жизни молодого ученого. Не то чтобы они его пугали, но понемногу волнение перерастало в необъяснимую тревогу. Майлз понял, что рука Небес взяла его в оборот. Уже засыпая, он вспомнил слова Белуджи, сказанные за завтраком: «В конце концов, предстоящая работа несколько расширит ваш горизонт. Лично я убежден, что древние маги, колдуны и даже простые шаманы не всегда мычали себе под нос всякую бессмысленную чепуху. Некоторые из них действительно могли реально воздействовать на материальный мир при помощи только им известных магических словесных формул».

Сон плавно перенес молодого ученого из тесноты вагончика в просторный зал пещеры. Он стоял перед каменной стеной, освещенной тусклым светом золотой меноры, осторожно притрагиваясь к вырезанной в камне звезде Соломона. От прикосновения стена начала слегка светиться, как будто невидимая сенсорная панель зажгла ее изнутри. На мгновение Шону показалось, что она стала прозрачной, излучая изнутри мягкий, манящий небесно-голубой свет. Странные шорохи заполнили всю пещеру, словно беззубые старые ведьмы нашептывали где-то рядом все громче и громче свои колдовские заклинания. Среди скопления пугающих звуков до ушей Шона отчетливо донеслись несколько повторяющихся слов:

— Ты избранник Божий. Он наделил тебя силой. Ты…

Как только густое облако тумана заполнило все пространство между ним и стеной, Майлз шагнул в сторону сияния и тут же замер на месте от резкого, рассекающего воздух звука. Он вдруг увидел перед собой на расстоянии вытянутой руки вращающийся огненный меч, за которым вверх шлейфом потянулись клочья разорванного тумана.

Шон сделал шаг назад и услышал громкий стук, раздавшийся изнутри облака. От неожиданности он вздрогнул и отступил еще немного назад, но стук снова повторился, за ним еще один и еще.

Открыв глаза, он в недоумении оглянулся — вокруг была примитивная мебель походного вагончика, а в дверь его комнаты кто-то настойчиво стучал:

— Доктор Майлз, проснитесь же наконец! — услышал он звонкий голос девушки.

— Сейчас, подождите минуту, уже иду, — выкрикнул он в ответ, предположив, что это кто-то из обслуживающего персонала.

Вскочив с жесткой кровати и все еще удивляясь странному сну, Шон подошел к умывальнику и плеснул в лицо несколько пригоршней теплой воды. Обтираясь на ходу полотенцем, он приоткрыл дверь. На пороге стояла симпатичная темноволосая незнакомка лет тридцати и приятно улыбалась. Она была высокого роста и хорошо сложена. Ее натуральные губы, не накачанные каким-то модным филлером, были прекрасны, а большие карие глаза излучали искреннюю радость, как будто перед ней стоял не доктор теологии с помятым видом, а как минимум милашка Джонни Дэпп, как отзывались о нем студентки.

— Добрый вечер, доктор Майлз, я вам не помешала? — произнесла девушка с едва заметным итальянским акцентом.

— Нет-нет… заходите, пожалуйста, — растерялся Шон. — Я только приехал и решил отдохнуть с дороги, поэтому извините за помятый вид.

— Если вы не возражаете, я приготовлю кофе, пока вы будете приводить себя в порядок, — глядя на растрепанные волосы Майлза, вежливо предложила девушка.

Уловив недоумение в его глазах, она пояснила:

— Простите меня за ужасные манеры, я ведь даже не представилась. Меня зовут Марта Мейерс, и я буду вашей соседкой.

— Так это и есть вы, та самая доктор Мейерс, которая удивила весь научный мир своим неординарным взглядом на историю шумеро-аккадской цивилизации? — изумился Шон, пожимая протянутую ему руку. — По правде говоря, я представлял вас несколько иначе, — слегка заикаясь, добавил он.

— Вы разочарованы?

— Нет, что вы, напротив. Ваши работы по ассирийской магии и демонологии насквозь пронизаны всевозможными историями о влиянии потусторонних сил на жизнь человека бронзового века.

Шон покраснел под пытливым взглядом девушки.

— Я просто приятно удивлен. Мне и в голову не приходило, что вы — это вы, — краснея все сильнее, смущенно ответил Майлз.

— Наверное, вы ожидали увидеть канцелярскую крысу в огромных очках, с редкими выцветшими волосами и сморщенным, как старая высохшая груша, лицом, — со смехом подхватила Марта.

— Вы правы, почему-то этот стереотип довлеет над мужским сознанием, когда речь идет о женщине с научной степенью, — виновато развел руками Шон.

Марта рассмеялась звонким смехом, подставляя чашки под электрическую кофеварку.

— Ваш кофе. Осторожно, не обожгитесь. Собственно говоря, я зашла к вам, чтобы установить дипломатические отношения, раз уж нам выпало вместе жить под одной крышей. И я все еще надеюсь, что вы, как настоящий джентльмен из Нового Света, пригласите меня в местный ресторанчик.

От резкой перемены климата и часового пояса голова у Шона просто раскалывалась и, сделав глоток кофе, он потянулся к аптечке за аспирином.

— Я полагаю, что глоток хорошего вина вас куда быстрее приведет в чувство, чем просроченные иракские таблетки. Почему вы еще не собираетесь? Или вы решили заморить голодом беззащитную девушку вдали от супермаркетов и фастфудов, посреди безлюдной пустыни? — хитро улыбнувшись, спросила она.

Шон не успевал следить за тем, как эта миловидная брюнетка буквально за несколько минут завладела инициативой, при этом не принимая в расчет его собственное мнение.

— Я согласен с вами, на одних чипсах долго не протянешь, — ответил Майлз, натягивая на себя в ванной комнате чистые джинсы и рубашку.

Наспех выпив кофе, Марта выпорхнула наружу, и до ушей Майлза уже с улицы донесся ее задорный голос:

— Ну что вы там возитесь? Смокинг в пустыне надевать необязательно. Поторопитесь, а не то до нашего прихода съедят все самое вкусное, и нам придется ужинать разогретыми собачьими консервами, а может и того хуже.

Майлз выключил свет и, сбежав вниз по металлической лестнице, направился вместе с девушкой к высокой палатке, украшенной световыми гирляндами. Аппетитный запах барбекю, исходящий от нее, пробивался сквозь плотный шлейф восточных специй.

Глава XII

Профессор знакомится со своими коллегами

/2011.08.21/19:45/

Лагерь археологов

Внутри палатки было на удивление довольно уютно и чисто. Сбитые наспех из досок щиты покрывали пол, а широкие деревянные столы были накрыты чистыми белыми одноразовыми скатертями. Керосиновые лампы на столах горели лишь для создания романтической атмосферы, так как над каждым столиком ярко светила обычная электрическая лампочка, прикрытая самодельным абажуром из красной гофры.

Из акустических колонок, стоящих по углам барной стойки, лилась слащавая, как рахат-лукум, восточная мелодия. Ее слегка приглушал монотонный гул, сплетенный из разговоров на разных языках, среди которых явно доминировал ломаный английский. Большие горшки с молодыми пальмами были расставлены между столами в попытке создать ощущение комфорта и даже некой респектабельности. Барная стенка, несмотря на местные исламские нравы, была забита до отказа разнообразными алкогольными напитками. От цепкого взгляда Марты не скрылось, что за некоторыми столиками ученые мужи, собранные из разных стран мира, о чем-то громко спорили, причем говорили все сразу, что бесспорно указывало на изрядное количество выпитых крепких напитков.

В дальнем углу палатки Брайан Пирсон махнул рукой, приглашая ученых присоединиться к его компании.

Официант в арабском дишдаше повел их по диагонали через весь зал под перекрестным огнем оценивающих взглядов. Собравшиеся на ужин ученые в силу своего воспитания откровенно не пялились на Марту, но молодая и стройная девушка не могла остаться незамеченной для мужчин, находящихся вдали от своих жен. Брайан вежливо представил вновь прибывших ученых Тому Трейтону и профессору Штейману, благодаря стараниям которого они и оказались в этой забытой Богом дыре.

Сидевшие за соседним столиком археологи с любопытством рассматривали еще не успевшего сгореть под палящим солнцем и обрасти щетиной доктора Майлза и Марту со свежим маникюром, как посланников инопланетной цивилизации. Пока официант наливал холодную воду в чистые на удивление бокалы, Штейман, натянуто улыбнувшись, без длительных церемоний первым завязал разговор:

— Я читал вашу последнюю работу, доктор Мейерс, о магических формулах, которые жрецы древней Месопотамии использовали в своих религиозных культах. Должен вам признаться, что хотя там и есть множество весьма любопытных моментов, я не согласен с вашим мнением, что месопотамская культура и религия неотделимы от магии. Безусловно, магические ритуалы имели место в медицине, астрологии и эпосе этой древней цивилизации. Но в этом она далеко не одинока, поскольку все культуры ранней древности: и египетская, и хеттская, и минойская, в том числе — отличались неустанным стремлением человека обуздать пугающую силу природы. Никто не хотел сидеть сложа руки в ожидании очередной засухи или землетрясения. Поэтому не то чтобы не корректно, а, скорее, даже крайне непрофессионально с вашей стороны было создавать ореол исключительности вокруг народов Месопотамии. Именно поэтому меня ваша работа и разочаровала. Только ваши прежние достижения сдержали меня от публичной дискредитации вас как ученого.

Марта опешила от такого «дружеского» приветствия.

— Ну что же, по крайней мере, довольно откровенно. Ведь если мы только и будем хвалить друг друга, со всем соглашаясь, то в результате никогда ни на шаг не приблизимся к истине, и весь научный мир превратится в жалкое сборище самодовольных кретинов.

— Я рад, что вы умеете прислушиваться к мнению своих оппонентов, — ответил профессор и сходу переключился на Майлза:

— А вы, молодой человек, частенько мелькаете в научно-познавательных телепередачах о мистике и, если мне не изменяет память, преподаете в университете иудаизм и связанные с ним оккультные течения?

Майлз поперхнулся водой, и Марта сочувственно похлопала его по спине. Он никак не ожидал услышать подобное от всеми уважаемого профессора Штеймана. Прокашлявшись, молодой ученый вежливо переспросил:

— Что вы имеете в виду под фразой «оккультные течения иудаизма»?

— Перестаньте валять дурака, мистер Майлз. Все вы прекрасно понимаете. Именно то, о чем вы подумали, я и имею в виду. Рационалистическая традиция в творчестве иудейских мыслителей постепенно ушла в абсолютно противоположное направление — мистическое. Это своего рода попытка превратить догматическую традицию общения с Богом в импровизацию накурившегося гашиша или нанюхавшегося кокаина джазмена, что лично меня, как ортодоксального еврея, глубоко возмущает. При таком фривольном толковании законов и установлений, слава Богу, что дело до заповедей пока еще не дошло, вырождение всего мирового еврейского сообщества — это всего лишь вопрос времени.

— Откровенно говоря, я все-таки не могу понять, что конкретно вы хотите этим сказать? — искренне удивился Майлз такой категоричности ученого мужа.

— Кен-гу-ру, — поправив очки на переносице, протянул по слогам профессор.

— А причем тут сумчатые? — подозревая, что у знаменитого ученого «не все дома», еще больше удивился Шон.

— Когда матросы Кука спрашивали у аборигенов Новой Зеландии, что это за животное такое прыгает, те им дружно отвечали: «Кен-гу-ру». Не долго мудрствуя, ботаник Кука Джозеф Бенкс так и назвал его, хотя на самом деле просто это слово так переводится: «я вас не понимаю».

Пирсон рассмеялся, а профессор, вернувшись к теме разговора, продолжил:

— Так и я скоро буду называть вас не уважаемый мистер Майлз, а мистер «что вы конкретно хотите этим сказать». Сначала эти сторонники модернизма начинают молиться на местных языках; затем вводят органную музыку в литургию и отменяют трубление в шофар; обрезание для прозелитов; законы кошерной пищи; потом переносят субботнюю службу на воскресенье и, как апофеоз глубокого нравственного падения, отвергают идею Божественного происхождения Торы, приписывая ее четырем разным авторам. И весь этот апокалипсис, по-другому и не скажешь, начался с безобидного на первый взгляд увлечения Каббалой, которую вы, уважаемый мистер Майлз, преподносите всем, как серьезную самостоятельную науку, а не как всего-навсего мистическое, я бы даже сказал, оккультное течение иудаизма, каковым оно и останется навсегда.

— Может, изучение Каббалы все-таки здесь ни при чем, и что-то другое влияет на все эти разрушительные процессы? — вскользь бросил Майлз.

Профессор Штейман тщательно протер платком старомодные очки с толстыми круглыми линзами. Водрузив их на свой горбатый крупный нос, он испытывающим взглядом посмотрел на молодого ученого:

— А как вы считаете, есть ли на самом деле что-то общее у Каббалы с черной магией? Насколько я помню, уже в конце XVIII века Каббала воспринималась прогрессивными учеными даже в еврейской среде, как откровенное мракобесие.

Шон привык к подобного рода провокационным выпадам, поэтому, не задумываясь, ответил:

— Магия никогда не была основным стержнем этой науки, раскрывающей влияние Божественного света на миры и на человека. Великие мистики всегда отрицали ее причастность к черной магии.

Профессор скептически посмотрел на него и, сделав добрый глоток виски, сказал:

— Я с большой натяжкой вообще могу назвать род ваших занятий наукой, а вас — ученым. Поэтому, если вы успели заметить, я и обращаюсь к вам «мистер Майлз», а не «доктор Майлз». Тем не менее я стараюсь сохранять объективность и признаю, что в Каббале действительно есть пара интересных моментов. Одним из них является то, насколько глубоко она раскрывает сложные и крайне противоречивые взаимоотношения между Богом и человеком. Ведь именно его Господь назвал венцом Своего творения, а не ангелов или синих китов. И при этом наделил самой опасной вещью среди бесчисленного множества других созданий.

— И что же это за вещь такая опасная? Может быть, часть мужского тела? — сострил Брайан Пирсон, подмигнув при этом доктору Майлзу.

Марта рассмеялась, и десятки мужских глаз со всех сторон принялись кто украдкой, кто открыто рассматривать ее, привлеченные ее звонким смехом.

Штейман с осуждением посмотрел на смутившегося под его тяжелым взглядом Брайана.

— Это не то, о чем вы подумали, хотя надо заметить, что эта штука тоже может доставить немало хлопот своему хозяину. Самым сильным и опасным оружием, которым обладает homo sapience, безусловно, является его пытливый разум, способный постоянно самосовершенствоваться в результате множественных проб и ошибок. Собственно говоря, именно для этого все мы здесь и собрались, чтобы объединить наши мыслительные способности и все-таки расшифровать тайну древнего ритуала, над которой уже на протяжении ста пятидесяти лет безрезультатно бились наши коллеги — ведущие эксперты-шумерологи.

Профессор вытащил из лежащего на столе конверта фотографии и сразу же разложил их перед учеными.

— Надпись, которую вы видите над барельефом морды, лица или рожи этого демона, называйте ее, как хотите, приглашает всех желающих на экскурсию внутрь гробницы. При этом она ненавязчиво предупреждает о том, что если «турист» не оправдает возложенных на него высшими силами ожиданий, его ждет неминуемая смерть за дерзкую попытку присвоить себе нечто, чего он не заслужил.

Доктор Мейерс окинула беглым взглядом всех ученых, сидящих за соседними столиками, и уже хотела задать вопрос заносчивому профессору, но он приложил палец к губам, и шепотом ответил:

— Нет-нет. Они занимаются раскопками предположительно аккадского поселения времен царя Саргона, и не имеют к нашим исследованиям никакого отношения. Но мы первое время будем изображать одну команду и даже принимать участие в раскопках, чтобы не выделяться.

Затем он достал из внутреннего кармана куртки другие фотографии и разложил их на столе.

— Перед вами фотография обелиска, который был обнаружен британской экспедицией лорда Дэлтона еще в середине XIX века, рядом с которым стоит он сам. По мнению патриархов шумерологии, профессоров Оперта и Фоссе, на этой глыбе вырезано описание некоего ритуала, хранящегося в строжайшей тайне. С его помощью высшая каста жрецов вполне реально могла продлить любую человеческую жизнь, даже такого безнадежно дряхлого и выжившего из ума маразматика, как я. Но нас интересует не обелиск, а в первую очередь то, что хранится за милой мордочкой демона в гробнице, куда на днях, благодаря стараниям мистера Трейтона, мы с вами и должны попасть.

Посмотрев на Трейтона, профессор натянуто улыбнулся и бросил камень в его огород:

— И я буду по-прежнему настаивать, чтобы это произошло как можно скорее, а иначе я сам поверю в то, что приехал сюда ковыряться в детской песочнице.

Брайан Пирсон поднял руку, дав понять официанту, что пора подавать ужин.

— К сожалению, это все, что на сегодняшний день нам известно. Так что теперь у вас есть над чем поразмять мозги на досуге, — закруглился Штейман.

На большом круглом подносе, покрытом зелеными листьями молодого салата, еще дымилась гора только что снятых с мангала бараньих ребрышек, присыпанных сверху мелко нарезанной зеленью и восточными пряностями. Аппетитный запах сочного жареного мяса вернул собеседников на грешную землю, и, выпив за знакомство, они принялись поглощать вкусную пищу, лишь изредка обмениваясь мнениями по интересующему всех вопросу.

— Я уверен, профессор, что так же, как письменность майя раскрыла свои тайны, несмотря на самые пессимистические прогнозы, точно так же покорится и эта вершина, — снова напомнил о себе Брайан.

— Боюсь, что это как раз не тот случай. Какой-то вавилонский жрец не мог, проснувшись в одно прекрасное утро, вот так просто взять и придумать эту сложнейшую тайнопись, — с явным сомнением ответил Штейман.

Прожевав аппетитный кусок тающего во рту сочного молодого барашка, он продолжил:

— Никаких рукописей лорд Дэлтон после себя не оставил. Нам известно только о трех официальных, хорошо организованных экспедициях, в которые он и его друзья вложили немалые деньги. В пересчете на сегодняшний день эта сумма приравнивается к двадцати пяти миллионам фунтов. Все они были членами тайного общества под названием «Орден магистров», о существовании которого так никто бы и не узнал, если бы сам Дэлтон не рассказал об этом священнику. Он покаялся на смертном одре, что принимал участие в магических ритуалах с человеческими жертвоприношениями. Члены этого общества ежегодно проводили их для того, чтобы умилостивить своего могущественного покровителя — высшего демона Тэумиэля, который взамен сказочно обогащал их.

— Его второе имя — «обезьяна Бога», поскольку он стремится подражать всему, что делает Всевышний. Имя свое он получил от слова «теумим», что означает «близнецы», вообразив себя двойником Господа. Каббалисты предпочитают называть его Томиэль, изымая букву «алеф», чтобы не придавать силы демону, так как эта буква первая в алфавите и символизирует Бога, — добавил Шон, заинтригованный рассказом профессора.

— Все правильно, Тэумиэля называют также «эль ахер» — божество чужое, в противовес Богу, называемому «Эль Эхад» — Бог Единственный. Как видите, я тоже кое-что знаю из ваших любимых теологических трактатов, мистер Майлз, — сказал профессор и, хитро прищурившись, решил снова его поддеть.

— Может быть, вы, как знаток всего, что связано с магией, поделитесь с коллегами информацией о «Книге клятв», которая является своего рода Библией «Ордена магистров»?

— К сожалению, содержание настоящей книги мне так же, как и остальным непосвященным, неизвестно. Но кое-что из истории ее создания я действительно могу рассказать. Если меня начнет заносить, главное вовремя остановите меня, иначе часа через два я уже буду вам объяснять отличительные особенности второй части Magnum Opus, учебника черной магии, от «Гримуариум Верум» — основанной на «Ключе Соломона».

— Валяйте, док, не волнуйтесь. Мы смочим уши виски, если они начнут вянуть от скуки, — сморозил Пирсон.

— Тогда лучше сделайте это прямо сейчас. Оригинальную «Книгу клятв», которую не видел в глаза ни один ученый, часто путают с трактатом Angelis Magnus secreti creatoris,[63] по всей видимости, из-за того, что он также состоял из семи отдельных книг, хотя происхождение последнего было гораздо более древним, приблизительно на две тысячи лет.

— Раз уж вы меня предупредили, то теперь я точно их не спутаю, а то, знаете, в библиотеке всякое может померещиться в полночь после того, как надышишься книжной, а, может, еще какой пылью, — снова попытался изобразить подобие шутки Пирсон.

— Рассказ о тайном «Ордене Магистров», в котором состоял лорд Дэлтон, пожалуй, следует начать с истории его создания. В 1227 году все самые известные магистры магии собрались на съезд в Неаполе. К этому времени Католическая церковь уже практически полностью сожгла на кострах, полыхавших во всей Европе, книги по искусству магии, впрочем, как и многих магов, не делая различия между ними и ведьмами. Церковные иерархи считали магию не иначе как искушением, ниспосланным самим Дьяволом.

— Насколько я помню, именно в это смутное время и начало появляться множество фальшивых колдовских книг, не имеющих ничего общего с оригинальными источниками, составленными в своем большинстве задолго до рождества Христова, — уточнила доктор Мейерс.

— Да, вы правы. С целью сохранения тайн древней истинной магии и был создан этот Орден. На первом съезде в Неаполе избрали почетного магистра, некоего мага Гонориуса из города Фивы. По удивительному совпадению он был тезкой Папы Римского, Гонориуса III, умершего за сорок дней до этого события. Тем не менее некоторые теологи и историки с целью дискредитации Папства как такового до сих пор настойчиво пытаются приписать авторство «Книги Клятв» именно ему.

— Надо заметить, что он был действительно не совсем обычным Папой. Его тяга к оккультизму, особенно в последние годы его жизни, была хорошо известна его верноподданным. И Католическая церковь сама немало поспособствовала этим слухам, пытаясь скрыть правдивую информации о нем, — возразил профессор.

— Кем бы он ни был, но великие магистры Ордена уполномочили не его, а мага Гонориуса действовать от имени остальных и позволили вступить в общение с Тэумиэлем. После того, как он первым подписал договор собственной кровью, каждый из них сделал то же самое, и как только последняя кровавая подпись была поставлена, документ передали высшему демону. Почетный магистр, передавший договор, тут же вспыхнул неопалимым пламенем и горел три дня, говоря из огня низким голосом Тэумиэля. Трое писарей едва успевали записывать за ним, но их приходилось часто менять, потому что больше часа никто из них не выдерживал.

В общей сложности они записали под диктовку семь объемных томов по искусству магии, каждый из которых не уступал по размерам «Кодексу Гигаса» — библии Сатаны, хранящейся в архиве королевской библиотеки Швеции. Взамен за полученные от Тэумиэля знания Гонориус не уклонился от договоренности, как это было принято в то время у магов — любыми путями перехитрить злого духа, только бы не выполнить свою часть сделки, и все-таки позволил принести себя в жертву на алтаре. Иначе был бы нарушен скрепленный кровью других магистров договор, и больше никому из них не удалось бы удерживать демонов в повиновении.

Впоследствии магистры выделили из этих книг основные девяносто три главы и, объединив их в один том, назвали его «Священной книгой клятв». Магистры избрали из самых влиятельных магов семерых хранителей, которые поклялись друг другу и всем братьям Ордена, что будут оберегать оригинал в недоступном для людей месте. Именно он обладал исключительной магической силой, с помощью которой можно было заставить подчиниться своей воле даже Сатану. Если же кто-то из них, почувствовав приближение смерти, не найдет себе преемника из достойных доверия магистров, кому можно было открыть тайну местонахождения оригинала, он должен был унести ее с собой в могилу.

— Я где-то краем уха слышала, что этот «Орден магистров» — очень влиятельная организация, существующая по сей день, в которую входят практически все коронованные особы Европы. И если это так, то все мы автоматически уже попали в их поле зрения, поскольку они считают себя полноправными хранителями вообще всех тайн магии, — сказала Марта.

— Так ведь это в корне меняет дело, и теперь у нас есть веское основание требовать от нашего работодателя надбавку к гонорару за вредность условий труда, раз они уже открыли охоту на нас, — продолжал разыгрывать из себя шутника Пирсон, хотя на самом деле он схватывал на лету каждое слово, сказанное учеными.

На сей раз даже сухарь Штейман расплылся в улыбке в то время, как Марта снова привлекла всеобщее внимание жизнерадостным смехом.

Брайан, желая до конца развязать язык профессору, подлил ему виски, и тот без колебаний залпом осушил бокал. Едва успев закусить, Штейман раскинул перед собой, как пасьянс, фотографии. Словно просветив их рентгеном, он несколько раз постучал пальцем по той, на которой было злобное изображение демона:

— Не знаю почему, но интуиция мне подсказывает, что за этой стеной в гробнице скрывается не просто описание какого-то магического обряда, а нечто куда более значимое, сравнимое разве что с теми тайнами, о которых Всевышний поведал только Аврааму.

— Мидраш говорит, что Господь восхитил его на Небеса, где и обучил знаниям из чистого, не засоренного мусором человеческой фантазии первоисточника, часть из которых Авраам зашифровал в Книге Творения, — согласился с ним Шон.

— Надо же, страсти шпионские какие. И у кого же хранятся дешифровальные коды «Энигмы»?[64] А может, дедуся посидел, подумал о том о сем, а потом, ближе к вечеру, просто взял лопату да и закопал где-то в дубраве Мамрэ подальше от глаз людских все, что записал со слов Божьих? — спросил Пирсон.

— В талмудических текстах упоминается, что Авраам передал книгу Ицхаку, а тот — Яакову, праотцу двенадцати израилевых колен, и евреи во время сорокалетних странствий по пустыням даже научились создавать домашних животных при помощи словесных магических формул, записанных в ней, — поддержала беседу доктор Мейерс, утомившись от бессмысленного созерцания фотографий.

— Должен вам признаться, милочка, что я крайне скептически отношусь к этим легендам и считаю их плодом воображения людей, стремящихся окружить все на свете ореолом таинственности.

Профессор очень быстро опьянел и, переведя взгляд на Майлза, решил снова задеть его самолюбие:

— Именно такие ученые, как вы, занимающиеся популяризацией еврейской мистики, создают благодатную почву для процветания невежества и нелепых домыслов там, где они, казалось бы, и не должны были никогда возникнуть.

— А может мы, наоборот, пытаемся объяснить людям, что ничего сатанинского в Каббале нет и быть не может, раз сам Господь обучал этому праотца монотеизма, — спокойно возразил Майлз.

— Некоторым нашим самоуверенным юношам, пытающимся поделиться со всем миром своими гениальными открытиями по поводу того, что же все-таки Бог поведал Аврааму, для начала не мешало бы сходить на прием к психиатру. Вместо этого они берутся за перо и начинают писать всякую чушь страниц на двести, давая своим теологическим откровениям громкие названия: «Таинственные духи праотцов» или «Мистические тайны Небесной Каббалы».

— Согласен с вами. Это далеко не лучшие из моих ранних работ, — покраснев, признался Шон. — Я тогда только начинал писать.

Глотнув виски с содовой, профессор хитро прищурил глаза и добавил:

— Не хотел бы вас расстраивать, мистер Майлз, но яблоко от яблони не далеко падает. У вас были вполне соответствующие учителя. Начиная с XIII века, они оставляли после себя труды внушительных размеров, мастерски напуская в них побольше тумана, чтобы легковерный читатель не смог отличить правду от вымысла.

— Кого из учителей вы конкретно имеете в виду?

— В теософских трудах Моше де Леона[65] мы находим информацию о том, что каждое из двенадцати колен Израилевых попадает на Небо только через свои собственные Врата. После таких утверждений вполне логичным будет предположить, что и у мусульман, и у христиан также есть свои Небесные Врата. У суннитов одни, у шиитов — другие, у католиков — третьи, а у православных четвертые, ну а для протестантов, естественно, пятые. Я уже не говорю о различных сектантах, которых, наверняка, будут пропускать через «карго терминал». Одним словом, не Небо, а пункт иммиграционного контроля в аэропорту.

Скептически покачав головой, он продолжил:

— Или вот еще один шедевр вашей каббалистической мысли. Отвечая на вопрос «Как Бог мог сотворить мир из ничего, если не существовало этого ничего», известный мистик Ицхак Лурия со знанием дела, как будто он сам лично ассистировал Богу, ввел понятие «цимцум», что означает сосредоточение или сжатие.

— Лурия придал этому понятию совершенно удивительный смысл, — спокойно отреагировал Шон на очередные нападки профессора.

— Да, я знаю, мистер Майлз. Он утверждал, что для того, чтобы создать Мир, Бог как бы освободил место в Себе Самом, поэтому первый акт Творения Вселенной был не эманацией, не излучением Божественной энергии в виде вспышки света, а ее противоположностью — сокращением. Таким образом, Бог, раскрывающий Себя в пространстве, заменялся Богом, погружающимся в глубины собственного бытия. Немудрено, что Католическая церковь восприняла эту концепцию, как граничащую со святотатством, поскольку возникал соблазн истолковать это удаление Бога как изгнание или ссылку из нашего мира.

— Как по мне, так все это слишком заумно и запутанно, — откликнулся Пирсон, потягивая виски со льдом.

— И это еще мягко сказано, мой друг. Не просто заумно и запутанно, а скорее, высосано из пальца или притянуто за уши, называйте, как вам больше нравится. Средневековые каббалисты утратили в своем подходе к изучению иудаизма ту простоту и непосредственность, которой были пропитаны все великие труды классиков раввинистической литературы. Классический иудаизм четко и ясно доносил до умов современников свои идеи, а не уходил в бездну самолюбования и непрестанного рассуждения о себе самом, возносясь над материальным миром.

Алкоголь уже порядком разгорячил профессора, и он уверенно продолжил атаку:

— Не следует много мудрить вокруг простых и очень ясных Божественных заповедей и установлений. Неужели вы, мистер Майлз, будучи теологом, полагаете, что Господь дал бы древним, плохо образованным людям какой-то очень сложный и запутанный закон, скрывающий в себе загадочный смысл и оставляющий множество разночтений?

Марта решила прийти на помощь Шону, который героически держал оборону. Потянувшись к подносу за еще одним пропитавшимся дымом бараньим ребрышком, она отвлекла профессора менее взрывоопасной темой:

— Я согласна с вами, дорогие коллеги, — сотворение Вселенной из ничего при ближайшем рассмотрении оказывается теософской тайной и не поддается никакому разумному объяснению. Современные астрофизики явно зашли в тупик, пытаясь ответить на этот вопрос. Чтобы хоть как-то оправдать затраченные на их исследования средства, они ненавязчиво запудривают нам мозги, и предлагают принять на веру очередную сказку. Оказывается, рядом с нами есть еще одна Вселенная, заключенная внутри большого мыльного пузыря, как и наша, а рядом с той — другая, третья, и так до бесконечности.

Штейман открыл рот, собираясь вновь погрузиться в спор, но Трейтон, утомившись от бессмысленной на его взгляд трескотни, предостерегающе поднял руку и остановил его:

— Профессор, вы уже по привычке начали читать лекцию и забыли о том, что мы собрались сегодня за этим столом просто познакомиться и пропустить по рюмочке. В конце концов, вы еще успеете наговориться. Сжальтесь надо мной и позвольте откланяться. Я действительно чертовски устал и просто мечтаю доползти до кровати.

— Простите меня, старого зануду, меня иногда заносит. Но я буду работать над собой и обещаю, что сегодня вечером это больше не повторится. Ну а завтра я закурю свою любимую трубку и буду хитро поглядывать на вас с умным видом, как Эйнштейн, чтобы произвести впечатление гения планетарного масштаба, — ретировался профессор, вызвав очередную волну смеха.

Трейтон вежливо попрощался и вышел наружу, так и не прикоснувшись ни к чему из того, что приносил официант. Его виски в бокале остался нетронутым.

— Я предлагаю выпить за наших милых дам. Пусть их красота согревает нас своим теплом да и просто радует глаз, — улыбнувшись Марте, произнес тост Пирсон.

— Аминь! — подхватил Штейман и залпом осушил бокал.

Вскоре профессор заметно опьянел, и поскольку Трейтона уже не было рядом, он не стал сдерживать свое навязчивое желание почесать языком.

— Раз уж мы остались одни, без надзирателя, то позвольте мне кое-что вам сообщить напоследок, перед тем как мы разбежимся по нашим «камерам».

Шон сложил приборы в тарелку и, промокнув губы салфеткой, приготовился слушать, удивившись количеству выпитого профессором виски.

— Даже не знаю, право, стоит ли об этом вам рассказывать, чтобы вы не подумали, что старик Штейман окончательно свихнулся на старости лет.

— Ну что вы, профессор, любое предположение, пусть даже самое невероятное, имеет право на существование, так как со временем оно может стать единственно правильным, — потянула его за язык Марта.

— Ну что же, тогда слушайте, вы сами напросились. Если верить древней легенде, где-то рядом с этим местом должна быть могила выдающегося пророка. Халдеи называли его великим светоносцем. Лично я думаю, что этим человеком мог быть только библейский Моисей. Только у него светилось лицо после того, как он провел во второй раз сорок дней на горе Синай: «Увидел Аарон и все сыновья Израиля Моше — и вот: лицо его светится, и побоялись приблизиться к нему», — постучав несколько раз указательным пальцем по столу, как будто привел неопровержимое доказательство в подтверждение своей дерзкой идеи, сказал Штейман.

— Ого, не далековато ли от Земли обетованной? — удивилась Марта.

— Когда он последний раз взошел на гору Аварим, которая теперь называется Шанаб, ангелы Господа вознесли его на своих крыльях и показали ему всю страну по уделам двенадцати колен. С тех пор Моисея никто не видел, и лишь Йегошуа — его преданному ученику, Бог открыл в пророческом видении место захоронения величайшего из всех пророков, так как существовала реальная опасность того, что потомки будут поклоняться его останкам. Но его гробницу до сих пор так и не нашли, хотя искали долго и упорно. Все, кому казалось, что они ее видят, при приближении к ней вдруг сразу же оказывались позади и теряли ее из виду. Бедуины объясняют это тем, что джинны оберегают могилу и сбивают с пути каждого, кто хочет ее найти.

Профессор уставился в одну точку, тяжело вздохнул и продолжил:

— И потом, эти голоса и тени, я их слышу и вижу уже на протяжении двух недель, с тех пор, как Белуджи показал мне в первый раз эти фотографии. Поэтому я бы лично никому не рекомендовал оставаться здесь на долгое время…

Брайана порядком развезло от выпитого виски и, покрутив пальцем у виска, он более чем красноречиво дал понять Майлзу, что он думает по поводу слов Штеймана насчет голосов и теней.

— Пустыня всегда была домом для демонов, так что нас ждут впереди приятные соседские вечеринки в кругу милых друзей с рогами и копытами, — скрасила шуткой неловкую ситуацию Марта.

Глава XIII

Ночное нападение демона

/2011.08.21/10:55/

Лагерь археологов

Ужин прошел в непринужденной обстановке. За вечер было выпито изрядное количество «Джонни Уокера», поэтому пора было расходиться по «домам». Поблагодарив хозяина местного импровизированного ресторанчика, ученые вышли наружу в объятия теплой летней ночи, хорошо освещенной повисшей низко над головами луной и яркими крупными звездами.

— Странно, но когда я сюда летела, то думала, что здесь постоянно дует горячий пустынный ветер и всепроникающая пыль скрипит на зубах, забивается в нос, режет глаза, но ничего подобного я не наблюдаю. Вокруг нас мир прекрасен, и в воздухе витает необъяснимое чувство радостного волнения из-за предстоящей встречи с чем-то таинственным! Не правда ли романтично, доктор Майлз? Взгляните на эти горы, освещенные искрящейся звездной пылью. Оглянитесь вокруг, вдохните полной грудью, и вы почувствуете, как жизнь забьет внутри вас ключом! — восторженно воскликнула Марта, приподняв вверх руки и кружась впереди медленно плетущихся коллег.

Пирсон и Майлз поддерживали с обеих сторон профессора, который после каждых двух-трех шагов спотыкался и норовил упасть. Выпуклые линзы его очков блеснули в лунном свете, когда он приподнял голову и, рассмеявшись охрипшим от виски голосом, сказал:

— «Подними очи и взгляни на облако, и на свет в нем, и на звезды вокруг него. Звезда путеводная — твоя звезда»![66] Вы, милочка моя, говорите словами Иисуса, когда он выписывал вексель Иуде на космическое царство. Это же очень по-нашему, по-еврейски — выписывать векселя.

Переведя взгляд на Майлза, он улыбнулся и добавил:

— Может, после вдохновенной речи этой красавицы в вас и забьет жизнь ключом, а во мне ключом вот-вот забьет весь выпитый виски, мистер «бутылка водки на сорок персон». Если вы, конечно, не возражаете, с сегодняшнего дня я буду называть вас не «мистер Майлз», а мистер «бутылка водки на сорок персон». Вы же ни в одном глазу, в то время как я скоро начну петь любимую песенку хасидов «Семь-сорок»! — возмутился профессор.

— Держитесь, еще пару шагов, и я вам колыбельную спою на ночь, — заплетающимся языком сказал Пирсон.

— Какую еще, к черту, колыбельную? Лучше спойте мне «Семь-сорок», а я взамен обещаю, что не буду храпеть.

— Заметано, по рукам! А то у меня от ваших ночных серенад скоро наступит хроническое недосыпание.

Пытаясь вспомнить мелодию, Брайан начал напевать ее себе под нос, как вдруг удивленно воскликнул:

— Но в ней же нет слов! Я не помню, чтобы кроме скрипки там еще что-то было. Как же мне ее спеть?

— Вы должны глубоко проникнуться смыслом самой мелодии и петь ее своим сердцем. Слова не нужны настоящему маэстро! — резко проведя рукой в воздухе в свойственной всем пьяным в стельку манере, категорично отрезал Штейман.

Пирсон смотрел на профессора абсолютно тупым, ничего не выражающим взглядом, явно не понимая, что он имеет в виду.

— Ох уж эта мне молодежь, всему нужно учить! Слушайте и запоминайте, пока я жив, а то умру, и будете просить соседа, чтобы он вам лампочку в люстру вкрутил — так, когда мне было девять лет, говорил мне мой дед, старый, но очень даже энергичный Исаак Штейман, полюбивший в свои семьдесят частенько захаживать к молодым дамам. И дамы, между прочим, никогда с него денег не брали. Будучи главной скрипкой Венского симфонического оркестра, он всегда дарил им цветы, и у него в петлице пиджака тоже всегда была такая маленькая бордовая розочка.

Марта и Шон, боясь помешать профессору войти в образ, едва сдерживались, чтобы не рассмеяться. Немного наклонившись вперед, он приподнял руки и застыл в задумчивой позе заправского оперного певца перед воображаемой публикой в зале.

— Нет, не могу сосредоточиться. Это вы во всем виноваты, Брайан! Вы пьете виски с азартом, как молодой конь, а я вдвое старше вас. Разве мне под силу за вами угнаться? К тому же, с моей язвой, могли бы пожалеть старика и не подливать так часто.

— У меня были самые благородные намерения, поскольку я уважаю вас, как никто другой. А в наше время карьерного роста искреннее уважение к своему наставнику уже выглядит в глазах молодого поколения чуть ли не какой-то патологической странностью, — оправдывался Пирсон.

— Когда-то в молодости я мог выпить литр виски, а утром встать как ни в чем не бывало. Но сейчас почки, печень и давление дают о себе знать.

— Народная ирландская мудрость гласит, что если в голову забралась какая-то дурь, как это и начало происходить с вашими голосами и тенями, то надо немедленно выбить ее ударной дозой виски, пока она не выбила вас из седла. Вы сегодня будете спать как убитый, и никакие демоны и прочие кошмарные бредни больше не будут вас беспокоить как минимум месяц. Потом, где-то через месяц, процедуру в целях профилактики рекомендуется повторить, — выдвинул свою «научную» теорию Пирсон, который из последних сил пытался идти ровно.

Доктор Майлз, в отличие от него, не смешивал вино с виски и держался на ногах вполне уверенно. Он крепко сжал локоть Штеймана и уже собрался взойти на металлические ступени вагончика, чтобы помочь Брайану втянуть профессора внутрь, как вдруг его внимание привлекло какое-то движение.

Шон присмотрелся и замер от изумления. На него пристально смотрело крупное волосатое существо явно выше двух метров. Его глаза в густом ночном мраке тускло мерцали красным огнем. Расстояние между ними составляло около десяти метров, но по желтым отблескам Майлз все же догадался, что у волосатой гориллы на запястьях и голенях красовались золотые браслеты.

Развернувшись, тварь угрожающе зарычала и уверенно направилась прямо на тень, мелькнувшую в самом конце соседнего вагончика. Несколько негромких хлопков, следующих один за другим, донеслись до ушей ученых, и теперь уже Марта вместе с Шоном смотрела на демона, который упрямо приближался к намеченной цели, едва вздрагивая после каждого выстрела. По характерным глухим хлопкам, которых Майлз насчитал не менее пятнадцати, было понятно, что стреляли из пистолета с глушителем, но, судя по тому, как тварь уверенно продолжала продвигаться вперед, пули не причиняли ей ощутимого вреда.

Ночь была безветренной, и луна светила ярко, так что, когда темный силуэт, отбрасывающий тень, отделился от вагончика, Майлз сразу же узнал в нем Трейтона, который хладнокровно перезарядил пистолет и выпустил в тварь еще одну обойму. Свинцовый дождь нещадно разрывал мускулистую плоть, однако для демона, по всей видимости, он был не больнее комариных укусов. Понемногу отступая назад, Трейтон зацепился за стальную растяжку телескопической антенны передвижной радиостанции и упал на спину. У него уже не оставалось времени еще раз перезарядить пистолет. Он выпустил его из рук и, согнув колено, достал из кобуры прикрепленной к ноге «Смит и Вессон» 38-го калибра. Прицелившись в озлобленную морду демона, Трейтон дождался наиболее удобного момента, когда тварь склонилась над ним, и хладнокровно нажал несколько раз на курок.

Черная зловонная слизь брызнула во все стороны. Все пули поразили цель, превратив голову монстра в бесформенное месиво. От громких выстрелов залаяли дремавшие в лагере собаки, но, услышав рев демонической твари, лишь жалобно заскулили, поджав от страха хвосты.

Уложив профессора на кровать, Пирсон, привлеченный шумом выстрелов, подбежал к пожарному ящику. Разгоряченный алкоголем, он буквально вырвал из него топор, который был привязан проволокой, и побежал прямиком в сторону антенного поля. Остановившись неподалеку от склонившейся над Трейтоном волосатой твари, Пирсон поднял высоко над головой топор и максимально грозным голосом, насколько это только было возможно, громко закричал:

— Эй, ублюдки, черт бы вас всех побрал! Уже ночь на дворе, а вы устроили стрельбу по консервным банкам. Немедленно убирайтесь, а не то я вам быстро все кости переломаю!

Демон, уже было занесший руку, чтобы разорвать острыми когтями горло Трейтона, обернулся всем корпусом могучего тела на крик, оскалив свои желтые длинные клыки. При виде его раскаленных, как угли, глаз Пирсон от страха выронил топор из рук и почувствовал, как теплая струйка потекла по ногам. В два прыжка изуродованная разрывными пулями тварь оказалась возле потерявшего дар речи Брайана. Истекая слизью, которая сочилась из ран, демон схватил беднягу за прочный воротник куртки и со всего размаху отшвырнул в сторону вагончика. Пролетев с десяток метров, Брайан с треском проломил спиной ветхую деревянную обшивку. От сильного удара он сразу же потерял сознание и безжизненно сполз по стенке вниз на песок.

— Стойте в тени, и ни в коем случае не выходите на лунный свет, — прикрыв собою Марту, шепнул ей на ухо Майлз.

Не обращая внимания на его предостережение, она вышла вперед и быстрым шагом уверенно направилась прямо на демона, громко выкрикивая на ходу какие-то удивительные слова, которые вряд ли можно было соотнести с каким-либо существующим языком:

Избранник Небес
[67]

Как только Марта произнесла это древнее заклинание, в воздухе вспыхнул оранжевый шар раскаленного пламени. Оставляя за собой яркий след, он устремился к земле и с силой молнии ударил в демона, мгновенно превратив его в горсть дымящейся плоти. Высоко над землей там, где дым от сгоревших останков демонической твари развеивался ветром, в ночном небе проявился лик аккадского божества, вибрирующий раскаленными волнами жара.

— Да будешь ты благословен, Гирра, среди богов! — вскинув руки, торжественно произнесла Марта.

Шону показалось, что огненный лик божества едва заметно улыбнулся в ответ, перед тем, как раствориться в воздухе.

Трейтон сидел на песке в полном недоумении. Ему не верилось, что все это произошло с ним наяву. Никаких разумных объяснений не было и не могло быть. Он поднялся и, спрятав оружие, принялся отряхиваться от пыли, пытаясь быстро прийти в себя и унять дрожь во всем теле. Том хорошо знал по опыту, что для того, чтобы быстро избавиться от последствий шока, нужно было просто заняться каким-то делом.

Заметив, что он фотографирует следы когтистых лап неизвестной науке твари, Марта подошла ближе. Стараясь выглядеть спокойной, она собрала слегка растрепавшиеся волосы в хвост и, закрепив их заколкой, как ни в чем не бывало обратилась к нему:

— Какой отвратительный запах жженых волос. Кто бы мог подумать, что в XXI веке можно увидеть настоящего демона. Должна признаться, что зрелище не из приятных. У меня до сих пор трясутся от страха коленки.

— Я тоже не верю в сказки о снежном человеке, — ответил Трейтон, не отрываясь от фотоаппарата.

Сделав несколько снимков, он посмотрел на Марту непривычным для самого себя взглядом, наполненным благодарностью. Будучи военным инструктором, который провел всю свою сознательную жизнь в горячих точках по всему миру, Том не терпел сентиментальностей. Но сейчас он оказался в крайне неловкой ситуации, когда молодая «пеструшка», даже ни разу не державшая в руках пистолет, спасла ему жизнь при помощи одной лишь «болтовни», в то время как он выпустил в хищную тварь в упор три обоймы и едва не лишился жизни. Ему было стыдно признаться в этом. Дрожащим от волнения голосом, он выдавил из себя классическую чушь, удивившись тому, что его, как правило, хорошо подвешенный язык превратился в кусок шершавого дерева:

— Я… у вас… э… вроде, как бы в неоплатном долгу. Если бы не ваше знание всяких там… причудливых… точнее чудодейственных слов, от меня бы, в общем, мокрое место осталось.

«Идиот, полный идиот! Мало того, что чуть в штаны не наложил от страха, так теперь потерял дар речи перед этой девчонкой», — подумал Трейтон, заметив снисходительную улыбку на ее лице.

Марта покраснела и, улыбнувшись, удивленно пожала плечами:

— По правде говоря, я сама не знаю, как это получилось. Такое впечатление, что меня подтолкнули на этот шаг, а слова произносил за меня кто-то другой. Так что уж кем-кем, а героиней я себя точно не чувствую.

— Эти лютые твари несомненно еще вернутся, и вам, наверняка, представится еще одна возможность понять, что же с вами происходит в такие минуты.

— Я действительно понятия не имею, как это работает, — в недоумении пожала плечами Марта.

— Надо смотреть на факты и видеть их такими, какие они есть. Вы просто очень смелая девушка, утеревшая нос старому пердуну, которому уже пора закутаться пледом и потягивать глинтвейн, сидя в кресле-качалке у камина, — ответил смущенный Трейтон, явно не желая дальше комментировать произошедшее.

— Надеюсь, что в следующий раз вы придете на помощь мне, если я окажусь в затруднительной ситуации. Кстати, как там Пирсон, бедняге здорово досталось, — быстро сменила тему разговора Марта, заметив, что Трейтон близко к сердцу принял свое поражение.

Слегка похлопав Брайана по щекам и облив его холодной водой, Майлз облегченно вздохнул, когда тот медленно открыл глаза. По его мутному взгляду Шон сразу же понял, что Пирсон еще не успел протрезветь даже после такой жесткой встряски.

— Вы целы, старина?

— Кажется, да. Только вместо спины теперь будет одна большая синяя задница, — изобразив подобие улыбки, ответил Пирсон.

Он старался не раскисать на глазах у девушки, на которую явно хотел произвести впечатление ковбоя. Не обращая внимания на сильную боль от ушиба, он добавил:

— Пьяному — море по колено.

Убедившись, что у него нет серьезных травм, Том отдал распоряжение подоспевшим на выстрелы охранникам принести носилки и разбудить врача.

Профессор Штейман, прошедший первый сеанс шоковой терапии с помощью алкогольной интоксикации, используемой при лечении не ярко выраженных кратковременных психических расстройств, сейчас впервые за последние три недели действительно крепко спал как ребенок. Громкий протяжный храп, вылетающий из открытого окна его вагончика, отпугивал голодных шакалов, собравшихся со всей округи на запах жареного мяса, разнесенный ветром от еще дымящегося мангала.

— Надо же, — похоже, бедняга Пирсон был прав, его метод работает! — рассмеялась Марта.

— Боюсь, с патентом на это «изобретение» у него могут возникнуть серьезные проблемы. В противном случае первым его известным пациентом должен был быть еще дедушка Ной.

Доктор Майлз попрощался с коллегой, удивившись таинственной силе, скрывающейся внутри этой хрупкой на вид девушки, не осознающей до конца свои потенциальные возможности. Молодые люди чувствовали взаимную симпатию друг к другу и уже были готовы к тому, чтобы сделать следующий шаг, однако в силу консервативного воспитания никто из них не решался форсировать события в первый день знакомства, тем более, что сегодняшняя встреча с демоном не очень способствовала романтическому настроению. Закрыв глаза, Шон в очередной раз окунулся в объятия навязчивого сна.

Глава XIV

Суд над Йосефом

/1226. 11.12/17:10/

Рим, монастырь Св. Сикста

Судебная коллегия Святой римской инквизиции, состоящая из четырех епископов, расположилась за длинным заляпанным чернилами столом, на котором горели толстые восковые свечи в примитивных бронзовых подсвечниках. Инквизиторы с нескрываемой враждебностью, смешанной с радостью предстоящего суда над колдуном, бросали косые взгляды на узника. Йосеф сидел на грубо сколоченном деревянном стуле посреди комнаты для допросов в мрачном подземелье римского монастыря Святого Сикста, переданного Папой Гонорием монахам-доминиканцам в 1218 году от Рождества Христова восемь лет тому назад.

Из-за этого еретика епископы должны были сейчас дышать затхлым воздухом подвала монастыря, где стены были насквозь пропитаны человеческими страданиями, в то время как остальные церковные иерархи уже собирались во дворце для проведения пышных празднеств по поводу очередной годовщины коронации понтифика. Руки и ноги Йосефа были скованы тяжелыми цепями. Несмотря на длительное пребывание в темнице, одежды на молодом раввине были новыми и чистыми, благодаря стараниям местной еврейской общины, которой удалось подкупить монахов, охраняющих узника. На изможденном лице обвиняемого выделялись только большие живые глаза, в которых еще теплилась слабая искра надежды на справедливый суд. Он сильно исхудал за полгода, которые провел в заключении, сознательно ограничивая себя в пище. Все это время он практически жил на одном хлебе и воде.

Слегка потрескивающие факелы были вставлены в потемневшие от времени бронзовые кольца, вбитые коваными гвоздями в толстые, полутораметровые стены фундамента. Слева от узника сидел тощий писарь с пожелтевшими ногтями и глубоко въевшимися в кожу застарелыми чернильными пятнами. Он смотрел куда-то сквозь Йосефа тусклым, ничего не выражающим взглядом в ожидании начала допроса. В такт движениям дрожащего пламени факелов в темных углах комнаты заплясали ожившие тени, которые с жадностью протягивали к узнику «руки» со скрюченными пальцами.

По центру стола в массивном деревянном кресле с высокой резной спинкой восседал Глава Папской Инквизиции Клаудиус Люпус, который лично доставил обвиняемого в ереси раввина в Ватикан. Весь ход допроса тщательно документировался и скреплялся печатью и подписями членов коллегии, которые без колебаний отправили бы мать родную на костер. Сам Папа Гонорий лично отобрал их для суда над чернокнижником.

Помимо стандартного набора вопросов для определения вины «слуг дьявола», понтифик в случае с Йосефом каждый раз готовил несколько новых, каверзных. Он пытался тем самым перехитрить Сатану и заставить его проявить себя. Папа соблюдал все необходимые приличия и даже запретил применять к узнику пытки во избежание сплетен о том, что инквизиция вытянула признание силой, поскольку еврейские общины быстро донесли до ушей всех европейских правителей эту историю. Будучи проницательным человеком, после первой же встречи с обвиняемым он понял, что молодой раввин сам стал жертвой сатанинской книги.

Изучив за свою жизнь немало всевозможных теософских манускриптов, собранных в библиотеке Ватикана из самых отдаленных уголков мира, понтифик, который почти дотянул до восьмидесяти, никогда еще не видел более странного теологического труда. Он терялся в догадках относительно происхождения этой книги, насыщенной неизвестными символами и знаками, которые, по его мнению, не могли быть порождением человеческого разума.

Беспрецедентное количество погибших и сошедших с ума в синагоге само по себе говорило о том, что она несла в себе Зло. Увидев чистое и просветленное лицо обвиняемого, Папа укрепился в мысли, что Сатана использовал его ангельскую внешность для того, чтобы впоследствии сделать своим слугой. Никому бы и в голову не пришло, что молодой раввин мог быть чернокнижником. И хотя Гонорий понимал, что безудержное стремление Йосефа к изучению мистических тайн Каббалы само по себе не могло быть основанием для сожжения на костре, но все же наказание непременно должно было последовать. Саму казнь понтифик решил устроить показательной в назидание другим «еретикам».

«Аутодафе. И только в случае публичного раскаяния я позволю удушить его перед сожжением. Все эти каббалисты — настоящие маги и колдуны, вносящие смуту в сердца верующих. Только наши христианские святые могут творить чудеса, а не мусульмане, и уж тем более — евреи», — вспомнил Клаудиус слова Папы.

По выражению его лица он понял, что просьба кардинала Ферроли, значительно пополнившего в этом году церковную казну золотом, и многочисленные прошения глав сефардских общин не переубедили понтифика в правильности своего решения и даже наоборот — распалили в нем желание поскорее с этим делом покончить. Сегодня утром он приказал провести последний допрос. Так что теперь, когда изможденный узник медленно поднял на него взгляд, переполненный страданиями, каменное сердце главного инквизитора кольнула предательская игла жалости.

Люпус развернул перед собой пергамент с вопросами, подготовленными самим понтификом. Бегло пробежав глазами по тексту, записанному каллиграфическим почерком личного писаря Папы, он призадумался, пожевал губами и, подняв глаза на обвиняемого, произнес:

— До сих пор ты, Йосеф, сын ребе Ицхака, утверждал, что никогда не изучал ни «Книгу теней», ни «Книгу заклинаний», ни «Ключ Соломона» и никогда не занимался колдовством, волхованием и вызыванием душ умерших. И что ты никоим образом не причастен к осознанному призыву сатанинских сил, повлекших за собой более пяти десятков человеческих смертей. На все вопросы членов суда Святой Инквизиции о роде твоих занятий ты неизменно отвечал, что являешься всего лишь обычным раввином, занимающимся в свободное от службы в синагоге время вхождением в мистический транс посредством выхода души из тела. И достигаешь ты этого при помощи чтения вслух различных комбинаций букв, из которых состоят тайные Имена Бога, которые вы, еврейские колдуны, храните в строжайшем секрете.

— Колдовская суть этого учения не вызвала бы сомнений даже у полуграмотной торговки рыбой на базаре. Вот почему они их и прячут, — ехидно вставил реплику епископ Гальяно.

Слегка прокашлявшись, Люпус дал понять епископу, что следует быть более сдержанным в проявлении своих эмоций. Найдя глазами предложение, на котором его прервал епископ, он продолжил:

— Когда же ты входил в мистический транс при помощи ритуального распевания этих звукосочетаний, по твоему утверждению, происходило воссоединение твоей души с потоком Божественного света, который и возносил ее в Небесную обитель. И если мы тебя правильно поняли, то именно Божьи ангелы передали тебе эту книгу и обучили языку, на котором она составлена. Ну и, конечно же, занимался ты этими мистическими упражнениями не из праздного любопытства, а будучи ученым раввином, прежде всего, для поиска духовной истины и познания сложного механизма взаимоотношений между божественной Сущностью и душой человека.

Сделав глоток вина, разбавленного наполовину водой, Клаудиус прокашлялся и продолжил:

— Теперь же, если ты действительно считаешь себя служителем Божьим, ответь нам на один простой и ясный вопрос: «Как был сотворен наш мир»?

Внимательно выслушав главного инквизитора, Йосеф улыбнулся:

— Для этого вовсе не обязательно быть служителем Божьим, а достаточно прочитать первую главу Святого Писания.

— И все же просвети нас, неучей, — засмеявшись, повторил просьбу Люпуса епископ Гальяно, которому не терпелось побыстрее подняться наверх и присоединиться к празднеству.

Святые отцы разразились громким смехом, но главный инквизитор, подняв руку, призвал их к тишине и снова обратился к Йосефу:

— В Святом Писании сказано: «В начале сотворения Богом неба и земли», но мы знаем, что вы, так называемые каббалисты, утверждаете, что за этими очень ясными словами кроется нечто совершенно иное. Объясни нам, что же? Может быть, тогда мы хоть немного начнем понимать суть вашего учения. И если оно покажется нам логичным, обоснованным и заслуживающим внимания, то включим и его в перечень обязательных дисциплин, предназначенных для изучения в семинариях.

Закончив читать, Клаудиус вопросительным взглядом посмотрел на обвиняемого, удивляясь ходу мышления Папы, составившего вопросы для последнего судебного заседания.

Йосеф попытался поднять руки для большей убедительности, но почувствовал слабость, так как цепи ограничивали его движения, и под их тяжестью они снова безжизненно опустились. В глубине души он понимал, что весь этот судебный процесс не более, чем фарс, но надежда на освобождение все еще теплилась в нем, и молодой раввин, желая оправдать себя, все же решил ответить:

— Господь сосредоточил Шехину[68] в Святая Святых в одном единственном месте. Ради сотворения мира Ему пришлось изначально сжать Божественный свет, всю Свою силу в ничтожно малой, невидимой точке над Древом жизни с десятью сефиротами. Сам по себе акт творения — есть не что иное, как излучение Богом созидательной энергии из этой невидимой точки в бесконечное пространство. Устремляясь вниз из Небытия в Бытие, эта божественная энергия в виде ослепительного света созидает и напитывает все миры, как духовные, так и материальные.

Едва дождавшись последних слов Йосефа, епископ Морено театрально схватился за голову и скривился, как от зубной боли:

— Ну разве это не ересь, братья мои?! Бог сжал Себя в одной единственной точке! Разве это не кощунство? У меня даже язык не поворачивается, чтобы повторить подобную ересь! Всевышний Бог, который есть везде и во всем и объемлет в Себе все, вдруг вот так просто взял и покинул весь мир, да еще и превратил Себя в ничтожно малую точку! Это ли не есть попытка уменьшить могущество и величие Царя Вселенной?

Словно по команде, отцы инквизиторы взорвались возмущенными выкриками в адрес обвиняемого, дав волю накопившемуся в них раздражению:

— Это самая черная ересь, какую мы когда-либо слышали! Надо вырвать ему язык за подобную чушь! Богохульник, сжечь его на костре!

— Еще святой Дионисий учил, что по причине Своей благости Бог не остается в Самом Себе, а творит, созидает и животворит мир, — ударил кулаком по столу епископ Лоренцо.

Как Глава судебной коллегии, Клаудиус должен был следить за тем, чтобы судебный процесс шел по строго установленным правилам и, хотя судьба обвиняемого была предопределена еще задолго до начала разбирательства, все же процедура дознания должна была быть доведена до своего логического конца.

— Успокойтесь, братья! — призвал всех к тишине Люпус. — Мы же не варвары! Не забывайте, что мы для того и собрались здесь, чтобы спасти душу этого заблудшего еретика и дать ему возможность раскаяться!

Он обернулся к обвиняемому, который пытался выглядеть невозмутимым, и продолжил:

— Признайся же, наконец, что ты колдун, и тем самым облегчишь свои страдания. Ведь, чем дольше ты будешь упрямиться, тем будет хуже для тебя!

Йосеф покраснел и в очередной раз, пытаясь убедить инквизиторов в своей невиновности, с отчаянием в голосе воззвал к ним:

— Почему я должен признаваться в том, чего никогда не совершал? Я не колдун, и не имею ни малейшего представления ни о каких сатанинских заклинаниях! Разве стремление познать глубину Божественных тайн для того, чтобы осознанно служить Господу, может называться колдовством?

Лица инквизиторов побагровели от злости, и в глазах появился гневный блеск. Епископ Лоренцо не выдержал и, несмотря на предостережения Люпуса, снова сжал кулаки и с негодованием воскликнул:

— То есть, иными словами, ты хочешь сказать, что все мы, сидящие здесь слуги Христовы, не сведущие в каких-то сомнительных мистических тайнах и сефиротах, выдуманных тобою и тебе подобными лжеучеными, служим Богу неосознанно? Тогда как же? Может быть, под страхом и по принуждению?

Заметив осуждающий взгляд главного инквизитора, он взял себя в руки и, смягчив тон, хитро прищурил глаза.

— Поведай нам хоть что-нибудь из этих тайн, и тогда, быть может, нам станет ясной причина, по которой ты вызвал демонов. Если ты стремился всего лишь к тому, чтобы они принесли тебе какой-то спрятанный клад или научили тебя, как стать богатым, то мы поймем тебя. Ничего преступного в этом нет, поскольку ты не подразумевал своими действиями нанести кому-то вред. Конечно, мы не приветствуем подобные увлечения, но и смерти тебя предавать не станем. Ведь стремление к богатству — это вполне естественное человеческое желание!

Уловив, что епископ хочет обманом вытянуть из него признание, Йосеф спокойно ответил:

— Каббала не имеет ничего общего с демонами или колдовством. Эта наука освобождает невероятную силу, заключенную в святых Именах Бога. В Каббале имеются скрытые тайны, которые праведные мудрецы почитали священными и сокровенными, не предназначенными для раскрытия, дабы они не стали мишенью для насмешек. И хотя я согласен с тем, что попытался явить в синагоге одну из этих тайн людям, которые были недостойны того, но Вечносущему ведомо, что я умышлял лишь доброе в сердце своем, дабы укрепить веру усомнившихся.

Негодование среди присутствующих инквизиторов нарастало, и епископ Морено раздраженно воскликнул:

— Опять он за свое, какие могут быть тайны? Божья благодать или есть с человеком, или ее нет — вот и все тайны!

— Ты обычный колдун и чернокнижник, прикрывающийся изучением Святого Писания, чтобы избежать расплаты за содеянные злодеяния! Воистину вы, каббалисты, только делаете вид, что пытаетесь постигнуть Божественную сущность при помощи чтения нелепых комбинаций, состоящих из букв Святых Имен Божьих, а на самом деле просто используете их силу в колдовских заклинаниях и сатанинских обрядах! — продолжил обвинять раввина Гальяно.

— Вы правы, — вмешался епископ Лоренцо. — Ведь именно это и подразумевал Папа, когда говорил, что воцарилась распущенность в трактовании Имени Божьего.

— Прихожане, видите ли, просили явить им чудо, чтобы убедиться, что Бог не оставил свой народ, — ехидно вставил епископ Квантинелли, который любил пространную пышную речь. — Народ в своем большинстве — это необразованная чернь, постоянно склонная к бунтарству и вечно недовольная своей жизнью. Они даже не осознают, что Бог создал нас не только для того, чтобы мы постоянно испытывали лишь одно наслаждение. А иначе, для чего же существует Рай? Его нужно заслужить, пройдя через испытания и невзгоды, заранее уготованные нам в земном мире. Бог хочет проверить, к чему будет стремиться наше сердце: искать плотских наслаждений или, руководствуясь Его заповедями, стоять твердо в вере под натиском дьявольских искушений.

— Да если мы каждый раз будем идти у них на поводу, то завтра они потребуют чудо в доказательство того, что король — помазанник Божий, а потом еще одно чудо, что Папа — наместник Божий на Земле. И так — до бесконечности, только бы не платить налоги! Для этого и существует Святая Инквизиция, чтобы оберегать паству от тлетворного влияния Сатаны и его бесчисленного сонма демонов, пытающихся завладеть душами несчастных заблудших, — снова ударив кулаком по столу, гневно высказался Гальяно.

— Вы только посмотрите, братья, как этот чернокнижник пытается совратить наш разум пустой болтовней и баснями, причудливыми выдумками о восхождении в Небесную Обитель, да еще и называет это бесовское учение наукой. И при этом он еще утверждает, что этот начисто лишенный смысла словесный бред, состоящий из бессвязного набора букв, может просветить сознание и приблизить человека к своему Творцу! — выкрикнул Квантинелли.

— И это вместо того, чтобы учить истинное слово Божье, — простое и ясное, как утренняя заря, — добавил сидящий ближе к писарю Лоренцо.

— Вы абсолютно правы, — продолжил его мысль епископ Морено, который старался всегда соглашаться с мнением братьев во Христе, только бы каждый раз оставлять о себе хорошее впечатление. — Эта каббалистическая чушь придумана Лукавым, дабы отвлекать человека от чтения Святых Книг и запутывать его мысли какими-то мифическими сефиротами, тем самым вселяя в его разум неуверенность в истинности и незыблемости постулатов Церкви Христовой, порождая богохульное вольнодумство в сердцах маловерных и неграмотных людей.

Клаудиус, откинувшись на спинку жесткого кресла, пристально посмотрел на Йосефа. Ему было искренне жаль молодого, умного и порядочного человека, который стал жертвой чрезмерной уверенности в собственных силах. За время пребывания раввина в темнице монастыря главный инквизитор проникся к нему уважением, так как монахи докладывали, что узник проводит время в постоянных молитвах и посте. И если бы не личное вмешательство Папы, то ему удалось бы вырвать Йосефа из ежовых рукавиц Инквизиции путем формального проведения обряда экзорцизма. Атмосфера в комнате допросов явно накалилась. Клаудиус понимал, что молодой раввин не заслуживает такого издевательского отношения к себе и, остановив жестом руки епископа Гальяно, придумавшего очередную язвительную реплику, обратился к обвиняемому:

— Послушай рассказ о божественном видении, посетившем Папу Гонория во время длительного поста. Я полагаю, тебе известно, что подобные видения открываются только святым, ибо если не достоин человек, то не откроет ему Бог ничего: «Как-то раз жители рыбацкой деревушки, желая удостовериться в ясновидении Христа, принесли апостолам череп умершего торговца овощами. Они захотели проверить, сможет ли Иисус назвать его имя. Спаситель распорядился отнести череп обратно в могилу и не только назвал его имя, но и воскресил мертвого. Тот оказался сразу же перенесенным в ту ситуацию, при которой он покинул земную юдоль: по дороге на рынок со связкой овощей на плечах. Со времени его смерти прошло целых пять лет, и он не понимал, почему все с испуганным изумлением разглядывают его, ведь он считал, что всего лишь задремал ненадолго».

— Историческую достоверность этой легенды лично подтвердил Византийский православный Патриарх. Она была детально описана в трудах коптских монахов, которые скрывали ее долгое время от нас. Однако изумленный сновидением, ниспосланным понтифику не иначе как самим Господом, Патриарх испугался гнева Божьего и вынужден был сделать эту историю достоянием всего христианского мира, а заодно и признать тем самым богоизбранность Папы Гонория III.

Сидящие за столом служители Божьи перекрестились и, многозначительно переглянувшись, снова устремили скептические взгляды на узника.

— Вот где истинное чудо, а не иллюзии, навеянные твоим эгоистическим желанием возвысить себя в глазах окружающих! — торжественно провозгласил Гальяно, приподняв указательный палец, на котором красовался золотой перстень с массивным драгоценным рубином.

Инквизиторы одобрительно загудели, выражая полное согласие с его словами.

— Даже человеку имя дается раз и навсегда, и никто его не пытается коверкать, как ты позволяешь себе это вольготно делать с Именами Господа. Что изменится от того, что ты сейчас назовешь меня не Гальяно, а Яногал? Может быть, я стану от этого мудрее, или мой кривой нос станет ровным?

Члены суда грохнули от смеха, а Лоренцо, держась за живот, выпалил:

— Звучит прямо-таки как имя какого-то варварского божка.

Затем наигранным голосом, приподняв руки, он воскликнул:

— О, великий Яногал, ответь нам! Спаси нас от ужасных христиан, сжигающих наших идолов!

Топая ногами и держась за животы, инквизиторы в приступе смеха превратились в самых обычных людей. Позабыв о напускной строгости, к которой их вынуждал сан, они вытирали слезы и вновь взрывались от смеха, проявляя свое здоровое человеческое естество. Даже ледяной Люпус растаял и теперь широко улыбался, глядя на них.

— Вы все неправильно истолковываете! Верите вы или нет, но Бог свидетель, что моим искренним намерением было послужить умножению славы Господней! — в последний раз Йосеф попытался убедить судей в своей непричастности к колдовству.

— Конечно, иначе и быть не может! — продолжил ехидничать Лоренцо.

— Он так вошел в роль святого праведника, что уже сам поверил в эту чушь, — добавил Морено.

Резко подавшись вперед, епископ Квантинелли наигранно провозгласил:

— «Ad majorem Dei gloriam»![69] Ты думаешь, что те демоны, с которыми отец Люпус и монахи сражались в вашей синагоге, послужили умножению славы Господней? Ну и, конечно же, ты скажешь нам, даже глазом не моргнув, что заклинания, с которыми ты взывал к Сатане — были всего лишь ангельской предрассветной песнью!

Йосеф опустил голову. Он понял, что весь этот суд — не более чем жалкий фарс. Люпус сверлил обвиняемого пристальным взглядом в надежде, что по его лицу пробежит хоть тень сомнения в собственной непогрешимости, но, увидев на нем только выражение усталости и безысходности, он убедился, что дальнейший допрос не имеет никакого смысла. Хлопнув ладонью по столу, главный инквизитор подытожил:

— Настало время вынести окончательное решение по этому непростому делу.

С коварной ухмылкой на лице первым вынес вердикт епископ Гальяно:

— Если он невиновен, то Господь вызволит свое дитя из пламени костра, как вызволил некогда Авраама и Даниила с отроками.

— Пусть тот, кому чернокнижник молился, его и спасает, а мы должны делать то, что велит закон! — определился с решением епископ Лоренцо.

— Виновен, — лаконично отрезал Квантинелли.

Уловив вопросительные взгляды, епископ Морено с трудом приподнял свое грузное тело на локтях. Усевшись удобнее, он откинулся на спинку деревянного кресла, чтобы затаить тяжелую одышку, вызванную избыточным весом. Все поняли, что речь будет длинной, и с оттенком досады на лице приготовились к утомительному монологу, которым, как правило, каждый раз заканчивалась обвинительная речь словоохотливого судьи.

— Сей лицемер, братья, которого вы видите перед собой, есть истинный прислужник Дьявола. Уж мы-то знаем с вами из писаний святых отцов, что Люцифер может принимать и ангельский вид. Вот почему Сатана выбрал именно этого молодого, с виду красивого человека, дабы ввести всех нас в заблуждение. Слава Господу Иисусу Христу за то, что он вовремя открыл наши глаза и даровал нам мудрость, дабы все мы не поддались на дьявольские уловки и узрели истинную сущность сего колдуна, отправившего в Ад души не успевших раскаяться грешников. В результате деяний подобных ему еретиков адское воинство постоянно пополняется. В последние дни, когда сразятся силы Добра с войском Сатаны при Армагеддоне, нам будет тяжелее победить их. Мы знаем, что в Аду живет 1111 отрядов демонов по 6666 в каждом. Поэтому, братья, настоящая опасность кроется на самом деле не в сиюминутных злодеяниях сих колдунов, а в том, что они наносят нам удар, последствия которого будут ощутимы.

Ударив деревянным молотком по дубовой подставке, Люпус не выдержал пустозвонства и прервал пространную речь епископа, от которой члены суда начали зевать, поглядывая на песочные часы.

Главный инквизитор сурово посмотрел на Йосефа и решительно объявил приговор:

— Ты вселил в человеческие сердца страх перед Дьяволом, а не любовь к Богу! Да свершится завтра над тобою земное правосудие, во избавление твоей души от вечных мук в Аду!

Святые отцы, поставив точку в расследовании успевшего им надоесть дела, вразнобой произнесли:

— Амен!

Осенив себя крестным знамением, они по очереди подписали приговор, а Клаудиус скрепил его печатью Святой Инквизиции.

Удовлетворенные быстрым завершением суда, епископы поднялись по каменной лестнице наверх, чтобы глотнуть свежего воздуха, а заодно и крепкого монастырского вина за здоровье Папы.

Двое рослых монахов повели узника в темницу, где ему предстояло провести самую тревожную ночь в своей жизни. Лязгнул тяжелый засов на двери, обрывая последнюю надежду на освобождение, и только звук тонкой тишины остался висеть в воздухе.

Глава XV

Конфликт с езидами, хранящими тайну пещеры

/2011.09.09/14:05/

Ущелье Равандуз

Бывшие хусейновские офицеры разведки все-таки умудрились улизнуть от людей Трейтона. Но вместо того, чтобы покинуть страну, они решили по примеру повешенного диктатора раствориться среди местного населения, понадеявшись на удачу и на старую поговорку: «Дома и стены помогают».

Даже Трейтону с его связями в ЦРУ потребовалось долгих две недели, прежде чем он разыскал беглецов в частной клинике пластической хирургии. Местные «коновалы» изменили их внешность практически до неузнаваемости, не сильно заботясь при этом об эстетической стороне вопроса. Трейтон тоже с ними не долго церемонился, и уже через три дня после операции они с еще не снятыми швами на лице тряслись вместе со спецназовцами в армейском джипе, показывая дорогу к затерянной в горах пещере, где бедуин нашел вход в пещеру.

Получив предупреждение по рации от пастухов о приближении американской армейской колонны к их кишлаку, старейшины приказали спрятать автоматы и крупнокалиберные пулеметы в вырытые в песке неподалеку от ручья тайники, где росла густая растительность. Отправив навстречу армейским джипам детей размахивать заготовленными специально для этого случая американскими флажками, они распорядились зарезать трех молодых ягнят и приготовить их для «гостей». Через десять минут по «боевой тревоге» в кишлаке уже вовсю праздновали свадьбу, и звуки музыки и веселья разносились по всей округе. Жена старейшины небольшого племени езидов, вспомнив, что забыла снять со стены портрет Хусейна, шлепнула себя ладонью по лбу и со словами: «Старая дура, совсем страх потеряла», побежала менять его на портрет Джорджа Буша, поскольку портрет Обамы до сих пор так никто и не привез из города.

— Андерс, отвечаешь за наших гидов. Из машины их не выпускать. Если будут доставать тебя, разрешаю засунуть кляп в рот, — первым выйдя из джипа, отдал приказ лейтенант Суарес.

Девять спецназовцев быстро по отработанной схеме разбежались во все стороны и за две минуты проверили весь кишлак на наличие в нем моджахедов. Четверо держали на прицеле собравшихся в шалаше на свадьбу бедуинов, которых было не менее сотни человек, включая женщин и стариков. Кроме пустых простреленных консервных банок, потекших старых батарей для армейских раций и гильз от крупнокалиберного пулемета, выброшенных в мусорную яму, поисковая группа ничего подозрительного в кишлаке не обнаружила.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы свадьбу справляли, когда солнце стоит в зените? — внимательно осматриваясь по сторонам, спросил Суарес своих сержантов, которые стояли по бокам от него со скорострельными модифицированными автоматами Famos наизготове.

— В это время у нас в Сан-Франциско обычно только начинают неспеша стекаться к храму педики и лесбиянки, чтобы объявить священнику во всеуслышание причину, по которой его дружок или подружка не может выйти замуж или жениться, — ответил 30-летний сержант Ламберт, стараясь за шутками скрыть волнение.

— А я все время думал, что они мчатся туда, сломя голову, — поддержал разговор Джимми Лоуренс, сержант первого класса.

— Такое только в фильмах бывает, — сказал Ламберт и присвистнул от удивления.

Восторженные звонкоголосые дети, которые исчезли сразу после того, как джипы остановились, теперь выползли неизвестно откуда в полном «боевом снаряжении», окружив спецназовцев со всех сторон.

— Да ты только посмотри на эту писюрву зеленую, где они все это «нарыли»? — удивился Джимми.

Впервые увидев американских солдат, мальчишки радостно бегали вокруг спецназовцев, обвесившись пустыми пулеметными лентами, осколочными гранатами со снятыми взрывателями, хвастаясь своими старыми ржавыми обрезами середины прошлого века, к которым уже вряд ли можно было найти патроны. Увидев у них в руках сломанные армейские рации, Суарес понял, что мирные пастухи, которые махали им руками, приглашая присоединиться к свадьбе, выполнят сборку-разборку АК-47 с завязанными глазами меньше, чем за четырнадцать секунд. Теперь он не сомневался, что все близлежащие кишлаки уже оповещены об их приезде. Оглядевшись по сторонам, лейтенант обратил внимание на десять откормленных верблюдов с высокими горбами, которые лениво жевали свежесорванную где-то рядом у ручья зеленую траву.

— Джимми, возьми переводчика и покажи старейшинам фотографию пещеры. Постарайся не пугать молодоженов. Ламберт, вы вместе с капралом Дудаско пройдите по следам верблюдов. В ста пятидесяти-двухстах метрах от кишлака должен быть ручей. Там, где следы прервутся, внимательно осмотритесь по сторонам. Ищите выше ручья, в «зеленке». Склад с оружием обычно прячут под кустами.

— Кроме охотничьих карабинов, в этих хижинах ничего нет — все чисто, — доложил подошедший к лейтенанту старший сержант Роджерс.

— Получается, мы должны скинуться по сотне и вручить молодоженам конверт, так что ли? — пожав плечами, иронично прибавил лейтенант Найджел.

— Если у них действительно свадьба, то почему все до сих пор трезвые, и к нам никто не лезет обниматься? Для езидов алкоголь никогда не являлся табу, — заподозрил неладное Суарес.

— Да и пальмовые листья на шалаше присыпаны таким слоем пыли, как будто он стоит в самом центре кишлака не меньше года. Обычно их сразу после свадьбы разбирают, — добавил рядовой Барнелл.

Тем временем женщины заносили в шалаш все новые и новые наспех состряпанные закуски. Как только переводчик Али пытался заговорить со старейшинами, музыканты еще громче начинали дуть в свои дудки и стучать в барабаны, так что даже стоящий рядом Джимми не мог расслышать ни единого слова. С интервалами в каждые десять секунд танцовщицы, бьющие в бубны, затягивали свое улюлюканье, и от наплыва децибелов спецназовец вынужден был удалиться, оставив переводчика одного объяснять цель их приезда.

— Они просто издеваются над нами. На столах даже посуда чистая, а у невесты в парандже такие же морщинистые руки, как мои яйца, — объяснил в двух словах обстановку вспотевший не столько от жары, сколько от психологического напряжения Джимми Лоуренс, вернувшись к основной группе.

— Надо прекратить этот балаган и провести личный досмотр с пристрастием, иначе они будут развлекать нас своим завыванием до второго пришествия, — сказал Суарес.

— Я не удивлюсь, если они как раз в этот момент уже надевают пояс шахида на переводчика, — бросил как бы в шутку Роджерс, хотя все понимали, что такой вариант развития событий более чем вероятен.

Суарес уже хотел отдать приказ, как вдруг по рации раздался радостный голос Ламберта:

— Командир, вы как в воду глядели. У них тут целая землянка с оружием! Тут одних автоматов хватит, чтобы вооружить повстанческую армию Тупака Амару,[70] не считая гранатометов и СВУ.[71]

— Молодцы, парни, оттащите в сторону осколочные гранаты и снаряды и по моей команде подорвите все это на хрен. Высылаю к вам Харгрейва с оборудованием.

— Теперь, Роджерс, праздник будет и на нашей улице. Расставь парней вокруг этого свадебного шатра Шахерезады. Постарайтесь не упустить ни одного моджахеда, когда они будут выбегать наружу, и цельтесь, как обычно, выше колен. Мы с Джимми, Лоуренсом и Тэрнбуллом пойдем «молодым» цветочки вручим, — отдал команду лейтенант и неспеша направился ко входу в шалаш.

Перед тем, как расставить людей по своим местам, старший сержант провел краткий инструктаж:

— Через пару минут на вас накинутся эти ведьмы в черной парандже. Они будут пытаться разодрать когтями наши рожи, отвлекая от своих бойфрендов, которые тем временем побегут врассыпную. По возможности, не стреляйте в них, бейте прикладом по ногам или по почкам. Симеон, Барнелл, Андерс, Джонсон, Верретт станут в первое кольцо. Остальные вместе со мной во второе.

Чем ближе Суарес и Джимми подходили ко входу, тем сильнее им в уши врезалась примитивная однообразная музыка «восточного базара». Внутри шалаша везде были наспех, кое-как развешены праздничные гирлянды, а танцовщицы даже не успели нацепить на себя свои традиционные украшения, которыми должны были звенеть во время танца. Переводчик Али, сидя на ковре возле старейшин кишлака, безнадежно пытался выяснить у них, где находится пещера, показывая им фотографию. Но те лишь смеялись, отмахиваясь от него, как от сумасшедшего, а женщины протягивали ему кувшин с вином. Увидев вошедших внутрь американских солдат, танцовщицы принялись еще энергичнее крутить бедрами и бросать на них томные взгляды, преградив им путь. Мужчины размахивали руками, приглашая присоединиться к ним, но по их глазам лейтенант понял, что все они трезвы, как стеклышко. Отодвинув в сторону навязчивую танцовщицу, он спокойно подошел к старейшинам, расплывшимся в улыбке, как будто спецназовцы были долгожданными и самыми желанными гостями на деревенской свадьбе.

— Скажи им, чтобы музыканты перестали играть, — сухо обратился Суарес к переводчику.

Указав рукой на музыкантов, которые сидели в пяти метрах от него, Али перевел просьбу, но старейшины продолжали валять дурака, делая вид, что не понимают его.

Не удивившись избитому стереотипу, который преобладал в поведении мусульманских общин при встрече с оккупационными коалиционными войсками, лейтенант вызвал по рации сапера.

— Харгрейв, что там у тебя?

— У нас все готово, жду команды.

— Через пять секунд взрывай, — отдал приказ командир отряда и, вытянув вперед руку, начал загибать пальцы перед старейшинами, быстро сообразившими и без переводчика, что он имеет в виду.

Как только лейтенант загнул большой палец, по мановению волшебной палочки прогремел мощный взрыв, волной от которого сорвало верхний слой пальмовых листьев с крыши «свадебного» шалаша. Музыканты тут же притихли, прислушиваясь, как осколки от СВУ, со свистом рассекая воздух, падали где-то совсем рядом, на расстоянии метров пятидесяти от кишлака.

— Ну что, будем и дальше придуриваться или поедем к пещере? — превратившись в живой датчик, реагирующий на движение, спросил лейтенант, сняв автомат с предохранителя.

Али быстро пришел в себя от легкого шока и перевел вопрос, снова показав фотографию, сделанную генералом Осканом месяц тому назад.

Старейшины были явно разочарованы таким молниеносным развитием ситуации, которую, как им казалось до этого момента, они вполне контролировали. Не успел 70-летний Ибрагим определиться с решением, как снаружи прогремели короткие автоматные очереди, и все пошло совсем не так, как планировалось изначально. Стоило одной из женщин завизжать, представив, что американцы стреляют в детей, как у остальных тут же проснулся материнский инстинкт и они, подхватив ее визг, бросились сломя голову наружу. Спецназовцы, оглушенные их криками, внимательно следили за мужчинами, направив на них «фамусы». Бедуинов так и подмывало последовать примеру своих жен, но автоматные очереди, раздающиеся со всех сторон, заставили их вести себя благоразумно.

Али ретировался от греха подальше и с жутким акцентом, заикаясь от волнения, сказал лейтенанту:

— Они нас обманывать. Я слышать, как старейшины говорить между собой, что лучше было сразу завалить вход камни и убивать генерал Оскан.

Один из музыкантов, сидящих ближе к выходу, выхватил спрятанный под циновкой пистолет, но не успел он его направить на лейтенанта, как тут же упал, сраженный пулей в голову, выпущенной Джимми. Боевой пыл всех остальных сразу же заметно поостыл.

— Всем медленно поднять вверх руки! — спокойно скомандовал Суарес и обратился к переводчику:

— Скажи им, что если они приведут нас к пещере, то мы забудем о складе с оружием. Но если они и дальше будут упрямиться, то все мужчины от восемнадцати до пятидесяти лет будут посажены в тюрьму по обвинению в терроризме и выйдут лет через десять в лучшем случае.

Али в свойственной ему эмоциональной манере перевел слова лейтенанта, при этом для убедительности постоянно указывая пальцем на убитого «музыканта».

Старейшины посовещались, и глава общины Ибрагим-бей дал согласие при условии, что его люди внутрь не пойдут, а после того, как американцы заберут из пещеры все, что их интересует, они ее взорвут.

Когда командир отряда вышел наружу, Роджерс сразу подвел его к джипу, в котором санинструктор перевязывал простреленные ноги генерала Оскана и живот полковника Рашида. Рядовой Саммерс, увидев суровое выражение лица лейтенанта, виновато опустил глаза и начал оправдываться:

— Этот урод, Оскан, просился в туалет, но я не выпускал его до окончания зачистки кишлака. Тогда он высунул член и начал ссать прямо в джипе. Когда я выпихнул этого ублюдка наружу, он сразу дал деру, а этот псих Рашид схватился за автомат, не давая в него стрелять. Тут подбежал Кристиан и шлепнул его прямо в живот, а я прошил этому уроду ноги.

— Да ни хрена с ним не будет, еще побегает по бабам, ну а с Рашидом, конечно, дело — труба. Еще денек, может, и попыхтит на морфине, но завтра точно ластами щелкнет, если, конечно, чудо не произойдет, — сказал санинструктор.

— Отнесите их в шалаш, пусть эти припудренные квочки, вместо того, чтобы тарахтеть без умолку, лучше займутся ими, — распорядился лейтенант.

— Да-да, компрессик из верблюжьей мочи на голову положат и намажут раны плесенью подрейтузной, — глядишь, к вечеру оба и подохнут, — пустил в ход черный юмор санинструктор Корнелл.

— Роджерс, возьми семерых парней и наведи тут порядок. Проверь у них документы и надень на всех подозрительных наручники. Я уверен, что тебе есть о чем с ними потолковать, а мы пока съездим на экскурсию к пещере вместе со старейшиной.

Глава XVI

Последняя встреча с Абулафией

/1226.11.12/19:50/

Темница монастыря Св. Сикста

Каждое утро Майлз спускался в широкий, выложенный камнем подземный ход, ведущий в просторные помещения, заполненные высокими глиняными амфорами, в которых когда-то хранилось зерно и оливковое масло. Международная команда археологов обнаружила этот скрытый продовольственный склад еще в начале восьмидесятых рядом с аккадским поселением, относящимся предположительно ко времени царя Саргона. Они были вынуждены заморозить проведение раскопок в связи с началом военных действий с Ираном и только теперь вновь приступили к раскопкам под усиленной охраной американского спецназа.

Шон чувствовал себя явно не в своей тарелке среди разношерстной группы археологов, собранных Штейманом со всего света. Да и они как-то странно, искоса поглядывали на него, не понимая, как университетский преподаватель мог попасть в состав столь узкопрофильной научной экспедиции, состоящей из одних ученых-шумерологов. Тем не менее доктор Майлз не отсиживался в вагончике в ожидании затянувшейся поездки к гробнице. Он часами напролет изучал хорошо сохранившиеся фрагменты аккадской клинописи или пытался что-то высмотреть в красочных рисунках, нанесенных древними художниками на стены около четырех тысяч лет тому назад, удивляясь, что некоторые из них несли довольно насыщенную событиями смысловую нагрузку из жизни богов шумеро-аккадского пантеона.

Навязчивые сны, неизвестно чем навеянные, на какое-то время прекратились, и Шон лег сегодня спать, уверенный, что избавился от них раз и навсегда. Но как только он закрыл глаза, мрачное Средневековье со своими страхами снова затянуло его в свой омут.

* * *

Высоко, под самым сводом потолка, сквозь небольшое зарешеченное круглое отверстие в темницу проникал багровый отсвет холодного ноябрьского заката. Щиколотку правой ноги узника стягивали кандалы, от которых к ржавой скобе, намертво вбитой в стену, тянулась тяжелая, длинная кованая цепь. Первое время от постоянного движения туго затянутая железная пластина вгрызалась в кожу, и рана на ноге постоянно кровоточила, вызывая острую боль, к которой невозможно было привыкнуть. Но через пару недель некоторые монахи стали относиться к нему заметно лучше и даже привели кузнеца, чтобы тот немного ослабил кандалы. Стражники были удивлены тем, что молодой раввин непрестанно проводил время в молитве и посте. Еврейская община передавала для него кошерную пищу, но он от нее отказывался, лишь изредка питаясь жалкими крохами, когда от голода уже затуманивалось сознание. Стражники даже были уверены, что узника скоро отпустят на свободу.

Любопытства ради инквизиторы часто подкладывали в одежду, которую передавали для раввина, книги по черной магии и всевозможные приспособления, изъятые у ведьм и колдунов, а затем наблюдали за ним через скрытое в двери отверстие, но ни разу так и не застали его за колдовским занятием. Более того, бегло просматривая книги, раввин каждый раз аккуратно складывал их у входа. Он чертил мелом вокруг них защитный круг и наносил по всей его длине какой-то текст на арамейском, так что даже полуграмотные монахи понимали, что узник сам оберегает себя от воздействия дьявольской силы, заключенной в этих колдовских книгах.

Где-то в глубине коридора послышались отдаленные приглушенные голоса. Смешавшись со звуком приближающихся шагов, они становились все громче. В узкую щель под дверью пробилась полоса света от пылающего факела в руках стражника. Заскрежетал ключ в замке, и лязгнул тяжелый засов. Скрипучая деревянная дверь, стянутая коваными железными полосами, отворилась, впустив внутрь поток света. Первыми вошли два рослых монаха сурового вида, которые сторожили узника со дня его заточения в монастыре. За ними проследовал высохший старец высокого роста в одеянии раввина, опирающийся на посох.

— Учитель! — воскликнул Йосеф, прикрывая рукой глаза от ослепившего его яркого света.

Он устремился навстречу Абулафии, позабыв от радости о кандалах, которые тут же остановили его, вызвав острую боль на старой ране.

— Сиди, колдун, на месте! — прикрикнул на узника один из монахов, демонстративно проявляя на глазах посетителя строгое отношение к заключенному.

— Приветствую тебя, дорогой Йосеф!

Ребе развернул на небольшом деревянном столе, грубо сколоченном из неотесанных досок, белый льняной платок, и запах свежеиспеченного, еще теплого пирога с укропом, луком и мясом заполнил всю келью.

— Поешь немного и духом укрепись, ибо сегодняшняя ночь будет для тебя тяжелой, — сказал Абулафия, заметив, что его ученик сильно похудел.

— Учитель, как я рад тебя видеть! — с надеждой улыбнулся Йосеф. — Да продлит Всевышний твои дни и наполнит их светом и радостью!

Вытерев украдкой старческую слезу, ребе шепотом произнес:

— Я просил кардинала Ферроли, чтобы для тебя сделали исключение и не истязали пытками.

— Они действительно не пытали меня, но сердце мое разрывается от горя, когда я слышу вопли других узников.

Абулафия присел на потертую скамью и, оглянувшись по сторонам, ужаснулся от тех условий, в которых пребывал человек, достойный лишь уважения и всяческой похвалы.

— Только сегодня инквизиция позволила мне проведать тебя, хотя вся еврейская община Рима просила об этом Папу много раз. Не стану скрывать от тебя, что, к великому сожалению, старания наших сторонников не принесли желанного результата. Кардинал Ферроли тоже ходатайствовал перед Папой с прошением о твоем освобождении, но получил категорический отказ. Понтифик в назидание другим назвал тебя обычным чернокнижником, который творит зло, прикрываясь саном раввина. Но мы-то знаем, в чем истинная причина его нежелания помиловать тебя. Все из-за его стремления любой ценой возвеличить Церковь в глазах верующих. Он считает, что привилегия творить чудеса должна быть только у католических святых.

Йосеф сокрушенно обхватил голову руками. Ком подкатил к горлу, и севшим от волнения голосом он прошептал:

— Неужели нет никакой надежды?! Ведь я всего лишь хотел внушить людям уважение к нам, слугам Всевышнего, благословен Он!

— Что мне сказать тебе, сын мой? — с горечью в голосе ответил ребе, пытаясь найти нужные слова. — Ты чист перед людьми и Богом! Вина твоя лишь в том, что ты самонадеян.

Тяжело вздохнув, Абулафия сокрушенно произнес:

— В испытании, постигшем тебя, есть доля и моей вины. Тайны, относящиеся к Верхнему миру, мудрецы предыдущих поколений повелевали не объяснять всем, но лишь одному достойному ученику, открывая ему их понемногу, а проникнуть в их суть и узнать о конце времен он был обязан сам. Может быть, мне следовало раскрыть тебе сразу все, и тогда бы ты знал твердо ту черту, за которую переходить нельзя. Грань между мистикой и магией весьма расплывчата.

Заметив, как сильно страдает учитель из-за всего произошедшего, Йосеф решил успокоить его:

— Я не сожалею ни о чем. Испытав неописуемый восторг во время восхождения к Меркаве, я понял, насколько тело обременяет душу и заставляет ее испытывать ежедневные страдания. Только освободившись от этого груза, убеждаешься в том, что жизнь на Земле — это всего лишь необходимое испытание, ниспосланное Господом для очищения души.

Обратив внимание на то, как восторженно его ученик описывает свой опыт восхождения, Абулафия насторожился. Он не хотел, чтобы Йосеф попытался вознестись в Небесную обитель, избежав таким образом смерти на костре. Всегда существовала большая вероятность того, что его отправят обратно в земной мир, так как еще не исполнилось количество отведенных ему дней жизни, и тогда другая жизнь могла уже никогда не наступить.

Абулафия попытался объяснить, что истинное наслаждение мистик-визионер должен испытывать не от пребывания на Небесах, а от самого процесса воссоединения с потоком Божественного света. Только он без ограничений передавал знание всех причин и следствий, нисходящих в земной мир, делая мистика пророком, способным предсказывать судьбу как отдельного человека, так и целых народов.

— Я ведь говорил тебе, Йосеф, что мой метод комбинирования букв священных имен Бога — как флейта в руках мастера. Его можно сравнить разве что со звучанием музыки. В нем алфавит всего лишь заменяет музыкальную гамму. Звук струны можно сравнить со звучанием буквы, и когда мы плавно переходим от буквы к букве, их созвучие услаждает сердце, которое наполняется все новой радостью от приближающегося момента воссоединения с потоком Божественной мудрости. И если визионер растворяется в нем, то ему открываются удивительные вещи. Для испытавшего, подобно тебе, неописуемый восторг от восхождения на Небеса все остальное, конечно, уже не имеет значения, и в этом кроется реальная опасность.

Чтобы не обременять себя суетой для зарабатывания средств к существованию, визионер начинает творить чудеса исцеления. А затем он незаметно для самого себя подчиняет своей воле злых духов, которые часто специально подыгрывают ему в этом, чтобы искусить мистика золотом и почтением окружающих. Проходит совсем немного времени, и визионер опускается до колдовства, подобно ветхозаветному Бильяму,[72] отдаляясь тем самым от Всевышнего.

В молодости я тоже чуть было не впал в этот грех, ибо блеск золота затмевает взгляд, и лишь очень немногие в состоянии устоять от искушения обогатиться с помощью демонов. Когда я понял, что они приносят ко мне в комнату золотые монеты и внушают аристократии благоговейный трепет при одном лишь упоминании моего имени, чтобы я стал извечным рабом Думы, то незамедлительно от всего отказался и даже продал дом, чтобы вернуть им то, что успел потратить. Так что впоследствии я стал крайне осторожен. Стремясь к святости и чистоте, мы не должны прибегать к черной магии. Но мы можем ее применять для устранения какой-либо нависшей над нами опасности.

Абулафия на мгновение умолк и прислушался:

— Они придут к тебе сегодня ночью. Я уже слышу их приближение.

Поднявшись со скамьи, ребе устремил свой взгляд к зарешеченному отверстию, через которое в темницу проникал слабый свет заходящего солнца, и в задумчивости погладил свою седую бороду:

— Все закончится тем, что Малах ха-Масхит непременно накажет безумцев, возжелающих использовать магическую силу для обогащения и обретения власти над людьми. Почти все они просто сойдут с ума или сразу погибнут, так как захотят обрести сверхъестественные способности. Именно из-за этого они не смогут подняться со ступени дыхания на ступень йехиды[73] и достигнуть шефы.[74] Тебя спасло только то, что ты совершил восхождение не за этим.

— Ты прав, учитель. Всем сердцем я возжелал узреть Меркаву и долго постился, а по ночам, склонив голову над твоими таблицами, пытался войти в каванну. Однажды я понял, что наконец-то достиг успеха, и начал свое странствие. Огонь бушевал вокруг меня, и как только душа моя приблизилась к Небесным Вратам, стражи, стоящие по бокам у входа, вопросили у меня тайное имя Всевышнего — то, что из доступных для произношения. В страхе и трепете я назвал его, и они тут же пропустили меня. Обрадовавшись тому, что все произошло так легко, я расслабился, наивно полагая, что беспрепятственно поднимусь к Меркаве.

Но затем, по мере приближения к Вышним чертогам, ко мне со всех сторон подступили Архонты,[75] пылающие гневом. Пытаясь преодолеть замешательство, я напряг все свои внутренние силы. Каждое новое имя Господа, произнесенное мною, на короткое время усмиряло их, но так продолжалось до тех пор, пока жизненная сила во мне не иссякла. И тут я увидел, как яркий свет, исходящий из моего тела, обратился против меня самого. Я стоял и смотрел на свои руки и ноги и видел, как они горели. Боли в тот момент я не чувствовал, но ожоги остались навсегда.

Йосеф засучил рукава и показал учителю зарубцевавшуюся кожу.

— И тогда я понял, что допустил ошибку, поверив в свои силы. Их было явно недостаточно для того, чтобы лицезреть Бога — Царя Вселенной во всем Его великолепии. Страх и неуверенность овладели мной. Архонты с выгравированными именами на их венцах подступились еще ближе, пытаясь столкнуть меня своими копьями в потоки огненной реки. Когда я закрыл глаза, приготовившись к смерти, то вдруг почувствовал, как твердь начала выгибаться подо мной, и уже в следующее мгновение светлые ангелы подхватили меня, унеся прочь от стражей, пытавшихся меня умертвить.

Они перенесли меня к восточным Вратам шестого чертога, где ангел Сидриэль принимает молитвы раскаяния. Когда я вошел внутрь, мне показалось, что я ступил ногами на водную гладь, хотя не было там ни капли воды, а только эфирное сияние исходило от мрамора, которым был вымощен пол. Я вспомнил о твоем наставлении, учитель, и не вопросил ангелов: «Что значат воды сии?», ибо понял, что они хотят испытать меня этим и наказать, если спрошу.

Ангелы, увидев, что я посвящен в эту тайну, опустили меня на берег огненной реки, название которой Кевар. Совершенно обессиленный я взглянул в эту реку и увидел в ней отражение семи Небес и семи дворцов, и пока я восхищался их красотой, ко мне приблизился Архангел Разиэль и поприветствовал меня:

— Мир тебе, небесный странник!

Встав на ноги, я ответил на его приветствие, но не опустился на колени, как ты и учил меня. Он улыбнулся и сказал мне:

— Разве не известно тебе, что наделил Всевышний людей разумом лишь в той мере, чтобы они немногим отличались от нас, но, вместе с тем, не смогли постичь до конца всю Божественную мудрость творения. Из-за вашего пытливого ума и было записано на Небесных скрижалях:

«Если не владеющий именем все же дерзнул подняться на Небеса, чтобы, как Яаков у потока Ябок,[76] выбороть его у Ангела, но при этом нет у него намерений властвовать над другими, то не умерщвляют такого, а судят милосердно».

Затем он взял меня за руку и поднял ввысь. Разиэль показал мне созвездия, диск Луны и круг Солнца, Орион и Плеяды, и все различные светила Ракиа,[77] а также Дворцы на тверди Аравот.[78] Дух мой перехватило от восхищения увиденным, и архангел Разиэль сказал мне, что скоро мы встретимся вновь и он покажет мне еще более великие дела рук Всесильного. Как я ни умолял его, но ко Дворцу Предвечного он не допустил меня. Он видел, что я не готов лицезреть Меркаву, ибо не в состоянии человек вынести все великолепие славы Всевышнего и остаться в живых, будучи неподготовленным.

Йосеф закончил рассказ. В темнице повисла тишина, лишь изредка нарушаемая сухим потрескиванием обгорающего факела.

— Мне страшно, учитель. Я не знаю, пропустят ли меня в Ган-Эден. А если эти несчастные в синагоге действительно погибли по моей вине?

Абулафия, как никто другой, понимал своего ученика и искренне хотел его поддержать. Он положил ему руку на плечо и тихо сказал:

— Ведь знаешь, Йосеф, что ты мне как сын. Прислушайся к моему совету и завтра в час смертной казни смело направь свой мысленный взор на чудодейственное имя Господа и представь себе эти пылающие буквы перед глазами. Хотя человеческому разуму это может показаться невероятным, но ты действительно не почувствуешь ни боли, ни жара пламени.

Ребе встал и передал ученику кожаную суму, с которой пришел.

— В ней ты найдешь амулет Соломона, который спас тебя в синагоге. Главный инквизитор в последнюю ночь перед казнью решил вернуть его тебе. Ближе к полуночи, когда амулет начнет светиться — знай, что Сатана послал своих слуг за твоей душой. Но не для того, чтобы умертвить тебя. Ты ему нужен живым. Но ты мужайся и гони его прочь. Ведь не он, а Бог сотворил твою бесценную душу. Если же почувствуешь, что сознание мутнеет и демоны одолевают тебя, то возьми острый нож, который лежит там же, в суме, и порежь свою руку. Затем собери в чашу кровь и окропи ею вокруг себя. Боль вернет тебе ясность сознания, а кровь, так же, как и кровь обрезания, будет выкупом за твою душу. Дума не посмеет нарушить священный закон, ибо так же, как и все творения Божьи, он ходит под властью установлений Всевышнего.

Положив руку на плечо своему ученику, ребе сказал шепотом:

— Пусть Сатана придет в негодование из-за того, что человек может быть выше страха неизвестности, который идет вслед за смертью. И хотя это непросто, но попробовать все же стоит. И тогда содрогнутся основания Ада перед силой человеческого духа.

Абулафия обнял Йосефа. Сердце разрывалось от горя. Он остановился у выхода и, не оборачиваясь, полушепотом произнес:

— Когда ангелы подведут тебя к месту, откуда перед тобою откроется величественная картина Царства Небесного, то выбери себе место ступенью ниже, чем ты заслуживаешь. Лучше, чтобы тебе сказали: «Поднимись выше», чем если тебе скажут: «Сойди вниз». Прощай, Йосеф. Я буду рядом до последней минуты.

Ребе постучал железным обручем по металлическому засову, и тотчас дверь распахнулась. Монахи подозрительно посмотрели на Абулафию и лишь после того, как он вложил старшему из них в руку серебряную монету, они выпустили его в коридор, не заглядывая в кожаную суму, оставленную на столе. Снова захлопнулась дверь, заставив затрещать под порывом воздуха высокую восковую свечу. Узник сидел на соломе, устремив отрешенный взгляд вверх, на клочок вечернего неба, освещенного пробивающимися сквозь тучи тусклыми лучами заходящего солнца.

Только сегодня, впервые за долгие дни пребывания в заключении, одиночество придавило Йосефа тяжелой каменной плитой. Вокруг не было ни звука, ни дуновения ветерка, и только приятный запах, исходящий от еще теплого пирога, напоминал молодому раввину о существовании прекрасного мира за пределами темницы монастыря.

Глава XVII

Демоническая одержимость профессора Штеймана

/2011.09.09/18:40/

Лагерь археологов

Просветив трехмерными лазерными сканерами коридор пещеры, специалисты обнаружили за стеной с барельефом демона тоннель. Он был метров тридцать в длину со множественными карманами по бокам и упирался снова в какую-то стену, за которой шел семидесятиметровый коридор. Больше сканеры увидеть ничего не смогли. Из-за помех картинка на экране полностью размывалась.

Убедившись в том, что генерал Оскан его не обманул и указал правильное место, Трейтон приказал перевезти раненых торговцев в медицинский пункт американской военной базы и решил действовать без промедления. После ночного происшествия, в результате которого он чуть было не лишился жизни, Том хотел поскорее закончить это дело и вернуться обратно в Рим. Он часто прокручивал в голове яркую сцену надвигающегося на него демона с жутким, пылающим лютой ненавистью взглядом, и каждый раз ловил себя на мысли, что у него впервые за долгие тридцать лет службы военным инструктором волосы встали дыбом от страха. Ему еще не приходилось быть в роли беспомощной жертвы, и перспектива погибнуть страшной смертью в когтях хищной твари его явно не устраивала. Предупредив Штеймана о своем намерении завтра же выдвинуться к реальному объекту их исследований, он распорядился, чтобы лейтенант Суарес в ускоренном темпе произвел с помощью местных бедуинов все необходимые работы для встречи ученых, ожидавших этого дня долгие две недели.

За время, проведенное в пустыне, доктор Майлз сильно осунулся, и под его глазами появились черные круги. Марта понимала, что от неустанного и, на ее взгляд, бессмысленного изучения безмолвных фотографий обелиска у него скоро наступит нервное истощение.

Он постоянно что-то записывал в свой рабочий блокнот, и это было для Марты очень удивительно, поскольку она знала, что Шон не знаком даже с ассирийской письменностью, не говоря уже о тайнописи аккадских жрецов. В его поведении начали проявляться характерные признаки хронической усталости, поэтому она твердо решила поговорить с ним сегодня вечером и постараться убедить его не заниматься больше этой околонаучной чепухой. Доктор Мейерс хотела направить его творческую энергию на поиск хотя бы приблизительных аналогий этому алфавиту в слабо изученной письменности малых хеттских народностей, которые в те далекие времена еще вели кочевой образ жизни к северо-западу от первых независимых шумерских городов-государств.

— Брюс, поторопите, пожалуйста, доктора Майлза, иначе он застрянет у четвертой стены до полуночи. А вы, Сэм, не забудьте зарегистрировать в журнале и подробно описать все найденные сегодня артефакты, — деловым тоном распорядилась Марта.

— Слушаюсь, шеф. Можете на нас положиться, — слегка иронизируя, откликнулись ассистенты — агенты Трейтона, играющие роль талантливых студентов-выпускников археологического факультета Калифорнийского университета, которых якобы направили на раскопки для прохождения практики.

Подождав замешкавшегося доктора Майлза, все выбрались из подземелья на свежий воздух. Брюс и Сэм поспешили вперед, чтобы заказать любимое блюдо Марты — равиоли, а заодно и занять самый удобный столик в местной забегаловке с видом на постоянно двигающиеся барханы. Иногда от скуки ассистенты забивали в песок разноцветные флажки на равном удалении от бархана, делая ставки, чей флажок первым на следующий день засыплет песком. Очень скоро их игра приняла размах эпидемии, и уже через пару дней весь песчаный склон в километре от ресторанчика был усеян разноцветными кусками развевающихся на ветру лоскутов материи, как на горном перевале Долмала у горы Кайлас[79] в Тибете.

Снаружи дул теплый бархатный ветер. Тонкая бордовая долька цитрусового цуката тлела на горизонте, окрасив небосвод быстро угасающим веером изумрудных лучей. Эта спектральная аномалия появлялась редко, за три-четыре часа до песчаной бури. Зажглись первые звезды. Из-за восточных барханов медленно выплывал узкий серп молодого месяца, разливая по пустынной долине бледное молочное сияние. Где-то далеко вверху, в бездонных просторах атмосферы вспыхнула искра и по касательной дуге понеслась вниз к земле, как будто сам Создатель отмерял невидимым циркулем небесный купол.

— Взгляните, Шон, как красиво! Звезда упала, а я даже не успела загадать желание, — с сожалением воскликнула Марта.

— Не расстраивайтесь, эти звезды здесь так часто падают, что вряд ли вы успеете за ними произнести все, что пожелаете, — вдруг откуда-то из-за спины раздался голос профессора Штеймана.

От неожиданности девушка вздрогнула и резко обернулась.

— Право же, я не хотел вас напугать. Просто вы с такой детской непосредственностью созерцали красоту звездного неба, что я не хотел потревожить вас в эту минуту радости.

— Вы уже успели вернуться?

— Да, милочка, наконец-то завтра мы отправимся к заветной гробнице. Именно это Трейтон и просил вам передать. Я рекомендую вам выспаться перед завтрашней поездкой. Не стоит засиживаться до полуночи, распивая мартини с этими недоумками-ассистентами, которые в результате абсолютно загадочных биохимических процессов, протекающих в коре их головного мозга, возомнили себя археологами. Была бы моя воля, я бы сжалился над ними и отправил их играть в американский футбол. Из-за отсутствия признаков разумной жизни их эго будет терпеть в дальнейшем одни насмешки от коллег. Впрочем, плевать на них. В данный момент меня интересуете только вы. И от того, как вы будете себя завтра чувствовать, зависит ваша дальнейшая карьера. Ведь эта роль дана нам свыше. Не так ли, доктор Майлз? — как-то странно взглянув на Шона, почти прошептал ему на ухо Штейман, встав на цыпочки.

Чем-то хищным, злобным и холодным повеяло от него. Майлз автоматически отпрянул, интуитивно почувствовав какую-то угрозу. Впервые профессор обратился к нему, назвав его доктором, а не мистером, как обычно.

— Дана свыше? Вы имеете в виду Бога? — спросила Марта, удивившись не менее Шона необычному поведению профессора.

Штейман развел руки в стороны и, повернувшись кругом, произнес:

— Не расстраивайте меня, доктор Мейерс. Неужели вы, будучи современным ученым с острым цепким умом, тоже верите в эту красивую сказку о том, как седовласый старичок вот так запросто взял, сказал «трахтибедох» и сотворил весь этот удивительный, наполненный миллиардами живых существ мир?

Первоначальное удивление теперь сменилось настороженностью, когда из уст ортодоксального еврея прозвучала более чем кощунственная речь атеиста. Майлз начал подозрительно присматриваться к нему, стараясь заметить еще какие-то странности в его поведении. Он вспомнил дошедшие до наших дней истории, записанные монахами-отшельниками, о том, как в вечерних сумерках пустыни очень часто путникам являлись злые духи в человеческом облике. С помощью простого пожатия руки демоны с легкостью вселялись в людей и добивались полного контроля над их сознанием. Они сбивали странников с правильного пути, желая погубить их в безводной пустыне, чтобы отвадить остальных заходить в место своего обитания. Заметив, что Майлз что-то заподозрил, профессор решил отвлечь внимание ученых пустой болтовней:

— Вы тоже, как я погляжу, любите бродить по вечерам в поисках ответов на сложные вопросы и раскладывать в голове все по полочкам. Приятно осознавать, что эта черта нас с вами объединяет.

Штейман приветливо улыбнулся и протянул Марте раскрытую ладонь для рукопожатия. Она автоматически протянула руку в ответ, но Майлз вовремя перехватил ее и, обняв за плечи, шепнул на ухо:

— Стойте за мной и ведите себя естественно.

— Ну, наконец-то, неужели я могу вас поздравить, старина? Вы все-таки выиграли наш спор и покорили сердце этой милой девушки.

— О чем это вы, какой спор?

— Да бросьте ломаться, Шон! Раз уж я проиграл, то кроме тысячи долларов я должен угостить вас как следует старым добрым шотландским виски. Говоря по правде, я уже и не надеялся, что у вас с ней что-то получится, ведь покорить сердце этой недотроги до сих пор никому не удавалось. За эти две недели Марта отшила всех наших «дон-жуанов» из археологического лагеря, у которых из-за спермотоксикоза шары поотвисали в брюках на полметра. Даже мой одногодка доктор Розенплат из университета в Тель-Авиве, и тот — туда же. Как только видит ее задницу, обтянутую джинсами, тут же истекает слюной и пытается ей глазки строить, старый осел.

Громко рассмеявшись, он полез в карман за бумажником и, отсчитав десять стодолларовых купюр, протянул их Майлзу.

Марта тут же смутилась, залившись краской. Однако, заметив возмущение на лице Шона и его решительный отказ принять деньги, она сразу же уловила обман. Не желая оставаться в долгу, девушка хитро прищурила глаза и ехидным тоном обратилась к Штейману:

— Извините, профессор, но я давно хотела задать вам один деликатный вопрос. Вы случайно… э… как бы это помягче сказать… вы случайно с Пирсоном не пара?

Разгадав замысел девушки, Шон решил подыграть ей:

— Должен вам признаться, что я и вообще все в лагере думают точно так же, особенно после того, как вы вместе начали ходить всюду, держась за руки, как влюбленные во время медового месяца.

— И подкладывать во время ужина друг другу в тарелку лакомые кусочки, — рассмеялась Марта, понимая, что надо выдумывать что угодно, лишь бы не выказывать свой страх перед демоном, вселившимся в Штеймана.

— Абсолютная чушь! Полный бред! — раздраженно воскликнул профессор. — Не стоит вот так сразу принимать на веру всякую чепуху, которая может кому-то прийти в голову. Вы же знаете, что у меня плохое зрение, и оттого, что Брайан пару раз вел меня за руку, не следует делать скоропалительные выводы. Впрочем, я на вас не в обиде, доктор Майлз, и в знак того, что я выше всяких сплетен и по-прежнему считаю вас славным малым — протягиваю вам свою руку. Возьмите деньги и давайте разойдемся, как друзья, чтобы в душе не осталось горького осадка из-за всяких небылиц.

— Боюсь измазать вас… я сегодня весь день ковырялся в этой пыли, которой не менее четырех тысяч лет, — ответил Майлз, засовывая руки в боковые карманы рабочих брюк. — Представляете, сколько на них сейчас неизвестных науке бактерий.

— А может и вирусов! — округлив глаза, добавила Марта.

— Да бросьте вы ломаться, как девочка, я тоже здесь не гербарий собираю.

Профессор продолжал держать в левой руке доллары, а правую протянул для дружеского рукопожатия, впившись хищным взглядом в доктора Майлза.

На мгновение Шону показалось, что в его глазах промелькнула черная тень, подсвеченная багровыми отблесками огня из преисподней.

— Мы сегодня уже здоровались, а по древней еврейской традиции, если в течение одного дня два раза пожать руку одному и тому же человеку, то ссоры с ним не избежать, — на ходу придумал Шон, всем своим видом показывая, что он явно не желает вынимать руки из карманов.

Вдруг лицо профессора исказилось в страшной гримасе. Прямо из него на полметра вперед вытянулась жуткая морда со злобным оскалом и пожелтевшими клыками. Поравнявшись с Майлзом, у которого душа ушла в пятки, демон хриплым голосом прошипел:

— Завтра, умник, если ты окажешься не тем, за кого тебя принимают, — будешь сам протягивать мне руку первым и молить о пощаде!

От испуга Майлз почувствовал слабость в ногах. Дрожь разбила все его тело и, сделав шаг назад, он неуклюже наступил Марте на ногу. Прикрывая собою девушку, он начал понемногу отступать. Но не успел он сделать три-четыре шага, как она сама вышла вперед. Точно так же, как и во время ночного нападения на Колфилда, она уверенно начала надвигаться на демона, открывшего свой истинный облик, громко произнося при этом магические заклинания не своим, а низким мужским голосом. По закатившимся вверх зрачкам и неестественно агрессивному выражению лица Шон понял, что ее действиями кто-то явно руководит, и она на самом деле понятия не имеет, что с ней происходит:

Избранник Небес
 [80]

С каждым новым словом пугающая морда демона съеживалась, как будто на нее выплескивали кружку крутого кипятка. Когда Марта произнесла последнюю фразу, злой дух покинул тело профессора, и он упал навзничь, как подкошенный, широко раскинув руки. Не было никакой эффектной сцены, связанной с исцелением от демонической одержимости, — ни вопля, ни крика, ни конвульсий — ничего подобного не произошло. Штейман просто лежал на земле и, раскрыв рот, тихо посапывал.

Майлз пытался унять предательскую дрожь, и если бы не осознание факта, что впереди него стоит хрупкая девушка, которая уже во второй раз на его глазах со знанием дела укротила нечистую силу, как дрессировщик тигра, то он бы уже давно сорвался с места и побежал куда глаза глядят. Характерный смрадный запах жженых волос остался висеть в воздухе. Он был своего рода визитной карточкой, свидетельствующей о реальном присутствии демонической силы. Шон запомнил его после ночного нападения демона на Трейтона.

— Какая мерзость, ужасная вонь! Пожалуй, для одного вечера хватит, — обернувшись к Майлзу, сказала Марта. По ее удивленным глазам и растерянному виду ученый понял, что она абсолютно ничего не помнит о произошедшем с того момента, как вышла вперед и начала громко заклинать демона, размахивая правой рукой.

Девушка постепенно погружалась в подавленное состояние, и он решил подбодрить ее.

— Должен признаться, я восхищен вашей находчивостью. Если бы вы не заморочили демону голову байкой о нетрадиционной сексуальной ориентации Штеймана, то ситуация могла бы развернуться самым неожиданным для нас образом. Вы его сразу поймали, когда придумали историю о том, как они везде ходят, держась за руки, как влюбленные. Демон купился на этот трюк и поверил, что это происходило на самом деле.

— Профессор предупреждал нас еще в день нашего приезда, что его преследуют какие-то странные видения, а мы все подумали, что он просто спятил на старости лет, — трясущимися губами прошептала Марта.

— Не стоит из-за всяких пустяков так сильно расстраиваться. Еще парочку таких ярких сцен — и мы будем сами искать с ними встречи, чтобы поднять уровень адреналина в крови, — продолжил успокаивать коллегу доктор Майлз.

— Главное, чтобы вы правильно рассчитали длину этой вашей адреналиновой «тарзанки», а не измерили ее на глаз, а то мне совсем не хотелось бы оказаться на месте профессора, — растирая «гусиную» кожу на руках, ответила доктор Мейерс.

— И все-таки в этой пещере действительно что-то есть, — решил заинтриговать, а заодно и отвлечь от дурных мыслей коллегу Шон.

— Не знаю, в силу того, что происходит вокруг нас, я не разделяю ваш профессиональный азарт.

Майлз с трудом взвалил профессора на плечи, который, несмотря на свой низкий рост, весил не менее восьмидесяти килограммов. Мерцающие огни лагеря виднелись внизу неподалеку, и уже через пятнадцать минут Шон уложил еще не пришедшего в себя Штеймана в кровать. Пирсон вызвал врача, который вколол ему успокоительное. Он остался дежурить у его кровати в ожидании нового «приступа».

Переполненные эмоциями молодые ученые отправились отдыхать на голодный желудок. Они вежливо попрощались, и теперь каждый из них, уставившись в потолок своей половины вагончика, прокручивал в голове возможные варианты развития событий завтрашнего дня. Сон медленно сомкнул глаза Майлза.

Глава XVIII

Ночь перед казнью

/1226.11.12/02:45/

Темница монастыря

Время тянулось невыносимо медленно. Предательская мысль о том, чтобы войти в каванну и покинуть навсегда бренное тело, закрадывалась в голову Йосефа. Его ужасала завтрашняя перспектива быть сожженным заживо на костре, тем более что сладостное безмятежное ощущение пребывания души вне тела уже оставило неизгладимый след в его сознании. Знал он и то, что теперь, во второй раз, он с легкостью справится с архонтами, и они не смогут воспрепятствовать ему вознестись к Небесным чертогам. К тому же раввин покинул бы тело, не наложив на себя руки, поэтому Небесный Суд не смог бы причислить его к самоубийцам. Он также помнил теплый взгляд великого учителя ребе Шимона, а его медальон, который он тогда подарил, сейчас снова висел на шее.

Закончив молиться, Йосеф взялся за перо и начал составлять таблицы Абулафии по памяти, как вдруг ощутил разливающееся тепло в области груди. Звезда Соломона с магическим текстом по кругу, спасшая ему жизнь в синагоге, начала едва заметно мерцать. На противоположной стене темницы проступили багровые пятна. Узнику показалось, что это кровь просачивается сквозь камни. Образуя странные, неестественно вытянутые силуэты, пятна постепенно становились выпуклыми, как будто с другой стороны стены сидели стеклодувы и выдували из раскаленного стекла высокие человеческие фигуры. Он безмолвно наблюдал за происходящим со все возрастающим интересом и волнением. Не прошло и минуты, как от стены отделились три силуэта в монашеских одеждах цвета запекшейся крови, бесшумно шагнув вперед. Капюшоны полностью прикрывали их склоненные головы, так что Йосеф не мог разглядеть их лица.

— Нас послал к тебе хозяин, Хелел бен Шахар,[81] подчинись ему, и он спасет тебя! — обычным человеческим голосом произнес призрак, стоящий по центру.

Йосефа удивил ненавязчивый и даже располагающий к себе тон голоса призрака, но он продолжил заниматься своим делом, внешне проявив абсолютное безразличие к их появлению и к тому отчетливому запаху смерти, который они принесли с собой. Ни с чем другим его невозможно было спутать.

— Хозяин хочет отблагодарить тебя. Ведь это ты открыл нам врата в мир живых!

Вдруг они притихли, к чему-то прислушиваясь, а затем согнулись в раболепном поклоне, всем свои видом выражая почтение. В темнице очень быстро стало неестественно холодно. Стены буквально на глазах покрылись инеем.

Почувствовав, как чья-то ледяная ладонь обожгла холодом его плечо, Йосеф резко обернулся и обомлел. Теплым, любящим отцовским взглядом на него смотрел Абулафия. Он протянул навстречу молодому раввину руки и тихо произнес:

— Я тот, который был с тобой всегда, с момента твоего рождения. Не бойся, подойди и обними меня, как прежде.

Поддавшись наваждению, Йосеф сделал неуверенный шаг навстречу «учителю». В тот же миг десятки вытянувшихся от призрака черных щупалец обвили его со всех сторон и начали медленно затягивать в дыру, образовавшуюся внутри эфирного образа, из которого вырывались багровые языки адского пламени. Лицо ребе, повисшее над этой черной вращающейся воронкой, размылось, и теперь из него сам Сатана пожирал раввина хищным взглядом.

Йосеф провалился в бездонную пропасть. Он прошел через Врата смерти, и ему открылись страшные картины Геинома.[82] Раввин слышал крики о помощи и видел тысячи и тысячи тянущихся к нему рук из Бар Шахата,[83] Шеола[84] и Авадона.[85] Словно гром из глубин Ада прозвучал глухой, низкий голос:

— Зачем тебе испытывать страдания? Ты их не заслужил. Взгляни на эти лица, прислушайся к их воплям — что хуже может быть для человека? В их взгляде уже нет надежды.

Бескрайний, уходящий до кровавого горизонта лес из обнаженных человеческих тел ужаснул молодого раввина. Его глаза ничего не пропускали в этом мрачном месте бесконечных истязаний и пыток. Разгоряченные кровавым пиром, демоны нещадно избивали вопиющих к ним о милости, измученных людей, превратившихся в бледные, безликие существа.

— Ты завтра будешь среди них, ведь колдовство у Бога не в почете. Но если власть мою признаешь — все блага мира твоими станут. Ты сможешь наслаждаться властью, богатством и весельем без страха Бога прогневить. Я стану твоим богом.

Сознание Йосефа помутнело. Прошептав заклинание, развеивающее колдовские чары, он снова увидел перед собой пергамент с таблицами, на которых едва высохли чернила. Почувствовав, что искушение одолевает его, он достал из сумы острый нож и уверенным движением надрезал руку на левом запястье. Острая боль раскаленным шомполом пронзила его мозг, мгновенно вернув ясность сознания. Алой струйкой кровь побежала из вены в подставленную под руку неглубокую глиняную чашу.

— Ты не можешь окрепнуть более, чем наделил тебя Господь, если мы, люди, сами не укрепим тебя грехами. С каждым новым человеческим преступлением ты выпрашиваешь все большую власть у Бога для того, чтобы безжалостно уничтожать согрешивших. Но когда-нибудь мы тебя все равно остановим, научившись бороться с искушениями, не позволяя им перерастать в грехи.

— Да ты хоть сам веришь в то, что говоришь? Все в вашем мире было продажным еще изначально, и таковым оно и останется! И не потому, что судьи, правители и их чиновники такие плохие, а потому что ваш Бог сотворил огромную пропасть между богатством и бедностью и сделал горькой и многострадальной жизнь бедняка. Кто же захочет оказаться в его шкуре? — возразил один из призраков.

Когда чаша наполнилась меньше чем наполовину, Йосеф зажал в зубах один конец веревки, сплетенной из конского волоса, а другим — крепко затянул разрезанную вену. Затем он достал из кожаной сумы кисть и, обмакнув ее в чашу, размашисто разбрызгал кровь по сторонам.

Как только капли крови окропили пол и стены, Йосеф ощутил, что незримое присутствие того, чье имя он не хотел даже произносить, исчезло. К нему вернулось ощущение реальности, а страх растворился, уступив место уверенности в своем превосходстве над силами зла.

— Вы еще здесь? — спокойно, но вместе с тем решительно обратился к призракам Йосеф.

— Не спеши с ответом. Ведь после смерти для вас, людей, нет никакого Рая. Все это болтовня и сказки для легковерного народа. Лишь муки Ада вам уготовил Бог. Вы для Него — всего лишь дерзкий прах и пепел.

Йосеф был занят перевязыванием раны на руке, и призраки восприняли его молчание как знак готовности к диалогу.

— Завтра, когда Христовы псы зажгут костер, хозяин наделит тебя силой, благодаря которой огонь не причинит тебе вреда. Все лицемеры в рясах от страха падут у твоих ног, признав тебя святым пророком Божьим. За все свои страдания и унижения ты сможешь отомстить сполна.

Перевязав рану, раввин медленно поднял голову. Демоны утомили его своими лживыми речами:

— Только праведники могут, взмолившись к Богу, упросить Его отменить приговор, вынесенный Небесным судом. Я к таковым себя не причисляю. А ваш хозяин пусть лучше попечется о себе. Кто за него попросит в день суда?

Узник приготовился произнести изгоняющее заклинание, но призрак поспешил его остановить жестом руки:

— Глупец! Разве не к мучительной смерти тебя привел Твой Бог? И это в благодарность за преданную службу? Неужели ты не понял до сих пор, что Он — жестокий тиран! Да и с чего ты взял, что Он вообще помнит о тебе? Ты для него всего лишь клоп ничтожный.

Но раввин уже не слышал его. Он закрыл глаза и начал шепотом читать молитву. Звезда Соломона, висевшая на его шее, засияла. Ослепительные лучи света вышли из нее наружу и яркими огненными плетьми разорвали в клочья эфирную плоть призраков. Йосеф отчетливо ощутил божественную благодать, снизошедшую на него. Неописуемое состояние восторга, схожее с тем, какое он уже испытывал во время восхождения к Меркаве, снова овладело им. Во всем теле появилась легкость, и даже боль на месте пореза руки исчезла.

— Безумец, страдания на костре покажутся тебе лишь каплей в море по сравнению с ежедневными муками Ада, — прозвучал затухающий голос призрака.

Но Йосеф уже не слышал его. Господь его не оставил, и жизнь снова наполнилась смыслом. Все остальное уже было не так важно. В глубине души опять затеплилась надежда на спасение, которое мог ниспослать только Всевышний. Раввин отложил в сторону таблицы Абулафии, полностью положившись на Божественное провидение.


Избранник Небес

Глава XIX

Поездка к пещере

/2011.09.10/08:20/

Ущелье Равандуз

Радостный лай молодого пса ворвался сквозь москитную сетку открытого окна вагончика, разбудив крепко спящего Шона. Пес решил на совесть отработать упаковку сосисок, выброшенную Мартой из холодильника во время утреннего «приступа санитарии». Она упаковывала вещи и наводила в своей комнате порядок, так как привыкла после себя все оставлять в чистоте. Приняв холодный душ, девушка быстро оделась. Доктор Мейерс твердо решила во что бы то ни стало покинуть лагерь после сегодняшней поездки к пещере, в которую ученые стремились попасть с первого дня прибытия на место раскопок.

Солнце уже приподнялось над горизонтом, разогревая остывшую за ночь землю, когда, вздымая клубы пыли, три армейских джипа выехали из археологического лагеря в сторону самого отдаленного и безлюдного уголка пустыни. Ехали молча, каждый думал о своем. Профессор выглядел уставшим и разбитым. Марта и Шон не хотели ворошить в памяти вчерашние события, тем более рассказывать об этом Штейману, который явно ничего не помнил и все время тихо стонал, держась за голову, словно с похмелья. Однако Марта, желая убедиться, что в него снова не вселился демон, решила заговорить с ним:

— Знаете, профессор, у моей мамы были очень похожие симптомы мигрени, но после того, как она начала принимать сильнодействующее снотворное, все бессонные ночи исчезли раз и навсегда. Она даже начала ходить на шейпинг, будучи в 70-летнем возрасте.

— Скажите мне, милочка, неужели вы и в самом деле принимаете меня за старого выжившего из ума маразматика? — утомленным голосом нехотя ответил Штейман.

Марта хотела уже что-то сказать в свое оправдание, но как только она открыла рот, Штейман сразу же вспылил:

— Конечно же, я принимал, принимаю, но не уверен, буду ли принимать дальше после сегодняшней поездки сно-твор-но-е!

Повернувшись к сидящему слева от него Шону, он как можно тише, так, чтобы находящийся впереди за полуоткрытой перегородкой из толстого стекла Том Трейтон ничего не смог услышать, обратился к нему:

— Послушайте, Майлз, у вас есть будущее. За свою жизнь я повидал немало разных ученых — талантливых и не очень. Но в своем большинстве, к сожалению, они были либо карьеристами, либо проходимцами, которые попали в науку по воле случая. Все они стремились создать себе громкое имя, а затем почивать на лаврах, как будто они не ученые, а звезды Голливуда. У Бога есть четкий план в отношении вас, и на подсознательном уровне вы об этом знаете. Поэтому мне будет искренне жаль, если вы сегодня погибнете в этой чертовой дыре. Сейчас у вас еще есть шанс, но через пару часов, когда мы нагло ворвемся в мир духов, уже может быть слишком поздно. Берите Марту и убирайтесь вместе с ней отсюда немедленно. Скажите, что вам плохо, что у вас понос, придумайте что угодно, только бегите из этого проклятого места. Я уже достаточно много узнал от бедуинов о том, сколько наших коллег здесь исчезло или просто сошло с ума, с тех пор как экспедиция лорда Дэлтона начала проводить в этом районе раскопки.

Штейман трясущимися руками достал из накладного кармана упаковку с какими-то таблетками и, выдавив из нее на ладонь пять или шесть штук, одним махом их проглотил.

— Все мы живы еще только потому, что до сих пор занимались безобидными играми в детской песочнице возле археологического лагеря с целью ввести в заблуждение инспекцию по охране древних культурных ценностей и скрыть наши истинные намерения. Теперь же, когда Трейтон пронюхал, где эта пещера находится, вряд ли духи будут и дальше нас терпеть! Демоны просто разорвут всех нас в клочья точно так же, как сделали это с теми, кто пытался найти это место до нас, — сказал профессор и резко оборвал разговор после того, как Трейтон оглянулся и предупредил ученых:

— Мы почти приехали.

Крайне возбужденное состояние Штеймана не удивило доктора Майлза, и он отнес это на счет нервного срыва, вызванного вчерашней демонической одержимостью.

Неожиданно из-за песчаных барханов, покрытых редко растущими колючками и пожелтевшей на солнце травой, показался темно-коричневый горный массив внушительных размеров. Однообразный пустынный пейзаж, сбрызнутый редкими зелеными пятнами одиноко растущих тамарисков, сменился на сплошь усыпанную мелкими круглыми камнями долину. Она была изрезана пересохшими руслами водных потоков, которые, стекая с гор во время весеннего паводка, оставили на поверхности земли глубокие шрамы.

— Вот оно — ущелье Равандуз. Далеко идти не придется, но все же рекомендую потуже затянуть шнурки на ботинках во избежание вывихов и растяжений, — войдя в привычную для него роль военного инструктора, снова обратился к своим подопечным Трейтон.

Мягкая песчаная дорога сменилась на ухабистую, но в предвкушении долгожданной встречи с чем-то таинственным Шон радовался, как ребенок, не обращая внимания ни на сильную тряску, ни на страшилки профессора Штеймана.

Приблизившись к импровизированному посту охраны, сооруженному из массивных камней, идущий впереди джип остановился. Молодой солдат вежливо отдал честь и пропустил колонну к разбитым у подножия горы армейским палаткам, накрытым камуфляжной сеткой. Неподалеку от них, усевшись возле костра, завтракали бедуины и о чем-то возбужденно спорили, запивая свежеиспеченные лепешки горячим кофе.

Том Трейтон вышел из джипа и вместе со старшим офицером направился к центральной палатке, которая, судя по ее размерам, была командным пунктом. Вслед за Томом из джипа не спеша вышел Штейман и принялся разминать ноги и поясницу. Солдаты, сопровождавшие ученых, без единого слова взвалили на свои плечи тяжелые ящики с оборудованием и уже через минуту скрылись за ближайшим выступом скалы. Оставшись наедине с Шоном, Марта решила рассказать ему о том, что с самого утра не давало ей покоя:

— Должна признаться, я полностью согласна с профессором. Да и потом, разве не видно, что он явно что-то скрывает от нас. Я просто уверена, что у него есть на это веские причины. Демоны уже нападали на Трейтона и чуть было не свели вчера профессора с ума. По всей видимости, нас с вами оставили на десерт.

Тонкими длинными пальцами, дрожащими от волнения, Марта поправила локон волос и продолжила:

— Еще вчера я беспокоилась за вас и хотела помочь вам чем могла, так как видела, что вы на грани нервного истощения. А сейчас мне самой нужна помощь. Мне страшно. Я не хочу пожертвовать своим психическим здоровьем ради удовлетворения прихоти эксцентричного миллиардера, поверившего на старости лет в детскую сказку о вечной молодости. У меня очень нехорошее предчувствие насчет всей этой истории с таинственным ритуалом. Не сочтите меня за истеричку, но я прошу вас, будьте все время рядом со мной. Кроме вас я никому не доверяю.

Доктор Майлз никак не ожидал от волевой и сильной девушки подобного поведения. Сейчас перед ним сидела испуганная девчонка, которой едва удавалось сдерживать себя, чтобы не разреветься.

— Не бойтесь, я обещаю, что никто не сможет причинить вам вреда, к тому же с нами будут люди Трейтона, а они вооружены до зубов. Вы говорили о каком-то нехорошем предчувствии, это связано с нами? — как можно мягче спросил Шон, положив руку на плечо Марты.

— Сегодня ночью я видела во сне охваченный огнем старинный католический храм, который рушился на глазах, как карточный домик. На мне почему-то была надета золотая маска, такая же, как и на лицах других людей. Все метались в ужасе и панике от падающих обломков, пытаясь найти выход. Не знаю, как это объяснить, но если мы не откажемся от дальнейших исследований, то уже ничего нельзя будет изменить. Было бы лучше вообще не ходить туда.

— Не ходить? О чем это вы? Ну же, придите в себя.

Улыбнувшись, Майлз обнял Марту и нежно, едва прикоснувшись к щеке, робко ее поцеловал. Лицо девушки моментально зарделось румянцем, и она прильнула к его груди.

— Ты просто сильно перенервничала, так что у этого ночного кошмара есть свое разумное объяснение. Соберись и выбрось эти дурные мысли из головы. Ты не хуже меня знаешь, что злые духи, точно так же, как и акулы, чувствуют страх и обязательно найдут его источник. Вот почему именно Штейман первым и привлек их внимание.

Майлз крепче обнял Марту за плечи. Он был рад, что она не возмутилась, когда он перешел с ней на «ты», и, немного склонив голову, прошептал ей на ухо:

— Можешь положиться на меня. К тому же после случая с Трейтоном и твоей вчерашней схваткой с демоном они будут тебя седьмой дорогой обходить! Кстати, Том машет нам рукой. Пойдем, послушаем, как он зомбирует бедуинов.

Густой аромат сваренного на костре кофе шлейфом разнесся по всей округе, притягивая к себе как магнитом. Переводчик Али быстро что-то произнес на арабском, и ученых тут же усадили на твердые засаленные подушки, предложив еще дымящийся кофе и горячие, испеченные на раскаленном камне лепешки.

Отрывисто размахивая руками, Али пытался успокоить спорящих между собой пастухов-езидов, но, невзирая на все его уговоры, они продолжали громко друг другу что-то доказывать. Старейшина более чем красноречиво объяснил причину своего несогласия входить внутрь всего лишь одним резким жестом, проведя ребром ладони поперек горла.

Бедуины говорили все сразу, и даже хорошо владеющему арабским профессору Штейману было сложно уловить все тонкости местного диалекта. Том Трейтон сидел, скрестив ноги так же, как и они, прислонившись к дереву спиной.

Наконец пастухи пришли к единому мнению и доверили переводчику Али озвучить вынесенное ими решение. Нервно перебирая четками и с трудом подбирая слова на ломаном английском, Али начал издалека:

— Я не хотеть вас беспокоить, господин Трейтон, но когда пастухи вчера чистить пещера от камень, который остаться после землетрясения, они видеть эта стена.

Не выдержав ужасного акцента переводчика, старший офицер Роберто Суарес грубо прервал Али и продолжил:

— Да они просто разыгрывают перед нами спектакль. Когда эти болваны разобрали камни, которыми был заложен вход в пещеру, они побросали инструмент и с криками выбежали наружу, как будто увидели перед собой старуху с косой. Надо признать, что в двадцати метрах от входа на стене, перекрывающей главный коридор, есть действительно не очень приветливое изображение демона, но это не означает, что они увидели его впервые. Их старейшина — 73-летний Мустафа, несмотря на свой почтенный возраст, еще помнит, как в детстве их пугали очень похожим рисунком. Если верить его рассказу, 160 лет назад его прадеда Ибрагима наняли проводником какие-то ученые-англичане, искавшие в пустыне утерянные врата Рая. Вместе с английскими солдатами, которые охраняли археологов от местных воинственных племен, их отряд насчитывал около сотни человек. Ибрагим привел экспедицию в долину Смертной Тени, куда его предки строго запрещали заходить кочующим пастухам в поисках новых пастбищ. Сам он побоялся спускаться в нее и вместе с тремя бедуинами остался снаружи, перед входом в узкую расселину между высоких скал. В то время даже в пустыне было намного тише, чем сейчас, и ночью, сидя у костра, бедуины услышали вдалеке выстрелы, металлический звон сабель и душераздирающие человеческие крики. Ближе к утру обратно вернулось только пятеро израненных, перепуганных до смерти англичан. Среди них был один ученый, которого все называли «господин».

— Скорее всего, он был лордом, — уточнил профессор Штейман, хитро посмотрев поверх очков на своих коллег.

— Вы полагаете, что эта история имеет отношение к лорду Дэлтону?

— Именно так, доктор Мейерс, этот вывод напрашивается сам по себе. Впрочем, давайте дослушаем историю до конца. Прошу вас, лейтенант, продолжайте.

— Так вот, этот англичанин успел сделать несколько рисунков, в то время, пока местный знахарь лечил его раны. Это были своего рода фотороботы тварей, вырезавших ночью в долине весь их отряд. Перед тем как покинуть бедуинов, он передал один рисунок Ибрагиму и попросил, чтобы тот показал его всем соплеменникам. Лорд предупредил, что если бедуины увидят это изображение… Э… прошу извинить меня, но я записал слова старейшины, чтобы не забыть, поскольку они показались мне весьма любопытными.

Роберто потянулся к накладному карману. Он развернул сложенный вчетверо лист бумаги, и начал читать:

«Тот, кто увидит изображение шиду[86] над входом в гробницу и осмелится зайти внутрь, — непременно умрет. И даже дети его умрут, а душа нарушившего запрет будет пребывать в долине Смертной Тени в плену до тех пор, пока за ней не спустится ангел с небес».

Ученые сразу же переглянулись. Трейтон, заметив на их лицах тень беспокойства, продолжил за лейтенанта и передал Марте фотографии:

— На стене под барельефом демона есть также вырезанное в камне изображение коршуна и кобры, а надпись под ним больше похожа на целое послание. Торговцы, продавшие господину Белуджи фотографии, сознательно скрыли от нас эти детали и убрали их с помощью фотошопа. С какой целью они это сделали, определять вам, но мне кажется, что ни о чем позитивном в нем речь идти не может. Как вы и просили, доктор Мейерс, некоторые из фотографий были сделаны на закате, а некоторые на восходе, хотя, если честно, я не понимаю, для чего это. Там, внутри, нет ни дня, ни ночи.

— В пещере все время темно, — подтвердил Роберто, удивленно пожимая плечами.

— Ничего странного в моей просьбе нет, мистер Трейтон. Часто случается так, что солнечные лучи проникают глубоко внутрь и при определенных условиях освещают только отдельно взятые фрагменты интересующего нас объекта. Эти, на первый взгляд, казалось бы, незначительные детали иногда приводят нас к удивительным открытиям, поскольку древние жрецы сознательно размещали изображения так, чтобы восходящее солнце передавало им в первую очередь свою жизненную силу либо отпугивало незваных гостей, — ответила Марта, снисходительно улыбнувшись доброй улыбкой учителя младших классов на наивный вопрос ученика.

Суарес и Трейтон переглянулись в недоумении и, плотно сжав губы, утвердительно закивали головами, сделав для себя окончательный вывод, что у археологов явно не все в порядке с головой.

Пока ученые изучали каждую деталь фотографии, а бедуины продолжали размахивать руками и оживленно спорить между собой, Трейтон уже отдавал указания спецназовцам. Все они были одеты в черную форму без каких-либо опознавательных знаков и увешаны всевозможными видами оружия, начиная от набора метательных ножей до огнеметов и скорострельных автоматов «М5» нового поколения.

Марта внимательно просмотрела все фотографии и, медленно проводя карандашом по тексту, вслух перевела надпись под изображением демона, которую сознательно скрыли торговцы:

— «Навеки всякий, кто прочитает это послание и, не убоявшись проклятия, все же попытается проникнуть внутрь святого места и сломает стену, или пошлет безумца, глухого, слепого, или пришельца, и заставит его разбить камни, — то пусть на него обрушится гнев великих стражей — Анну, Бела и Белита. И пусть Ассаку лишит его сил, и они с яростью восстанут на него и искоренят все его потомство и не успокоятся до тех пор, пока не отнимут у него душу!»

— Дружеское приветствие, нечего сказать, — произнес Майлз.

— Вот вам, пожалуйста, профессор, классический пример глубокого проникновения магии и оккультизма в повседневную обыденную реальность сообщества аккадцев, ассирийцев и вавилонян, — прокомментировала прочитанный текст доктор Мейерс.

Озадачено потерев ладонью вспотевший от волнения лоб, явно нервничая, профессор обратился к коллегам:

— Ну что же, нам очень доходчиво объяснили вплоть до мельчайших подробностей, что нас с вами ждет, господа, если мы осмелимся зайти внутрь. Это предостережение действительно заставит призадуматься многих отчаянных грабителей, прежде чем они решатся проникнуть в эту пещеру. Следует также отметить, что изображение кобры и коршуна — лахаму и лахму — было своего рода классическим, отпугивающим расхитителей обязательным элементом, без которого ни одно царское захоронение не запечатывалось. Инстинктивный страх, который овладел бедуинами, является ярким тому доказательством. Надо заметить, это проклятие всегда срабатывало, так как его устный вариант, передававшийся из поколения в поколение, который нам озвучил лейтенант, очень близок к письменному.

Побарабанив пальцами по столу, он тяжело вздохнул:

— Ну и последнее, что меня смутило больше всего. Если вы присмотритесь к этой фотографии внимательнее, то увидите, что одно слово в этом клинописном тексте явно выделяется на фоне других.

Штейман указал пальцем на увеличенные фрагменты клинописи:

— Это слово переводится с аккадского не иначе как «смерть», и его невозможно трактовать по-другому. Взгляните на автоматическую цифровую пометку в правом нижнем углу. Судя по дате и времени, фото было сделано в лучах заходящего солнца вчера вечером. Солнечный луч четко сфокусировался именно на этом слове, выделив его из общего ряда. Я снимаю перед вами шляпу, уважаемая доктор Мейерс. Вы как в воду глядели, когда попросили мистера Трейтона сделать снимки объекта на закате и на восходе.

— Вы хотите сказать…

— Да, коллега, именно это я и хочу сказать. У ассирийцев, впрочем, так же, как и у евреев, новый день начинался с наступлением сумерек. А это означает, что малообъяснимый природный феномен, который мы видим на фотографии, является для всех нас «последним китайским предупреждением» и относится именно к этому дню, и адресовано это послание непосредственно нам, — высказался профессор и, тяжело вздохнув, продолжил:

— Поэтому не знаю, как у вас, христиан, оберегаемых Иисусом Христом, Пресвятой Девой Марией, святыми апостолами и многими другими высокопоставленными небожителями, а у меня остается надежда только на свое еврейское счастье.

Несмотря на то, что умозаключения профессора прозвучали более чем убедительно, ни доктор Мейерс, в глазах у которой загорелся победивший чувство страха профессиональный азарт, ни доктор Майлз, не привыкший останавливаться на половине пути, ни даже полуграмотный переводчик Али, надеющийся на то, что в суматохе сможет незаметно запихнуть за пазуху какую-то золотую статуэтку, — никто из них не желал принимать всерьез его опасения.

Возникла неловкая пауза, и доносившиеся до палатки возбужденные голоса спорящих между собой бедуинов только усилили гнетущую атмосферу фатализма, навеянную Штейманом. До сих пор сидевший тише воды, ниже травы Брайан Пирсон, у которого был помятый вид из-за бессонной ночи, решил, что настало его время «выйти на сцену» и разрядить накалившуюся обстановку:

— Послушайте, профессор, вы знаете, что я застраховал свою жизнь на один миллион долларов. Всякое может случиться, тем более с таким убежденным атеистом, как я. Так вот, перед тем, как принять решение, я бы хотел все-таки четко знать — будет ли страховая компания морочить голову моей девчонке с выплатой страховки в случае моей смерти, если ее дотошные агенты пронюхают, что мы заведомо навели на себя проклятие древних ассирийцев и сознательно пошли на смерть?

Всем понравилась шутка Пирсона, и даже Трейтон с постоянно ледяным выражением лица улыбнулся. Воспользовавшись ситуацией, он дал понять кивком головы Суаресу, чтобы тот ознакомил ученых с предположительным планом пещеры, сделанным на основе лазерного сканирования. Подойдя к костру вместе с переводчиком, он вопросительно посмотрел на Мустафу — высохшего, но еще бодрого старейшину небольшого по численности племени езидов, берущего начало из древнего и хорошо известного своей воинственностью знатного рода. Не разделяя самоуверенного настроения чужеземцев, Мустафа отрицательно покачал головой и, сурово посмотрев на переводчика Али, виновато опустившего глаза, снова резко провел ребром ладони по шее.

— Я просить вас не переживать, мистер Трейтон. Он обычный старый осел и верить в сказка, что злой джин нам всем отрезать голова и забирать душа в Ад! Однако другие пастух соглашаться пойти в пещера. У них есть семья, а деньги нет. После война с Америкой больше никто кино не снимать и экспедиция к нам не приезжать, — поспешил извиниться за старейшину переводчик.

— Не теряйте времени на болтовню, сколько они хотят? — лаконично спросил Том.

— По десять тысяча доллар на каждый человек. И мне… о'кей, не надо больше, мне столько же, — небрежно махнув рукой, ответил Али, всем своим видом показывая, что выдвинутые бедуинами условия граничат с благотворительностью.

Заметив удивленный взгляд Трейтона, он поспешил добавить:

— Воины племя соглашаться вам помагать. Они проявлять неуважение к старейшина, который быль против. Если Хусейн не воевать с Америка, то ученый приезжать сюда очень много, и наша цена быль бы в три раза больше.

— Хм. Пятеро бедуинов и вы шестой, то есть, вы хотите шестьдесят тысяч долларов — не многовато ли за простую разборку стены?

— Но мы рисковать своя жизнь! — не желал сдаваться Али.

— Я смотрю, что вы тоже начинаете верить в эти бредни о злых духах. Рекомендую вам опуститься на грешную землю, а не летать в облаках. Я дам вам всего по пятьсот долларов каждому, и лишь только в том случае, если вы аккуратно вынесете из прохода все камни наружу и сложите их возле входа в пещеру, — жестко ответил Трейтон, стараясь не дать почувствовать бедуинам, что он в них нуждается.

Исходя из своего опыта Том знал, что на весь спектакль у бедуинов уйдет никак не меньше десяти минут, поэтому он устроился удобнее в шезлонге и, закурив свои любимые ванильные сигары, принялся пускать кольца прямо в сторону взбунтовавшихся «берберов», как он называл их про себя. Сцена была хоть и стандартной, однако все же немного отличалась от тех, которые он наблюдал раньше у аборигенов той или иной страны, начиная от туарегов в Африке и заканчивая гордыми потомками древних инков в Южной Америке.

Сегодняшняя импровизация отличалась в первую очередь чрезмерно активной жестикуляцией и бесконечными обращениями к Аллаху вразумить неверных. Сцены были громкими и эффектными. Бедуины спорили между собой до хрипоты, и при этом у некоторых из них даже выступала пена на губах. Актеры явно начинали переигрывать.

Отдав дань уважения местным талантам, Том все же поднял цену, но однозначно дал понять, что на этом разговор окончен. Немного посовещавшись, бедуины встали и, с недовольным видом взяв в руки кувалды, не спеша поплелись по направлению к пещере.

Старейшина Мустафа бросил гадальные кости, вырезанные из человеческих останков, и, считав с них информацию, сразу же изменился в лице. Он стал мрачнее тучи и, закрыв глаза, начал монотонно бубнить себе под нос молитву, перебирая стертые четки в руках.

— Как видите, мистер Трейтон, они соглашаться, но только если сломать стена и пойти домой. Они не хотеть ждать вас, — с чувством выполненного долга сказал Али, засовывая переданную Томом пачку пятидесятидолларовых купюр в карман куртки, надетой поверх традиционного дишдаша.

— Здесь не хватать моя тысяча, — сказал Али, вопросительно посмотрев на Тома. — Но я могу оставаться помогать ученым в пещера, и вы мне тогда платить две тысяча, одна сейчас, другая потом. Я верить вам. Вы хороший человек.

Трейтон похлопал Али по плечу и, отсчитав ему еще тысячу долларов, начал подниматься с ним по склону горы к пещере, находившейся в четырехстах метрах от лагеря, куда проблематично было добраться даже на верблюде.

Наверх вела узкая извилистая тропа, едва различимая среди множества разбросанных вокруг нее камней, скатившихся с горы во время нередких для этого района землетрясений. На влажном от росы песке были отчетливо видны следы от спецназовских ботинок, кроссовок ассистентов и потрескавшихся сандалий бедуинов.

Петляя между валунами размером с трейлер, тропа вскоре взяла круто вверх и оборвалась на просторной площадке, служившей террасой перед входом в пещеру. Вход был вытянут вправо по диагонали. Его высота составляла около трех метров, а ширина немногим более двух, сужаясь до одного метра у самого верха. Прямо над входом гигантским козырьком свисала каменная глыба выдвинувшейся вперед скалы.

Осмотревшись по сторонам, Трейтон подметил, что место было выбрано идеально, и если бы не отбившийся от стада козленок, который и привел пастуха к пещере, то вряд ли кто-нибудь вообще ее обнаружил в этом отдаленном уголке горного массива. Поднявшись на террасу, он поздоровался с двумя солдатами, укрывшимися между камнями с крупнокалиберным пулеметом, откуда хорошо просматривалась вся долина и подступы к горе. Еще двое спецназовцев засели с длинной снайперской крупнокалиберной винтовкой и биноклем, распластавшись сверху на козырьке, прямо над входом в пещеру, готовые поразить любую движущуюся в их сторону цель на расстоянии трех километров от лагеря.

Разложив на брезенте у входа ящики с оборудованием, ассистенты доставали из них только самые необходимые для работы приборы.

— У вас все готово, парни? — спросил Том, заглядывая внутрь пещеры.

— Ждем вашей команды, сэр, — лаконично ответил Брюс Харт.

— Двое наших и бедуины — уже там, — добавил второй «ассистент» Сэм Гарднер, кивнув головой в сторону входа.

— Местные аборигены сильно напуганы и сейчас молятся, чтобы джинн не сожрал их живьем, — рассмеялся Брюс, вытягивая приборы из ящиков.

— Ну что же, Али, пора действовать и своим примером поддержать боевой дух вашего «героического отряда», — иронизируя, обратился к нему Трейтон. — Отправляйтесь к ним в пещеру и начинайте разбирать стену.

Принимая из рук Гарднера перфоратор, переводчик взглянул на него каким-то рассеянным и отрешенным взглядом. Боязливо озираясь по сторонам, он все же зашел внутрь, словно попал на минное поле. Такая резкая перемена настроения не могла ускользнуть от Тома и разозлила его.

— Черт бы побрал этих болванов! Не успел зайти внутрь, как уже в штаны наложил.

— Вы установили камеры? — спросил он сержанта Роджерса, заняв место возле него на импровизированном полевом командном пункте.

Сержант пристально глядел на экран ноутбука, регулируя джойстиком положение камер, закрепленных к потолку пещеры.

— Все в порядке, шеф, двое наших следят за тем, чтобы эти аборигены случайно не зацепили их своими кувалдами. Видимость отличная, но когда взорвут стену, поднимется пыль и придется все же подождать минут десять, пока она развеется.

— Развеивается дым, туман рассеивается, а когда говорят о пыли, как правило, используют слово «уляжется», — сделал замечание Трейтон, чтобы как-то заполнить паузу. Заняв место Роджерса, он лично решил проверить сектор обзора камер внутри пещеры.

Сержант Родригес, находящийся внутри, широко улыбнулся лошадиной улыбкой прямо в камеру, заметив их движение, и ответил в микрофон внутренней связи, закрепленный на правом ухе:

— Похоже, что эти кретины до смерти напуганы. Они жестами пытались мне объяснить, чтобы я ни в коем случае не выключал свет в пещере, и даже требовали у меня факелы, пока я их не послал куда подальше с их суевериями.

— Еще раз повторяю для всех — никакого света. Внутри за герметичной стеной может быть законсервированный природный газ. Если не хотите, чтобы вас размазало по стенке, выполняйте мои приказы, — жестко отрезал Трейтон.

— Вас понял, полковник, мы начинаем, — обратившись к Трейтону по его воинскому званию, ответил сержант.

Развернувшись к бедуинам, которые при виде зашедшего в пещеру переводчика Али сразу же забыли о шиду и начали громко требовать свою долю, Родригес громко на них гаркнул, приказав приступать к работе.

Во избежание конфликта Али вытянул из кармана куртки пачку с пятидесятидолларовыми банкнотами. Настроение у пастухов сразу же приподнялось. Они принялись хлопать его по плечу, радуясь, что их не обманули. Али без каких-либо приготовлений, обмотав лицо платком, врезался алмазным диском циркулярной пилы в нарисованный мелом квадрат с барельефом демона внутри него, так как именно его Трейтон приказал вынести первым. Густое облако пыли сразу же поднялось в воздух, и спецназовцам пришлось надеть респираторы.

Через пару минут работы Али наловчился довольно быстро отсоединять от основной стены внушительные фрагменты облицовочного камня с вырезанным на нем текстом. Бедуины сразу же выносили их наружу и аккуратно складывали у входа, где ассистенты наклеивали на них ярлыки с порядковыми номерами.

Когда двое бедуинов опустили на землю тяжелую каменную плиту, Брюс склонился над ней с ярлыком и сразу же обомлел от страха. По его спине побежали мурашки. На него в упор смотрела морда злобного демона с хищным оскалом. Ассистент сплюнул через левое плечо и скорее инстинктивно, нежели обдуманно, нащупал рукой спрятанный под рубашкой пистолет. Он должен был играть роль студента перед учеными до завершения их миссии в археологической экспедиции, поэтому не могло быть и речи о том, чтобы ходить с ним в открытую.

Надев на плечи рюкзак с необходимым оборудованием и тротиловыми шашками, Брюс постарался подавить в себе внезапно нахлынувшее на него чувство тревоги. Натуралистичность изображения демона пробрала до глубины души молодого офицера армейской контрразведки, который прошел строгий квалификационный отбор, прежде чем стать «ассистентом» Марты Мейерс и Шона Майлза. Ему даже пришлось изучить пару томов по древней цивилизации Месопотамии, но он и представить себе не мог, что столкнется с чем-то подобным. Взяв в руки компактный хромированный кейс с лазерным генератором, он моргнул Сэму, оставшемуся снаружи, и уверенно вошел в пещеру, совладав со своими эмоциями.

Глава XX

Нападение демонических тварей в гробнице

/2011.09.10/11:50/

Харт прошел метров двадцать по тускло освещенному коридору, пока не приблизился к пылевому облаку, за которым едва виднелись силуэты Али и пятерых бедуинов. Он увидел, что Али на удивление аккуратно срезал всю лицевую сторону стены, поскольку из-за надписи она представляла научную ценность. Сделав рулеткой замеры, он пометил мелом места, где бедуинам следовало пробурить отверстия для закладки тротиловых шашек.

Камень был достаточно твердым, но длинное сверло перфоратора с победитовым наконечником, предназначенным для бетона, входило в него без особых затруднений. Резкий скрежет от вгрызающегося в камень металла раздражал Брюса Харта и даже вызывал тупую, ноющую зубную боль. Заложив взрывчатку в пробуренные в стене отверстия, он дал команду, чтобы все отошли на безопасное расстояние и укрылись в боковых карманах пещеры, расположенных по разные стороны от центрального коридора. Предварительно отключив электроэнергию, спецназовцы приготовились к взрыву, прикрыв уши руками.

После короткого обратного отсчета, наконец, прогремел глухой мощный взрыв, от которого, несмотря на все тщательные расчеты Брюса, с верхнего свода посыпались мелкие камни. У всех сильно зазвенело в ушах. Взрывная волна вынесла наружу из центрального входа град из мелких осколков и густые клубы пыли, заставив Трейтона и лейтенанта Суареса прикрыть головы руками.

На удивление пыль практически не зашла в боковые карманы пещеры, повиснув плотным шлейфом в центральном проходе. Коренастый афроамериканец сержант спецназа Джонни Дэвис закрепил на спине плоский прямоугольный баллон со сжиженной смесью для огнемета, удивляясь про себя нелепым мерам безопасности, которые придумал Трейтон. Опасаясь утечки метана, который якобы мог вырваться из глубины пещеры наружу и поджарить всех заживо, он запретил включать дежурное освещение до тех пор, пока не будет точно определен химический состав воздуха. Брюс достал из футляра анализатор и установил его на каменном полу, поскольку взрывоопасный метан был тяжелее воздуха.

Бедуины тряслись от страха, не желая приступать к расчистке прохода от камней, постоянно нашептывая себе под нос молитвы. Переводчик Али поднялся первым и прикрикнул на них. Сержант Дэвис с детских лет боялся темноты, поэтому с радостью направил в сторону заупрямившихся пастухов луч света из мощного герметичного прожектора, прикрепленного к огнемету. Ослепленные яркой вспышкой, они зашевелились и начали нехотя «отклеиваться» от каменной стены. Прикрывая глаза от яркого света, они с крайне недовольным видом вышли на центральный коридор, подгоняемые криками Али.

Пыль висела в воздухе густым облаком. На расстоянии вытянутой руки практически ничего не было видно, так что кроме темных силуэтов невозможно было вообще ничего различить. Брюс склонился над прибором, но боковым зрением заметил, как в кромешной тьме промелькнули какие-то тени. Он повернул голову, но кроме все тех же черных силуэтов ничего подозрительного не заметил.

— Что у нас с воздухом, у тебя уже есть какие-то данные? — спросил сержант Родригес искаженным из-за респиратора голосом. Он перевязывал шнурки на ботинках, находясь у дальней стены кармана в четырех метрах от Харта.

— Еще полминуты — и мы будем точно знать, что наши бедуины ели вчера на ужин, — пошутил Брюс.

— То есть, другими словами, ты сможешь определить, что они съели, по их «выхлопным газам»? — рассмеялся Родригес.

— А если пердну я, а не они, — сможет ли твой умный приборчик определить, что это был чернокожий? — прыснул от смеха Джонни.

— Не только определит, но еще и отправит по Интернету твою фотографию во все эпидемиологические службы мира с предупреждающим текстом под ней: «Осторожно! Дикий, заразный пещерный пердун — миллион долларов за поимку»! — ответил Харт, сверяя с таблицей допустимых концентраций ядовитых газов уже выданные прибором показания.

Родригес и Джонни взорвались от смеха, забыв о бедуинах с их первобытным страхом и о Трейтоне, который слышал их разговор.

— Представляешь, Джонни, — сквозь слезы от смеха обратился к нему Родригес, — твоя черная рожа с вечно растерянным идиотским видом, а под ней эта надпись: «заразный пещерный пердун». Да еще и миллион баксов за такого идиота, как ты!

— Да, хохма будет что надо! — вытирая слезы, ответил Джонни.

Записывая показания прибора в блокнот, Брюс снова не придал серьезного значения промелькнувшим вдоль прохода теням. И только когда в десяти шагах от него раздались леденящие кровь вскрики, глухие рубящие удары и треск сломанных костей, он повернул голову и замер на месте, затаив дыхание.

Чернокожий Джонни держался за живот руками, согнувшись от смеха. Услышав звуки разрубаемой на части человеческой плоти, он крепко сжал в руках огнемет и попытался быстро выровняться. Но не успел он напрячь мышцы спины, как Брюс заметил холодный блеск стали, и уже в следующее мгновенье голова сержанта покатилась к ногам все еще заливающегося смехом Роберто.

Инстинкт самосохранения заставил Харта вжаться в холодную стену пещеры и выключить анализатор воздуха, который мог в любую минуту запищать. Он бесшумно подтянул колени к подбородку, вспомнив, как еще ребенком, играя в прятки, представлял себя невидимкой, и никто из детей действительно не мог его найти. Брюс закрыл глаза. Расслабившись, он попытался сделать то, что ему с легкостью удавалось в детстве.

Жуткий вопль Родригеса ворвался в его уши уже приглушенно, как бы сквозь толстое ватное одеяло, и когда за ним сразу последовал тупой звук сабли, разрубившей шею сержанта, Харт усилием воли заставил свое сердце биться медленнее.

Все чувства обострились до предела, и впервые в жизни он ощутил ледяное дыхание смерти так близко от себя. В какое-то мгновение ему показалось, что «старуха с косой» дышит ему прямо в лицо. Стало невыносимо холодно, как будто он провалился в ледяную прорубь. Брюс молил Бога, чтобы Трейтон сейчас не вызвал его по внутренней связи и не привлек к нему внимание рыскающих в пещере теней-убийц.

Легкое дуновение воздуха мягко прикоснулось к щеке Харта и шлейфом потянулось вслед за удалившимся призраком к выходу из кармана пещеры. Он слегка приоткрыл глаза, удивляясь тому, что все еще жив. Время неумолимо текло, и он понимал, что ему необходимо что-то срочно предпринять, чтобы не разделить участь своих товарищей.

Пол под ногами был залит липкой кровью, которая вытекала наружу струйками из разрезанной, словно хирургическим скальпелем, шеи Родригеса. Отрубленные головы сержантов лежали рядом, практически нос к носу, и животный страх, застывший на их лицах, свидетельствовал о пережитом ужасе в последнюю секунду их жизни.

Харт лихорадочно перебирал все варианты. Но ни один из них не внушал ему уверенности, что он успеет пробежать двадцать метров до заветного выхода из пещеры, не будучи настигнутым призраками. Вдруг его внимание привлек металлический отблеск огнемета, которым несчастный Джонни даже не успел воспользоваться. Раздумывать было некогда. С трудом передвигая онемевшими конечностями, он приблизился на корточках к обезглавленному телу сержанта. Дотянувшись до ружья, Брюс с облегчением вздохнул, но, заметив уже знакомое движение быстро промелькнувшей вдоль коридора тени, он понял, что твари все-таки учуяли его присутствие.

Теперь отсчет времени пошел на доли секунды, поскольку, не обнаружив никого у центрального входа, они обязательно заглянули бы во все карманы пещеры.

Основная проблема заключалась в том, что плоский баллон со сжиженным газом был пристегнут ремнями к спине мертвого Джонни, а длина шланга, через который подавался газ непосредственно к огнемету, составляла не более одного метра. Ремни были широкими, сделанными из плотного брезента, и с ними нужно было провозиться по меньшей мере секунд десять, чтобы перерезать обычным армейским ножом.

Харт не верил в чудо, но именно оно сейчас ему было очень необходимо. Время стало резиновым, и все движения воспринимались, как в замедленной съемке. Мозг выдавал четкие бессознательные команды, а руки выполняли все так, словно он уже репетировал эти действия сотни раз.

Тени-убийцы возвращались к карману, в котором он находился, но страх уже не сковывал движения, поскольку он не сомневался в том, что делает все правильно. Потянув на себя левой рукой обезглавленное тело Джонни, правой Брюс схватил огнемет и, приподняв ствол, сразу же выстрелил. Длинный язык оранжевого пламени облизал дико завизжавшую тварь, вырвав из мрака ее волосатое, жилистое тело, похожее на гигантскую летучую мышь-мутанта. Невероятной силы удар самурайского меча пришелся на грудную клетку Джонни, легко разрубив ее на две части, как будто это был спелый арбуз. Задержись Брюс с выстрелом на долю секунды, и следующим ударом демон разрубил бы его голову с такой же легкостью.

Дикий вопль твари, вспыхнувшей, словно тряпка, пропитанная бензином, подстегнул к незамедлительной атаке еще двоих, но Харт, научившийся распознавать мелькание их теней, выпустил очередную струю пламени им навстречу. Он практически не оставил для них никаких шансов. Охваченные огнем, демоны взмыли вверх к потолку, издавая страшный визг, от которого у Брюса чуть не лопнули барабанные перепонки. Инстинктивно нажав еще раз на курок, он добил тварей, и те рухнули вниз на каменный пол тяжелыми обугленными кусками дымящейся плоти. Изогнутые сабли выпали из их когтистых лап, лишь слегка потускнев под воздействием высокой температуры.

Харт напряг все свое внимание, всматриваясь во мрак пещеры. Неожиданно все стихло, но он чувствовал, что демоны где-то притаились, чтобы напасть на него в самый удобный для них момент. Руки еще тряслись, но страх постепенно уходил от осознания того факта, что твари были материальны и вполне уязвимы. Немного осмелев, Брюс связался с Гарднером:

— Сэм, у нас тут кровавая бойня. Это призраки, молниеносные тени-убийцы, самые настоящие мясники. В темноте их увидеть сложно, но в инфракрасном спектре излучения они должны быть хорошо видны на экране. Я сделаю залп из огнемета, а вы попробуйте их засечь.

Пристегнув трясущимися руками баллон со сжатым газом на спине, Брюс направил ствол огнемета в сторону взорванной тротилом стены и выстрелил. Раскаленный вихрь ворвался в зияющий проем, образовавшийся после взрыва, осветив массивный круглый камень. Он перекрывал главный коридор, ведущий вглубь пещеры. Судя по его внушительным размерам, требовалось не менее четырех человек, чтобы отвалить его в сторону.

Развернув ствол огнемета в противоположную сторону — к выходу из пещеры, он сделал следующий выстрел. Яркая струя пламени пронеслась над лежащими в лужах крови, разрубленными на части телами бедуинов и лизнула своим языком овальный контур входа. Брюса едва не стошнило от этой картины. Инстинкт самосохранения толкал его вперед, к выходу, но здравый смысл удерживал на месте: «Нет, не успею, да и на полу море крови, могу поскользнуться — и тогда все, конец».

Он уже думал снять тяжелый баллон, поскольку тот сильно сковывал все движения, но, посмотрев на отрубленные головы сержантов, решил все же не делать этого.

— Я сделал два залпа, но эти твари спрятались где-то в кармане и теперь ждут удобного момента, чтобы разрубить меня на мелкий винегрет. Надеюсь, что вы все-таки увидите их, иначе мои шансы выбраться отсюда близки к нулю, — еще раз вышел в эфир Брюс, рискуя своей жизнью.

— Не вижу никакого движения. Либо их там больше нет, либо они находятся сейчас за взорванной стеной. Лучше оставайся пока на месте, отправляю за тобой группу прикрытия, — ответил Трейтон.

Через три минуты, которые показались ему вечностью, по коридору уже передвигалась вторая группа спецназовцев, направив оружие во все четыре стороны. Останавливаясь напротив карманов, они их выжигали дотла раскаленным пламенем огнеметов. Пропустив спецназовцев вперед, Брюс насторожился. Трейтон приказал включить дежурное освещение, но его было явно недостаточно, и время от времени спецназовцы освещали проход пещеры мощными прожекторами. Стараясь не наступать на лужи крови, собравшиеся в небольших углублениях на каменном полу, они почти вплотную подошли к разорванному взрывом проему.

— Мы у цели, наши действия? — доложил сержант Ламберт, к каске которого была закреплена видеокамера.

— Сделайте несколько залпов внутрь проема, и прежде чем отвалить камень в сторону, направьте на него побольше света, чтобы мы могли как следует его рассмотреть, — приказал Трейтон.

— Вас понял, выжигаем проем, — ответил Ламберт, пропустив вперед двоих спецназовцев.

Оставив в центральном проходе рядового Патча Андерса для прикрытия основной группы, сержант приказал открыть огонь.

Спецназовцы просунули внутрь образовавшегося в стене проема огнеметы, скрещенные по диагонали и направленные вверх.

Не успели они выпустить пламя, как молниеносный удар сабли разрубил стволы из огнеупорной стали, словно они были отлиты из шоколада. Скорее от страха, инстинктивно, нежели от умения действовать обдуманно в неординарной ситуации, молодые солдаты почти одновременно выстрелили. Внутрь ограниченного пространства между взорванной стеной и круглым камнем ворвались два широких ярких языка раскаленного пламени.

В следующее мгновение из проема показалась обожженная морда разозленного демона. Солдаты не успели опомниться, как его острые длинные когти вонзились в их шеи. С невероятной силой демон швырнул девяностокилограммовых парней как беспомощных котят прямо на Ламберта, повалив их всех троих на пол. Издав дикий вопль, озлобленная обожженная тварь одним прыжком преодолела пять метров и молниеносным взмахом самурайского меча разрубила сержанту шею. Все произошло максимум секунд за пять. Рядовой Андерс, который должен был немедленно отреагировать, как только демон показался в проходе, стоял, парализованный страхом при виде фонтана крови, вытекающего из яремной вены сержанта.

— Патч, стреляй в него, очнись, — громко выкрикнул Трейтон, регулируя джойстиком положение камер, закрепленных на потолке коридора.

— Не могу, он стоит возле наших. Я их всех поджарю, — дрожа всем телом от страха, ответил Андерс.

Демон повернулся и гневно посмотрел на застывшего в нерешительности молодого спецназовца. Воспользовавшись его заминкой, он замахнулся саблей на попытавшегося подняться громилу Лэйна и с легкостью отрубил ему кисть правой руки. Лэйн взвыл от боли, как раненый зверь, сжав левой рукой запястье, пытаясь уменьшить потерю крови.

Брюс вытянул из футляра лазерный генератор и, набрав пятизначный код на сверкающей хромом сенсорной панели, вышел на центральный проход.

Почувствовав угрозу в его уверенном поведении, демон насторожился и зашипел на него, как дикая кошка.

— Андерс! Подумай о своей девчонке, которая ждет тебя дома, а не об этих парнях, которым ты уже ничем не сможешь помочь! — сказал Харт.

— Но ведь я их поджарю заживо! — выкрикнул Патч, сжимая изо всех сил огнемет.

— Делай, что я скажу, и мы останемся с целыми задницами.

Медленно, без резких движений, Брюс навел лазерный генератор прямо на демона, находящегося в пятнадцати метрах от него.

— Прицелься на три метра правее твари и направь ствол огнемета прямо на потолок. — Харт был уверен, что тварь поведет себя точно так же, как и те, которых он убил в кармане, и после выстрела сразу взметнется вверх к потолку. Брюс сам не понимал, откуда у него взялась сила, позволявшая сохранять хладнокровие.

— На счет три стреляй, куда я сказал!

Андерс лишь плотно сжал губы в ответ и затряс головой, всем своим видом давая понять, что все правильно понял. Брюс навел красный луч прицела прямо на грудь оскалившейся твари и без всякого отсчета сразу же выстрелил. Лазерный луч ярко-синего цвета мгновенно пробежал по красной нити прицела и прожег насквозь завизжавшего демона. Взмахнув крыльями, он взлетел вверх, зацепившись когтями за потолок. Рана была смертельной, и если бы на месте твари был человек, он бы непременно сразу же скончался. Истекая какой-то зловонной черной слизью и пылая лютой ненавистью, демон бросил гневный взгляд на Харта. Казалось, еще секунда, и он бы прыгнул и разрубил его на куски.

— Огонь, Патч, уже три — стреляй!

Длинный язык кипящего пламени облизал завопившую тварь, заставив ее выронить саблю из рук. В пещере раздался громкий металлический звон. Поджаренная тварь разжала когти и бесформенным куском дымящейся плоти полетела с потолка прямо на пол вслед за саблей. Андерс пришел в себя от нервного шока. Заметив, что Брюс перевязывает обрубленную выше кисти руку Лэйна, он осторожно приблизился к обгоревшим останкам демонической твари и с расстояния трех метров выпустил в нее еще несколько раскаленных струй пламени.

— Остановись, Андерс, с ней все кончено! Зайди в проем и как следует осмотрись там, — приказал Трейтон, пытаясь остудить его пыл.

Затем, быстро переключившись на Харта, он добавил:

— Молодец, Харт, ты меня удивил своим умением хладнокровно оценивать ситуацию. Можешь быть уверен, что отпуск на Гавайях у тебя в кармане.

— Ловлю вас на слове, шеф, вот только если за этой дьявольской дырой притаилась еще одна тварь, то боюсь, отпуск пройдет в более отдаленном месте.

Трейтон отправил в пещеру еще четверых спецназовцев, которые вынесли наружу тела всех убитых.

Андерс снял с себя тяжелый баллон и остановился прямо перед проемом, крепко сжав скорострельный автомат. Как и большинство молодых людей, он не сильно задумывался о реальности существования Бога, но теперь Патч закрыл глаза и всем сердцем искренне взмолился к высшему разуму, который и был в его понимании Богом. Он даже не пытался подбирать необходимые для молитвы слова, поскольку просто не знал их. Вместо этого он напряг свои внутренние силы и, едва заметно шевеля губами, произнес:

— Помоги, Господи, помоги, и я сделаю все, что Ты мне прикажешь!

— Андерс, ты не заснул там случайно, сынок? Может, мы тебе колыбельную споем? — строгим голосом поторопил его Трейтон.

Глубоко вдохнув воздух полной грудью, он вжал голову в плечи и нырнул во мрак проема, излучающего холодный, затхлый запах смерти. Сделав кувырок, он жестко приземлился на одно колено. Сильно ударившись плечом о массивный круглый камень, он выпустил две короткие автоматные очереди по дальним углам каменного склепа. Андерс досчитал до десяти, но никакого движения, кроме осыпающейся с потолка пыли, внутри не выявил. Расслабившись, он радостно выкрикнул:

— Здесь все чисто, парни, можете заходить!

Встав на ноги, он прислонил автомат к стене и, развернув микрофон внутренней связи от себя, принялся отряхиваться от пыли, шепотом пародируя Трейтона: «Может, тебе еще и колыбельную спеть, сынок?».

— Тоже мне папаша нашелся, сам сидит там, снаружи, греет зад на солнце и боится сюда даже свой нос сунуть.

Во время кувырка он растянул мышцы предплечья на правой руке, и теперь она ныла, вызывая острую неприятную боль. Патч завел левую руку за поясницу и принялся усиленно вращать правой, пытаясь разогнать скопившуюся в травмированной мышце молочную кислоту.

Брюс осторожно приблизился к проему. Внутренний голос ему подсказывал, что все еще далеко не закончено, и как только он подумал об этом, какая-то нечеловеческая сила крепко схватила Андерса за руку. С легкостью оторвав его от пола, демон раскачал в воздухе тяжелого парня, как тряпичную куклу, и несколько раз с устрашающей силой ударил спиной о потолок.

Сквозь отрывистые глухие крики раздался отчетливый треск ломающихся костей. Когда Андерс затих, демон швырнул искалеченное тело спецназовца, как смятый в ком лист бумаги, на каменную стену пещеры. Харт не хотел быть следующей жертвой. Он уверенно шагнул в проем и осветил ярким лучом света угол, из которого взывал о помощи едва живой Патч.

Рык хищной твари, смешанный с характерным звуком разрываемой плоти, гвоздем вонзился в мозг Харта. Склонившийся над Андерсом демон обернулся на свет, и Брюс ужаснулся, увидев, что из его окровавленной пасти свисают куски кожи и мяса, вырванные клыками с шеи Андерса, как на полотне Гойи «Сатурн, пожирающий своего сына». Нажав изо всей силы на курок, Брюс выстрелил прямо в голову пришедшего в исступление от вкуса человеческой крови демона. Тот сразу же разжал когти и, выпустив из них бьющегося в предсмертных конвульсиях Патча, выпрямился во весь рост. Расправив крылья, он угрожающе заревел, оскалив окровавленную пасть.

— Заткнись, сука, и так уши болят! — сказал Брюс и резко протянул ствол генератора вниз.

Разрезанная лазером тварь сразу затрещала, как спиленное дерево, а затем медленно разошлась на две обугленные по линии разреза половины.

Зрелище было не для слабонервных. Рядовой Барнелл, увидев растерзанное тело своего товарища Андерса, теперь блевал в дальнем углу комнаты.

Массивный круглый камень диаметром более двух с половиной метров препятствовал дальнейшему продвижению вглубь пещеры. Кроме надписи на каком-то древнем языке, в геометрическом центре круга отчетливо вырисовывалось изображение глаза, при виде которого Трейтону стало не по себе. Остерегаясь очередных сюрпризов, он поднял вверх голову, осветив фонарем сводчатый потолок комнаты.

— Судя по многочисленным следам, оставленным от зубил, древние строители изрядно здесь потрудились, — сказал Харт.

— Во имя чего, спрашивается, столько усилий, если это всего лишь какое-то вспомогательное помещение?

— Вы думаете, здесь могут быть скрытые ловушки? — спросил лейтенант Суарес.

— Я не удивлюсь, если мы сейчас провалимся прямиком в преисподнюю, — ответил Том.

Круглый камень весом более трех тонн, который был плотно прижат к стене, не хотел поддаваться ни в какую. Семеро крепких парней, постоянно запутываясь ногами в веревках, которыми Трейтон приказал всем обвязаться, напрягались изо всех сил, пытаясь сдвинуть его с места. Командиры вышли из кармана, чтобы подчиненные не слышали их разговор. Лейтенант виновато опустил голову, в то время как Том шепотом отчитывал его за низкую профессиональную подготовку личного состава, приводя в пример Харта, который в одиночку уничтожил четверых демонов.

Сержант Роджерс, воспользовавшись моментом, едко высказал свое мнение о сомнительных мерах безопасности, придуманных опытным инструктором ЦРУ:

— Лучше бы он этими дурацкими шнурками себе яйца туго перевязал, старый хрен.

— Перед тем как, нажравшись виагры, залезть на «Мисс Америку» среди бабушек, — добавил капрал Харгрэйв.

Спецназовцы грохнули от смеха, позабыв об убитых друзьях и опасности, которая ожидала их внутри тоннеля.

Только с пятой попытки им удалось откатить камень в сторону, раскрыв черную ненасытную пасть пещеры, готовую поглотить всех, кто в нее войдет. Пол под ними не провалился и отравленные стрелы с разных сторон не полетели, и только отдаленный звук, напоминающий смех гиен в ночной африканской саванне, доносился откуда-то из глубины. Харт и Гарднер внимательно прислушались но, не найдя разумного объяснения странному феномену, лишь только удивленно пожали плечами.

— Этих тварей пока что не видно, но все же я бы не стал звать ученых. Пусть пройдет какое-то время, — сказал Брюс.

— Кажется, источник этих странных звуков расположен гораздо дальше, чем мы думали до этого. Лазерные сканеры показали вчера, что длина тоннеля составляет около семидесяти метров, а эхолоты выдают что-то совсем нереальное, более двух километров, — вмешался в разговор Сэм Гарднер, указывая на экран прибора.

— Сэр, эти монстры — творение рук самого дьявола. Джонни и Родригес даже глазом не успели моргнуть, как им уже отрубили головы. Ничего подобного я даже в кино не видел, — указывая на разрезанные лазером останки демона, еще раз предупредил Харт.

— Просто мистика какая-то. Средневековый бред. Кто бы мог подумать, что такое возможно в наше время, — удивился Трейтон.

Наклонившись, он поднял с пола легкую и острую, как скальпель, саблю. Крепко сжав рукоять, он подбросил в воздух каску Андерса, сделанную из сверхпрочного сплава высокоуглеродистой стали, и без труда разрубил ее на две части.

— Самурайский меч по сравнению с ней будет выглядеть не иначе как тупое зубило, — не веря собственным глазам, сказал Гарднер.

— Демоны с такой легкостью разрубали на части человеческие тела, как будто они были чучелами, сплетенными из соломы, — добавил Харт.

— Послушайте, парни, я понимаю, куда вы клоните. Хочу напомнить вам, что вы здесь не на экскурсии, и я вас нанял именно для того, чтобы с головы наших умников-разумников ни единого волоска не упало. Поэтому я не намерен выслушивать всякий бред о том, что было бы лучше раздать нашим ученым по мартини с зонтиком и усадить перед телевизором в мягких тапочках с помпонами смотреть Discovery Science. Так что отправляйтесь за ними вниз, и когда они войдут вместе с вами внутрь, вы должны правдиво изображать удивление, как будто видите здесь все впервые. И ни о каких крылатых тварях даже не заикайтесь.

Отправив ассистентов за учеными, Трейтон повернулся к Суаресу.

— Лейтенант, даю вашим людям десять минут на то, чтобы убрать все следы крови, и ни минутой больше. Здесь все должно сиять, как в казарме перед приездом генерала. Язык всем держать за зубами! — отдал приказ Трейтон, всматриваясь в тревожный мрак, исходящий из глубины коридора гробницы.

Глава XXI

Препятствия на пути к артефактам

/2011.09.10/13:20/

Спецназовцы отодвинули камень в сторону, и теперь надпись на нем оказалась перевернутой «вниз головой», в отличие от изображения глаза, на которое это никак не повлияло.

— М-м… да, действительно сюрприз, — задумчиво протянул профессор.

— Не знаю. По-моему, все это как-то выглядит странно и довольно нелепо. Такое впечатление, что кто-то хотел подшутить над нами. Каким образом надпись на иврите оказалась внутри пещеры, в то время как на наружной стене, которой запечатали вход в гробницу, вырезана шумеро-аккадская пиктография? — находясь в полном недоумении, спросила доктор Мейерс.

— Вывод напрашивается сам собой: кто-то из вождей десяти колен Израилевых Северного царства, угнанных в плен ассирийцами в 722 году, или знатных особ Южного, Иудейского царства, угнанных в Вавилон царем Навуходоносором в 586 году до нашей эры, явно хотел замаскировать это захоронение под местное, да еще и древнеаккадское, чтобы его побоялись разграбить, — с ходу ответил профессор.

— Если это действительно так, то ваша гипотеза перечеркивает все ожидания относительно предмета наших поисков, и никакого текста, раскрывающего тайну ритуала по продлению жизни, мы здесь, естественно, никогда не найдем.

— Даже и не знаю, что вам ответить, милочка. Одно могу вам сказать с полной уверенностью. На рубеже XXI и XX веков до нашей эры города-государства Шумера и Аккада захватили племена западных семитов — амореев. Подтверждение этих трагических событий мы находим в поэме «Плач о гибели Ура». Я уверен, что вы знаете ее наизусть.

«Стены города зияют, ворота и дороги завалены телами, на всех улицах лежали трупы, кучами они лежали. Кровь заполнила трещины земли, как медь свою форму, тела разлагались, как жир на солнце…», — прочитала Марта по памяти отрывок из поэмы. Все еще находясь в легком недоумении, она спросила:

— И все-таки, профессор, я не понимаю, к чему вы клоните?

— Бедствия не вечны. Воинственные пришельцы воцарились во всех захваченных городах. И вот тут-то как раз и происходят очень интересные события.

— Насколько я помню, все было, как обычно. Сформировалось новое государство на основе культурно-религиозных ценностей, накопленных поколениями предыдущих народов, — удивленно пожала плечами Марта.

— Не все так просто. Есть один довольно загадочный момент. Представитель самой малочисленной династии, осевшей в провинциальном городке на Евфрате под названием Вавилон, некто принц Хаммурапи, неожиданно для всех вдруг вырывается вперед и объединяет под своим началом все города, покоряя одного за другим всех могущественных царей — кого баснями, кого кнутом, и только в крайнем случае — пряниками. К концу своего правления он уже повелевает империей от Ниневии до Персидского залива, а некогда провинциальный захудалый городок, который достался ему от отца, становится городом, достойным изумления — столицей всего Древнего мира.

Протерев очки носовым платком, профессор продолжил:

— В чем же секрет такого захватывающего дух, стремительного вознесения над окружающими? Каким образом полуграмотный юноша устанавливает абсолютно новый иерархический порядок в универсуме аккадских богов? Ответ очевиден. Наш ветхозаветный герой, который вполне сгодился бы в прадеды Аврааму, вне всяких сомнений продвигался по жизни, руководимый Десницей Господней. Другого объяснения нет и просто быть не может.

— То есть, вы хотите сказать, что он тоже мог пройти через этот ритуал? — спросила Марта.

— Именно так, доктор Мейерс. И никакие надписи — ни на древнем иврите, ни на языке фараонов, ни каракули догонов — меня в этом не переубедят. Но тот факт, что древние евреи все-таки знали о существовании этого обряда и сохранили его в тайне, меня немного смущает. Я никогда ни о чем подобном не слышал. Хотя, разве есть где-то в известных нам иудейских источниках какие-то особенные упоминания о загробной жизни? — хитро улыбнувшись, спросил профессор.

Майлз задумался на секунду и утвердительно кивнул головой:

— В Зогаре есть момент, предупреждающий о том, что за разжигание огня в субботу душа нарушившего запрет непременно будет гореть в Геиноме. Из-за него демоны раньше времени разжигают свои костры в Аду, на которых двенадцать месяцев грешников подвергают пыткам.

— Опять вы приводите пример из Каббалы, в то время как авторитетным источником может являться только Тора, в которой нет ни единого слова о наказании после смерти.

— Ну даже если и так, то к какому выводу вы все-таки подводите нас? — удивилась Марта.

— Я хочу всего-навсего сказать, что если в источнике, заслуживающем доверия, нет упоминаний об Аде, это не означает, что его на самом деле не существует. Значит, на то у Бога были свои причины. Точно так же все могло произойти и с описанием ритуала. И даже наоборот, все это лишний раз подтверждает, что евреи знали, знают и будут знать все — просто не всегда считают нужным трезвонить об этом на весь мир. Это говорю вам я, профессор Альберт Штейман — патриарх современной археологии, ортодоксальный еврей.

— Я думаю, вы достигли бы гораздо большего в плане самореализации, если бы стали раввином где-нибудь в Хевроне на границе с палестинцами. Там вы нашли бы в лице местных арабов вполне благодарную аудиторию.

— И очень отзывчивую. В ответ на каждое мое слово вылетало бы по десять реактивных снарядов по моему дому с их стороны, — рассмеялся профессор.

— Такой вид диалога у них считается наиболее конструктивным, — вставил реплику доктор Майлз, слегка склонив голову набок, пытаясь прочесть надпись на камне.

— Кстати, профессор, некоторые аналоги из десяти Божьих заповедей встречаются еще у древних племен, проживавших на территории Месопотамии в дошумерские времена, так что Моисея, точнее, не его, а реальных четверых авторов Торы, вполне можно привлечь к ответственности за плагиат по нынешним законам. Вот почему я не могу согласиться с вами в отношении всезнания евреев. Скорее, они первыми научились делать вполне удачные компиляции, используя знания более древних народов.

— Доктор Мейерс, за подобные разговоры на вас будет наложен карет,[87] и вы будете духовно отсечены от своего народа. В конце концов, как вам не стыдно, вы же еврейка?! Ваш отец перевернется в гробу от этой откровенной антисемитской пропаганды! — сказал профессор, вытаскивая фотоаппарат из футляра.

— Прежде всего, я ученый, и объективность должна быть у меня в крови, — не обращая внимания на его возмущение, спокойно ответила Марта.

Штейман обхватил скрюченными от подагры пальцами профессиональную камеру Nikon и, направив объектив на камень, сделал несколько снимков в разных ракурсах. Яркие вспышки фотокамеры подсвечивали выпуклые линзы очков, придавая ему зловещий вид.

— Ну же, доктор Майлз, вынесите свой вердикт, ведь это ваша специализация. Сдается мне, что пробил ваш час, и главным судьей в нашем споре сегодня будете вы.

— Честно говоря, я испытываю определенный дискомфорт, пытаясь прочитать этот текст. Мало того, что он перевернут, так теперь его еще надо умудриться прочитать слева направо, как обычную латиницу.

— И все же, без перевода скажите нам, что вам подсказывает ваш внутренний голос по этому поводу. Не стесняйтесь, доктор, здесь все свои. Смелее, вы не на научной конференции.

— Ну-у-у, — задумчиво протянул Майлз, — вполне вероятно, что шестьсот тысяч мужчин, а вместе с ними, как минимум, в четыре раза большее количество женщин и детей, которых никогда не включали в перепись, забрели сюда в поисках пастбищ, пригодных для их многочисленного скота. Хотя на сегодняшний день можно с полной уверенностью утверждать, что на самом деле их было в десять раз меньше — не три миллиона человек, а всего лишь триста тысяч. Все из-за неправильного перевода слова «элеф», которое переводится не только как «тысяча», но и как «минимальная боевая единица, состоящая из десяти человек».

— Ух ты, надо же! Действительно — очень смелое предположение. Пришли сюда в поисках пастбищ для своего скота. Вроде и звучит убедительно, да только где вы в этой пустыне траву видели? Или, может, я что-то пропустил по дороге? — удивился профессор.

— Кто, как не вы, согласится со мной, что в Торе нет ни одного случайного, не имеющего скрытого смысла слова. Поэтому, когда мы читаем предложение: «Это — те самые Аарон и Моше, которым велел Бог вывести сынов Израиля из страны Египетской по ополчениям их», можно предположить, что Господь хотел тем самым подчеркнуть, что теперь народ представляет собой боеспособную армию. Вот почему и исчислять его теперь нужно, как армию — количеством боеспособных единиц.

— Весьма сомнительная версия, — возразил профессор. — Народ, вышедший из рабства, с огромной натяжкой можно было назвать даже вооруженным отрядом, учитывая их род занятий. К тому же перед теми словами, которые вы только что привели, в Торе идут другие: «Когда отпустил фараон народ, не повел их Всесильный через страну плиштим…[88] чтобы не передумал народ при виде войны и не возвратился бы в Египет».

— Лично мне версия доктора Майлза кажется правдоподобной. Если учесть, что климат три с половиной тысячи лет назад значительно отличался от нынешнего, а временной пробел в истории странствий народа Божьего до вхождения в Землю обетованную составляет тридцать восемь лет, о которых мы вообще ничего не знаем, то, вполне вероятно, что его предположение не такое уж и надуманное, — поддержала Марта коллегу.

— Прекратите валять дурака, — раздраженно вспылил Штейман. — Нигде в Торе не упоминается о том, что евреи заходили так далеко на Восток. Да и какого черта, спрашивается, вы зациклились именно на периоде исхода? Гораздо более правдоподобной представляется идея, что здесь был похоронен какой-то вождь или влиятельный представитель знати во время ассирийского плена евреев. Гробница таких колоссальных размеров вполне может соперничать с гробницами фараонов в Долине царей.

Выпустив пар, профессор успокоился и, стараясь выглядеть вежливым, обратился к Майлзу:

— Не будете ли вы столь любезны перевести это предложение в самом низу, которое на самом деле должно быть вверху.

— Ну что же, если вы полагаете, что это действительно так важно и необходимо именно сейчас…

Немного замявшись, Шон, проводя пальцем по буквам, начал медленно переводить надпись, все больше удивляясь прочитанному: «Как Небеса новые и Земля новая, которые Я сотворю, вечно будут находиться предо Мною — слово Бога, так же вечно будет существовать потомство Авраама, и возвращу я пленных, и помилую их».

— Браво, доктор Майлз, без единой ошибки, блестящий перевод. А теперь объясните, пожалуйста, что все это может означать?

Многозначительно улыбнувшись, профессор скрестил руки на груди, приготовившись слушать.

— Да, действительно, это в корне меняет все дело.

Трейтон хотел было вмешаться в их затянувшийся разговор, поскольку с каждой лишней минутой, проведенной в этой пещере, уже успевшей унести жизни шестерых бедуинов и четверых спецназовцев, риск быть разрезанным на куски демоническими тварями неуклонно возрастал. Но, увидев, что Том открыл рот, профессор остановил его движением приподнятой руки и на удивление сдержанно сказал:

— Я еще в палатке говорил вам, что хочу побыстрее убраться отсюда. Но раз уж мы здесь, мне бы не хотелось оказаться в роли слепого и беспомощного котенка. Не знаю, как вы, но я все-таки попытаюсь выйти из этой гробницы живым.

— Если мы будем стоять и таращиться на этот камень, теряясь в догадках, для чего древний мастер вырезал на камне слова пророка Исайи, то рискуем потерять не менее часа, а практической пользы от этого не будет никакой. И уж тем более для спасения наших жизней от какой-то мифической опасности, придуманной вами, — сгорая от нетерпения поскорее попасть внутрь пещеры, достаточно резко сказал Майлз.

— Я решительно ничего не понимаю, вы меня совсем запутали. При чем тут пророк Исайя и ассирийцы? — в недоумении воскликнула Марта.

— Не так уж это и сложно, милочка, — привычным жестом поправив очки на переносице, ответил Штейман. — Эти слова действительно принадлежат пророку Исайе, предсказавшему падение Иерусалима еще за сто шестьдесят лет до того, как вавилоняне разрушили его. И нет ничего удивительного, что это наводит меня на вполне определенную мысль. Там внутри могут находиться кое-какие ценности из Первого Иерусалимского храма.

— Насколько я помню, халдеи казнили священников, когда грабили город и разрушили до основания храм Соломона. О каких ценностях может в таком случае идти речь?

— Дело в том, доктор Мейерс, что израильским священникам не впервые приходилось прятать многие уникальные вещи, так что опыт в этом ответственном деле у них уже был. Менее ценные вещи и просто золотые слитки и монеты когены предположительно вывезли и скрыли в тайниках пустынной местности Иудеи. Почему вы молчите, доктор? Ответьте коллеге, или вы думаете, что у меня язык без костей?

Склонившийся над надписью Майлз скривился, недовольный тем, что профессор отвлекает его на всякие пустяки.

— Эти тайники были обозначены в знаменитом кумранском медном свитке и тоже не были найдены, как и ковчег Завета, если не принимать во внимание красивую сказку о тамплиерах, разбогатевших, якобы, в одночасье. Хотя на самом деле именно они и были основателями банковской системы и успешно занимались этим на протяжении двухсот лет. Да и банальными грабежами караванов и разбоем некоторые храмовники тоже не брезговали. Так что эта красивая легенда о сокровищах храма Соломона и мифической чаше Грааля им самим была нужна в первую очередь как воздух, чтобы снять с себя всяческие обвинения. Легковерные сынки европейских баронов, которые от скуки только и делали, что калечили друг друга на рыцарских турнирах по всей Европе, в поисках героических приключений спешили к тамплиерам в объятия, предварительно вытянув из своих папаш сотню-другую золотых монет для вступления в славный Орден «христианского средневекового спецназа». Император Лотарь II, король Англии Генрих I и многие другие князья и правители европейских государств буквально осыпали тамплиеров деньгами. Так что у их «внезапного» богатства — вполне объяснимое происхождение.

— Браво, доктор Майлз! Все-таки вы там, в Америке, еще сдерживаете себя от того, чтобы написать по заказу полуграмотных продюсеров Голливуда свой вариант истории средневековой Европы в стиле вестернов. Одним словом, милочка, все это ваш коллега рассказал, чтобы вы поняли, что ничего из сокровищ Первого храма еще не было найдено, если только иудейские цари сами все не переплавили в счет уплаты дани ассирийским завоевателям еще до их вторжения.

По команде Трейтона, который устал от болтовни ученых, спецназовцы начали первыми продвигаться вперед. Временами из светящейся в глубине коридора арки вырывались странные звуки, наводящие страх на и без того перепуганных спецназовцев. Они шли медленно, выискивая лучами мощных прожекторов потенциальную опасность. Рядовой Рой Барнелл периодически выпускал из огнемета ярко-оранжевое пламя, пытаясь тем самым упредить нападение теней-убийц.

Том условным знаком дал команду пустить вперед робота с видеокамерой, которым управлял Сэм Гарднер. Все уставились на игрушку стоимостью с шестисотый «Мерседес», забыв об опасности, исходящей из арочного входа.

Присев возле Сэма, лейтенант пытался уловить на экране ноутбука хоть малейшее присутствие какой-либо угрозы для жизни людей, за которых он отвечал. Когда робот подъехал к светящейся арке, на лбу Трейтона выступили крупные капли холодного пота. Он уже начал по-настоящему бояться даже собственной тени в этой пещере, поскольку об ошибке, даже той, которую он не мог предусмотреть, не могло быть и речи.

Робот въехал в арку, и на мониторе показался просторный зал с длиной каждой стороны около десяти метров, в центре которого было нечто схожее с бушующим огненным смерчем. Получив от робота параметры воздуха, Сэм направил его ближе к вихрю, где находился эпицентр высокой температуры. По мере приближения дистанционного аппарата она неуклонно росла самым необъяснимым образом — от 45 градусов по Цельсию у входа до 320 градусов на расстоянии пяти метров от бушующего столба пламени. Когда температура дошла до 350 градусов, Сэм сразу остановил робота и даже отвел его на метр назад, чтобы не повредить дорогостоящую цветную видеокамеру со встроенным в нее прибором ночного видения.

— Какие-то проблемы? — спросил Том, заметив нерешительность Гарднера.

— Судя по спектральному анализу, температура внутри этого вихря в сотни раз выше, чем там, где я остановил робота, а это означает, что наша игрушка, состоящая наполовину из графита, всего за три секунды испарится, — прошептал вспотевший от волнения Сэм, чтобы его не слышали другие.

— И насколько она выше? — решил уточнить Суарес.

— Не менее 5000 градусов, и это очень удивительно, так как естественные геофизические явления, такие как раскаленная вулканическая лава, имеют максимальную температуру 1300 градусов по Цельсию. Одним словом, всего в сорока метрах от нас присутствует природная аномалия. Более того, возле арки температура воздуха должна быть никак не менее 950 градусов, а она всего 45, в пределах нормы для человека, — удивленно ответил Гарднер.

— Нас заманивают туда, — сделал вывод Том.

Внимательно наблюдавший за их беседой профессор приблизился к Трейтону и спросил:

— Как вы думаете, почему пламя не напало на робота? Разве вам не кажется это странным? Вы должны признать тот факт, что столкнулись с необъяснимым явлением. Там, впереди, не просто вязанка горящих дров, а разумная субстанция с температурой поверхности Солнца! Все ваши роботы ровным счетом ничего не дадут. Да и советчик у вас ни к черту! К вашему сведению, молодой человек, температура солнечной короны составляет два миллиона градусов, в то время как на поверхности — не более 6000.

— То есть воздух возле духовки жарче, чем сама духовка? — удивился Трейтон.

— Именно так, поэтому возле арки температура должна быть не менее полутора миллионов градусов, а не 950, как предположил ваш помощник! — брызжа слюной, почти прокричал профессор.

— О'кей, что мы должны, на ваш взгляд, предпринять в первую очередь? Каковы ваши конкретные предложения? — попытался Том успокоить профессора.

— Прежде всего вы должны пропустить меня и моих коллег вперед, а не держать нас позади себя, как будто мы пришли сюда просто для того, чтобы составить вам компанию и развлечь научной болтовней! В конце концов не вам, а мне придется отвечать перед господином Белуджи, если наша научная миссия окажется в итоге безрезультатной!

Том еще не видел профессора в таком возбужденном состоянии. Из его глаз сквозь запотевшие очки сыпались искры, и по его поведению было видно, что он не привык довольствоваться вторыми ролями. Нерешительность и бездействие были чужды Трейтону, тем более, что в сложившейся ситуации время работало против них.

— Ну что же, я согласен, но при условии, если ассистенты пойдут впереди вас, а я буду дышать вам в затылок.

Пропустив ученых, он кивнул головой лейтенанту Суаресу, чтобы тот отправил Брюса и Сэма вперед. Подойдя вплотную к арке, ассистенты застыли, не в силах преодолеть свой страх и окунуться в огненное горнило. Заметив, что они переминаются с ноги на ногу, профессор Штейман просто отодвинул их в сторону и уверенно зашел первым. Последовав за ним, доктор Майлз, Марта и Трейтон опешили от зрелища, представшего перед их глазами. Всего лишь в десяти метрах от профессора, потерявшего всякий страх, в воздухе зависла гигантская бесформенная масса оранжевого огня высотой не менее четырех метров.

Как только Штейман потянулся за носовым платком, подобие огненных щупалец медленно вытянулось из сгустка пламени, приготовившись наброситься на незваных гостей. Шон отчетливо ощутил жар, исходящий от огненного монстра. Время снова изменило свой привычный ход, превратив все вокруг в замедленную съемку. Губы Трейтона едва шевелились, а вместо привычного командного голоса Майлз услышал низкие нечленораздельные звуки, как из динамиков магнитофона середины прошлого века, который «зажевал» пленку. По застывшему удивленному взгляду Марты стало понятно, что она испытывает аналогичные ощущения. Вокруг все размылось, и Шон увидел перед собой вместо взметнувшегося вверх столба пламени приготовленный для аутодафе костер.

Глава XXII

Казнь еретика

/1226.11.13/10:30/

Рим, монастырь Св. Сикста

Утро нового дня выдалось хмурым. По темному, залитому свинцом небу медленно ползли тяжелые грозовые тучи. Внутри них клубилась сжатая сила, которая вырывалась наружу глухими раскатами грома.

Во внутреннем дворе монастыря Святого Сикста, скрытом от посторонних глаз высокими стенами, монахи закончили сооружение костра, на котором сегодня должны были сжечь молодого раввина. Во время проведения празднеств по поводу очередной годовщины восхождения Папы Гонория III на престол Ватикана было решено произвести казнь именно здесь, а не на центральной городской площади, как было заведено, дабы не омрачать горожанам столь радостное событие.

С протяжным скрипом отворилась дверь монастырской тюрьмы, и во внутренний двор монахи вывели приговоренного к аутодафе узника. Его глаза, отвыкшие за долгие месяцы от дневного света, сразу же заслезились. Йосеф был сильно исхудавшим и заросшим, но на изможденном от страданий благородном лице не было видно никаких следов страха. Казалось, он совершенно спокоен, словно шел не на костер инквизиции, а просто вышел на прогулку.

Монах-доминиканец принялся поспешно исполнять традиционный обряд приготовления еретика к казни. Он надел на него длинную белую покаянную рубаху, картонную митру на голову с изображениями чертей, повесил на шею грубую дроковую веревку и попытался всунуть в руку свечу из зеленого воска, но Йосеф категорически отказался ее взять. Главный инквизитор отвернулся, и монах не стал настаивать. Он молча положил свечу обратно в коробку и медленно повел узника к сооруженному посреди двора костру.

Люпус невольно проникся к раввину уважением. Не многих приговоренных к жестокой смерти он видел с таким же чистым и просветленным взором. Йосеф спокойно смотрел прямо на него. В его взгляде было столько необъяснимой нечеловеческой силы, что главный инквизитор не выдержал и отвел глаза в сторону.

Палач, скрывающий свое лицо за традиционной черной маской, принял из рук монаха дроковую веревку, висевшую на шее у смертника, и повел его к основанию толстого столба, вкопанного глубоко в землю, возле которого на деревянной колоде была установлена наковальня. Кузнец сноровисто расклепал кандалы и, взяв в обе руки смотанную кольцами длинную тонкую цепь, накинул ее себе на плечо. Вместе с палачом они подвели Йосефа к ступеням и поднялись на сбитый монахами утром на скорую руку эшафот двухметровой высоты из строительных лесов, заляпанных известью. Кузнец специально встал так, чтобы своей могучей спиной прикрыть палача от глаз духовенства, расположившегося на балконе. Заведя руки смертника за столб, палач сделал вид, что крепко связал их вымоченной в воде веревкой и прошептал ему на ухо:

— Учитель твой просил передать эти слова — «Дахо дхитани, вэ Ашем азарани».[89] — Мне они тоже показались правильными. В такую минуту лучше и не скажешь.

Незаметно вложив в правую ладонь раввина тонкую деревянную иглу, он аккуратно зажал его кулак и так же тихо сказал:

— Держи крепко. Выбор за тобой. Игла пропитана сильным ядом, который действует очень быстро. Через минуту после того, как я зажгу костер, уколи себя посильнее и избавишься от страданий, — шепотом объяснил палач.

Стягивая цепью колени, он добавил:

— Не держи на меня зла, я такой же еврей, как и ты. Они обвинили мою жену в колдовстве и сказали, что если я откажусь от этой грязной работы, то непременно утопят ее.

Проверив, достаточно ли туго привязан к столбу смертник, он ослабил цепь на груди, чтобы тот мог свободно дышать, и еще раз напомнил Йосефу шепотом:

— Запомни, не раньше чем через минуту после того, как увидишь пламя, иначе подведешь меня, и они убьют мою жену.

Когда основные приготовления были завершены, палач спустился вслед за кузнецом и для равномерного разгорания костра обложил эшафот по периметру заранее приготовленными большими снопами сухого хвороста. Снизу под поленья он подложил охапки сухой соломы.

— Эх, надо бы на дрова выплеснуть пару ведер воды, чтобы этого колдуна на медленном огне поджарить, — нарочито громко произнес молодой монах Джованни, находящийся в первом ряду монашеской братии, которых собралось во дворе не менее сотни человек.

— Он такой же человек, как и ты — творение рук Божьих, а не демон и не оборотень. Завтра, если тебя одолеет дух ереси, ты сам можешь оказаться на его месте, — пристыдил его палач.

Он зажег факел и, повернув голову в сторону Люпуса, застыл в ожидании команды от него.

— Очень похвально, Лео, мудрые слова, — раздался сверху голос понтифика.

Клаудиус поднял глаза на Папу, который в окружении кардиналов и епископов после легкого завтрака вышел на широкий полукруглый балкон главного корпуса монастыря.

Несмотря на сплетни, которые кто-то распустил среди изрядно напившейся монашеской братии, ни сам понтифик, ни кардиналы вчера не пили вина. Им это было не нужно. Поэтому они вышли на балкон, находясь в хорошем настроении и бодром расположении духа. Так получилось, что день казни выпал на субботу, хотя понтифик не ставил изначально такой цели перед собой. Но теперь, когда кто-то из кардиналов заметил, что это, несомненно, очень разумное решение с его стороны, поскольку для всех евреев это будет уроком на будущее, он слегка улыбнулся и кивнул головой в ответ, изобразив на лице выражение незатейливой папской хитромудрости.

Он не разрешил раввинам еврейской общины присутствовать во время исполнения приговора, дабы они не смущали собравшихся своими причитаниями. Исключение было сделано только для Абулафии, поскольку кардинал Ферроли лично упросил его, мотивируя свою более чем странную просьбу тем, что это придаст сил еретику публично раскаяться и признать тем самым справедливость сурового приговора, вынесенного святой инквизицией.

Понтифик явно желал доставить моральное удовлетворение ярким театральным представлением не столько церковным иерархам, сколько представителям светской власти, которые стояли прямо напротив приговоренного в десяти шагах от эшафота, между монашеской братией монастыря и рыцарями-тамплиерами Люпуса. Где-то вдалеке раздался сухой треск громового раската, и Папа, обратившись к своему фавориту, поторопил его.

— Клаудиус, допросите еретика еще раз в присутствии светских властей, чтобы они сами убедились, сколь много усилий мы прилагаем для спасения сей грешной души. Кто знает, может быть Господь вразумит его и он примет Христа в свое сердце в предсмертный час.

Главный инквизитор поднялся на эшафот. Окинув взглядом свиту городского капитана,[90] он убедился в том, что это обычные напыщенные болваны. Переведя взгляд на Йосефа, он достаточно громко, так, чтобы все хорошо слышали, обратился к нему:

— Ну что ж, настало время для очищения твоей души от греха ереси. Ответь нам искренне на три вопроса, и, может быть, суд смягчит твой приговор. Тогда ты примешь быструю смерть через удушение и не будешь гореть заживо на костре. Итак, скажи нам, Христос — кто он? Спаситель рода человеческого — Мессия или нет?

Во дворе воцарилась тишина. Казалось, вся Вселенная притихла в ожидании ответа.

— Сказано, что никто не знает времени прихода Машиаха,[91] ибо Всевышний сохранил это в тайне даже от своих ангелов, — спокойно ответил раввин. — Но если бы он уже пришел, то сбылись бы все предзнаменования о конце света, предсказанные пророками.

Когда Йосеф ответил, монахи-доминиканцы, одетые в грубые неокрашенные рясы с накинутыми на головы капюшонами, начали возмущенно выкрикивать в его адрес:

— Богохульник, еретик! Он издевается над нами и не признает Иисуса за Мессию! Почему мы должны слушать эти лживые речи? Сжечь его на костре!

Люпус предостерегающе поднял руку.

— Тихо, братья, успокойтесь, прошу вас! Помните, что подобное поведение не делает вам чести.

Затем он снова обратился к осужденному, указывая рукой на духовенство, сидящее на балконе.

— Тогда я поставлю вопрос иначе. Ответь святым отцам, которые сейчас молятся о спасении твоей грешной души, ибо заповедано нам было еще самим Спасителем, что если покается грешник, то и в предсмертный час должно простить его: Иисус Христос, кто он — человек или Сын Божий?

Кардиналы, удовлетворенные «грамотно расставленной сетью» на еретика, хитро переглянулись, отдавая едва заметными улыбками и кивками головы дань уважения не столько коварным вопросам главного инквизитора, сколько Папе, который не ошибся, назначив его на этот ответственный пост.

— Разве можно сказать с полной уверенностью, где заканчивается человеческая сущность и начинается Божественная? В каждом из нас есть искра Всевышнего Бога — это душа, которую Он вдохнул в наше тело. Сказано в Писании, что человек — венец Творенья Божьего, и немногим умалил нас Господь перед ангелами Своими.

Люпус решил вести себя более жестко:

— Ты опасный словоблуд. Манипулируя текстом Священного Писания по своему разумению, ты пытаешься принизить Божественную сущность Христа. Неужели ты и вправду веришь в то, что Сын Божий равен нам, простым смертным, рожденным во грехе? Да и как же тогда объяснить те великие чудеса, которые он творил на глазах у многих тысяч людей? Может ли человек владычествовать над смертью и подчинить себе Ад?

— Оживляли и наши пророки мертвых еще за семь веков до Иисуса.

Заметив, что ответ еретика был достаточно уклончивым, и его не удалось «схватить» за язык, понтифик пришел на помощь Клаудиусу.

— Эти еретические убеждения навязаны тебе лукавым. Но Отец Небесный — милостивый и многопрощающий Бог, поэтому еще раз мы взываем к тебе — покайся перед смертью, и обретешь спасение для души своей.

Молодой раввин лишь улыбнулся в ответ. Кардиналы и епископы поняли, что настало их время выйти на сцену. Бросая гневные взгляды то на Йосефа, то на Абулафию, они обратились к ребе, который шепотом молился, стоя в стороне от всех, смиренно опустив голову:

— Неслыханная дерзость! Так-то вы, евреи, учите свою молодежь почитать старших. Столько уважения и внимания еще ни одному еретику не оказывалось, а он отвечает понтифику открытым презрением и лишь ухмыляется в ответ!

— Ну и, наконец, ответь нам на последний вопрос, — подняв руку, призвал монахов к тишине Люпус, вызвав тем самым еще большее негодование с их стороны.

— К чему эти вопросы? Его устами говорит сам дьявол! Горбатого могила исправит!

Папа ударил своим посохом о каменный пол, и все сразу притихли.

— Продолжайте, Клаудиус, процесс должен быть завершен независимо от ответов осужденного.

Главный инквизитор продолжил:

— Что ныне более угодно Богу: око за око, зуб за зуб или любовь к ближнему, основанная на милосердии и прощении?

Йосеф поднял взгляд, наполненный страданием, на Папу и его свиту, которые с ехидными улыбками на лицах застыли в ожидании ответа. По их мнению, этот вопрос был последним гвоздем в крышке гроба.

— Вы требуете ответов от меня лишь для того, чтобы придать этому откровенному убийству, которое вы сегодня здесь затеяли, видимость благочинного суда. Но я все же отвечу, чтобы обвинить вас, ибо даже безропотная овца блеет, когда ее ведут на заклание. Господь, благословенно имя Его Святое, — Он приводит нас в этот мир и Он же уводит из него. А судьи и палачи — лишь орудия в Его руках. Ныне я покоряюсь Его воле, а не вашей. Вы же, лицемеры, которых Иисус призывал к всепрощению, скоры на расправу более, нежели израильские судьи, жившие по ветхозаветным канонам. Да будет превозносима хвала и благодарность Ему — единому Вечносущему Богу. Амен!

Йосеф умолк, и натянутые, как тетива лука, вздутые от напряжения жилы на его шее расслабились. Он устремил свой взгляд поверх крыши монастыря куда-то вдаль. Чувство радостного покоя овладело им, и это спокойствие передалось опешившим монахам. Они еще ни разу не слышали такую вдохновенную речь из уст еретика. В их души закралось сомнение.

Во внутреннем дворе монастыря воцарилась тревожная тишина — никто из присутствующих не осмеливался ее нарушить даже вздохом. Слышно было лишь потрескивание горящего факела в руках палача, на котором плавилась и шипела смола, стекая с него раскаленными каплями.

Главный инквизитор поднял голову в ожидании команды.

— Сомнения подрывают истинную веру, — прошептал понтифик, а затем выкрикнул Люпусу:

— Пусть почтит животворящий крест поцелуем, и сменим костер на петлю в честь праздника!

Клаудиус решительно протянул распятие в сторону раввина и строгим голосом, четко давая понять, что это последняя для него возможность избежать мучительной смерти, медленно произнес:

— Поцелуй крест и избавь себя от невыносимых страданий!

Йосеф лишь тихо произнес в ответ:

— Шма Исраэль, Адонай Элогейну — Адонай Эхад![92] — Люби Господа Бога твоего всем сердцем своим, всей душою своей и всем существом своим!

Чтобы скрыть внезапно охватившее его необъяснимое волнение, Клаудиус отвернулся в сторону. Уверенным кивком головы Папа недвусмысленно дал ему понять о неизменности принятого им решения. Главный инквизитор развернул свиток с обвинительным приговором и начал его громко зачитывать:

— «Сим приговором от 13 ноября 1226 года от Рождества Христова святая римская инквизиция обвиняет раввина Йосефа-бен-Ицхака, иудея, сына главного раввина синагоги Толедо Ицхака-бен-Шломо в тяжком грехе ереси — связи с дьяволом и колдовстве. Дабы ты спас свою душу и миновал смерти Ада для души и тела, мы пытались обратить тебя на путь спасения и употребляли для этого различные способы. Однако обуянный низкими мыслями и ведомый злым духом, ты предпочел скорее быть пытаемым ужасными, вечными мучениями в Аду и быть телесно сожженным здесь, на земле, преходящим огнем, чем, следуя разумному совету, отречься от достойных проклятия злоучений и устремиться в лоно и к милосердию святой материнской Католической церкви. Так как церковь Господня ничего более не знает, что она еще может для тебя сделать ввиду того, что она уже сделала все, что могла, мы, епископы: Августо Лоренцо, Джованни Гальяно, Пьетро Квантинелли, Григорио Морено и главный судья папской инквизиции Клаудиус Люпус присуждаем тебя как нераскаявшегося, впавшего в ересь преступника, к передаче светской власти, которую мы просим умерить строгость сего приговора и избегнуть кровопролития и опасности смерти. Амен»!

В связи с болезнью городского капитана его помощник, грузный, но еще молодой, не старше тридцати лет, Карло Тибелетти вышел вперед и начал с трудом взбираться на эшафот по крутым ступеням, рискуя разорвать штаны между ног. Он медленно поднимал левую ногу на каждую ступень и в тот момент, когда он опирался рукой на колено, пытаясь облегчить восхождение, его толстый зад необъятных размеров выдвигался назад, отчетливо пропечатываясь на черном бархатном камзоле, заставляя молодых монахов опускать головы и глотать вырывающийся наружу смех. Наконец, поднявшись на эшафот, даже не взглянув на осужденного, он первым делом поправил массивный золотой медальон, висевший на толстой золотой цепи. Затем Карло поднял глаза на понтифика и учтиво склонил перед ним голову. Явно затянув с паузой, Тибелетти не спеша выпрямился. Вскрыв сургучную печать магистратуры, он развернул свиток и окинул пристальным суровым взглядом всю монашескую братию, как будто они были следующими в его черном списке на аутодафе. Торжественно выговаривая каждое слово, городской чиновник огласил приговор:

— «От имени Римской магистратуры, которая, рассмотрев прошение святой римской инквизиции по делу еретика Йосефа-бен-Ицхака, подданного короля Кастилии и Леона, уроженца города Толедо 1192 года от Рождества Христова, осужденного в ереси за связь с дьяволом, городской суд Рима постановил: признать обвиняемого виновным и приговорить к аутодафе. Учитывая отягчающие обстоятельства, повлекшие за собой смерть 56 иудеев еврейской общины Толедо, четверых монахов, а также откровенное и осознанное нежелание еретика раскаяться и отречься от своих пагубных убеждений, считаем необходимым незамедлительно привести окончательный приговор в исполнение 13 ноября 1226 года от Рождества Христова».

Закончив с чтением, он поднял благоговейный взгляд на Папу и, театрально воздев руки, уже от себя добавил:

— И да простит Господь сего заблудшего овна, запутавшегося рогами в терновом кустарнике собственной ереси!

«Надо же, идиот какой», — подумал Клаудиус и тут же дал отмашку палачу, удивляясь про себя, как можно было взять на работу в магистратуру такого подхалима с ярко выраженной способностью вызывать к себе отвращение.

«Содомский грех, а иначе как объяснить его скрытое помешательство?» — в свою очередь подумал понтифик, глядя на Тибелетти. Он вспомнил, что похожие странности, но в более завуалированной форме, замечал у городского капитана. Его поведение всегда казалось Папе Гонорию слишком эксцентричным и легкомысленным для человека, занимающего столь ответственный пост.

«Ну да, так оно и есть. Голубка своего прислал вместо себя. Или совсем разленился, или совсем обнаглел. Надо его пригласить на днях на аудиенцию, тогда и узнаю. И если это окажется правдой, он сам все отдаст, лишь бы остаться на своем месте и не быть обвиненным в содомии».

Одним лишь взглядом и легким кивком головы Папа дал понять Люпусу, чтобы тот сегодня же приставил людей следить за этим «клоуном».

Монахи дружно затянули молебен о спасении грешной души. Тибелетти нарочито медленно сворачивал свиток. Он явно хотел выиграть несколько лишних секунд, чтобы покрасоваться перед Папой и кардиналами в своем новом бархатном костюме, сшитом у лучшего портного Рима. Он еще не сошел с эшафота, а палач уже начал обходить вокруг кострища, поджигая солому и при этом никак не реагируя на его возмущенные писклявые возгласы. Повидавшие на своем веку не одну сотню казней, рослые монахи-инквизиторы, стоявшие в первых рядах, едва сдерживались от того, чтобы не грохнуть от смеха при виде раскудахтавшегося как курица чиновника. Повинуясь команде Люпуса, они опустили головы, пряча улыбки. Взяв Тибелетти под руки, они помогли ему сойти вниз.

— Это возмутительно, какая неслыханная наглость! Мужлан неотесанный. Иудей противный. Ты ведь получаешь жалованье у нас, в магистратуре, и будешь сегодня же наказан плетьми. Это он нам мстит за своего соплеменника таким образом. А я ведь предупреждал не один раз капитана, что нельзя нанимать заплечных дел мастеров из этих противных евреев. От них даже запах исходит мерзкий, какой-то мускусный, не такой, как от нас, благословенных чад Христовых, — причитал Тибелетти, пытаясь найти поддержку у представителей светской власти. Но те деликатно отворачивали головы в стороны, осознавая, что капитан допустил сегодня серьезную ошибку, «засветив» перед Папой своего дружка.

Палач лишь рассмеялся в ответ, так как знал, что ему нечего терять, и никакого другого желающего на его место магистратура не найдет. Лео мог при желании и огрызнуться, не опасаясь за последствия, так как его работа предоставляла ему иммунитет от злопыхателей, но, зная, что Папа и высшее духовенство за ним наблюдают, решил промолчать. Он затушил горящий смоляной факел в ведре с водой. Подойдя к заранее приготовленной чаше, палач омыл в ней руки семь раз, приговаривая после каждого омовения:

«Не я жгу, костер жжет, нет крови Йосефа на моих руках».

Языки огня перекинулись с соломы на хворост и, быстро разбежавшись во все стороны, набросились на дрова. Через минуту поленья затрещали, и пламя взметнулось высоко вверх, скрыв раввина внутри костра от пристальных взглядов монахов и ротозеев из магистратуры. И только иерархам хорошо было видно с балкона, как еретик с невиданным доселе спокойствием молча наблюдал за языками пламени, которые все ближе подбирались к нему. Он не взывал о помиловании ни к инквизиторам, ни к Богу и даже не осыпал проклятиями Папу и епископов, отправивших его на смерть, как это делали другие смертники до него, а просто отрешенно смотрел на окружавшую его стену огня, приготовившись с достоинством принять смерть.

— Мужайся и будь готов встретить Ветхого Днями! Обрати взор своего сердца к Его тайному Имени! — выкрикнул Абулафия, не обращая внимания на высокомерные взгляды кардиналов.

Находясь ближе всех к осужденному, Люпус пристально всматривался в его глаза, надеясь увидеть в них мольбу о пощаде.

Но нет, молодой раввин был абсолютно спокоен, и на его просветленном лице даже появилась улыбка, словно он увидел перед собой нечто совершенное и прекрасное.

— Влеки меня, ангел, за тобой устремлюсь, зовет меня Царь в покои Свои! — выкрикнул Йосеф, выбросив отравленную иглу из рук.

Поленья разгорелись, и бушующее пламя превратилось в сплошную стену огня, совершенно скрыв раввина от духовенства и монахов. Последние отошли подальше, чувствуя, как жар костра опаливает их ресницы и брови. Они прислушивались, пытаясь уловить крики или стоны осужденного, но вместо них сквозь ревущий гул огня и треск обгорающих сучьев до их слуха донеслись громкие восторженные голоса. Ангельская песнь лилась все громче и громче, и через несколько секунд вовсе заглушила рев костра, приведя монахов, Папу и кардиналов в полное замешательство. Парализованные страхом, они стояли, как вкопанные, бросая друг на друга недоуменные взгляды.

Пламя начало постепенно опадать, открывая загоревшийся столб, на котором не было никаких останков человеческого тела, и лишь разорванные цепи напоминали о том, что всего десять минут тому назад к нему был привязан молодой раввин. Кардиналы перекрестились, и в этот момент сверкнула ослепительная вспышка. Лиловая молния, безжалостно разорвав небосвод, со страшным грохотом и треском ударила в центр кострища, разметав раскаленные головни по всему двору. Небо моментально почернело, и как из ведра сразу же хлынул ливень. Духовенство поспешило укрыться внутри здания, а монахи, непрерывно крестясь и испуганно выкрикивая что-то невразумительное, бросились врассыпную. Придерживая на бегу полы ряс, они разбрызгивали сандалиями дождевую воду и грязь во все стороны.

И только Абулафия возносил благодарственную молитву Господу за чудесное избавление своего ученика. Ферроли хотел было позвать его внутрь, но передумал, испугавшись гнева понтифика, который и так в последнее время заметно изменил к нему свое отношение далеко не в лучшую сторону.

— Это гнев Божий, мы сожгли праведника, — шептались между собой монахи-тамплиеры, изумленно взирая на столб, который шипел, когда из него еще вырывались огни пламени.

Во внутреннем дворе монастыря кроме них и главного инквизитора никого не осталось. Не обращая внимания на проливной дождь, Клаудиус упал на колени у еще дымящегося кострища и, устремив взгляд на небо, шептал дрожащими от волнения губами:

— Прости, Господи, прости наше безумие!

Затем он встал на ноги и, перекрестившись, разорвал на себе монашескую рясу. Удивленный Папа, кардиналы и прочая братия молча наблюдали за ним из окон монастыря. И только верный друг Клаудиуса германский рыцарь-тамплиер Фридрих подбежал к нему и набросил на его плечи плащ крестоносца. Повернувшись лицом к храмовникам,[93] Клаудиус поднял руку с мечом и громко выкрикнул:

— Братья, я слышал глас Божий! Настал час снова вернуться в Святую землю! Мы очистим ее от сарацинов! Седлайте лошадей, наш путь лежит в Иерусалим!

Воодушевленные призывом закаленного в битвах рыцаря, прослужившего в Ордене всю свою жизнь, не дожидаясь благословения Папы, воины с радостью отправились в путь к ближайшему монастырю тамплиеров, который находился на окраине Рима. Люпус в сопровождении преданных ему храмовников возглавлял отряд, состоящий из двух десятков всадников, покидающих двор доминиканского монастыря Святого Сикста под разноцветными боевыми знаменами.

Дождь лил беспрестанно, и потоки воды, смешиваясь с золой погасшего костра, стекали из монастырского двора вниз по склону к реке, в очередной раз очищая грешную землю от следов человеческого безумия.

Глава XXIII

Укрощение огненного вихря

/2011.09.10/14:40/

Ущелье Равандуз, гробница

Трейтон схватил Штеймана за плечо, пытаясь оттянуть его назад, подальше от пламени.

— Мы должны выйти отсюда немедленно!

Заметив, что профессор только сейчас вытянул платок из кармана, Шон понял, что прошло не более трех-пяти секунд с того момента, как он провалился в сон наяву.

Штейман стоял, как соляной столб. Его глаза округлились, и он сверлил неподвижным взглядом огненную субстанцию, словно пытался ее загипнотизировать.

— Я все забыл, Шон! Начинайте первым, а дальше я вспомню.

— Что начинать? Я вас не понимаю, — ответил Майлз, к которому вернулось чувство реальности.

— Побыстрее шевелите мозгами и вспоминайте, как Моисей спас народ в Тавьере от огня Божьего, который пожрал край стана и за считаные минуты погибли многие тысячи евреев за ропот на Всевышнего.

— Моисей обратился к Богу по Имени, состоящем из тринадцати разных Имен, раскрывающих сущность Его милосердия.

Языки раскаленного пламени угрожающе загудели и уже, казалось, были готовы обрушиться своими огненными плетьми на ученых.

— Майлз, начинайте скорее произносить вслух эти Имена, если не хотите превратиться в люля-кебаб.

Растерявшись, Шон так же, как и Штейман, не мог вспомнить с чего начать, когда вдруг услышал позади себя спасительную подсказку Марты:

— Первые два имени — мера милости Бога!

Ударив себя ладонью по лбу, он громко выкрикнул первое Имя, означающее изначальную склонность Творца к прощению всех созданных Им творений:

— Адонай!

Очнувшись от оцепенения, Штейман произнес второе Имя, являющееся точным повторением первого и подтверждающее неизменность милосердия Всесильного даже после того, как человек согрешил:

— Адонай!

— Эль! — третье Имя Бога, повелевающего всеми силами Вселенной, Шон произнес автоматически, уже не задумываясь.

Рев пламени угрожающе нарастал, и, заметив нерешительность профессора, Марта сама громко произнесла четвертое Имя, означающее небезразличие и сострадание Бога к бедам человека:

— Рахум!

Огненный монстр внезапно застыл на месте, словно чья-то невидимая рука сдержала его стременами от нападения.

— Ханун! — Бог, протягивающий руку к тем, кто взывает к Нему, — неожиданно для самого себя профессор вдруг вспомнил пятое Имя.

— Эрех апаим! — долготерпеливый, — назвал шестое Имя доктор Майлз, легким кивком головы дав понять Марте, что уступает ей право продолжить.

— Рае хесед веэмэт! — великий милостью и истинный Бог.

После произнесения девушкой седьмого и восьмого имени, пламя начало медленно сворачиваться назад, а вместе с ним притихли и устрашающие вопли, которые раздавались со всех сторон просторного зала пещеры.

— Ноцер хесед лаалафим! — помнящий добрые дела отцов для тысяч поколений их потомков, — перешел в наступление на монстра профессор, вспомнив девятое Имя.

— Носе авон, Пеша, Хатаа! — прощающий грех и непокорность, и заблуждение, — выкрикнул десятое, одиннадцатое и двенадцатое Имена Всевышнего доктор Майлз, убедившись, что разъяренная сила огненного вихря теперь притихла, словно хищник, укрощенный плетью дрессировщика.

Вытерев носовым платком вспотевшее от жара лицо, Штейман дрожащим голосом произнес последнее — тринадцатое Имя:

— Венакэ, ло йенакэ! — очищающий раскаявшегося, но не очищающий нераскаявшегося, припоминающий вину отцов их детям и внукам до третьего и четвертого поколений!

Подчинившись могущественной силе святости Божьих Имен, огненный столб свернулся, исчезнув в уходящем вглубь пещеры проходе. Будучи совершенно обессиленным от пережитого стресса, профессор попросил у Гарднера, стоящего позади него, фляжку с водой.

— Хорошо, что я успел сделать несколько фотографий, иначе нам бы никто не поверил, — протягивая ему воду, сказал он в ожидании похвалы.

— Если вы хотите оказаться под пристальным вниманием экстрасенсов, магов, медиумов и прочих психопатов-парапсихологов со всего мира, то валяйте, можете приобщить эти фотографии к вашей дипломной работе, — раздраженно ответил профессор.

Пока Штейман утолял жажду, Шон и Марта приблизились к вырезанным в каменной стене колоннам, стоящим по бокам входа, который открылся взору ученых прямо за исчезнувшим огненным столбом. Сверху они были украшены изящными венками в виде переплетенных роз. Древний мастер вдохнул жизнь в цельный фрагмент твердой скальной породы. За входом плавно вниз, куда-то во мрак пещеры вели полукруглые каменные ступени.

Марта подняла голову и увидела над входом характерный отблеск золота. Направив на него свет фонаря, она ахнула от изумления:

— Шон, взгляните, над входом в камень впечатана золотая надпись!

— «Эгье ашер эгье», — медленно проводя лучом света по золотым буквам справа налево, вслух прочитал Майлз и сразу же перевел:

— «Я буду так, как Я буду», — эти слова есть не что иное, как неизменная декларация постоянного Божественного присутствия во Вселенной. Я полагаю, что это своего рода предупреждение для всех желающих войти внутрь.

— Предупреждение? И что оно может означать? — спросила Марта.

— Да просто то, что мы стоим на пороге у входа в Святая Святых, где людям открывается Бог, — спокойно ответил Майлз, как-будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

— Пожалуй, это заявление слишком смелое даже для меня, — скептически улыбнулась Марта.

— А вот эти каменные колонны являются точной уменьшенной в десятки раз копией гигантских медных столбов, которые стояли у входа в Храм Бога, построенного царем Соломоном. Каждый из них был по семь метров в диаметре. Можете себе представить, насколько величественным было само сооружение, — продолжил Шон.

— Я надеюсь, вы еще не забыли, дорогие мои коллеги, из истории Древнего Египта, где именно плавили золото подобного красного цвета?

— Да, профессор, я понимаю, что вы имеете в виду. Нубийские золотые копи действительно находятся далековато от этих мест, — согласилась с ним доктор Мейерс.

— Это может означать только одно. Мое предположение оказалось верным, и это золото попало сюда из Иерусалима. Евреи вынесли его из Египта еще во времена И-схо-да, — растянул для убедительности по слогам последнее слово профессор Штейман.

Продолжая рассматривать надпись, доктор Майлз утвердительно кивнул головой, согласившись с ним:

— «…попросили сыны Израиля серебряные и золотые изделия у египтян, и внушил Бог уважение к народу, и опустошил народ Египет от его богатства».

— Господа, я с почтением отношусь к вашей научной беседе, однако давайте попробуем все-таки спуститься вниз по этим каменным ступеням, — в очередной раз утомившись от бессмысленных на его взгляд разговоров, поторопил своих подопечных Трейтон.

Чувство долга взяло верх над страхом, и спецназовцы, понимая, что ученых нельзя пускать вперед, вопросительно взглянули на лейтенанта Суареса. Получив утвердительный ответ, они осторожно начали спускаться, предварительно осветив каменную лестницу мощными прожекторами.

Не прошло и трех минут, как из тоннеля донеслись звуки автоматной стрельбы и громкие крики перепуганных до смерти солдат. Когда они выбежали обратно, их лица выражали неподдельный животный страх, и Штейман, окончательно разочаровавшись поведением крепких парней, обученных быстро находить правильные решения в нестандартной ситуации, возмутился в очередной раз:

— Должен вам сказать, что трусливое поведение ваших людей уже набило мне оскомину, мистер Трейтон. Неужели вы не понимаете, что нас просто хотят запугать!

— Послушайте, профессор, существуют определенные правила, которые мы не должны нарушать, если хотим сохранить свои жизни.

— К черту все правила! — решительно воскликнул Штейман.

— Им всего-навсего снова показали какую-то виртуальную страшилку.

Том старался вести себя сдержанно и все внимание переключил на запыхавшихся от быстрого бега спецназовцев, чтобы не нагрубить профессору.

— Мертвецы, живые мертвецы! Говорящие головы! Мы все их видели, шеф, — с трудом переводя дыхание, сказал все еще заикающийся от сильного испуга Барнелл.

— Это были Родригес и черный Джонни. Они улыбались и звали нас с собой. Но этого не может быть! Эти твари отрубили им головы всего час назад, а они стояли и держали их в своих руках.

— Головы улыбались и разговаривали с нами как ни в чем не бывало! Но я лично сам упаковывал их в пластиковые мешки, — поправляя дрожащими руками съехавшую набок каску, добавил старший сержант Спайсер.

— Головы? Вашим людям отрубили головы? Но почему вы держали это в тайне от нас, ведь с нами могло произойти то же самое! — возмутилась Марта, подойдя вплотную к Трейтону.

— Да не верьте вы им, все это полная ерунда, ничего нового. Обыкновенная трехмерная визуальная проекция, разбавленная галлюциногенным эффектом из-за повышенной концентрации углекислого газа в пещере, — не поверив словам спецназовцев, махнул рукой Штейман.

Достав из сумки фонари, он обратился к доктору Майлзу:

— Не будем попусту болтать. Прошу вас освещать мне путь. Не забывайте, пожалуйста, что даже в очках я плохо вижу и в темноте могу запросто разбить себе нос.

Солдаты по-прежнему не могли прийти в себя, будучи уверенными, что дальнейшее продвижение вперед может стоить им жизни. Мгновенно уловив их состояние, Трейтон снова решил положиться на исключительную способность Брюса распознавать присутствие демонов в темноте.

— И все-таки, профессор, ассистенты должны пойти впереди вас, — настаивал на своем Том.

— Никаких все-таки! Пять тысяч сто двадцать четыре года со времен начала нового цикла человеческой цивилизации по календарю майя прошли не для того, чтобы мы боялись каких-то духов, — уверенно возразил Штейман. — Не так ли, доктор Майлз? Нам пора, дружище. Пока эти парни будут менять памперсы, мы успеем три раза заполнить до отказа наши джипы золотом из этой гробницы.

Фонари зажглись в руках ученых, ярко осветив гладко отшлифованные каменные стены коридора. Плавный спуск вел археологов вниз, в неизвестность, где повисший в воздухе страх, казалось, можно было нащупать пальцами.

Первым шел Харт, за ним Гарднер и Трейтон. Держа лазерный генератор наизготове, Брюс внимательно вглядывался в полумрак, пытаясь вовремя заметить приближение теней-убийц. Сэм дышал ему в затылок, направив яркий пучок света от прожектора так, чтобы уходящие вниз каменные ступени были видны на расстоянии метров пятнадцати. Рюкзак с тяжелым оборудованием висел у него на спине, и каждый шаг давался ему с трудом. Спуск не был крутым, но приходилось слегка наклоняться вперед, чтобы удерживать равновесие.

— Я надеюсь, уважаемые господа ассистенты, что вы думаете о морском бризе на тропическом острове, а иначе прямо на вас сейчас выбежит злобный красноглазый минотавр с эрегированным фаллосом и спляшет с вами по очереди ламбаду, — сострил Штейман, нащупывая носком ботинка каждую ступень, перед тем, как опереться на нее ногой.

Страх, казалось, был везде, и извивающиеся на стене тени только усиливали нарастающую тревогу, поэтому пошлую шутку профессора все пропустили мимо ушей. Майлз с Мартой шли позади Штеймана, внимательно рассматривая потолок и стены в надежде обнаружить какую-то надпись или предостерегающий знак. Все чувства Брюса обострились настолько, что он сразу ощутил, как легкое дуновение сквозняка принесло сладкий запах, исходящий от каких-то растений. С каждой секундой запах становился все насыщеннее. Он сделал шаг, затем еще один, еще и вдруг застыл от нахлынувших на него рекой ярких воспоминаний из детства.

Брюс увидел себя на велосипеде в семилетнем возрасте, гоняющим в городском парке по кругу. Опавшие каштаны иногда попадались под колеса и некоторые из них превращались в светло-желтую раздавленную кашу, впечатанную в горячий асфальт. Брюс проиграл с разницей в шестьдесят очков, играя в бридж с соседскими мальчишками. Они играли на удары по ушам сложенными вместе картами. Когда он вытянул туз, то вместо шестидесяти ударов одиннадцатью картами по ушам он выбрал шестьдесят кругов вокруг клумбы на велике. Друзья были ненамного старше его, поэтому ограничивались смехом и не отпускали язвительных шуточек, так как знали, что через полчаса сами могут оказаться на его месте. И лишь только Пит, которому неделю назад «стукнуло» четырнадцать, закурив сигарету, громко считал круги, изредка отпуская ехидные реплики:

— Ого, пятьдесят три! Да ты у нас не иначе как Нил Армстронг. Еще пару кругов, и когда ты слезешь с велика, мы увидим выход человека на Луну. Давай, давай, жми на педали!

Воспоминания были настолько реалистичными, что когда на пятьдесят пятом круге помутнело в голове и велосипед понесло прямо на каштан, Брюс едва успел ухватиться за Сэма, чтобы не полететь кубарем вниз по лестнице. Лазерный генератор выпал из рук, и когда Харт нагнулся, чтобы поднять его, он вдруг увидел, как Сэм снял с себя тяжелый рюкзак с газовыми домкратами и уселся сверху прямо на него. Указывая пальцем в сторону стены на невидимого собеседника, он хлопая себя ладонями по ногам и, захлебываясь смехом, повторял одну и ту же фразу:

— Ну у тебя и рожа обкуренная, Микки. Как ты назвал эту траву, говоришь? Мы не ходоки в Израиль в полтретьего, — надо же, какая хрень может прийти в голову!

Схватившись за живот, Сэм сполз с рюкзака. Увидев испуг на лице Брюса, он еще сильнее рассмеялся и снова обратился к «Микки-невидимке»:

— Лучше давай назовем эту траву «обдолбленный паломник». От кустика к кустику, глядишь, лет через семь не спеша и допрем к Иерусалиму. Там в кибуцах, должна суперклассная травка расти. Спустимся в сумерки к роднику, затрем куст и «взорвем пятку».[94] Представляешь — лежим мы на плантаре,[95] смотрим в звездное небо, а там — ангел спускается по лестнице Иакова. Весь сам из себя сияет, белокурый такой, и протягивает нам «костыль»[96] с травой из Райского сада. Во где вставит, так вставит!

Трейтон, надышавшись сладким газом, отжимался от каменных ступеней, бубня себе под нос всякую чушь вроде: «Я вам всем покажу, суки, где раки зимуют». Профессор Штейман, лихорадочно размахивая мелом, записывал на стене по памяти текст с обелиска Дэлтона. И лишь только Марта и Шон, сидя на ступенях, молча думали каждый о чем-то своем, не замечая странностей в поведении своих спутников…

Глава XXIV

Пророчество Сатаны

/1226.11.20/18:30/

Рим, базилика Сан-Клименте

Через неделю после казни раввина неизвестная болезнь свалила с ног понтифика. Жар был настолько сильным, что, казалось, раскаленные угли выжигают все его внутренности дотла. Временами, особенно ближе к полуночи, он впадал в беспамятство от нестерпимой боли, и тогда он громко выкрикивал странные нечеловеческие имена, которые, по мнению врачей, могли принадлежать только демонам, терзающим его плоть изнутри. Папа Гонорий III, Чемчио Савелли в миру, начал таять на глазах.

В надежде на то, что Святой Дух исцелит его от необъяснимого недуга, он захотел лично провести службу в первой римской христианской церкви Сан-Клименте. Именно в нее приводили одержимых, поскольку святой Климент во время своего епископства проводил в ней службы, исцеляя больных и изгоняя бесов. Будучи учеником самого апостола Петра, он был крещен им, и благодать Святого Духа, покоившаяся на столпе христианской веры, снизошла и на Климента. Как правило, после прочтения молитвы с обязательным последующим причастием одержимых действительно оставляли демоны, и люди быстро возвращались к своей привычной жизни.

Дабы не распространять злые слухи о плачевном состоянии здоровья главы Католической церкви, в храм решено было допустить только настоятеля, трех самых преданных Папе епископов и двух кардиналов, один из которых должен был сменить Гонория на посту понтифика после его смерти. Поддерживаемый по бокам во время службы епископами, Папа вдруг неожиданно почувствовал прилив сил. Его голос стал сильным и уверенным, как будто он был не 80-летним, доживающим последние дни стариком, а молодым, полным жизненных сил воином. Его ноги окрепли. Расправив плечи, он приподнял руки и начал снова выкрикивать все те же нечеловеческие имена.

Кардиналы и епископы в страхе расступились. Плавно оторвавшись от пола под их удивленные возгласы, понтифик вознесся на метр над алтарем. Медленно развернувшись в воздухе к ним лицом, Гонорий поднял глаза, словно взывал к Небесам, и низким голосом могущественного демонического существа произнес:

— Смилуйся, ангел, от начала времен помазанный перед Престолом Божьей Славы предстоять, над нашими воздыханиями. Поведай нам, смиренным рабам Божьим откровение о последних днях.

Леденящий душу демонический хохот пронесся под сводом купола, заставив святых отцов содрогнуться от страха.

— Платить будешь кровью за каждое слово, — эхом прогремел голос в ответ.

Яркая вспышка света ослепила всех, и над алтарем в воздухе развернулось, как свиток, полотно белого огня. Будучи не в силах сопротивляться демонической силе, повелевающей его телом и разумом, Гонорий протянул вперед над неопалимым полотном руки. На запястьях тут же появились глубокие кровоточащие надрезы. Стекающая алая кровь понтифика тут же впитывалась в этот белый огонь, как в губку. Не успели святые отцы перекреститься, как из кровавого полотна начали выдавливаться наружу контуры устрашающего дьявольского лика. Никто из священнослужителей не знал, как на самом деле он выглядел, но все сразу же поняли, что это и есть образ Сатаны.

Страх парализовал их так, что когда дьявольские губы зашевелились и в храме раздался его бас, у служителей Божьих кровь застыла в жилах:

— Слушайте и запоминайте, народ упрямый, преданный Жестокому Богу, эти священные слова, ибо в них — жизнь ваша.

Текст на латыни, написанный кровью, побежал по полотну перед глазами святых отцов, а голос еще сильнее придавил их тяжелой плитой:

— Семь веков вам, слугам Тирана, отведено наслаждаться гордыней. Но знаю я, что молитвами Девы Марии и святых пророков вам добавят еще один век.

Время жатвы неотвратимо приблизится, и сын мой, Антихрист, не замедлит прийти из Себасты [97] в назначенный час. В те дни, до того как окрепнет он, дочь человеческая, воссевшая рядом со мной н