Book: Не плачь, проститутка



Не плачь, проститутка

Сергей Кузьмин


НЕ ПЛАЧЬ, ПРОСТИТУТКА


Роман



От автора

Здравствуйте, дорогие мои читатели. С большим сожалением вынужден вам сообщить, что в современной России не нашлось ни одного издательства, согласившегося выпустить мой новый роман без купюр. Помня о вас, я принял решение выложить полную, не оскоплённую цензурой версию своего произведения в открытый доступ на абсолютно безвозмездной основе. В ней очень много сцен насилия и жёсткой эротики, поэтому её категорически запрещается читать лицам моложе восемнадцати лет, а также людям со слабой нервной системой.

Желаю приятного чтения, с любовью и уважением,

Сергей Кузьмин


Всем, не встроенным в общество, посвящается.



* * *

Лёгкий покалывающий ветерок неспешно струился вокруг осунувшихся бодылястых ветвей жиденькой берёзовой рощи, нежно трепал единичные листья, сгнившие, но отчего-то не опавшие, с едва уловимым шумом разрезался о низкие тоненькие бастылы кленовых зарослей, угрюмо щетинившихся в основаниях корявых стволов, чуть всколыхивал кубический купол тентованного КамАЗа, воровато притаившегося среди оголившихся деревьев. В нескольких метрах от грузовика, растворяясь в синеватой мгле утренних сумерек, на корточках сидела Людка. Смачно затягиваясь сигаретой и с присвистом выпуская в стылую атмосферу поздней осени обильные клубы смеси дыма и пара, она дожидалась Ольгу, в этот момент усердно нанизывающую свой рот на маленький искривлённый член водителя в спальнике автомобиля.

— Ой-ой-ой, только не останавливайся, только не вынимай изо рта… — сипловато стонал мужик.

«Наконец-то кончает, ублюдок поганый», — подумала Ольга, превозмогая наполняющую губы боль. Солёная вонючая струя горячим сверлом вбуравилась ей в горло; чуть поперхнувшись вначале, она мужественно дожидалась, когда выйдет последняя капля опротивевшего вещества. Затем тут же ловким отработанным движением открыла дверь кабины и сплюнула, звонко отхаркнув.

— Что, схватила мозгов, — весело спросила Людка, щелчком выбрасывая окурок, и прозрачная тьма осеннего утра скрыла её ехидную ухмылку.

Не ответив ей, Ольга обратилась к водителю:

— На чай не дадите? — спросила она коротко, но деликатно.

— Чего, чего, — взревел вдруг мужик, показавшийся ей поначалу полусонным и умиротворённым. — Ну-ка брысь отсюда, пробл*дь поганая, на чай ей подавай, сластница, бл*, я тебе сейчас дам на чай, бл*, зае*ёшься нести, *баная курва.

Он неуклюже, по-бабски занёс над головой Ольги пухлый кулак. Та стремительно выпрыгнула из кабины, едва не подвернув ногу. Шустро вскочившая Людка подбежала и схватила её за плечо, запоздало пытаясь предотвратить падение.

— Вот жмотяра попался, — сочувственно произнесла Людка, когда они впопыхах удалялись от машины.

— Дай закурить, — нервно сказала Ольга, уклоняясь от обсуждения психологических качеств своего последнего клиента.

— Ну ничего, ты сегодня и так нормально приподняла, — отметила Людка, протягивая мятую пачку. Ольга молча закурила, глубоко вдохнув горьковатый дым. — А я так себе, — продолжила Людка, — впритык на прокорм да гаду на палёнку.

Гадом Людка называла своего мужа Борьку, беспробудно пьющего и регулярно избивающего её, пребываючи во хмелю.

Иней седыми узорами расстелился по мёрзлой пожухлой траве, звёзды лениво разбредались с осторожно светлеющего экрана неба, на горизонте засочилась, сияя багровым отблеском, тоненькая нить рассвета. Подруги шагали по извилистому неукатанному просёлку, пролегающему через обширную приречную пойму. Девичьи ноги, обутые что у той, что у другой в дешёвые китайские бурки, размеренно вплетали косички следов в белёсый налёт, застилающий поверхность дороги.

— Какие же мы дуры, когда влюбляемся, — грустно размышляла вслух Людка. — Овцы, бл*, самые натуральные овцы. Помню, когда только начала встречаться со своим, у меня от одного его вида дыхание перехватывало, в кишках всё застывало, а сейчас — рвала бы его и рвала, в клочья бы порвала, в пыль, в песок перетёрла, в мусор, — Людка принялась карябать перед собой воздух, жестами передавая свою ненависть к мужу.

«Ты всегда дура, а не только когда влюбляешься, — усмехнулась про себя Ольга, — кишки у неё застывали, надо же», — она едва сдержалась, чтобы не рассмеяться.

Впереди, за дымчатой вуалью тумана громоздились волнистые контуры старого смешанного леса. Светало. Пойма постепенно насыщалась розоватым свечением, неотвратимо замещающим угрюмый мрак ноябрьской ночи.

— Твой-то как там, жив-здоров? — спросила Людка, прекратив виртуальные измывательства над супругом.

— Да ничего вроде, позавчера звонил, опять посылку просит, — неохотно ответила Ольга.

— Пошлёшь?

— Пошлю…

— А сколько ему ещё, — вяло поинтересовалась Людка, как интересуются обычно люди, заранее зная ответ.

— Почти девять… Говорит, есть небольшой шанс на УДО, но вряд ли.

— Почему?

— А, — Ольга обречённо махнула рукой.

— С другой стороны, одной даже лучше, — соорудила нехитрое умозаключение Людка. — Вот мой гад сейчас заедет мне по роже, заберёт приподнятые гроши и поплетётся набивать тезево своё ненасытное палёной отравой. Ты хотя бы от этого избавлена, — добавила она с лёгкой завистью.

Ольга промолчала, ей не хотелось разговаривать, хотелось скорее дойти до дома и лечь спать. Приближались к лесу, выглядевшему как дремлющий уставший пижон. Золотистая с изящными вкраплениями багряных всполохов листва величаво разливалась покатыми объёмистыми бурунами. Она словно нежилась в тумане, рассыпающемся мраморной пудрой по пышным, но угасающим кронам. Остывшие ветви деревьев грустно поскрипывали, нарушая утреннюю тишь.

— Свекровь, что ль, опять обосралась, — злобно предположила Людка, продолжая жаловаться на своё житьё-бытьё. До чего же зае*ла меня эта е*аная кабаниха, и ведь не подыхает, наоборот — всё толстеет и толстеет, по кровати расползлась как шмат сала, уж складки жира, бл*, чуть ли не до полу свисают.

— Кормишь хорошо, — улыбнулась Ольга, развеселившись от Людкиного описания.

— Веришь-нет, — Людка выпучила и без того выпученные из-за начинающейся базедовой болезни глаза, — жрёт всё подряд, метёт под чистую, что ни дай, ну и обсирается постоянно, а я — обмывай её да обтирай… А запах-то у говна какой терпкий, аж ноздри щиплет, будто от газировки. Слышу — мычать начала, ну всё — значит, обкакалась свекровушка любимая, вперёд, Люда, надевай противогаз.

Ольга рассмеялась — звонко, заливисто. Вслед за ней расхохоталась и Людка. Девичий смех бесцеремонно разогнал бархатистый покой, мягко окутывающий ленивую осеннюю природу.

— И ведь три инсульта уже было, три, — вымолвила Людка, вздрагивая в смешливых конвульсиях и показывая Ольге три коротких толстеньких пальца.

По лесу идти стало труднее, ноги по щиколотку утопали в вязком буром месиве из опавшей листвы, густым покровом размазанном меж кустов и деревьев. Внутри лес был не таким нарядным и броским, каким смотрелся снаружи. Сморщенные грязноватые листья мятыми жёлтыми лоскутами свисали со скрюченных, узловатых, как старушечьи пальцы, ветвей. Серые, с дряхлой облупившейся корой деревья понуро стояли толпой горемык, заслоняя деревянными чреслами нежное сияние молодого рассвета.

Ольга отломила маленький прутик, подержала его в руке, ощущая холодную склизь, и выбросила. Веселье, вызванное болтовнёй Людки, скоропостижно улетучилось; это давно стало нормой для её монотонно угнетаемой психики. «До чего же всё надоело, — думала она. — Надоело, надоело, надоело. Шоферюги эти, смердящие соляркой и потом, ежедневные трёхкилометровые походы на трассу, деревня с насмешливыми и злобливыми взглядами жителей, да и жизнь сама надоела».

— Ты своему посылку когда будешь собирать? — спросила Людка, сглатывая последние трепетания смеха.

— Не знаю, сегодня, может, — ответила Ольга после паузы, задумчиво и отрешённо. — А что?

— Да магазин вчера открылся вроде бы, ревизия кончилась, можно смело идти и затариваться. Завезли, говорят, полно всякого.

— Сходить надо, — сказала Ольга всё так же отрешённо.

— Я тоже пойду, — бодро подхватила Людка, — Иришке конфет хоть купить да фруктов хоть каких что ли, а то зубы у неё в хлам погнили, аж чёрные стали.

— Так они же у неё молочные, всё равно выпадать, — холодно, как на автомате, выговорила Ольга.

— Ну и что, что выпадать, по-твоему, у моей дочки должны быть гнилые зубы, если им всё равно выпадать? — обиженно буркнула Людка.

«Вот дура, эх, и дура, — подумала Ольга, — дубина стоеросовая, и в каком лесу тебя только вырастили, уж не в этом ли». Произнесла же она совсем другое:

— Извини, я что-то, не подумав, сморозила, — виновато слетело с её натруженных уст.

— Тебе проще, у тебя нет детей, — позавидовала Людка сквозь высокомерное злорадство, — не висит на тебе этой обузы, не о ком тебе заботиться, некому сопельки подтирать, сейчас придёшь домой, спокойно спать уляжешься, и никто не будет у тебя на животе да на титьках прыгать, никто ласкаться и волосы на пальчики накручивать не полезет.

«Сука, — подумала Ольга, — глупая пучеглазая жаба». В душе у неё кипела злость от Людкиных слов, как, впрочем, вскипало всегда, когда кем-либо производился намёк на её бездетность. «У тебя зато объектов для гигиенического ухода с избытком: вечно пьяный муженёк, блюющий, не вставая с дивана, справляющаяся под себя свекровь, косоглазая сопливая дочка, в пять лет не умеющая вымолвить ни одного слова, кроме мама». Ольга хотела всё это выплеснуть на подругу, но усилием воли остановила в себе клокочущий гневный порыв.

— Наверное, — произнесла она неопределённо, стараясь замаскировать переполняющее её раздражение.

— Что — наверное? — недоумённо спросила Людка, озадаченная её фразой.

— Ну, права ты, в общем, — сказала Ольга, и раздражение ей скрыть не удалось.

— У-у, — с лукавым пониманием протянула Людка. «Раскорябать, что ли, харю твою пухлую и бесформенную как мордовский пельмень, — подумала Ольга. — А, ладно».

Долго молчали, осознавая, что развитие беседы ни к чему хорошему не приведёт. Только монотонное чавканье шагов гулко прострачивало окружающее безмолвие. Лес закончился, подошли к речке Кутайке.

— Ну что, будем брать? — выдала Людка реплику, произносимую ею всякий раз, когда они подходили к реке. Ольга не ответила.

— Ну, с богом, если утону — передай мужу, что я его любила, — весело сказала Людка и осторожно ступила на ржавую железную балку, служащую переправой.

Ольга непроизвольно хохотнула. «Прикольная она всё же», — промелькнуло у неё в голове.

— Ты даже если топиться соберёшься, хрен утонешь, — сказала она, встав вслед за Людкой на балку.

Людка рассмеялась, не поняв намёка, она уже миновала середину реки, волочащейся зеленоватой мутью меж рыжих обломанных камышей, чахнущих, а может, уже и вовсе мёртвых. Над испещрённой стаями мелких воронок водой медленно реяли размазанные обрывки тумана. Утренний морозец значительно усиливал вонь затхлой тины, делая её резкой и ядрёной. Соединяющая плешивые берега балка являлась останком некогда крепкого и добротного колхозного моста, по которому в бытность существования колхоза спокойно проезжали трактора и комбайны. За его состоянием внимательно следило правление, своевременно меняя износившиеся буковые брусья, настланные на металлический остов. После того как колхоз «Ольгинский», наряду с другими своими сельскохозяйственными собратьями, сгинул в небытие, чинить мост оказалось некому, и очень скоро от него осталась лишь одна ржавая балка, полезная только для Ольги и Людки. Полезная тем, что значительно помогала сократить путь до рабочего места в летне-осенний сезон. Зимой же, как и весной, они вынужденно добирались до заветной обочины по узкой, считающейся асфальтовой дороге, протянувшейся от трассы к Ольгино. По ней топать на два километра больше, чем напрямик, через пойму, да ещё постоянно разъезжают жители Ольгино, имеющие автомобили. Естественно, останавливаются, предлагают подвезти, ну как же — свои ведь, деревенские. В машине начинают «покусывать» ехидными вопросами: куда, откуда, где были, хотя все прекрасно знают, где они были и чем они промышляют. Особенно усердны бабёнки, сопровождающие в бытовых поездках своих мужей. Раз директриса школы, важно восседающая на переднем сидении старого «Москвича» рядом с молча перебирающим баранку супругом, довела Ольгу до нервного срыва, увлекшись речевым садизмом.

Глубокая декабрьская ночь всецело заполнила пространство монолитной угольной чернотой, густо замазанное жирным слоем туч небо не подсвечивало ни луной, ни звёздами, и возвращающиеся с трассы Ольга и Людка даже обрадовались, когда рядом остановилась бурчащая прогоревшим глушителем легковушка, поскольку встречный ветер нещадно опаливал их лица жёсткими леденящими выдохами.

— Садитесь, девчата, подвезём, в ногах правды нет, — бодренько пропела директриса, приоткрыв дверку. Они, конечно, приняли приглашение, осторожно протиснувшись в заднюю часть жестяного чрева. — Откуда это вы так припозднились? — тут же последовал насыщенный лживой наивностью вопрос.

— Да… в райцентр ездили, — несколько замявшись, ответила Людка.

— А что вы туда среди ночи-то, — напустила на себя удивление директриса.

Ольга не хотела вступать в разговор, собираясь молча доехать до деревни. Не хотелось болтать и обычно разговорчивой Людке. Возникла неудобная пауза, нарушенная директрисой.

— Чего молчим-то, девчонки, рты, что ли, устали? — бросила она, издав характерный смешок.

Ольга изо всех сил вцепилась в потёртые чехлы сидений, чуть ли не пронзив их ногтями.

— Да, — честно ответила полностью лишённая способности расшифровывать сарказм Людка.

Гортанный гогот директрисы затмил своими раскатами рёв мотора. Машина завиляла, словно подумывая, а не улететь ли в набитый пышными сугробами снега кювет. Это зашёлся в немом приступе хохота муж директрисы, управлявший автомобилем. Его лысая голова неправдоподобно быстро вибрировала, то вжимаясь в худые плечи чуть ли не по макушку, то выпрыгивая из них, рискуя оборвать шею.

— Гриня, бл*дь, — испуганно взвизгнула директриса, резко заглушив походивший на лошадиное ржание гогот. — Убью, бл*дь, если разобьёшь машину, убью.

Гриня отпустил акселератор, и транспортное средство, резко потеряв скорость, вновь поймало канву дороги.

— Ты что вытворяешь, дебил?! — взбешённо рявкнула директриса.

— А что они? — обиженно, на манер ябедничающего ребёнка, произнёс муж.

— Да что тебе они! — заорала директриса. — Шлюхи они и есть шлюхи, а твоё дело рулить, угробишь машинёшку — на какие шиши будем ремонтировать?

Ольга оцепенела, на её ладонях долго потом зияли кровавые полумесяцы от собственных ногтей, домой она зашла, сжимая в каждом из кулаков по клочку чехла от сидения. Она не помнила, как, поглощённая истеричным затмением, кричала, срывая связки: «Остановите, остановите, остановите!» Не помнила швыряющей в глаза пучки снежной дроби метели, начавшейся в тот час, как они с Людкой вылезли из паскудного «Москвича». Не помнила, как Людка костерила директрису весь остаток пути, не замолкая ни на секунду, изощряясь в ненормативной поэтике. Перегруженные нервы Ольги дали сбой, просев от обычного этикеточного обзывательства, озвученного не за глаза.

— Зима скоро ляжет, заметёт нашу дорожку, — грустно произнесла Людка, когда они проходили мимо разрозненного скопления трапециевидных бетонных арок, выпирающих серыми скалами в мшистом море засыхающей амброзии.

Арки — это всё, что осталось от восьми крупных боксов для зимовки скота. Ещё несколько лет назад в каждом из них, лениво пережёвывая силос, пережидало зиму по двести дойных коров. Грянувший аграрный крах, успешно синтезировав бурёнок с соей, быстро перевоплотил их в сочные налитые батоны колбасы. А боксы разобрала на кирпичи и вывезла какая-то смуглолицая артель. Брошенные цементные кости напоминали останки древней, канувшей в века цивилизации, они темнели и крошились, покрывались зеленоватыми вензелями мха, утопали в сорной растительности, обильно источаемой занавоженной почвой.

— Сюда-то поближе было бы на работу ходить, — сказала Людка, тихонько дёрнув Ольгу за рукав.

— Поближе, — согласно кивнула Ольга.

Они недолго успели поработать доярками — в преддверии экономического крушения.

— А что лучше ходить каждый день за ведро молока коровёнок за вымя дергать или выходить на трассу шоферам писюны лобызать? Хоть за какие-то деньги, — пробило на философские размышления Людку.

— Заткнись, а, — устало прервала болтовню Ольга, хотя обычно её забавляла выдаваемая Людкой чушь, но не всегда.

— Молчу, молчу, — быстро пролепетала Людка, ничуть не обидевшись.



Дошли до деревни. Ольгино, вихляя единственной улицей, окаймляло подножие лысого покатого холма, пересекаемого по диагонали уродливым рваным оврагом. На его вершине скорбно сияло могильными крестами деревенское кладбище. К нему от деревни, огибая овраг, тянулась широкая, плотно утрамбованная тропа, издали похожая на чёрную извивающуюся змею.

Заваливающиеся, пронизанные колючим бурьяном изгороди криво очерчивали широкое слякотное пространство, официально именуемое улицей Дмитрия Елагина. В честь одного юного местного жителя, удостоенного почёта за то, что прибыл с армейской службы в родимую деревню, плотно запечатанным в цинковый параллелепипед, который, долго мучаясь, вскрывали при помощи топора его отец и дядя.

Разбросанные неравномерным пунктиром деревянные дома незначительно различались по размеру, но значительно — по наружности. Один добротный, обшитый еловым тёсом, с покрашенной в коричневый цвет железной крышей и резными наличниками, витиевато обрамляющими большие окна. Другой дряхлый, с прогнившими углами на лицевой стороне, от того — сильно проседающий вперёд, словно приветствующий поклоном всякого входящего. Третий — весь в хаотичных разводах копоти, щерящийся обугленными брёвнами из-под прожжённой обшивки, потому как недавно сгорел. Большинство же — безликие, хмурые, ничем не выделяющиеся. Постройки из белого силикатного кирпича составляли деловую и административную часть поселения. Два двухэтажных здания важными исполинами возвышались над преобладающей архитектурной мелюзгой. В них «агонизировали»: в первом — сельский клуб с «вмонтированными» в него фельдшерско-акушерским пунктом и отделением почты, во втором — неполная средняя школа, в восьми классах которой занималось двадцать три учащихся.

Два других кирпичных, но уже одноэтажных строения дали приют под своими плоскими, покрытыми рубероидом крышами магазину, снабжаемому через пень-колоду районным потребительским союзом, и правлению колхоза. Численность сотрудников правления была равнозначна численности сотрудников непосредственно колхоза и составляла три человеческих единицы. Распределение по должностям было таково: председатель, его секретарша и главбух. От детского сада и колхозной столовой остались только мелкие кучки обломков, поросшие мохнатым чапыжником, поскольку их постигла та же участь, что и животноводческие боксы.

Был ещё десяток небольших панельных бараков, собранных в своеобразный миниквартал на въезде в деревню. По пять бараков на каждой стороне улицы. Ольга и Людка проживали именно в них.

— Грязюка хоть маленько подмёрзла, — сказала Людка, на цыпочках обходя подёрнутые хрупкой наледью лужи.

— Ничего, к обеду развезёт, будешь вязнуть по самую развилку, — сказала Ольга, усмехнувшись.

— Думаешь, разогреет? — произнесла Людка с сомнением.

— Конечно, смотри, рассвет какой…

Солнце всходило, степенно насыщая бледную синь утреннего осеннего неба пурпурным сиянием, текущим кружевной лавой сквозь рассеивающиеся перистые облака. Оно пронизывало жилками света серый воздух, вытесняя в небытие слоистый осадок тумана.

— Да, скорей всего, — согласилась Людка, подняв голову вверх и задумчиво взглянув на небо.

Село просыпалось, седые дымы трепетали, развеваясь над скромными избами, коров уже поставили в зимние стойла, и продавленная глубокими колеями улица была пустынна и тиха, даже петухи не горланили.

— Мой, чай, уже проснулся, думает, как бы поскорей похмелиться, со вздохом сказала Людка и тут же в сердцах дополнила, — ну что там у него, кирзовый сапог, что ли, вместо требухи, второй месяц гад не просыхает, второй месяц. — И упёрла в Ольгу свои глаза-подшипники, излучающие какую-то собачью надежду.

— Вскроют — узнаешь, что там у него — сапог или галоша дырявая, — цинично сказала Ольга.

— Уж поскорее бы, — сказала Людка, стирая слезу с картофелеподобного носа. — Сейчас не успею зайти, первым делом: «Сука, давай деньги!» Скажешь — нет, сразу по роже, и ведь нисколько не думает, гад, что с фингалами меня никто брать не будет.

«Тебя и без фингалов-то не особо берут, — подумала Ольга. — Кривоножка, кривоножка, с большим носом как картошка», — она вспомнила, как дразнила Людку в детстве деревенская ребятня, и с трудом скрыла улыбку.

— Ну, с богом, — Людка неправильно перекрестилась и отворила калитку дряхлого палисадника, окружавшего её жилище.

— Будет свирепствовать, не задумываясь, вызывай ментов и не парься, — посоветовала на прощание Ольга, подумав: «Господи, как хорошо, что я живу одна».

Лавируя между смёрзшимися комьями грязи, Ольга перебралась на другую сторону улицы, к своему бараку. Порывшись в кармане синей болоньевой куртки, отыскала ключ, затерявшийся среди мятых купюр и пакетиков с презервативами, открыла дверь и вошла внутрь. Разулась, аккуратно поставив бурки на разостланную у порога газету, потом сняла куртку и повесила её на прикреплённую к стене вешалку, предварительно засунув в рукав вязаную белую шапку. Осталась в тонком, леопардовой расцветки свитере, натянутом на голое тело, и чёрных зимних гамашах. Включила свет и механически оглядела себя в центральное зеркало старого трельяжа. Большие карие глаза, утомлённо поблёскивающие из-под низких густых бровей, тёмно-каштановые волосы, небрежно сформированные в каре, открытый высокий лоб с едва наметившимися паутинками морщин, тонкий прямой нос, аккуратные, чуть припухлые губы, чётко очерченные заострённые скулы, высокая, не стеснённая бюстгальтером грудь, бугрящаяся под свитером двумя крупными эластичными шарами, длинные стройные ноги с округлыми бёдрами и изящными щиколотками. В выражении бледного лица сквозь грусть и усталость просвечивается ущемлённая стервозность. Ольга с усилием провела ладонью по лбу, пытаясь разгладить морщинки. «Пока вполне ещё ничего, — мысленно охарактеризовала она свой внешний облик. — Надолго ли?» Прошла к деревянному, большому как мойдодыр умывальнику, выдавила на щётку трёхцветную полоску зубной пасты и, приоткрыв алые губки, принялась тщательно чистить белые, идеально ровные зубы. Потом ополоснула лицо, слушая, как клокочет струйка воды, падающая в подставленное снизу ведро. Канализацией и водопроводом кров Ольги оснащён не был, поэтому воду ей приходилось носить из колодца системы журавль, находящегося через два дома, а помои выливать в дощаную уборную, притаившуюся в дальнем углу огорода.

Построенный по типовому советскому проекту барак состоял из двух довольно просторных, одинаковых по квадратуре комнат, разделённых фанерной стеной. Одна использовалась в качестве прихожей и кухни, кроме вешалки, трельяжа и умывальника в ней уместились древний холодильник «Бирюса», при включении которого межкомнатная перегородка начинала вибрировать, а стёкла в трухлявых оконных рамах дребезжали похлеще детских погремушек, кухонный стол, покрытый пёстрой, местами порезанной клеёнкой, узкий высокий шкаф, набитый различной утварью, чугунный газовый котёл, являющийся источником тепла, двухконфорочная плита, тоже газовая. Другая комната совмещала в себе функции спальни и зала.

Умывшись, Ольга проследовала туда, на ходу стягивая с себя свитер. Войдя, небрежно бросила его на стоявшее рядом с дверным проёмом кресло, и села на разложенный, чуть продавленный диван, колыхнув тяжёлыми налитыми грудями с шоколадными, чуть загнутыми вверх пятаками сосков. Стянула гамаши, затем узкие чёрные стринги с крошечными бантиками по бокам, оставшись нагой, внимательно осмотрела лобок — вокруг бордовой расщелины разметались коротенькие побеги тёмных волос. «Надо будет побрить», — подумала Ольга и легла, укрывшись байковым одеялом.

Сон не шёл; перед закрытыми глазами сплетались хаотические лабиринты из фосфоресцирующих линий, они двигались, резко меняли формы, распадались и воссоединялись вновь, мелькая и кружась абсурдным калейдоскопом. Ольга открыла глаза: столбик света наискось разрезал матовое полотно потолка, она лениво встала, прошла к окну и плотнее задернула цветастую штору, подумав мимоходом: «Телевизор, что ли, включить?» Бросила взгляд на небольшой «Самсунг», притихший в нише старого, как и вся мебель в доме, серванта. Её рука, потянувшаяся было к кнопке пуска, вдруг самопроизвольно изменила направление и взяла фотографию, стоявшую на телевизоре. В мутном сумраке комнаты проглядывала только ребристая, покрытая дешёвой облезающей позолотой рамка, из изображения с трудом различалась лишь какая-то белая клякса. Но Ольге и не требовалось видеть, что на фотографии, она и так знала… знала до малейшей черточки, до самого незначительного мазка. Её пальцы нежно, едва касаясь, ласкали скользкую гладь фотобумаги точно в том месте, где запечатлевалось худое, с глубокими кратерами угрей на впалых щеках лицо молодого парня. Вот они прошлись по строгим, плотно сжатым губам, по тонкой линии чёрных усов над ними, перебрались на кривой, не единожды ло манный нос, остановились на нём и потёрли, словно выправляя, погладили густую темную чёлку, спадающую на жёсткие, неопределённой палитры глаза. «Валера, Валера, — прошептала Ольга, глотая спонтанно набежавшие слёзы, — что искал ты, то и нашёл. То и нашёл». В руках у неё был их свадебный снимок, а белеющая на нём в темноте клякса являла собою не что иное как фату невесты, воздушно обрамляющую её счастливое лицо.

Ей вспомнилась свадьба, вспомнилась так ясно, как подробная отчётливая голограмма. Пронизанная грозой июньская ночь накануне, бесконечные взрывы грома, сухие и гулкие, как щелчки могучего хлыста; звон ливня, извергающегося нещадным водопадом с неба, ярко расписанного огненной иллюминацией молний, плавящих размокшую тьму; ветер, взбешенно мечущий шматы влаги по униженному стихией пространству. Электричество отключилось, а свечей в доме не нашлось, и свадебное одеяние им с матерью пришлось готовить при тусклом свете керосиновой лампы. Страх перед свадьбой сменился страхом, что это событие может сорваться из-за нагрянувшей непогоды.

— Ничего, не переживай, дочь, — говорила мать, угадав её мысли. — Всё нормально будет, это хорошо, что так сильно поливает, сейчас за ночь выплеснет всё, а завтра день будет ясный, это всё время так.

Она, слеповато прищурив глаза, прихватывала ниткой кружевную виньетку на рукаве её свадебного платья. Ольга нервно примеряла белые на высокой шпильке туфли, то облачая в них свои гуттаперчевые стопы, то извлекая их назад и внимательно рассматривая нет ли потёртостей на пальцах и пятках.

— А если… — она перевела взор со своих ног на сгорбившуюся над её свадебным нарядом мать и вдруг заорала. — Мама, бл*дь, ну ты что, совсем ослепла, что, бл*дь, не видишь ни хрена, ну ты что творишь-то, — голос Ольги начал колебаться, переходя с крика на плач.

Мать, испуганно вздёрнувшись, вогнала швейную иглу себе в палец, издав болезненный стон.

— Что, дочь? — воскликнула она растерянно. Ольга выхватила у неё платье.

— Смотри, бл*дь, — на белоснежном газе струился извилистый чёрный штрих, след копоти, мелкими кольцами вьющейся из стеклянного горнила керосинки, подставленной матерью слишком близко. — Видишь, бл*дь, — она вплотную поднесла платье к иссечённому морщинами материнскому лицу.

— Да что там, дочь, — недоумённо и навзрыд промолвила мать, всё ещё не понимавшая причину дочерней истерики.

— Да ты разуй зенки свои, х*ли ты их щуришь как крот, — взревела Ольга, потрясая платьем, её затянутые пеленой слёз глаза прожигали мать лучами ярости, а белая материя в её руках волновалась как бушующее молочное море, от этого сама она походила на взбесившееся привидение.

— Что с тобой, дочка, — мать заплакала, начиная приходить в ужас. Ольга швырнула в неё платье, и оно, спланировав на седую голову, накрыло её взлохмаченной паранджой.

— Е*аная слепая коряга, — Ольга села на пол и разрыдалась, прижав голову к коленям.

— Ой, господи, ой, господи, — запричитала мать — она обнаружила наконец отпечаток гари на платье и ударилась в панику. — Ой, дура я старая, ой, дура я старая, чего теперь делать-то, что делать-то.

— Ты тварь, — вставила, всхлипывая, Ольга.

— Я отстираю, дочур, я сейчас отстираю, водицы сейчас вскипячу, утюжком пройдусь, момент подсохнет.

— Какой х*й стирать, — взревела Ольга, вскочив с пола, хочешь, чтобы оно всё серое стало, и я к жениху вышла в наряде цвета золы? Вот уж Валера-то ох*еет! — она прервала плач и вдруг засмеялась. — Да все ох*еют, запала для сплетней лет на сто хватит, матери дочерям эту байку будут передавать, а те своим детям. Вот, была тут у нас одна принцесса гламура, замуж в сером платье выходила, такое платье и для похорон-то скорбное, а она в нём — замуж.

— Ой, дочка, и что же теперь, — мать схватилась за сердце, слёзы скатывались у неё из глаз и блуждали в закоулках морщин.

— Отбеливатель надо, — сказала Ольга жёстко, но уже спокойней, гнев её начал иссякать, уступая место рассудительности.

— Ну, конечно же, дочь, — мать ринулась искать отбеливатель, причём начала поиски с холодильника.

— Совсем е*нулась, — Ольга закатила вверх глаза, — ты ещё на чердак залезь, может, там завалялся.

— Ты его на чердаке видела, да, дочь? — пролепетала в замешательстве мать.

— Да нет его у нас в доме, мам, нет, успокойся уже, — устало ответила Ольга и опустилась в кресло.

Но мать не собиралась успокаиваться — пожилая доярка выдавала замуж свою единственную дочь. Забыв даже галоши надеть, не то чтобы что-нибудь накинуть поверх домашнего ситцевого халата, она вывалилась в разрываемую грозой ночь.

— Куда тебя понесло? — только и успела выкрикнуть Ольга.

Борясь с водяной стеной, вдавливая в раз мытый грунт покорёженные полиартритом ноги, поскальзываясь и цепляясь за изгороди, мать пробиралась к соседке. Она не обращала внимание ни на дождь, плотный и дерзкий, настойчивый, словно проникающий через кожу, ни на молнии, распускающие пламенные корневища над её седой головой, ни на острую едкую боль в правом подреберье, вызываемую зачатками метастаз. Добравшись до места, колотила кулаками, а затем и коленями в закрытую на щеколду дверь, рискуя сорвать её с хлипких петель.

Соседка Степановна, вдовая пенсионерка, сначала приняла бешеные стуки в дверь собственной хаты за специфическую вариацию раскатов грома и лишь потом поняла, что к ней ломятся. Она в страхе забилась под кровать и начала громким шёпотом читать «Отче наш», сильно шепелявя в процессе, так как её вставная челюсть осталась на столе, в стакане с водой.

— Степановна, Степановна, — стала проряжать удары в дверь возгласами мать.

А дождь всё напирал и свирепствовал, распоясывался, как пьяный буян, и создавалось впечатление, что тучи целиком, не рассредоточиваясь по каплям, плюхаются на деревню, разбегаясь потом несметными бурлящими ручьями по проулкам и огородам.

Степановна всё же распознала в канонаде стихии голос своей соседки, сменив молитву на матерок, она выбралась из-под кровати и впустила её в дом.

— Марусь, ты фто, в дофдь да средь нофи, перепугала меня, ой, вымокла-то ты как, — всполошено замямлила она.

— У тебя отбеливатель есть? — прервала её сумбурный лепет мать.

— Отбеливатель? — переспросила Степановна, удивлённо разглядывая соседку.

Ситцевый халат так пропитался влагой, что просто влип в каждую складку её дряблого тела, плотно обтянув его, будто вторая, дополнительная кожа. Мокрые седые волосы растеклись по щекам и шее как пролитая краска серебрянка, они зловеще поблескивали в ущербном свечении воскового огарка.

— Да, да, отбеливатель, — с мольбой повторила мать.

— Ну… есть у меня, — сказала Степановна — Я скатерть недавно отбеливала, израсходовала не весь… А что он тебе понадобился ночью-то?

— Да ведь Ольга-то у меня завтра замуж выходит за Валерку Кудрявцева, а я, дура старая, платье её подвенечное нечаянно замарала… ну, давай скорее отбеливатель-то.

— Да я знаю, что она замуф выходит, — улыбнулась Степановна, — сейфас, погоди.

Недолго порывшись в комоде, она нашла заветный пузырёк и подала его матери.

— Ой, спасибо, Степановна, уж не знаю, как и благодарить, на свадьбу приходи, в столовой завтра.

— Да ты уф приглафала, Марусь, конефно, приду, — сказала Степановна, довольная тем, что смогла помочь.

Мать рванула домой, оставив после себя глыбу грязи на плетёном половике в сенях у Степановны.

— Всё поправим, дочь, всё поправим, — на ходу приговаривала она, не замечая лютого деспотизма влаги, готовой размыть и растворить в себе всё.

На радостях забыв, что, передвигаясь по скользкой, терзаемой дождем улице, следует придерживаться за что-либо, мать упала, шмякнулась с глухим всплеском в глубокую лужу, образовавшуюся в колдобине, оставленной колесом трактора. Приподнимаясь и снова падая, неуклюже, подобно оказавшейся на льду корове, она выбралась из невидимой, но лишь осязаемой во тьме воды. Её рука мёртвой хваткой сжимала отбеливатель.



— Е* твою мать, — впечатлённо протянула Ольга, когда мать возникла в дверном проёме.

Жиденькая чёрная слякоть, свисая сопливящейся бахромой, покрывала её с головы до пят, бесчисленные тягучие потёки грязи скатывались со лба напрямик через редкие клочковатые брови и взбешённо сияющие, не делающие даже попытки прищуриться для защиты глаза; прослоённый размоченной землёй халат походил на телогрейку.

— Вот, дочь, раздобыла у Степановны, — мать как спортивный трофей подняла над головой пузырёк с отбеливателем.

— Ага, и чернозёму для рассады раздобыла, — снисходительно сказала Ольга, забирая у матери спасительный химреагент.

— Какого чернозёму? — недоуменно спросила мать.

— Под ноги посмотри, — коротко бросила Ольга, принимаясь очищать платье.

— Ой-ой-ой, — с виноватым торжеством произнесла мать, последовав совету Ольги. — Ну и приволокла же я грязюки, пуд — не меньше, да какой там пуд — центнер, — она изумлённо осматривала напоминающий пашню пол. — Я сейчас всё уберу, — с нервным смешком произнесла мать.

— Да уж, будь добра, — ехидно изрекла Ольга, — да и сама вымойся, воды согрей, а то страх глядеть, ползком что ли ты перемещалась по деревне, свиньи так не гваздаются, как ты умудрилась уделаться.

Мать промолчала. Ольга не знала, что высказанная ею наобум гипотеза о перемещении матери по деревне ползком была недалека от реальности.

— Оля, я люблю тебя, Оля, я люблю тебя, — послышались с улицы хрипловатые, залихватски сдобренные алкоголем возгласы.

— Подошли, подошли, — взволнованно и нетерпеливо забормотала наряженная в бархатистое, чуть потёртое тёмно-синее платье Людка. Красная лента с серебристой надписью «Свидетель» опоясывала её пухлую тушку наискось, от правого плеча к левой ягодице. И без того бешено колотящееся сердце Ольги теперь готово было выскочить через горло, она стояла перед зеркалом и дрожащей от волнения рукой подводила тени под испуганно бегающими глазами, замаранное и с муками очищенное накануне свадебное платье уже было на ней.

— Дай-ка я, — Людка забрала у Ольги косметический карандаш, — а то сейчас разрисуешься как вампир, жених убежит со страху.

— Не убежит, — сказала Ольга, умудрившись смешать в голосе и твёрдость, и неуверенность одновременно.

— Да, конечно же, не убежит, куда он на хрен от тебя денется, влюблён как… — Людка ненадолго задумалась, — влюблён как лебёдушка.

— Нашла лебёдушку, — хмыкнула Ольга, но улыбнулась, ей понравилось Людкино сравнение. «Лебёдушка», — прокрутила она в голове и заулыбалась ещё шире.

— Глаза прикрой, расщерилась она, — по-доброму ухмыляясь, сказала Людка. — Намалевала тут, зае*ёшься исправлять.

— Оля, я люблю тебя, — продолжало нестись из-за стен дома с нарастающими силой и хрипотцой.

Мать то и дело по-шпионски отодвигала край занавески, бросала на улицу мгновение длящийся взгляд и тут же обратно задергивала штору.

— Народу-то, народу-то привалило, демонстрация, ярмарка, — суетливо бормотала она, оборачиваясь к Ольге с Людкой и тут же отворачиваясь обратно, чтобы вновь взглянуть на происходящее на улице.

Сбросившее с себя за ночь грузный балласт осадков июньское небо щеголевато форсило нежной, чуть затянутой лёгкой поволокой облаков синевой. Утреннее солнце щедро рассыпало пригоршни оранжевых тёплых лучей в очищенном грозой воздухе.

Густые капли дождевой воды, бриллиантово искрясь, покрывали тёмную зелень кустов и деревьев. Прибывшая с женихом к дому невесты кучка народа даже с изрядной натяжкой не могла именоваться толпой, не говоря уже об её отождествлениях с ярмаркой или демонстрацией, коими ощутил её взбаламученный, воспринимающий всё через призму близорукости мозг матери. Одетый в новёхонький, чёрный, до смеху дешёвый костюм.

Валерка стоял в центре разношёрстной цепочки людей, численностью десятка полтора, выстроившихся в безалаберную очередь у забора дома невесты. Галстук-селёдку он небрежно намотал на кисть левой руки, поскольку не нашлось специалиста повязать ему его поверх кремовой, тщательно выглаженной рубахи. Растревоженные недавним бритьём гроздья прыщей светились как раздуваемые угли на его хмельной радостной физиономии. С утра он успел и постричься, как обычно, под полубокс. Валерку обнимал здоровенный рыжеволосый детина в голубых, с широкими белыми лампасами трико и красной футболке с надписью СССР на груди и цифрой три во всю спину, лента свидетеля болталась у него на плече точно оборвавшаяся лямка от торбы. Это был Борька. Тогда ещё не муж Людки, а ещё только парень. Пьяный в дым он мычал что-то невнятное низким прерывистым басом, а слюни мутно пенились на его толстых как малярные валики губах. Мамаша Валерки, грядущая Ольгина свекровь, уже тогда не перевариваемая ею, рьяно отчитывала своего сожителя, щуплого замухрышку Ивана, перебравшего, на её взгляд, с горячительным раньше приличествующего срока.

— С утра нажрался, пескарь костлявый, ещё свадьба не началась, а он уже до усёру нае*енился, паскуда, — истошно орала она, затмевая своим колоратурным сопрано Валеркин клич влюблённого. Её массивная нижняя челюсть вгрызалась в тёплый июньский воздух подобно ковшу экскаватора. Сожитель же, удосужившийся накушаться и впрямь прилично, всеми силами пытался придать своей глуповатой роже виноватое выражение, но получалось у него это без особого успеха, поскольку изобилующие в нём пары бахуса упорно растягивали в счастливой и глупой улыбке его беззубый рот.

— Ну что же она не выходит, ну что же она не выходит, — нетерпеливо щебетала младшая сестра Валерки, двенадцатилетняя Светка. Из всех присутствующих её наиболее интриговало появление невесты. — Она и так-то красивая-прекрасивая, а в свадебном платье, наверно, вообще, — Светка закатывала шустрые глазки под выпуклый лобик, а её щедро посыпанная шоколадным конфетти веснушек мордашка расточала мечтательность.

Главным же объектом внимания основной части участников торжественной церемонии являлась отнюдь не невеста, готовая вот-вот выпорхнуть белой голубкой из-за трухлявой двери, а трёхлитровая банка с самогоном из свекольной патоки, ходящая по рукам совместно с гранёным стаканом и тарелкой, наполненной нарезанными продолговатыми ломтями солёными огурцами.

— Наливай полней, что, краёв не видишь, — порой раздавался хмельной возглас, а затем слышалось довольное покрякивание и хруст поглощаемого огурца.

Кроме повышенного интереса к самогону разноликий люд объединяла ещё одна деталь — деталь гардероба, а именно — обувь. Все без исключения были обуты в резиновые галоши самых разных цветов и фасонов: Валерка — в глубокие чёрные, новёхонькие, отражающие небо с плывущими по нему облаками на своей каучуковой поверхности, Светка — в маленькие зелёные, напоминающие двух чумазых лягушат, Борька — в старые низкие, стянутые им ранним утром с зимних валенок. Мера вынужденная — гроза превратила почву в топь. Ольга без колебаний надела свадебные туфли.

— Дочь, может, всё-таки… — робко начала мать.

— Пусть несёт на руках, — резко оборвала Ольга.

— Конечно, понесёт на руках, ещё бы, — категорично поддержала Людка.

— Не уронил бы дочь, боюсь, уронит, развезло там, да и выпил он уже, наверно, — жалостливо произнесла мать.

— Я ему уроню, — сказала Ольга с кокетливой угрозой и вновь встала перед зеркалом, теперь в туфлях.

— Не уронит, — уверенно заявила Людка, — ручищи у него — как стальные клешни, как плоскогубцы.

— Ну сказанёт же! — Ольга выразительно посмотрела на Людку, перестав на секунду любоваться собой в зеркале.

Валерка ворвался напористым буйным вихрем, с удалью и безбашенностью, свойственными его гипертрофированно дерзкой натуре. Устав громогласно изрекать словеса любви, вхолостую, как ему показалось, сотрясая атмосферу, он перешёл к прямому энергичному действию. Не без усилий избавившись от цепких объятий Борьки, опиравшегося на него как на костыль, Валерка двинулся на штурм жилища возлюбленной, слишком долго не реагирующей на незамысловатую, но искреннюю серенаду, исполняемую им для неё. Ольга опомниться не успела, как оказалась охваченной двумя мускулистыми обручами и крепко прижатой к твёрдой, словно гранитная плита, груди Валерки.

— Ну что же ты не выходишь, сладкая моя девочка, что ты, издеваешься надо мной? Если ты бы знала, как я соскучился по тебе, ненаглядная моя, — балаболил Валерка прерывисто и страстно, обдавая лицо Ольги горячим и резким благоуханием свежеупотреблённого самогона.

Она хотела что-то сказать, но жёсткие губы Валерки впаялись в её уста липким настойчивым поцелуем.

— Горько, — грустно и неуверенно произнесла мать, но тут же умолкла.

— Ни фига себе — любовь, — ошеломлённо качала головой Людка,

— Валера, передохни, тебе ещё целый день это делать.

— Долбоё*, — нежно сказала Ольга, когда Валерка наконец-то выпустил её и снова поставил на пол.

— Ещё какой, — браво согласился он, пытаясь восстановить сбитое долгим поцелуем дыхание, но это ему плохо удавалось — лицезрение красавицы невесты, своей невесты, шаговая доступность её дико возбуждали Валерку, отчего сухой торс его широко вздувался и сжимался, подобно сапогу на самоваре. Влечение исходило от Валерки столь явно и откровенно, что даже на хомячковых щеках видавшей виды Людки наметился стыдливый румянец.

— Чего там на улице, подсыхает? — спросила Ольга, чувствующая себя как-то туманно.

Валерка молчал, только продолжал пялиться на неё пылким взором.

— Н-да, — озадаченно сказала Людка, — здесь всё серьёзно.

— Слякотно там, дочь, я же выходила, — вмешалась мать, хотя вопрос Ольги был обращён не к ней, а к Валерке.

— Будешь на руках меня сегодня носить, — сказала Ольга с интонацией — не обессудь, но деваться некуда.

— Всю жизнь буду, — пламенно выдохнул обретший вдруг дар речи Валерка.

Ох, и натерпелась же Ольга страха, пока Валерка с ней на руках, маневрируя между сверкающими на солнце лужами, порою уходя в юз, но всё же не падая, пыхтя, обильно потея, зачерпывая галошами грязноватую воду, преодолевал мочежину, пробираясь к магазину, у которого, на крохотном защебенённом клочке, томился в ожидании свадебный кортеж, состоящий из синего в бурых проплешинах ржавчины старого автобуса «Курганец» и белой копейки, намытой до блеска. Автобус принадлежал колхозу, в то время ещё живущему, копейка, исполняющая функции лимузина, — дальнему родственнику Валерки, пожилому заикающемуся усачу.

— Са-са-са-садитесь, — усач учтиво открыл перед женихом и невестой заднюю дверь, ему не хватало разве что расписной ливреи швейцара.

Они уселись, с ними утрамбовалась колобушка Людка, усугубив тесноту.

— Я с вами, я же свидетельница, — бодренько говорила она, оттирая Валерку мясистым задком и буквально заталкивая его на колени к Ольге.

— Пиз*ец какой-то, — нервно сказала Ольга.

— Осторожней кормой своей, — буркнул Валерка на Людку.

— Ладно, ладно, не ворчите, — примирительно сказала Людка.

Борька не сумел добраться без происшествий до места расположения транспортных средств. Оставшись без опоры в лице Валерки, он попытался найти оную в самой ближней к себе человеческой особи, а ею некстати оказалась взбалмошная Валеркина мамаша, как раз поглощённая распи*доном сожителя. Объект не самый подходящий, чтобы виснуть на нём как на заборе. Она приняла Борькино желание остаться вертикальным за его желание относительно её целомудренной особы.

— Ишь ты, чего удумал, мерин, бля*ь, златогривый, вздумал ручонки распускать, говновод ё*аный (почему говновод и что означает это определение — не знал никто, включая её саму), — орала она, толкнув в грязь Борьку, предварительно окарябав ему лицо.

Грязный как свин, с харей, декорированной макияжем из царапин, отдалённо напоминающем боевой раскрас ацтека, Борька окончательно стал не пригоден для исполнения функции свидетеля. Пришлось наспех искать ему замену. Желающего возложить на себя данную миссию никак не находилось. Мамаша Валерки хаотически металась от одного мужичонки к другому, потряхивая перед их пьяненькими озадаченными мордами изъятой у Борьки лентой свидетеля и настаивала принять этот алый атрибут, приводя самые разные доводы.

— Федюнь, давай одевай, Федюнь, — умасливала она обрюзгшего, с мясистым фиолетовым носом мужика. После того как Федюня отрицательно качал головой, перетирая при этом дёснами фрагмент солёного огурца, она от нежного увещевания резко переходила к истерическим воплям. — Ты что, иуда, забыл? Забыл, сколько раз я тебя похмеляла, когда ты приползал ко мне как трясущаяся муха, выл — налей, кума, спаси, не дай помереть?

Когда и это не приводило к результату, она переходила к следующему мужику и пыталась уже его запрячь в упряжь свидетеля, используя тот же самый тактический приём — деликатный уговор с контрастным переходом на отборную брань. Она обошла всех — и несовершеннолетнего, но уже спившегося отрока по прозвищу Муля, который был согласен, но не имел паспорта, и даже задержала взгляд на деревенском дурачке Славе-Кутье, невозмутимо наматывающем на кулак жёлтую, неправдоподобно длинную соплю, казалось, до бесконечности способную тянуться из его мохнатой ноздри. Не согласился никто. Ей не осталось иного выбора, как волевым решением делегировать на свидетельскую повинность собственного сожителя.

— Обряжайся, упырь, — сказала она, набросив ленту на плечо Ивана так, что у того и мысли не возникло для отказа. Он вольготно уселся на переднее сидение, и кортеж тронулся.

Густо покрывающие старое асфальтовое полотно ямки и выбоины были до краёв наполнены дождевой водой, играющей серебристыми бликами под яркими снопами лучей смеющегося солнца. Усач старательно объезжал их, но время от времени всё же втюхивался колесом в какую-нибудь, и тогда раздавался глухой, сопровождающийся противным скрежетом стук, а на стёкла взметались, расплющиваясь серыми кляксами, брызги воды.

— Осторожней, *ля, — восклицал Валерка после каждого такого момента.

— Я-я-я как-как, хуль-хуль, тут всё в-в ямах, — заикался усач, даже вспотевший от чрезмерной сосредоточенности.

— Не е*ёт, — орал ему прямо в ухо Валерка, отчего тот вздрагивал и ловил лысым скатом очередную яму.

— Так и до ЗАГСа можно не доехать, — нервно сказала Ольга. На что Людка почему-то глупо расхохоталась.

— Хрустит как яичная скорлупа, — важно изложил Иван, не оборачиваясь к ним.

Усач резко остановил машину посреди дороги, и ехавший следом автобус чуть не врезался в неё, едва успев затормозить. Сидевшая впереди мамаша Валерки эффектно хлобыстнулась на ведущие в салон ступеньки, к счастью, мягкие от налипшей на них грязи, оставленной десятками ног.

— Вы-вы-вы-вылазь, с-с-сука, — выговорил усач Ивану, злобно оскаливаясь.

— Зачем? — простодушно спросил Иван.

— Скар-скар-скарлупа, с-с-сам ты скар-скар-скарлупа и-и за-зазалупа, — усач вскипал неспешно, как электрический чайник.

Ольга сдержанно прыснула, Валерка же совместно с Людкой разгоготались вовсю, от их широкоамплитудных конвульсий в машине стало ещё тесней.

— Сам ты залупа, — гордо сказал Иван, по-орлиному выпятив впалую грудь.

Набравший соответствующий градус усач наложил на глуповатое лицо Ивана свою крупную мозолистую пятерню и стал выдавливать его голову в открытую стекольную фрамугу, что в дверке автомобиля. Иван беспомощно хватался хилыми ручонками за жилистую руку усача, пытаясь сбросить её, но ничего не получалось: голова его уже находилась снаружи, он попытался укусить ненавистную ладонь, забыв от страха об отсутствии зубов в своей ротовой полости, получилось только активное шамкающее лобзание, ещё сильнее раззадорившее усача. Тот продолжил давить с удвоенной мощью. Плохо бы пришлось Ивану, если бы не Валерка, прекративший конфликт ударом кулака по уху усача, прервав смех на время этого жеста. Усач отпустил Ивана и схватился за ушибленное ухо.

— За-за-за что? — смешивая заикание со всхлипами, промямлил он.

— Чтобы было до *уя, — сказал сквозь смех Валерка. — Езжай давай, я ж женюсь сегодня, — выдохнул он с радостной экспрессией.

Без рукоприкладства не обошлось и в автобусе — досталось тоже шоферу, досталось от Валеркиной прародительницы и посерьёзней, чем усачу от Валерки. Поднявшись после падения, неуклюже, под безалаберную болтовню пьяного коллектива, заполняющего салон, она тут же вцепилась в жиденькие волосы водителя, раскатисто пукнувшего от неожиданности и внезапной боли. Как ни странно, но не засмеялся никто, гам утих, и гости с молчаливым любопытством стали лицезреть экзекуцию шофера.

— Пердишь, хорёк, — растянуто провыла мамаша Валерки.

— Отпусти, бля*ь, — визжал ошарашенный водитель.

— Ты зачем же, подлец, меня с сидения на пол опрокинул, он же, бл*дь, грязный, грязный он, — визжала мамаша Валерки и ещё энергичней трепала слипшиеся патлы.

— Уберите, уберите её, — беспомощно орал водитель.

Ни у кого и мысли не возникло для физического вмешательства, с таким же успехом можно было орать среди раскалённых, пышущих золотистым зноем барханов Сахары или среди скалящихся белых льдин любого из земных полюсов. Мамаша Валерки отпустила шофёра сама, правда, лишь после того, как обнаружила в руке кровавый с проседью вихор. Далеко не каждая туристическая поездка обогащается такой плотностью событий, каковой оказался насыщен восемнадцатикилометровый путь брачующихся и их гостей к районному центру, где на первом этаже свеже-побеленного в розовое двухэтажного здания администрации, в самом конце тёмной узкой кишки коридора, за пухлообитой дерматином дверью располагалась комната, где производились учёт и регистрация браков, а также смертей.

Со злобой и завистью Ольга смотрела на белую, щедро опоясанную серпантином ярких атласных лент «Волгу», драгоценным камнем сияющую в пёстрой оправе из таких же нарядных девяток, восьмёрок и шестёрок. Зажиточный кортеж ожидал своих новобрачных, нависая бамперами над клумбами с юными георгинами. Очередь расписываться Ольги с Валеркой шла следом.

«Вот, какой должна быть свадьба, вот, какой, — клокоча обидой, думала Ольга. — Много красивых машин, много прилично одетых ухоженных людей. А у нас… — Ольга презрительно смотрела на шатающийся ручеёк сельчан, вытекавший из автобуса. — Сброд, алкашня». Она ощущала каждой клеткой жжение от высокомерных взглядов гостей той цивильной свадьбы. Копейка, гнилой автобус и пьянь. Прикольно.

Под возгласы «Горько!» вышли окольцованные перед ними жених с невестой. Настроение Ольги резко улучшилось. Та невеста оказалась низкорослым худющим обмылком, а прыщи на её заострённой крысиной мордочке не смогли замаскировать ни вуаль, ни пудра. Да и жених так себе — толстозадый и с пеликаньим подзобком, хотя и в отличном белом костюме.

— Чмырь какой-то — ухмыляясь, дал оценку жениху Валерка. И Ольга мысленно с ним согласилась.

Пара целовалась долго и с удовольствием, прилежно отвечая на каждое горькое восклицание.

— Скоро ли они съе*утся, — недовольно буркнул трезвеющий Валерка. — Нам уж пора расписываться.

— Садились бы уже в свою баржу да уё*ывали, — поддержала его Людка.

Но предшественники не спешили освобождать «лыжню», прошло чуть ли не полчаса, прежде чем они погрузились в опоясанный тряпочными гельминтами транспорт и укатили с противным повизгиванием клаксонов.

Процесс регистрации брака оказался по времени куда короче, чем его ожидание.

— Ольга и Валерий, объявляю вас мужем и женой, — с лёгкой гнусавостью, но торжественно озвучила женщина неопределённого возраста, произнеся перед этим такую же стандартную преамбулу. — Можете обменяться кольцами.

Людка услужливо поднесла открытую коробку с обручальными кольцами из турецкого золота, триста восемьдесят пятой пробы. Руки Валерки дрожали, и он не без проблем справился с необходимой задачей, едва не вывихнув Ольге палец. Она, в свою очередь, весьма уверенно нацепила полагавшееся ему кольцо. Из ЗАГСа всей ватагой покатили в Дом быта, где существовало фотоателье, и там долго фотографировались в самых разных сочетаниях, что сильно утомило Ольгу. Потом, по местной традиции всех молодожёнов, возложили цветы у памятника Марии Аникиной — женщины, у которой в ВОВ девять из девяти рождённых ею сыновей умерли за Отчизну, а также Польшу и Восточную Пруссию. Серая, густо заляпанная птичьим помётом скульптура молчаливо напутствовала их скорбящим взором единственного каменного глаза, второй валялся внизу у подножия, совмещённый в угловатый обломок с частью лба и виском.

Обратно в Ольгино из райцентра прибыли далеко не все из тех, кто утром в него убыл. Несколько человек где-то затерялось, хотя их отсутствие никак не отразилось на гульбе, развернувшейся потом в колхозной столовой.

День разошёлся, солнце пылало бесформенным слепящим пятном в броской синеве безоблачного июньского неба, тополя щедро выплёвывали вьющиеся вихри мохнатого пуха, плотно покрывающего узорчатой белой шалью дома, сараи, подсыхающую уличную грязь, быстро мелеющие лужи. Ольга с Валеркой восседали во главе огромного стола, сооружённого из восьми маленьких столиков и покрытого клеёнками, совершенно различными по расцветке. На первое подавались щи из баранины, на квашеной капусте, вторым блюдом выступали шницели-полуфабрикаты, состоящие скорее из хлеба, чем из мяса, к ним предлагалось два вида гарнира: картофельное пюре и сильно переваренные по недосмотру макароны-рожки. Чтобы втиснуть ложку в десертное яство — салат оливье, празднующие прилагали немалые усилия, так как данный шедевр кулинарии был богато сдобрен домашней крестьянской сметаной, вязкой, словно смола. Из напитков одиноко главенствовал самогон. Разлитый по стеклянным графинам, а также по большим бутылкам с красивыми этикетками из-под какого-то заграничного пойла, слегка подкрашенный растворимым кофе, от того внешне уподобляющийся коньяку, он пылал янтарным огнём среди тарелок, чашек и кружек. И иссякал, иссякал, иссякал, проваливаясь в захапистые лужёные глотки. Старые, в бессчётных дырах отрезы тюля, занавешивающие открытые окна, не лучшим образом ограждали помещение от насекомых, поэтому над столом носились эскадрильи мух, разбавляя глухим басовитым жужжанием пьяную болтовню и звон посуды.

— Ну, горько что ли, — тихо и как-то смущаясь, вымолвила мать Ольги.

Странно, но в безалаберном гаме она оказалась услышанной и немедленно поддержанной.

— Горько, горько, горько, — вразнобой забормотали набитые снедью рты.

Ольга повернула к Валерке лицо, готовая ощутить губами горячее скользящее прикосновение. Ей пришлось дождаться, пока любимый опустошит шершавый зеленоватый фужер с золотистым кантиком по краю.

— Не торопился бы напарываться, — строго шепнула она.

— Ласточка моя, — с выдохом произнёс Валерка тривиальную, но каждый раз заставляющую Ольгу млеть фразу.

Он уверенно наложил свои губы на её, принялся языком водить по плотно сжатым зубам, пытаясь отворить их. «Вот, *ля, кретинище», — думала Ольга во время этого поцелуя, длящегося, казалось, вечно.

— За здоровье молодых, — воскликнула новоиспечённая свекровь, почему-то сопровождая призыв выпить громкими хлопками в ладоши.

— Да, да, за здоровье, за молодых, — поддакнуло сборище и дружно ухнуло ещё по стакану.

Не понимающий сытости дурачок Слава-Кутья успевал съедать тарелку щей в коротких прогалах между тостами. Не сразу обратили внимание, как он сначала схватился за горло, потом дважды сильно ударил лбом по столу, перевернув стакан и тарелку, а затем свалился на пол и принялся по нему кататься, пытаясь засунуть руку себе в рот. В морг его так и привезли, с клешнёй во рту и открытыми, выпученными и оттого ужасающе большими, размером с бильярдные шары, глазами. «Подавился мясом», — гласило полученное в последствии заключение судмедэксперта. До прибытия милиции и скорой гулянка продолжилась под приглушённое завывание матери трупа, сидящей рядом с ним на полу. Мать Ольги и ещё несколько женщин безуспешно пытались утешить её. Остальные под гнётом хмеля особого участия не проявляли.

Нежная вечерняя прохлада опустилась на село, солнце неторопливо катилось за расплывающийся в земных испарениях горизонт, в воздухе распевался писклявый хор комаров, пахло набравшей цвет сиренью и речной мятой. Пьяные гости, пошатываясь, разбредались по хатам, кто группами по два-три человека, кто в одиночку. После составления милицейского протокола Ольга под руку привела домой ставшего ей мужем и по этому случаю упившегося Валерку. Не употребившая ни одной рюмки и вынужденная воспринимать происходящее без алкогольной анестезии, она готова была разораться, расплакаться, покрыть благим матом всех и вся, стирая связки в кровянистую пыль. Швырнув супруга на кровать, точно куль с мослами, Ольга в молчаливой истерике начала стягивать с себя ставшее не нужным платье, но оно, как на зло, не поддавалось — руки путались в цепких кружевах, и тогда она просто разорвала его, грубо расчленила на большие лоскутья.

«Вот я и замужем, — горько подумала она, присев рядом с похрапывающем и пускающим в подушку пенящиеся слюни Валеркой. — Замечательное начало семейной жизни — на свадьбе покойник, муж в говно, интересно, что дальше…» А дальше — пошло-поехало.

* * *

Так, с грустью предаваясь воспоминаниям о событии семилетней давности, событии, для женщины наиважнейшем, определяющем, куда повернётся её жизненный вектор — к счастью или наоборот, Ольга уснула, не различив ту грань, после которой воспоминания перетекли в сны.

Вот она идёт по ночной деревне, ничего не видно — ни улицы, ни изгородей, ни деревьев, ни силуэтов домов, лишь чёрная бездна вместо неба и кругом только тьма, но она безошибочно находит свой дом, заходит в него, отчётливо услыхав знакомый скрип двери. Внутри тихо и вроде бы пусто, из передней комнаты вытекает тусклый плывун света, широко расползаясь по щелистым половицам. Она проходит туда. Трепещут чахлым пламенем две восковые свечи, над ними вьются тоненькие нити чёрного дыма.

Свечи тают и искривляются, воск медленно скатывается по малиновой боковине гроба, в углах которого они установлены. В гробу мать. Белый платок повязан вокруг жёлтого, с прозеленью, будто заплесневевшего лица. Вдруг мать потихоньку начинает шевелиться, её веки поднимаются, но за ними нет глаз, только две большие дыры зияют мрачными пустотами. Она протягивает вперёд застывшие руки, с усилием выпрямляя их. «Где моя Оленька, дайте мне Оленьку», — со зловещей мольбой произносит мать, и Ольга явственно чувствует её гнилостное дыхание. Слышится деликатный стук в дверь, Ольга спешит открыть, хотя щеколда и не опущена. Перед ней — три странных человека, очертания их размыты, но понятно, что это две женщины и мужчина. «Кто вы?» — удивлённо спрашивает Ольга. «Мы Липуновы из Ташкента», — дружно, в один голос отвечает троица. Она хочет ещё что-то спросить, но гости опережают её. «Нас вые*ли узбеки, наш дом сгорел и виноград проквашен, мы будем проживать у вас», — всё так же слаженно озвучивает тройка. «С *уя ли», — вертится на языке у Ольги, но она уже в кабине КамАЗа. На спальной полке, широко раздвинув мохнатые ноги возлегает голый кавказец, жирный и горбоносый. «Сосы, сосы, шлуха, лучше сосы», — бормочет чурбан. А его здоровенный, оплетённый кружевом из вен в мизинец толщиной член плавно, словно дирижабль, летает в пыль ном пространстве кабины, важно потряхивая тяжёлыми яйцами.

«Сам соси», — выкрикивает Ольга и тут же взмывает вверх, прямо сквозь крышу, приземляется на берегу деревенского пруда с протухшей водой. Прослоённая творожистой тиной вода напоминает яблочный кисель; полно противных, осклизлых лягушек. Они звонко горланят, надувая жабрами объёмные мутные пузыри.

Ольга чувствует тошноту. Раздаются ритмичные хлопки, каждый хлопок сопровождает сухой щелчок, будто бьётся деревяшка о деревяшку. «О, бедная моя голова, бедная моя голова», — разносится по округе страстный шёпот Людки. Ольга оборачивается и видит невысокую пальму. В реденькой шевелюре из листьев висит одинокий кокос, он трясётся и вот-вот свалится вниз. Прямо на деловито е*ущихся Людку с Валеркой. Людка стоит раком, упираясь лбом в шершавый ствол пальмы. Валерка, спустив брюки до щиколоток, мощно засаживает ей, нежно поглаживая ладонями её покрытую целлюлитом задницу. Он доволен и сосредоточен. С каждым Валеркиным толчком голова Людки сильно ударяется о пальму, а стебелёк, удерживающий кокос, всё больше и больше надрывается. «Суки, суки, е*аные гады», — в истерике кричит Ольга, она бросается на совокупляющихся в намерении разорвать их, задушить, растоптать. А муж и подруга, ни на мгновение не прерывая соития, синхронно оборачивают на неё свои лица и начинают громко смеяться. «У тебя никогда не будет деток, — произносят они поочерёдно ледяным тоном, на время реплики резко останавливая смех. — У тебя никогда не будет деток, у тебя никогда не будет деток, у тебя никогда не будет деток», — кричат уже вместе с Людкой и Валеркой лягушки, кричит ствол пальмы, кричат её листья, кричит кокос, кричат небеса. «Будут, будут, будут», — кричит в ответ Ольга и просыпается, вспотевшая и ошалевшая.

Солнечный свет, просачиваясь сквозь шторы, раскрашивал полумрак комнаты причудливым золотистым орнаментом. Странные геометрические ляпы густо распечатались на стенах, на потолке, на полу и на старой мебели, образовав тенистую сеть. «Если бы не тот ё*аный аборт», — подумала Ольга, стиснув зубы так, что они едва не раскрошились, её глаза наполнились слезами.

— Приснится же *уйня, — произнесла она вслух, на корню уничтожив зачавшийся было в душе росток трагичной сентиментальности.

Сипло заиграл полонез Огинского «пластмассовый кирпич» — так Ольга называла свою старенькую мотороллу. Откопав телефон из кучки сваленной на кресло одежды, она взглянула на дисплей. Четыре чёрных буквы на нём складывались в сочетание — Люда. «Какого *уя ей надо?» — подумала Ольга, но всё же нажала на соединение.

— Чего тебе? — спросила она сразу, игнорируя стандартное — алло. С минуту слушала в трубке фонетический коктейль из всхлипываний и мычаний. Слов, даже не членораздельных, Людка не изрекала. Ольга взбесилась. — Я что, бл*дь, миллионерша — хлюпанье твоё по часу выслушивать? Если у тебя денег на телефоне до кучи — плачься хоть неделями, только не мне, а найди чьи-нибудь другие уши, я уже зае*алась чуть ли не каждый день по полтиннику ложить.

— Я сейчас приду, — наконец разродилась Людка человеческой, а не коровьей фразой и отключилась.

— Нужна ты мне как зайцу стоп-сигнал, — сказала Ольга, небрежно бросив трубу обратно на кресло. Всё то же плачущее мычание Ольга услыхала ещё через приоткрытую форточку: возвестившая по телефону о своём скором прибытии Людка приближалась.

«Тебя мне тут не хватало», — огорчённо подумала Ольга. Ей не хотелось никакого общения. Но огорчение бесследно уступило место удивлению, как только она увидела подругу. «И как только она дорогу нашла?» — возник у неё в голове вопрос.

Глаз у Людки не было вообще, вместо них — две синевато-чёрных подушечки, соединённые между собой через переносицу такой же синевато-чёрной перемычкой. Подушечки пересекали узкие щёлки с закруглёнными, плотно сомкнутыми друг с другом краями. Из щёлок по всей их длине катили слёзы, катили чуть ли не с завихрениями, напоминая водопады в весенних оврагах. Прозрачные потоки, доходя до разбитых, опухших до выворота наизнанку губ, смешивались там с кровью и уже частой красной капелью падали с подбородка на голую грудь, болтавшуюся как строительный отвес в громадной рваной дыре на любимой кофточке Людки. Прежде чем Ольга успела что-либо произнести, Людка бросилась к ней, уткнулась искалеченным лицом в халат, который та едва успела накинуть, и разрыдалась так, что звуки, издаваемые ею прежде, показались Ольге безобидным треском сверчка.

— Что там у вас случилось, — спросила Ольга, одновременно подумав, что могла бы и не спрашивать. Всё весьма красочно отображал лик Людки. Пока Ольга предавалась воспоминаниям, а затем сновидениям, пусть и весьма своеобразным, Людка огребала, огребала по полной, находясь в этом пласте реальности.

Возвратившись утром домой — после ночной, не очень удачной в материальном отношении смены, она застала там следующее действо. Борька, по её наивным прогнозам, обречённый на тот час мучиться похмельем, находился в состоянии, когда данный злополучный синдром уже исцелён и исцелён весьма основательно. В чём ему помогла небольшая компания, собравшаяся у них дома. Кроме благоверного, присутствовали ещё три человеческих особи, если не считать таковой потерявшую от неоднократных мозговых кровоизлияний разум свекровь, сипло рычащую на своём топчане у дальней стены комнаты. Тон пьянке задавал вернувшийся из армии ещё весной, но ни на день с того счастливого для себя момента не перестающий калдырить Муля. Он сидел возле окна на табуретке, широко расставив ноги, в чёрных шерстяных носках с дырявыми пятками. На его правом бедре верхом, словно на деревянной лошадке, восседала сестра Валерки Светка, уже успевшая и напиться, и проблеваться, о чём свидетельствовали декорированные комками закуски пятна рвоты на её пёстрой водолазке, под которой вольно разгуливала шаловливая рука Мули. Васильковые глаза Светки смотрели в никуда, и ни малейшего намёка на какие-либо эмоции в них не присутствовало, будто у их обладательницы ампутировали мозг. Третьим гостем был прожжённый алкаш Гульдос, старейшина деревенской питейной ассамблеи. По возрасту он разменял пятый десяток, и никто даже из старожилов села не мог припомнить его хотя бы в относительно трезвом обличии.

Вряд ли Муля знал о существовании Юлия Цезаря, но всё же мог, подобно этому величественному историческому персонажу, осуществлять несколько дел одновременно, причём, мало совместимых друг с другом тематически. Так, по прибытии Людки он производил два совершенно разноплановых действия — эротического и интеллектуального характера. Параллельно с интенсивным ощупыванием прелестей Светки Муля вёл страстную дискуссию с Борькой на предмет военных действий.

— Я четырнадцать дней на чечено-ингушской, Боря, четырнадцать, — экспрессивно вещал он, вздымая к потолку свободную руку с торчащим как одинокий ковыль указательным пальцем. — Это страшно, Боря, это страшно, брат, ты даже не представляешь, как это страшно… крики, стрельба и куски мяса везде летают, — и его крысиное лицо принимало удивлённо-озадаченную мину.

— Четырнадцать дней, пацан, — усмехнулся Борька. — Да я в Афгане мертвечину ел и кровью запивал, вот так вот, смотри, — Борька длительно приложился к горлышку бутылки с этикеткой «Пшеничная», а оторвавшись, тут же горстями стал запихивать себе в ротовое отверстие крупные ломти сала, лежащие прямо на накрывающей стол клеёнке. Имитировав в обратной последовательности нюансы своих афганских перекусов, не бывавший за всю жизнь нигде дальше райцентра Борька вызвал этим жестом негативные эмоциональные волнения у Гульдоса, равнодушно покуривавшего до того, стиснув проморенными никотином ногтями мятый окурок.

— Тебе сколько годочков, Боря? — спросил он, исказив свои серые водянистые глаза хитрым прищуром.

— Тридцать, а чё, — борзо ответил Борька после недолгой паузы.

Расчехляющуюся у двери Людку собутыльники будто и не заметили.

— А то, Боря, что за такой пиздёж е*ало бьют, — процедил сквозь жёлтые развалины зубов Гульдос, не отрывая от Борьки сверлящего взгляда.

— Кому это ты ебало бить собрался, п*дрила ты мокрохвостый? — Борькины глаза налились кровью, а загривок вздыбился как у получившего укол бандерильей быка.

— П*дрилу, Боря, ты видишь каждый раз, когда смотришь в зеркало, — с натянутым спокойствием произнёс Гульдос.

— Не понял, — грозно вякнул действительно не понявший Борька, фраза Гульдоса для него была ничуть не проще формулы Клауса Лейбница.

— Перестаньте, парни, ну вы что разрамсились, — вмешался пребывающий в отличном расположении духа Муля, он вскарабкался на самый пик алкогольной эйфории.

Борька с Гульдосом его как не слышали, они уже стояли на ногах, готовые к схватке. Светка меж тем лениво убрала от себя костлявую конечность Мули и, поднявшись, неуверенно побрела к пластиковому ведру, предназначенному для справления Людкиной свекровью большой и малой нужд.

— Могла бы и на двор выйти, вроде пока ещё ходячая, — холодно сказала ей Людка, обувая домашние тапочки.

Санитарное состояние жилья её интересовало куда больше, чем надвигающаяся неотвратимо, как оргазм юного онаниста, драка. Светка как ни в чём не бывало приспустила ниже колен гамаши, совместно с беленькими трусишками, и брякнулась ягодицами на ведро, будто в кресло. Ведро качнулось взад-вперёд, но всё же не перевернулось.

— Ну давай, ссаньё мне тут разлей, — со злобным ехидством сказала Людка.

Светка ответила звучной трелью бьющейся о пластмассу мочи. Первым атаковал внешне более уравновешенный Гульдос: он, исключив из арсенала даже попытки кулачных ударов, ринулся на Валерку, обхватил его, точно масленичный столб, и опрокинул на пол с помощью неумелой, но всё же оказавшейся эффективной подножки. Два здоровых мужика громыхнулись так, что перед одиноко теперь сидящим Мулей подпрыгнул стол. Тот благоразумно счёл не вмешиваться в инцидент и, взяв ополовиненную бутылку с пойлом, поднялся и отошёл подальше, к ложу свекрови.

Противники стали кататься по комнате в самых непредсказуемых направлениях, они походили на сдвоенный паровой каток, оставленный машинистом без управления прямо на ходу. Поочередно посбивав табуретки, потный клубок из Борьки и Гульдоса прибыл к ногам Людки, вызвав у неё отчаянное восклицание:

— Гады, гады, ё*аные гады.

Будто одёрнутые её окриком, драчуны кардинально изменили направление и едва ли не с пробуксовкой помчались к срамному ведру с восседающей на нём королевой Светкой. Пусто, без выражения взглянув на надвигающуюся на неё лавину из пары сплетённых мужских тел, Светка со скрежетом отрыгнула и неожиданно севшим голоском затянула старинный русский романс «В лунном сиянии снег серебрится», но на слове «снег» была бесцеремонно сметена со своего трона и оказалась лежащей на полу, в затхлой луже из собственных испражнений. А пыхтящая кутерьма понеслась дальше, продолжая беспокоить встречающиеся на пути предметы. Так, утлый старинный шкаф чудом не рассыпался, когда в него ударилась ошалевшая субстанция из костей жира и мяса. Людка схватила из угла веник, похожий на оборванный петушиный хвост, подняла его над головой как саблю и ринулась на вяло усердствующую приподняться Светку.

— Ты что мне здесь натворила, ё*аная прошмандовка, убирай давай, мой пол, сука, мой пол, — вопила она, с высоченного замаха охаживая её по голым ляжкам.

Светка сжалась, подтянув к подбородку колени, приняв тем самым позу эмбриона, что ничуть не обезопасило её от свирепствующего в Людкиной руке колючего пучка. Муля мялся, в нерешительности глядя на избиение подружки: если разнимать Валерку с Гульдосом у него и мысли не зародилось, то выступить гарантом стабильности в бабском конфликте ему было, пожалуй, по плечу, а может — и не по плечу. Именно этот вопрос он подвергал подробному аналитическому исследованию, прикидывая свои шансы миротворца. Вроде и Светку жалко — немного, но всё же, слишком беспомощен её вид, с другой стороны — Людка, раскалённая в пылу садистского пожара, с свирепым пунцовым рылом и зенками на выкате. «Не иначе — очумевший Винни-Пух, — возникло у него сравнение, — чего доброго — и самому достанется».

Наблюдая множащиеся в геометрической прогрессии алые рубцы на Светкином теле, Муля всё же принял мужественное решение вступиться. Отхлебнув для храбрости из оказавшейся в единоличном его пользовании бутылки, он подкрался к Людке сзади и, улучив момент, когда она занесла орудие казни для очередного удара, ухватился за него обеими руками и вырвал, тут же отшвырнув в сторону. Людка по инерции ещё несколько раз рассекла пустоту, пока поняла, что веник отсутствует. Муля надеялся, что, изъяв жало у змеи, он поставил точку в истязании, но не тут-то было. Не проявив и намёка на интерес, куда это так скоропостижно мог телепортироваться веник, Людка взялась пинать Светку, причём с разбега, пусть и короткого, забавно семеня при старте кривыми ногами. Тапочки с неё слетели, и покрытые грибком ступни с глухими щелчками прикасались к искажённому в какой-то странной гримасе лицу Светки. Муле ничего не оставалось, как ухватить уже саму Людку и попытаться её утихомирить. Завязалась борьба: справиться с коренастой тяжёлой девахой худосочному да ещё подвыпившему пареньку было сложновато. Людка карябалась, лягалась, орала: «Ах, ты, ё*аный стручок», — и даже стремилась укусить Мулю за нос. Однако сенсации не произошло: хуё*ый, но всё же мужичок взял верх над бабёнкой, хоть и не самой слабой.

— Ну, успокоилась, что ли, кобыла, *ля, — с сильной одышкой, но героически произнёс Муля, усевшись на круглом животе поверженной на пол Людки.

От разгорячённой кобылы ему в глаз прилетел такой плевок, какому бы и верблюд позавидовал. Между тем Борька и Гульдос сильно переутомились в своём лихорадочном, но бестолковом поединке и, разжав захваты, развалились на полу. Они просто пожирали кислый воздух, разглядывая облепленный злющими осенними мухами потолок.

— П*дор ты, — спокойно, без какого-либо эмоционального вкрапления произнёс Гульдос, когда его дыхание немного восстановилось.

— Сам ты п*дор, — так же бесцветно ответил ему Борька.

На этом они и порешили, прекратив перепалки как физические, так и словесные. Для Людки же самое страшное только начиналось. Муля как раз поднимался с неё, когда передохнувший и отдышавшийся Борька оторвал от пола грузное туловище и уселся на жопу, тоже не тощую. Краем пьяного замыленного ока он заметил эту сцену и воспринял её так, как и следовало ожидать. Уже через малую долю секунды Борька был на ногах и орал:

— Е*ётесь, суки, прямо при муже, прямо в доме моём, убью, собаки, поотрываю безмозглые головёнки.

Мулю словно унесло вихрем, только трепещущая входная дверь махала ему на прощание, а у порога грустно стояли брошенные в спешке кирзовые сапоги. Что касается Людки, то она и слова вымолвить не успела. Борька избивал её неторопливо, как он любил говорить — с чувством, с толком, с расстановкой, его кулак вонзался поочерёдно то в живот Людки, то в её лицо, с каждым ударом синеющее и набухающее, подобно папоротнику в тёплую летнюю ночь.

— Посажу, падла, посажу я тебя, ирод, — визжала поначалу Людка. Борька, шумно пыхтя, только наращивал интенсивность молотьбы. Людка стала выкрикивать незамысловатое: «Помогите, помогите, помогите!» — с каждым возгласом понижая и понижая тембр. А помогать-то было уже и некому. Гульдос срулил тут же, видя неладное и предполагая вероятность появления солдат в красивой форме (так он именовал ментов), ждать помощи от ползущей к выходу как ящерица Светки могла лишь пациентка психиатрической больницы, а Людка, при всех её умственных изъянах, таковой не являлась. Надежды на соседей никакой, те даже если услышат её, мер по спасению не предпримут. Свекровь бросила мычать и, казалось, с интересом лицезрела истязание сыном снохи, в её безумных глазах будто бы проскальзывали искорки любопытства. Жестокость и дерево заинтригует, если творится перед ним наяву. От серьёзных увечий Людку спасла Борькина усталость: потративший слишком много сил в конфликте с Гульдосом, он просто не мог размахивать кулаками длительный отрезок времени, его удары ослабевали и ослабевали, превращаясь в невнятные шлепки и тычки, и наконец прекратились совсем. Оказавшись не в силах доставлять супруге телесный дискомфорт, Борька попытался отхлестать её нравственно.

— Проститутка, проститутка, проститутка, — завопил он, задыхаясь в пьяной истерии.

Людка же, воспользовавшись передышкой, убежала к Ольге. О том, что она проститутка, ей было прекрасно известно и без громогласного оповещения Борьки.

Усадив наконец в кресло не желающую отпускать её Людку, Ольга открыла сервант и выбрала из стопки старых газет одну с наибольшим количеством фотографий.

— Упеку, упеку гада, — бурчала сквозь всхлипывания понемногу успокаивающаяся Людка.

— Упекай, вместе будем передачи собирать, — с насмешкой сказала Ольга и вышла на кухню.

Там она повырывала из газеты фотографии, намочила их водой и вернулась назад.

— Подставляй мордаху, — строго сказала она.

Людка покорно позволила налепить на своё, порядком видоизменённое лицо мокрую бумагу.

— Так быстрее пройдёт, Валерка всё время так делал, когда пиз*юлей выхватывал, — важно сказала Ольга.

— Такой меня ещё долго не будут брать, такой меня ещё долго не будут брать, — продолжала с плачем причитать Людка.

Ольга всеми силами попыталась сдержаться, но всё же рассмеялась. Дело в том, что, по ироничной случайности, на расквашенный фейс Людки оказалось наклеенным смазливое личико певицы Веры Брежневой, только что изъятое Ольгой из прошлогоднего номера «Спид-инфо».

— Чего смеёшься, сука, смешно ей, *ля, — злобно сказала Людка, резко прекратив плач.

— Такой ты будешь нарасхват, шоферюги от тебя о*уеют, пробка из фур выстроится до самого Челябинска, и по твоей милости случится транспортный коллапс, — рассмеялась Ольга, уже не сдерживаясь. Но в душе у неё начало взыгрывать бешенство: «Сука, *ля, я тебе покажу — сука, припорола сюда с разбитым рылом да ещё и выё*ывается», — думала она за занавесью смеха.

— Да *уй с тобой, смейся, — обречённо взмахнула рукой Людка и зарыдала вновь. Она скулила как побитая бездомная собачонка, и Ольге стало жалко её, сочувствие постепенно затмило зародившийся было гнев.

— Иришка-то дома была, видела, как он тебя пиз*ил? — спросила Ольга участливо и серьёзно.

— Нет, у мамки она, — провыла Людка. — Да я ж при тебе её вчера отводила, перед тем как на трассу идти, не помнишь, что ли, — добавила она, затесав во всхлипывания укоризну.

«И точно, они ж вместе вчера отвели неумное Людкино чадо к умной чересчур Людкиной матери, и как это я могла позабыть», — подумала Ольга. Как раз темнело, и чёрные, пронизанные серыми прожилками, будто сединой, локоны туч развевались в погасшем вечернем небе, и под ногами чавкала незамёрзшая грязь, и Иришка с наслаждением посасывала леденец, находясь на руках у Людки, и у неё, у Ольги, ещё промелькнула тогда кощунственная мысль, что когда эта девочка вырастет, то станет ху*соской похлеще мамаши.

— Ладно хоть — не при ребёнке, — сказала Ольга, отлично зная, что дебильное дитя всякого насмотрелось, да и вряд ли понимало смысл творившегося.

— Угу, — согласилась с ней Людка.

Вера Брежнева начала отлепляться с неё, мохрясь мелкими лоскутьями, и Ольга нежными похлопываниями пристроила её назад, правда уже в искажённом виде разузнать сладкоголосую поп-диву не представлялось возможным.

— Что ментов-то не вызвала? — спросила Ольга.

— Ха, ментов, а когда, *ля, он, *ля, как циклон, *ля, накинулся, я и не сообразила ни *уя, — Людка пришла в себя и начала превращаться в прежнюю болтушку.

— Может, сейчас позвонить, приедут, закроют его суток на пятнадцать, хотя бы пару недель от него отдохнёшь, — сказала, закуривая, Ольга.

Людка задумалась, застыв ненадолго без всякого движения. Взлохмаченная, оборванная, с бумажной маской вместо лица она походила на кучу мусора, вываленную прямо на кресло.

— Нет, не буду, — сказала она наконец.

— Дура, — коротко резюмировала Ольга.

— Да, я знаю, — с бесшабашностью ответила Людка. — Дай закурить.

Ольга напоследок затянулась и нехотя протянула ей свою сигарету.

— Ой, *ля, как курить-то, до губ ни *уя не дотронуться, — сказала Людка скорее удивлённо, чем разочарованно после неудачной попытки затянуться.

— Что, что, губами не дотронуться до *уя, — съязвила Ольга, имитируя, что не расслышала подругу.

— До *уя — тем более, — с мрачной серьёзностью парировала Людка.

— Да, больничные нам не предусмотрены, — сказала Ольга и с досадой подумала, что теперь нетрудоспособная Людка станет клянчить у неё взаймы деньги, но хуже всего то, что в ближайшее время ей придётся выходить на трассу одной, а этого она не любила больше всего.

— Я переночую у тебя? — придав голосу деликатности, спросила Людка.

«На *уй ты мне тут нужна!» — едва не выкрикнула Ольга.

— А у матери что? — спросила она вместо этого.

Ты же её знаешь, там полный пи*дец, — проскулила Людка. Ольга знала: мать Людки, в прошлом доярка-передовик и депутат сельсовета, ярая коммунистка и сторонница ортодоксальных нравственных догм, ненавидела люто свою оказавшуюся на обочине жизни дочь. Если и общалась с ней, то только из-за внучки, в которой души не чаяла, веря искренне в прекрасное будущее для этого слабоумного создания, как верила некогда в безумные идеалы коммунизма.

— Так что, нельзя что ли? — попыталась уточнить Людка дрогнувшим голосом.

— Да *уй с тобой, оставайся, — ответила Ольга не сразу, плохо скрыв нежелание приютить подругу.

— Спасибо тебе, — оживилась Людка, по простоте душевной не заметившая, что Ольга согласилась через силу.

— Пепел на половик не сыпь, — заметила Ольга, видя, что с вхолостую тлеющей в руке Людки сигареты вот-вот обвалится серый столбик.

Людка неуклюже засуетилась и нечаянно припорошила свои колени горячей пылью.

— Да поаккуратней ты, — сказала Ольга и поставила пепельницу на обшарпанный подлокотник.

— Извини, — виновато пробормотала Людка и затушила скрючившийся окурок.

— Мне в магазин надо, — сказала Ольга, нахмурившись.

— Посылку стряпать? — спросила Людка. Ольга лениво кивнула.

— Прямо сейчас пойдёшь?

— А когда же…

— Я бы с тобой сходила, да куда мне теперь… — Людка двумя растопыренными пальцами указала на своё лицо, вернее — в верхнюю его часть, в район глаз, будто бы собиралась сделать себе самой вилы.

— Так ты не пойдёшь со мной? — изобразила огорчение Ольга.

— Нет, конечно же.

— Жаль, а то, глядишь, Галька, впечатлённая твоим видом, обсчиталась бы в мою пользу.

— Ага, обсчитается она в твою пользу, держи карман шире, — сказала Людка, вновь или не заметив, или пропустив направленную на неё язвительность.

Ольга стала собираться.

— Телевизор включи, посмотри, — сказала она, натягивая гамаши.

— Кто бы мне веки подержал, — с горечью отметила Людка.

— Дать тебе бельевые прищепки? — спросила Ольга и сделала то, чего ей никак не хотелось делать в присутствии Людки, да и вообще в чьём-либо присутствии, а именно: достала из укромного места, старой магнитофонной колонки, скопленные за последние пару недель деньги.

— Ничего себе, придумала местечко, — восхищённо удивилась Людка.

— Корчишь тут из себя слепую пи*ду, — бросила ей в ответ Ольга и вышла, огорчённая тем, что Людка узнала её тайник.

Солнце нежно растапливало задиристую осеннюю наледь, тени изгородей, домов и сараев странными художественными нагромождениями распылялись по оттаявшей и от того ставшей до омерзения липкой грязи, у рваных берегов луж тёмный лёд перевоплотился в водицу, мерцающую серебряными искрами под разыгравшимися лучами. «Фукнула все деньжонки, — с досадой думала Ольга, выходя из отделения связи. — Три блока сигарет, три банки растворимого кофе, десять пачек чёрного чая в пакетиках, десять банок свиной тушёнки, три килограмма шоколадных конфет, крема для бритья и после бритья, плюс оплата почтовых услуг, и всё — в кармане остались лишь медяки да гондоны. Ночью опять на трассу, вновь верстать истреблённый бюджет, да ещё и без Людки», — неприятные мысли сменяли друг дружку как вновь вырастающие щупальца гидры: только Ольга с усиленным напряжением нервов обрубала одну, как её тут же замещала другая, не менее гнилостная и свербящая.

Вернувшись домой, с порога услышала булькающий храп Людки, дрыхнущей при включенном телевизоре.

«Быстро же она успокаивается, — подумала Ольга. — До пи*ды ей все побои. Мне бы её нервы». Мельком взглянула на светящийся мутными переливами экран: там плюгавенький лидер нации деликатно распекал мясистого широкорылого вельможу, поглаживая при этом холёной ладошкой полированную гладь стола. Вельможа выглядел пристыжённым, как нагадивший в хозяйской спальне Барбос. Ольга злобно выдернула шнур из розетки.

Людка спала на спине, широко раскинувшись и заняв весь диван, её открытый рот походил на небрежно вырубленную зубилом дыру с запёкшимся кантиком бурой сукровицы по краям.

«О Господи, за что нам эта ё*аная жизнь», — подумала Ольга и прошла в кухню, где поставила на огонь чайник.

* * *

Блеклая в тёмных разводах луна уныло висела в чёрном бездонном пространстве ночного неба, вокруг неё мелкими блестящими оспинами рассредоточились бесчисленные звёзды. Ольга смотрела на небесные тела через овальную проталину в запотевшем боковом стекле грузовика неизвестной ей иностранной марки. Небольшой, но очень жёсткий и что хуже всего — горбатый как квазимодо — *уй быстро прогуливался по её прямой кишке — взад-вперёд, взад-вперёд. Оседлавшая член горбинка расплющивала и раскатывала внутренние ткани о позвоночник, причиняя острейшую боль. Но Ольга терпела, не издавая ни стонов, ни каких-либо других звуков, лишь прикусила нижнюю губу. Зато не скупился на возгласы удовольствия молодой белобрысый поляк, совративший её на то, что она никогда не практиковала, приличной денежной суммой.

— А-а-а, о-о-о, Польска, Польска, — шумно пыхтя, зачем-то оглашал наименование своей родины иностранец.

«Чтобы я ещё когда на это согласилась? Да ни за что, да ни за какие деньги!» — мысленно укоряла себя Ольга. Но думы о телесном дискомфорте всё же отступили на задний план. Первостепенными были размышления о Валерке, неожиданно позвонившем во время её продвижения к трассе. Одиноко брести по пойме в чёрной, словно кварц, необычно тёплой для ноября и оттого насыщенной густым туманом ночи было страшно. Глаза с трудом различали только смутные очертания осклизлой колеи просёлка. Дрожь вызывало даже хлюпанье собственных шагов.

И тут — звонок. У Ольги едва не оборвалось сердце. Дрожащими руками она достала телефон и нажала кнопку соединения.

— Привет, сладкая моя девочка, — выплеснулся из трубки радостный голос мужа. Ей он показался таким громким, будто извергся из громкоговорителя и слышен на территории десятков гектар.

— Привет, — ответила она, укрощая волнение.

— Оль, я долго не могу говорить, — начал с места в карьер Валерка. — Короче, в субботу, слышишь меня, Оль, в эту субботу, не в следующую и не в какую там ещё, мне, ну, в смысле, нам с тобой, Оль, дают свиданку, слышишь меня? Полную свиданку, трёхдневную, Оль, слышишь меня?

— Слышу, — недоуменно сказала Ольга.

— Так вот, Оль, в субботу приезжай, как можно пораньше, желательно — вообще с утра. Оль, слышишь меня?

— Слышу, — вновь повторила Ольга растерянно.

— Ну вот и славно, Оль, какая же ты у меня умница, сладкая моя девочка… да, и передачу, передачу не забудь, собери.

— А-а… — завис у Ольги вопрос, да какой там вопрос — куча вопросов, если их все записать, понадобится толстенный фолиант.

Но Валерка закруглил разговор так же внезапно, как и начал его.

— Ну всё, пока, сладкая моя девочка, больше не могу говорить, до субботы, слышишь меня, до субботы, целую, целую тебя.

И на этом всё, моторола замолкла. Первоначальное удивление сменила досада, ехать Ольге не хотелось. Всё произошло так бурно и скоротечно, что ни малейшей возможности отболтаться у неё не было. За те шесть лет, которые Валерка изолировался от общества в ИТК строгого режима номер семь, Ольга навещала его там два раза. Но то были короткие получасовые свидания через стекло, в присутствии надзирателя. Сейчас же им предоставлялось полноценное трёхдневное свидание с уединением в специально отведённой для этого комнате. Надо снова собирать передачу, а она ведь посылку ему только что отправила, истратив на неё все деньги. До субботы три дня, и чтобы «намолотить» финансов на поездку, ей все эти три дня придется пахать в усиленном режиме. Да ещё не сегодня-завтра должны подойти месячные. Как распутывать такой клубок? Об этом Ольга размышляла, пока польский член буравил её анус.

Раннее утро субботы выдалось неправдоподобно светлым для ноября из-за в изобилии выпавшего за ночь снега. Ольга волоклась с большой дорожной сумкой по жирно облитому рассыпчатой белой глазурью пространству. Тусклый свет уходящей луны, отражаясь от снежного покрова, пронизывал серый воздух каким-то странным мистическим сиянием. Снег хрустел под ногами, и этот хруст гулким эхом разносился по укутанной в ледяной саван пойме. В сумке находилось то же самое сборище, что было отправлено Ольгой по почте несколькими днями ранее. Сигареты, чай, конфеты и прочая снедь. В общем, стандартная передача для зэка.

Финансовый узел ей удалось распутать, естественно, за счёт своего тела, пока что ещё пользующего недюжинным спросом.

«Всё будто назло, — думала Ольга. Ну позвони он на день раньше — и не пришлось бы ей организовывать две посылки вместо одной. — И какая мне сейчас радость переться к нему, да ещё на три дня. На три дня в тюрягу — хорошенькое времяпровождение». Она грустно ухмыльнулась и остановилась, чтобы вытереть со лба испарину. До трассы оставалось метров триста, и уже слышался приглушённый рёв нечастых машин. «Поймаю междугородний автобус, с дальнобойщиками не поеду», — дала себе зарок Ольга, закинула на плечо неудобную сумку и двинулась дальше. Где-то в глубине её существа, под тяжёлой плитой недовольства и раздражения, всё же мерцало желание — желание увидеть супруга, желание вновь ощутить его, ощутить физически. Именно это замордованное и задавленное кипящим в ней негодованием желание подгоняло её сейчас, подгоняло, как хлыст пастуха подгоняет незадачливую корову.

На крутом склоне дорожной насыпи снега намело почти по колено; взбираясь, Ольге пришлось опираться на свободную от сумки руку, погружая её в сугроб до самого грунта. Валерка говорил в таких ситуациях: «Пришлось включить передок», правда, касалось это его изречение людей пьяных, принявших позицию на четвереньках от чрезмерного лакомства спиртосодержащими жидкостями. Ольга улыбнулась, вспомнив это. «А интересно, сильно ли он изменился, ведь почти полтора года не виделись… пьёт ли он там, небось, не пьёт, где там пить-то, трудно ему, наверно, без водки, да не наверно, а трудно, любил он ведь её — в смысле, водку, ох, как любил, даже сел на пятнадцать лет из-за неё, родимой, а вот там-то ему вместо неё — кукиш, да не с маслом, а без масла, в лучшем случае — кислый компот в жестяной кружке». Улыбка на лице Ольги перетекла в гримасу злорадства. До боли знакомая, опостылевшая бог знает до чего обочина приветствовала её салютом из грязной снежной мешанки, вылетевшей из-под колёс КамАЗа с прицепом, ехавшего довольно смело для, мягко говоря, непростых дорожных условий.

— Сука, козёл, — крикнула ему вдогонку Ольга и, зачерпнув, наклонясь, горсть чистого снега, принялась очищать им бурые потёки на куртке. Краем глаза она видела, как включил поворотник и притормаживает такой же в точности КамАЗ с прицепом, какой и обрызгал её. «Ну вот, *ули ему надо, — подумала Ольга. — Неужели у меня и сейчас вид *ляди, я ведь одета в брюки, а не в мини-юбку, и у меня баул, а не сумочка, и вообще — какого *уя, сейчас отъе*укаю его, мало не покажется». Она твёрдо придерживалась намерения ехать на междугородном автобусе, который, если не врут часы, вот-вот должен был показаться из-за поворота. Но всё, что она собиралась наговорить остановившемуся водителю, так внутри неё и осталось. Как загипнотизированная лягушка лезет в пасть ужа, так и она влезла в кабину машины, как только дверь её отворилась.

— Ты что же, даже не поинтересуешься, куда я еду? — спросил кудрявый, но с обширными лобными залысинами мужчина средних лет, после того как помог ей определить сумку, поставив её на среднее сиденье вертикально, точно колонну.

«О-хо-хо, ё*аная я прошмандовка», — досадовала на саму себя Ольга. Досадовала и за то, что села к дальнобойщику, изначально не собираясь этого делать, и за то, что по закоренелой привычке не спросила, куда он едет и по пути ли ей его маршрут. Ведь в предыдущие тысячи пребываний её тет-а-тет с шофёрами данный вопрос ей был абсолютно параллелен.

Стёртые дворники с противным скрежетом скребли по стеклу, разгоняя по сторонам налипающие на него снежинки. В образовавшиеся амбразуры покрытая накатом лента шоссе просматривалась весьма смутно, жёлтый свет фар ненамного улучшал видимость.

Водитель, повернувшись к Ольге, широко зевнул, обдав её несвежим дыханием.

— Так тебе куда ехать-то? — продолжил он разговор.

«Вот не успела сесть — уже пялиться начал, нет бы на дорогу смотрел, так нет — баба рядом, на *уя ему теперь дорога», — думала Ольга, не спеша с ответом.

— Тебе что же, всё равно — куда, — захихикал водитель, переключая скорость.

— Нет, не всё равно, — дерзко ответила Ольга и хихикнула, откровенно передразнивая его.

Лицо того сразу приобрело злое выражение.

«*уй с ним, пусть высаживает, — подумала Ольга. — Уеду на автобусе, как и планировала».

— А ты борзая, — улыбнулся водитель, высаживать её он явно не собирался.

— Какая есть, — сказала Ольга и с вызовом посмотрела на него.

— А ты ведь плечёвка, — по-прежнему улыбаясь, сказал водитель. — Хотя и прикид у тебя сейчас как у колхозницы, которая на базар настропалилась.

— О чём ты, милый, — сделала удивлённые глаза Ольга. — Кака-така плечёвка и кто это така? Колхозница я, колхозница. Кренделя везу на продажу да калачи, да рыбку свеженькую, что накануне из лунки.

Ольга истерично рассмеялась. Но неужели настолько пропиталась, продублилась она этим е*аным б*ядством, что достаточно мимолетного поверхностного взгляда, чтобы точно определить её род занятий.

— Я, милаха, восемнадцатый годок кручу штурвал на межгороде, — сказал водитель и похлопал мозолистыми ручищами толсто обмотанный изолентой и от того действительно очень похожий на корабельный штурвал руль.

— И что, — хмыкнула Ольга, глядя перед собой.

— А то, милаха, что сестрицу вашу я распознаю, будь она одета хоть как монашка, нюх у меня на вас, нюх, — с гордостью заявил водитель и шмякнул себя кулаком в грудь.

— Ты лучше по носу себе залепи, может, нюх потеряешь, — Ольга откровенно грубила, что случалось с ней нечасто, но сейчас какой-то псих изнутри толкал её на конфликт.

— Будешь пиз*еть — я тебе залеплю по носу, — жёстко сказал водитель. И тут же ещё жёстче выбросил вопрос, — ты за проезд как собираешься рассчитываться?

Ольга струхнула, по спине у неё пробежал неприятный холодок страха. «Вот гондон, — подумала она. — Везёт же мне на них. Откусить что ли ему да убежать, и е*ись оно всё».

— Ты как собираешься со мной рассчитываться? — повторил вопрос водитель, так как в возникшей паузе он пока не получил ответа.

— А как ты хочешь, милый? — томно, с учтивой улыбкой произнесла Ольга.

Лицо водителя деформировалось в самодовольной гримасе.

— Могу деньгами, а могу и в голову, — ответил водитель. «Могу и в голову» было произнесено с осторожной хитрецой.

— Ну, я, милый, тоже могу деньгами, а могу и в голову, — повторила за ним Ольга, имитируя хитрый тон водителя.

Тот молчал, было видно, что он растерян.

— Ну и? — нарочито подстегнула его Ольга, она прекрасно изучила мужскую психику и тут же поняла, что сейчас перед ней особь дерзкая в разговоре, но робкая и никчёмная, когда дойдёт до дела. Встречная машина моргнула фарами.

— Стоят, *ля, — прошипел водитель.

— У тебя их несколько, милый? — с удивлённой издёвкой спросила Ольга.

— Чего несколько? — недоуменно буркнул водитель.

— Ну… тех, что иногда стоят, — пояснила Ольга.

— Заткнись, шутница, — цыкнул водитель.

— Молчу, милый, молчу.

Осторожно объехали обосновавшуюся на краю асфальта легковушку ГИБДД. Никто их не остановил.

— Ух, — облегчённо выдохнул водитель.

— Чего пыхтишь, будто только с бабы слез, милый, — продолжила доё*ывать его Ольга.

Водитель устало махнул рукой в её сторону и промолчал. Замолчала и Ольга, грустно глядя, как жёлтый свет фар рассеивается по скользкой дороге.

— Ты так и не сказала, куда тебе ехать, — нарушил тишину водитель. Как показалось Ольге — доброжелательно.

— В Самару, — ответила она серьёзно. Водитель улыбнулся:

— Наконец-то выяснили, что нам по пути.

Улыбнулась и Ольга. «Видимо, не такой уж он и гондон, — подумала она. — А, впрочем, какая разница».

Рассвет, грустный и пасмурный, наступал с ленцой, неторопливо. Затянутое тёмной шторой облаков небо продолжало избавляться от снежного груза.

— Трудно рулить в такую непогоду? — спросила Ольга, сама не зная зачем.

— Не рулить, а управлять, — рассмеялся водитель. — Привыкаешь, ко всему привыкаешь, — продолжил он задумчиво. — А ты зачем в Самару? К родне?

— К родне, — с иронией подтвердила Ольга.

— А я из Перми, лес везу в Новокуйбышевск, — произнёс водитель, не заметив сарказма Ольги.

«Да вези ты хоть алмазы в Париж или навоз в Новое*уново, — подумала Ольга. — Мне-то какое дело, мне-то какая разница».

— А что у тебя в Самаре за родня, если не секрет? — спросил водитель.

— Муж, — коротко ответила Ольга. Водитель удивлённо поднял брови.

— А что он у тебя там, работает?

— Нет, сидит.

— В смысле — сидит в тюряге? — волосы на бровях водителя воссоединились с волосами на голове.

— Нет, — выразительно ответила Ольга. — Сидит на рынке и торгует петухами, если честно — с большим успехом.

Водитель рассмеялся.

— А ты молодец, на язык острая.

Ольге почему-то захотелось сказать какую-нибудь гадость, но она не сказала ничего, лишь нервно поёжилась.

— А за что он у тебя сидит-то? — продолжил утолять любопытство водитель.

Ольга долго медлила с ответом, могло показаться, что она не расслышала вопроса или заснула. Растерянный водитель хотел было прервать разрастающееся затишье какой-то нейтральной репликой. Но тут услыхал лаконичное:

— За кражу. Это… за кражу, — произнёс голос неестественный, голос синтетический, такими голосами объявляются названия остановок троллейбуса или наименования станций метро.

— Наверно, воровал петухов, — рассмеялся водитель.

— Угадал, угадал, — захлопала Ольга в ладоши. — Ты такой проницательный, ну прямо экстрасенс.

— Пиз*ишь, подруга, пиз*ишь, — грустно пропел водитель. До Самары оставалось несколько километров. Разъяснилось, солнце нагло пробивалось через чёрно-серые лохмотья снеговых туч, прекративших наконец испражняться.

— Я поеду по Обводной, в город заезжать не буду, большегрузам туда нельзя, — сказал водитель.

— Ну, что ж, — вздохнула Ольга, её занимала дилемма: потребует или нет от неё водитель оплаты проезда, и если потребует, то в какой форме — физиологической или денежной. В принципе, её устраивали оба варианта. Водитель не потребовал.

— Удачи тебе, — произнёс он, как показалось Ольге, с сочувствием и высадил её перед самым городом, у поворота на обводную дорогу, где она тут же поймала такси.

Высокий забор из плотно подогнанных одна к одной осиновых досок, бурых от времени и хлипких на вид. По верху забора — кучерявые сплетения из колючей проволоки, ржавой и крючковатой. Торчат нескладные вышки, похожие на гигантские голубятни. На вышках — огромные прожектора и крохотные, практически не заметные издали вертухаи.

Рассчитавшись с таксистом, Ольга прошла к КПП, бросив беглый взгляд на двух бесконвойников в чёрных телогрейках, лениво очищавших снег большими фанерными лопатами. На вахте — битком народу, преимущественно женщины средних лет, но есть и откровенные старухи, мужчин мало. Все, как и Ольга, с сумками и баулами. Переговариваются между собой тихо, но энергично, оттого складывается впечатление, что происходит чтение групповой молитвы. Всё это Ольга уже наблюдала в свои предыдущие визиты к мужу. Протиснувшись к молодому угрюмому офицеру с красной повязкой на рукаве, она произнесла чёрство и коротко:

— Я к мужу, на длительное.

— Фамилия, — грубо буркнул офицер, не отрывая глаз от листов бумаги, лежавших перед ним на столе.

— Кудрявцева, — ответила Ольга.

— Его фамилия, — нервно пояснил офицер.

— Соответственно — Кудрявцев, — ехидно произнесла Ольга и тут же испугалась — не переборщит ли она, вдруг отменят свиданку. Но офицер молча углубился в списки.

— Ага, Кудрявцев, есть таковой, трёхдневное, полное, — сказал он через некоторое время. — Ждите, позовут.

Ольге жутко хотелось курить, но она не рискнула выйти на улицу, опасаясь пропустить вызов. Найдя свободный клочок стены, она прислонилась к нему плечом. Ждать пришлось недолго.

— Кто на длительное, давайте паспорта, — выкрикнул офицер.

«Что же, я не одна на длительное, — удивлённо подумала Ольга. — Значит, у них несколько отведённых для этого комнат».

Оказалось, что нет. На длительное была она одна, и, как выяснилось позже, комната для пролонгированных свиданий тоже отводилась всего одна. Просто офицер, по известной только ему причине, сделал объявление во множественном числе. Отдав ему свой паспорт, Ольга в сопровождении пожилого вертухая, от которого жутко несло вчерашним перегаром, перебивавшим кисловатый тюремный запах, проследовала в карантинный бокс, где и располагались семейные апартаменты. Но сначала он провел её в комнату, на двери которой неровными буквами, нанесёнными коричневой краской, значилась надпись: «Досмотровая».

— Говори сразу, есть в передаче что-нибудь запрещённое? — устало сказал вертухай, борясь с одышкой.

— Нет, — злобно ответила Ольга.

В предвкушении свидания с мужем она сильно нервничала.

— Сейчас проверим, — деловито произнёс вертухай и бесцеремонно высыпал на большой стол содержимое её сумки. Не обнаружив ничего запрещённого, он спокойно, будто это было в порядке вещей, отложил в сторону блок сигарет и добродушно сказал Ольге: — Всё нормально, можешь собирать.

Она недоуменно посмотрела на него.

— Чего вылупилась, думаешь, я собирать буду, — сказал вертухай и рассмеялся с протвным бульканием.

Ольга понуро принялась укладывать безалаберно разбросанные продукты. Закончив, она по наивности решила, что теперь её поведут к ненаглядному Валере. Оказалось — нет. Выяснилось, что ещё предстоит осмотр её самой.

В досмотровую вошла толстая тётка, возраста раннего пенсионного, одетая в несвежий белый халат и в чёрном платке на голове. «Кого-то из близких недавно схоронила, — подумала Ольга. — Интересно, что эта начнёт отчебучивать». Всё стало ясно, когда тётка ловко натянула на руки резиновые гигиенические перчатки. Вертухай тут же удалился, причём молча. «Ё*аный в рот, — подумала Ольга. — Везде норовят в пиз*у залезть».

— Раздевайся, — произнесла тётка дрогнувшим голосом, чувствовалось, что она с трудом сдерживает плач.

Ольга беспрекословно разделась, сложив вещи на изодранную кушетку.

— Во влагалище ничего нет? — спросила тётка, взяв себя в руки.

В мозгу у Ольги тотчас заметались различные варианты ответов. «Когда-то давно там была целка, хотелось бы иметь там ребёночка, кроме *уёв там вообще ничего не бывает». Но она выбрала лаконичное:

— Нет.

Тётка хотела что-то сказать, потом протянула к Ольгиному лобку руку, потом отдернула её, так и не прикоснувшись, и вдруг разрыдалась, отвернувшись к окну. Некоторое время Ольга смотрела на неё, озадаченная и обнажённая. Потом робко спросила:

— Что с вами?

— Тебе, *лядь, какое дело! — неожиданно взорвалась тётка. — Лезешь тут со своим участием. Одевайся, *лядь, и уё*ывай на *уй. Расчехлилась тут, Афродита долбаная.

Испугавшаяся Ольга оделась быстрей опытного солдата.

— Сын у неё на днях умер, девяти дней ещё нет, с наркотой перебрал, передоз, — объяснил потом вертухай странное поведение тётки, сопровождая Ольгу уже в комнату для свиданий.

Аккуратная и, к удивлению, весьма уютная комната, на стенах фотообои — осенний этюд с изображением тихой речки, обрамлённой увядающими камышами и с пологими берегами, густо укрытыми опавшей листвой растущих на них берёз, над берёзами — хмурое небо, затянутое кудрявой сединой облаков, в серой, неестественно тусклой воде — множество мелких воронок, похожих на оспины. «Прямо как Кутайка», — подумала Ольга, усаживаясь на одно из двух стоявших у полированного журнального столика пузатых кресел. Кроме кресел и столика из мебели — только двуспальная кровать, застеленная тёмным с золотистой бахромой покрывалом. Под покрывалом угадываются две пухлые подушки. Имеется и холодильник марки «Стинол», телевизор отсутствует, видимо, чтобы не отвлекать на себя внимание изголодавшихся друг по другу супругов. С внутренней стороны окна — сплошная одиночная штора из синего бархата, с наружной — решётка, тоже сплошная.

Вот-вот должны привести Валерку. Чтобы заглушить бушующий в душе ураган волнения, Ольга принялась разбирать сумку и сортировать её содержимое — что на стол, а что в холодильник.

За этим занятием её и застал муж, появившийся как-то неожиданно, что, впрочем, ему всегда было свойственно — и на воле, и, как оказалось, в неволе. Ничего не поделаешь — не подвластная человеческому индивидууму метафизическая черта. Ольга впилась взглядом в его лицо, размытое в полумраке комнаты. «Вот он, вот он, вот он», — пульсировала в голове одинокая мысль. Глаза Валерки сияли, прожигали как лазер разделяющее их пространство и своим выражением, выражением восхищённого безумия, будто бы карябали Ольгу, карябали и разрывали, подобно острым когтям молодого ястреба.

Оба молчали и не двигались, словно каменные истуканы. Ольга ждала, что муж на неё накинется, повалит на постель и начнёт раздевать, брутально и без церемоний. Однако этого не происходило, беззвучная и бездейственная пауза затягивалась, а взгляд Валерки затухал. «Ну что же он, ну что же он», — в растерянности думала Ольга. Она ожидала какой угодно встречи, но только не такой.

— Свет надо включить, — сказал вдруг муж. Сказал так буднично, словно они годами проживали под одной крышей, а не находились в разлуке.

— Да, — единственное, что нашлась сказать Ольга.

Валерка начал осматривать стены в поисках выключателя, который никак не мог найти, хотя тот был на самом виду.

— Вот он, — тихо произнесла Ольга и сама осторожно нажала на клавишу. На потолке вспыхнула закованная в простенькую люстру лампочка, и неяркий электрический свет затопил унылую тюремную серость.

— Красавица моя, — тихо произнёс Валерка и нежно провёл шероховатой ладонью по щеке Ольги.

Лицо его осунулось и напоминало вскопанный огород, и следы былых угрей на нём выглядели ещё рельефней. Он улыбнулся, обнажив зубы, потемневшие от чая и никотина. «Какой-то смиренный стал, — подумала Ольга. — Даже не смиренный, а робкий. Неужели отморозок разморозился?» Верилось с трудом, если учесть — каким он был до заключения под замок. В своё время о том, что напиз*оворотил её Валера, писали все областные газеты, а телеканал «Губерния» выдал в эфир весьма развёрнутый пятнадцатиминутный репортаж.

Поздний осенний вечер, чёрное, словно залитое гуталином, небо сыпет мелкой дождевой моросью. Нет ни луны, ни звёзд, а о фонарях и говорить не приходится, и от того деревня погружена в непроглядную тьму. На улице вязкая грязь, крупными валунами налипающая на обувь. В доме дармовой деревенской бля*и по кличке Шишига происходило то, что происходило там ежевечерне, а именно: шла пьянка. В тот вечер народу собралось непривычно мало — Валерка и одноглазый мужик Жмур, соответственно, если не считать самой Шишиги. Да и выпивки у собутыльников имелось в наличии немного — всего одна пол-литровая бутылка самогона.

Так что появление новых гостей представлялось нежелательным. Рука Валерки тряслась, будто подсоединялась к розетке, и сивуха в стакане, который та яростно удерживала, переплёскивалась через края, хотя тара была наполнена максимум наполовину.

— Ой, Валера, тебе срочно надо подлечиться, — вдохновенно произнесла Шишига, раззявив в широченной улыбке рот, оснащённый одним передним зубом сверху и двумя клыками снизу.

— Б*я, ну на *уя пиз*еть под руку? — Валерка со злобой поставил стакан на стол, едва не разбив его.

— Ты *ули человека сбиваешь, не видишь — он никак настроиться не может, — сипло прохрипел Жмур и, отхаркнувшись в жестяную банку из-под пива, являющуюся по совместительству пепельницей, шёпотом, так, будто поделился большим секретом, добавил, — *уёво ему.

— Ой, а то я, *лядь, не вижу, а то я, *лядь, не знаю, — быстро зашепелявила Шишига, моргая маленькими глазёнками, окаймлёнными кривыми, как хвосты головастиков, морщинами.

— Заткнулись все, *ля, — рявкнул Валерка, сверкнув испариной на лбу.

Жмур с Шишигой утихли как послушные дети. Валерка застыл, глядя на стакан точно кот, готовящийся схватить мышь. Любопытные глаза неотрывно наблюдали за ним. Он медлил. В хате повисла тишина. Могло сложиться впечатление, что троица почитает кого-то минутой молчания. Неизвестно, как долго продлилось бы это, если бы не кашлянул Жмур. Какие волнения происходили тогда в мозгу у Валерки — знает лишь он сам, хотя этого и нельзя утверждать с полной уверенностью. Только кисть его правой руки, в нерешительности до того набирающаяся мужества, чтобы объять стакан, мгновенно сжалась в кулак, а кулак тут же реактивно проследовал в нос Жмуру. Не понявший ничего бедолага свалился на ветхий пол вместе с табуреткой, громыхнув костями так, что стаканы на столе подпрыгнули, а бутылка едва не опрокинулась. В недоумении он погладил нос, а затем одним имеющимся в наличии глазом осмотрел окровавленные руки, скорее удивлённо, чем испуганно. Валерка же в это время залпом махнул стакан и тут же швырнул его, не глядя. Тот не разбился — упал на кровать и утонул в пухлой подушке.

— Ну что, словил, дебилоид, довыё*ывался, *ля, выпросил, — злорадно завопила Шишига в адрес Жмура, хотя он отнюдь не выё*ывался и ничего не выпрашивал.

— Что со мной? — искренне спросил Жмур, даже не пытаясь остановить кровь, крупными алыми бусинами падающую на его засаленную рубаху.

— Ха-ха-ха-ха-ха-ха, — противно и аритмично засмеялась Шишига.

— Ты *ули не сказал нам, что эпилептик, мы бы хоть ложку приготовили, чтобы в пасть тебе засунуть, видишь — на столе тут только вилка да нож, а ложки ни *уя нет, — придав голосу важности и официоза, произнёс Валерка.

Сивуха доходила и приятным теплом растекалась по его жилам, заменяя похмельную депрессию на эйфорию, потому ему захотелось пошутить.

— Ну-ка, иди е*ало умой, циклоп ё*аный, а то перегваздаешь здесь всё, — накинулась на окровавленного Жмура Шишига.

— А чего ты на него выё*ываешься? — неожиданно вступился за избитого им Жмура Валерка, и его искусственная улыбка не предвещала для Шишиги ничего хорошего.

— Ты чего, Валер, ты чего! — зароптала она, почуяв неладное.

— Под стол, — сухо произнёс Валерка, прикуривая измятую сигарету.

Шишига без разговоров встала на четвереньки и так переместилась к Валеркиным ногам, напоминая неуклюжую собаку. Дальше ей никаких команд не требовалось: она сама расстегнула ширинку Валеркиных брюк, немного повозившись с заедающим замком. Жмур завороженно наблюдал за происходящим, забыв про расквашенный нос. Валерка довольно покуривал, откинувшись на спинку стула, его вялоэрегированному члену было очень уютно в умелом ротовом отверстии Шишиги.

Забарабанил дождь — по крыше, затем по стёклам, сначала робко и неуверенно, потом всё смелее. Голова Шишиги набирала темп в такт его звенящему ритму. Приспустив штаны до колен, Жмур начал неторопливо подрачивать свой миниатюрный член, объяв его двумя пальцами, словно заскорузлым пинцетом. Готовый было извергнуться семенем в тухлую глотку Шишиги, Валерка увидел это и его разобрал смех.

— Да ты, *ля, онанист, — весело воскликнул он.

Шишига приостановила работу головой, заинтригованная Валеркиной репликой.

— Вот падла, *ля, сейчас на палас спустит, — злобно промямлила она, поглаживая рукой член Валерки. Паласом в её понимании являлся круглый плетёный половик. А Жмур, пыхтя, наяривал, не обращая ни на что внимания, и текущая из его носа кровь свернулась и теперь болталась индюшиной соплей.

— Ой, *ля, с кем мне приходится пить, — Валерка встал, отстранив Шишигу, и застегнул ширинку. — Где же вы, мои армейские братья-товарищи, — провыл он, глядя на тускло-горящую лампочку как волк на луну. — Видели бы вы, с каким лошьём я сижу за столом.

Шишига наблюдала за Жмуром, дышавшем всё чаще и тяжелее. Она хотела что-то произнести, но не успела; Жмур, закатив под лоб одинокое око, выстрелил обильной струёй на её покрытую варикозными вензелями ногу. Повисло молчание: все трое смотрели, как густая мутная жижа сползает в стоптанный дырявый тапочек.

— Ну что, убивать его что ли, — нарушила тишину Шишига.

Валерка сплюнул и вышел на улицу, громыхнув дверью так, что дом едва не развалился. Он собрался идти домой, но недопитый самогон как резинка затянул его обратно, затмив чувство брезгливости к собутыльникам. Вернувшись, допил остатки пойла, наблюдая, как Жмур имеет Шишигу на скрипящей кровати, а потом в пьяном безумном угаре зарезал, зарезал их обоих обычным столовым ножом, не дожидаясь завершения ими соития…

…Сначала перерезал шею Жмуру, находившемуся сверху. Успел искренне удивиться фонтану крови, ударившему в стену из вскрытой сонной артерии, а потом распорол дряблое пузо очумевшей от ужаса Шишиги. Жмур несколько секунд подергался в конвульсиях, прежде чем навеки застыть. Шишига же скончалась не сразу, свалившись на пол, она глухо захрипела и поползла, волоча за собой гирлянду из багровых кишок, вонявших как то общественных уборных. Валерка не добивал ее, вот и все, — думал он резко протрезвев, вот и мне пришел п*здец. Его обуял ледяной страх, срочно требовалось еще выпить, а выпить было нечего и уж, конечно же, не на что. Ему неожиданно пришла мысль, дикая, но весьма рациональная. А что если вырезать у одного из убиенных им печень, и обменять ее на самогон у барыги Надьки, выдав за свиную. Та, как правило, охотно соглашалась на такой бартер. Перевернув на спину Шишигу, к которой смерть пришла на пороге сеней, он в остервенении принялся освежевать ее тушу. Распоров брюховицу и раскрыв окровавленные лоскутья плоти, Валерка погрузил руки в розово-сизые потроха, добравшись до печени он извлек ее и положил на грудь мертвой Шишиги, между двух обвислых как уши спаниеля сисек. Кровь была расплескана повсюду, по полу, стенам, мебели и даже потолку, казалось что в хате не имелось ни одного предмета не окрапленного ею.

— Как с мясокомбината *ля, — усмехнувшись произнёс Валерка, оглядывая себя в потрескавшееся зеркало, приспособленное над рукомойником.

Он тщательно умылся, затем нашёл старую газету и собрался было в неё завернуть печень, но передумал, решив, что через бумагу будет сочиться. Долго копался в поисках полиэтилнового пакета. Наконец нашел таковой за печкой. Бережно уложив субъпродукт, Валерка перешагнул через труп Шишиги и направился к Надьке.

— Какая-то она зеленоватая, — мнительно пропищала Надька, рассматривая предложенный ей орган.

Действительно, у Шишиги начинался цирроз, но узнать страшный диагноз ей было не суждено.

— Хряк древний, передержали, — убедительно сказал Валерка.

— Полбутылки, больше не дам, — лаконично заявила Надька.

— Давай, — равнодушно произнёс Валерка.

На утро, когда к барыге нагрянули мусора, муж её с аппетитом завтракал жареной в томатном соусе печенью, без мысли, что она свиная..

— Ну как ты? — спросила Ольга, усаживаясь на краешек кровати.

— Ты как? — спросил в свою очередь Валерка, тоном сухим и бездушным.

— Да нормально в общем-то, — ответила Ольга, чуть призадумавшись.

— В общем-то — это как понять? — в голосе Валерки послышались ноты злости.

— Только не начинай чудить сейчас, не для этого я сюда пёрлась, спокойно произнесла Ольга, но глаза её нервно прищурились.

— Я тут слышал кое-что о тебе, — добавил Валерка, и лицо его стало наливаться пунцовым румянцем.

— Пиз*ят, — тотчас без паузы бросила ему Ольга, но голос её при этом дрогнул.

Валерка рассмеялся, рассмеялся таким смехом, какой, услыхав со стороны и не зная его подоплеки, можно принять за добрый и искренний.

— Ты же даже не знаешь, что я слыхал, а уже отбалтываешься, говоришь, что пиз*ят, — покачивая головой, сказал он.

— Я тебе сейчас зенки выцарапаю, — зашипела как змея Ольга, поднимаясь с кровати.

Валерка попятился назад.

— Да ладно, ты чего, успокойся, — тихо забормотал он.

— Наделал дел, испоганил жизнь себе и мне, а теперь предъявы кидает, — гнев Ольги нарастал.

— Да ничего я тебе не предъявляю, — попытался съехать с темы Валерка.

— А что же, по-твоему, ты делаешь! — истерично заорала Ольга.

— Тише, тише, тише, *ля, — испуганно зашептал Валерка. Но Ольгу было не остановить.

— Я тут на последние гроши продовольствие ему собираю, волокусь к нему на попутках, а он ещё выё*ывается, наслушался, *лядь, сплетен и выё*ывается, ему тут и жратва, ему тут и баба, должен бросаться на всё это как голодный пёс, а он выё*ывается.

— У вас всё нормально? — послышался из-за двери строгий голос вертухая.

— Всё нормально, — ответила Ольга сотруднику ГУИН и занесла руку, чтобы ударить Валерку. В миллиметрах от своего лица он успел ухватить её за запястье.

— Ты что, совсем е*анулась?

— Е*анулась, но не совсем, — дерзко сказала Ольга и плюнула в мужа.

Валерка влепил ей такую пощёчину, что у неё в голове зазвенело, как в Рождество на колокольне, а из глаз фейерверком посыпались искры. «Бьёт всё так же сильно», — подумала Ольга, принимая это без злобы, как технический факт.

— Извини, извини, извини, — едва ли не плача залепетал Валерка и попытался погладить её ушибленную щёку.

Ольга отстранилась и прошла к окну. Редкие снежинки кружились в сером мутном воздухе, попадая на решётку, прилипали к ней, становясь частью бесформенной белой наледи. «Каким ты был, таким ты и остался», — вспомнились ей слова старой песни.

Она молчала. Молчал и муж — то ли растерянно, то ли виновато.

На мгновение в густой седине облаков блекло мелькнуло солнце. Мелькнуло и исчезло вновь, утонув в белесых вихрах. Ольга обернулась к Валерке и долго смотрела на него. Он хлопал ресницами, как нашкодивший ребёнок, и нервно сжимал и разжимал кулаки, продолжая молчать.

— Ладно, проехали, — устало сказала Ольга и начала раздеваться, складывая одежду на кресло. — Ну, чего рот открыл, как галчонок, — упрекнула она, взглянув на растерянного Валерку. — Забыл, что такое баба? Или сначала предпочитаешь пожрать?

— Да, н-да, нет… — произнёс Валерка, запнувшись.

— Да, нет, н-да, — со смешком передразнила его Ольга, оставшись полностью нагой. — Какой-то ты стал нерегулярный, как половая жизнь вдовы. Если жрать хочешь, то жри, там полон холодильник.

— Покурить бы, — робко сказал Валерка.

— А… покурить, ну что же, давай покурим, я, знаешь ли, в твоё отсутствие тоже самозабвенно пристрастилась, — с сарказмом сказала Ольга. К горлу её подкатил ком.

— Ты ещё при мне дымила как котельная, — сказал Валерка.

Уверенность к нему возвращалась.

— Ты и это помнишь, — сделала удивлённые глаза Ольга.

— Чего же не помнить, у меня что, по-твоему, — Валерка на секунду призадумался, — старческий умуразм?

Ольга расхохоталась, груди её при этом упруго затряслись.

— Маразм, правильно говорить маразм, — с трудом проговорила она сквозь смех.

— Ты грамотная, тебе виднее, — ухмыльнувшись, произнёс Валерка, и ирония сквозила в его интонации.

— Да, я грамотная и мне виднее, — произнесла Ольга, выразительно глядя на мужа.

В искусственном сиянии электрического света её без того сливочно-белая кожа смотрелась ещё светлее, словно покрывалась тоненьким слоем мрамора.

— Ты всё такая же красавица, — с нежностью вдруг произнёс Валерка.

«А ты стал ещё страшнее», — хотела сказать Ольга, но удержалась.

— Видишь, как тебе повезло, — сказала она вместо этого.

— Да, повезло, — будто задумавшись, произнёс Валерка и протянул к ней руки.

«Наконец-то его торкнуло», — подумала Ольга, ощущая, как шероховатые ладони мужа сминают её груди. Начало осуществляться то, с чего, по её предварительному размышлению, и должна была стартовать их встреча. Она обняла мужа и стала нежно поглаживать его по костистой спине.

— Ложись, — произнёс Валерка со страстным выдохом. Получилось у него это так, будто вот-вот сейчас в комнате что-то взорвётся. Ольга послушно и с готовностью откинулась на спину. Муж резко приспустил штаны и тут же попытался войти в неё. Но бравый кавалеристский наскок оказался тщетным: вялый член изгибался вверх, вниз, вправо, влево под всеми возможными градусами и никак не мог проникнуть в её плотное лоно. «Совсем потерял форму, — подумала Ольга. — Раньше с ним если и случалось такое, то только в сильном опьянении».

— Подожди, не торопись, — тихо прошептала она на ухо мужу и, сплюнув на ладонь, смазала свою промежность. После этого Валерка всё же вошёл в неё, вошёл, почти полностью разряженным — большая часть его семени излилась до проникновения на её живот и бёдра, во влагалище попали лишь заключительные капли. Ольга непроизвольно хмыкнула. Муж скатился с неё и лёг рядом, пусто уставившись в потолок. Несколько минут комната наполнялась только сплетениями их тяжёлых и  нервных дыханий, оба молчали. Нарушил молчание Валерка:

— Ну как? — с сарказмом спросил он.

Ольга без слов протянула руку и взялась за его член — липкий, горячий и мягкий. Муж отстранился, перевернувшись на бок. Ольга прижалась к нему своим шикарным телом и губами прикоснулась к его плечу. Валерка вновь попытался отстраниться, но тут же пресёкся.

— Сейчас всё получится, — ласково прошептала Ольга.

— Угу, — буркнул Валерка, и Ольга поняла, что он плачет. Это явление её сильно удивило: за всё время их совместной жизни плачущим она его не видела никогда.

— Ты чего, — единственное, что нашлась сказать она.

Муж промолчал, лишь плечи его задрожали.

— Ну что ты раскиселился, Валер, ничего страшного, бывает, полежи немного, успокойся, и всё будет нормально, у нас ещё три дня впереди, — попыталась она воздействовать на него.

— Собирайся и уё*ывай, — всхлипывая, произнёс муж.

Ольга так и застыла в ступоре.

— Ни *уя себе — приём, — задумчиво молвила она после долгой-долгой паузы.

— Уё*ывай, я сказал, — почти заорал Валерка.

— Как скажешь, милый, — холодно произнесла Ольга и начала одеваться. Забыв о гигиене, она истерично натягивала одежду на испачканные телеса. «Уё*ок, уё*ок, уё*ок», — пульсировало у неё в голове. — Прощай, Валер, кури и кушай, — сказала она, неимоверным усилием воли сдерживая плач, и выскочила, хлопнув дверью так, что та едва из косяка не выскочила.

— Оля, Оля, — закричал ей вслед муж, но она его уже не слышала или не хотела слышать.

* * *

Не помня себя, Ольга прошла все многочисленные препоны, создаваемые ей удивлёнными вертухаями, и оказалась на улице. Снег перестал, на смену ему пришёл мелкий ехидный дождь, так как температура воздуха повысилась неправдоподобно резко. Осевшие, покрытые ледяной коростой сугробы хрустели и чавкали под её быстрыми шагами. Холодная капель, скатываясь с крыш построек и обледенелых ветвей деревьев, приглушённо звенела грустной нестройной мелодией.

— Гад, гад, гад, — закричала Ольга, на мгновение остановившись. Затем вытерла рукавом лицо от воды и слёз и двинулась дальше, уже спокойнее. — Да ё*ся бы он в рот, скотина, а я ещё всерьёз подумывала дождаться его, — причитала она на ходу.

Повстречавшаяся ей на тротуаре бабёнка с авоськой испуганно отшатнулась в сторону и прижалась к железной изгороди, проделав по пути канаву в сугробе, точно реактивный крот. Ольга, не обратив на неё внимания, шла дальше.

— Сволочь, *ля, ё*аный козёл, да чтоб я хоть одну посылку ему собрала, хоть одну передачу, да ни за что, да ни в жизнь, пускай, сука, жрёт только свою брюквенную баланду или что там им дают, — продолжала причитать она.

На пятаке возле круглосуточного магазина в тусклом свете уличного фонаря затихло одинокое такси. «Сейчас же на автовокзал и домой, как раз должна успеть на последний автобус», — подумала Ольга.

— Поехали, — скомандовала она, усевшись в Жигулёнок, даже не взглянув на водителя.

— Куда? — удивлённо спросил тот.

— На автовокзал, — резко ответила Ольга.

— Понятно, — сказал таксист, и брызги раскисшего снега взметнулись из-под колёс.

Ехали быстро. Ольга, прищурив глаза, задумчиво наблюдала, как дворники расплескивают по стеклу густую тяжёлую влагу.

— Вы, наверно, торопитесь? — деликатно спросил таксист.

Вместо ответа Ольга принялась рыться в карманах с целью найти в них сигареты.

— Неужели забыли деньги? — настороженно поинтересовался таксист.

— Угадал, — рассмеялась Ольга.

Действительно — карманы её были пусты: ни сигарет, ни денег. Всё осталось любимому Валере, вернее — вертухаям. Валера в это время уже сидел в карцере, держась за ушибленные почки.

— Ну… тогда извините, я вас высаживаю, — сказал таксист и начал притормаживать.

Ольга посмотрела на него впервые с начала их поездки. Интеллигентного вида мужик, в старомодной фуражке-бабайке, с усталым и заспанным лицом.

— Давай отсосу, — напролом атаковала его Ольга.

Машину развернуло посереди дороги, ладно — не было встречных.

— Вы… вы… вы что, — начал заикаться таксист, его пальцы нервно барабанили по рулю.

— Поставь автомобиль по-нормальному, пока в нас кто-нибудь не въехал, — устало сказала Ольга.

«И среди таксистов ещё встречаются лохи», — подумала она с незначительной толикой удивления. Тот, разволновавшись, кочевряжился минут пять, прежде чем вывел машину на полагающуюся ей полосу.

— Вылезайте, — сказал он сухо, после того как всё же решил задачу.

«Высоконравственный, — подумала Ольга. — Экземпляр нынче редкий, с таким надо беседовать по душам».

— Послушайте, — начала она, решив перейти на вы. И наспех набросала историю, как у неё на рынке воры подсекли кошелёк, и что она теперь в полном отчаянии, без копейки денег, и оттого она в полном умственном помешательстве и поэтому предлагает приличным людям всякие неприличности. Для наивного не по профессии таксиста получилось весьма складно.

— И как же вы теперь? — жалостливо спросил он, с открытым ртом выслушав трёп Ольги.

— Не знаю, — прикинулась она овечкой.

— Давайте я вас довезу бесплатно, — сказал таксист, недолго подумав.

— Как я вам благодарна, — восторженно произнесла Ольга, едва сдержавшись, чтобы не рассмеяться.

Тронулись. Огромные короба многоэтажных домов, густо пронизанные блеклыми огоньками окон, медленно проплывали мимо. Движение на городских проспектах было вялым — из-за мерзкой погоды.

— Впредь будьте внимательней, сейчас много всяких мошенников развелось, — вразумлял таксист Ольгу.

— Да, да, конечно, — соглашалась она с ним, думая, как бы теперь разжиться деньгами.

Вдруг на обочине, лениво перетаптываясь в грязном снегу, стали возникать тёмные девичьи фигуры. Сначала одна, метров через двести — следующая, потом сразу четверо скучковались гроздью, дымя сигаретами.

«Городские коллеги, — тут же догадалась Ольга и дальше стала всматриваться в них тщательней. — Всё как по шаблону: хилые, тощие, похожие на чахнущие деревца. Раствор по венам гоняют, — подумала Ольга, — пожалуй, у меня здесь будут неплохие шансы».

— Высадите меня, пожалуйста, вон за той остановкой, — сказала она таксисту.

— Но до автовокзала ещё далеко, — вступил тот в дискуссию.

— Тормози, *лядь, — заорала на него Ольга.

Таксист послушно остановился, услыхав на прощание вместо спасибо громкий хлопок двери. «Поскорей бы что ли сняли, — внутренне психовала Ольга. — Одного обслужу и сваливаю, интересно, какую цену здесь принято заряжать… подойти к девкам спросить? А ну их на *уй».

Едкая морось дождя неприятно покалывала лицо, ноги в намокающих бурках стали зябнуть. Нечастые машины равнодушно проезжали, словно не замечая её, как, впрочем, и остальных тружениц. Зато она привлекла внимание других субъектов, оперативно среагировавших на её появление. За спиной послышались шаги, а по снегу скользнули чудаковато-расплющенные тени.

Ольга обернулась. Дуэт из двух одинаковых парней приближался к ней — чётко, акцентированно, вдавливая ботинки в раскисший снег. «Вот, *ля, двое из ларца, одинаковых с лица», — первое, что пришло ей на ум. Действительно — парни были на удивление схожи, как по росту и телосложению, так и по гардеробу. Оба не высокие и не низкие, сбитые плотно, одеты в чёрные кожаные куртки и чёрные штаны, на головах — вязаные шапки-пидорки, или гондончики, тоже чёрные.

— Ты откуда здесь нарисовалась, зазноба, — с улыбкой произнёс один, ещё не дойдя до неё.

Ольга только начала придумывать, что бы ответить, как второй ударил её кулаком в лоб, без каких-либо предварительных речей. Упав на снежный бруствер, возведённый снегоуборочной техникой, она подумала, скорее с любопытством, чем со страхом: «Начало жёсткое, интересно, что дальше».

— Репа, *ля, чугунная, — недовольно буркнул ударивший, с гримасой поглаживая костяшки.

— Так на *уя ты бьёшь в лоб, — рассмеялся другой. — Лоб — это самое крепкое место, крепче него только пятка.

— А *ули же ты не сказал раньше?

— Я думал, ты знаешь, вроде бы не первый день живёшь, уже взросленький, по крайней мере — на вид.

— А ты юморной, — сказала, поднимаясь, Ольга.

— Кто? — весело спросил знаток человеческого скелета.

— Ты, не он же, — в тон ему ответила Ольга и стала отряхивать с одежды ошмётки снега.

А у тебя головёнка не только крепкая, но ещё и шустрая, я действительно не обделён чувством юмора, в отличие от моего брата. — «В отличие от моего брата» он произнёс со вздохом.

— Я уже поняла, — сказала Ольга, внимательнее разглядывая их обоих и стараясь предугадать, будут ли её бить ещё или станут прессовать каким-нибудь альтернативным способом. В том, что продолжение последует, она не сомневалась.

— Ты что, сука, не знаешь, что для того чтобы здесь встать, надо сначала заплатить, — рыкнул тот, который ударил её, и сделал движение, напоминающее замах. Мол — вот, сейчас ещё врежу.

— Остынь, остынь, брат, — демонстративно ухватил его за руку юморной. — Ты лучше приглядись, какая она красивая, не то что наши страшненькие торчалки, ну прямо девушка моей мечты. Тебя как звать-то, зазноба?

Ольга хотела сказать банальное: «Меня не зовут, я сама прихожу», но вместо этого произнесла с томной улыбкой:

— Мужчинам, в особенности — таким красавчикам, как ты, я позволяю называть меня любым нравящимся им именем.

— Спасибо за комплимент, — широко улыбнулся он. — Из всех знакомых мне женщин милашкой считала меня только моя мама и то — в раннем младенчестве.

— У твоей мамы хороший вкус, — зазывно произнесла Ольга, в упор глядя ему в лицо, в действительности — весьма заурядное.

— Да, она могла бы быть дизайнером, модельером или… или этой… — он призадумался. — Ну, этой… ну… чем занимаются сейчас все эти мокрожопые пи*оры, — он никак не мог вспомнить вертящееся у него на языке слово и оттого усердно чесал свой затылок.

— Пи*оры е*утся в жопу, — с серьёзнейшим выражением лица подсказала ему Ольга.

— Ты хочешь сказать, что наша покойная мама е*лась в жопу? — заорал как средневековый глашатай молотобоец.

«Ну всё, сейчас он меня если не убьёт, то изувечит», — обречённо подумала Ольга и закрыла глаза в ожидании худшего.

— Стилистом, вспомнил, ты что творишь, сука, она могла бы быть стилистом, — буквально завопил юморной.

— Ты сказал, что наша мать е*лась в жопу, — истерично заверещал грубый голос молотобойца.

Послышались глухие звуки ударов. Ольга открыла глаза. Братья сутенёры самозабвенно рубились друг с другом на кулаках и будто бы забыли про неё.

— Я вовсе не это имел в виду, — задыхаясь, булькал словами юморной.

Молотобоец, молчаливо пыхтя, продолжал молотить, он потихоньку побеждал.

«Спасибо тебе, Господи, что ты наполнил мир дураками», — подумала Ольга и ломанулась во всю прыть через дорогу, едва не угодив под еле плетущийся троллейбус. Она долго бежала по лабиринтам гаражей и сараев, то утопая в снегу, то оказываясь на очищенных, но обледенелых тропинках, на которых падала и тут же, поднимаясь, продолжала улепётывать, не имея ни малейшего представления — куда, лишь бы подальше от новых знакомцев. Наконец, обессилев, она повалилась лицом в сугроб. Бешено колотящееся сердце готово было выпрыгнуть через горло. Снег, обжигая щёки, таял под её разгорячённым дыханием.

Пролежав так какое-то время, Ольга с трудом перевернулась на спину и стала смотреть на небо. Бескрайнюю тьму пронизывали звёздные кружева и узоры, не было ни туч, ни облаков. Среди бесчисленных светящихся точек неуместно пристроилась блеклая луна, скрючившись обломанным ногтем. «Где там Большая медведица, где созвездие скорпиона — *уй поймёшь, — подумалось Ольге. — Вселенная, говорят, бесконечна, и кто я в ней? Пылинка, соринка или даже менее того… Кто я? Дешёвая дорожная шлюха. Ну и что. В этой наполненной звёздами черноте все мы одинаковая шваль — что я, что министр». От таких мыслей настроение её поднялось, свержение, пусть и философски-надуманное, сильных мира сего до своего уровня взбадривает любого прос толюдина.

«Интересно, если я вот так продолжу лежать и смотреть на небо, через какое время замёрзну и сдохну?» — возник у неё вопрос. Когда-то она слышала, что замёрзнуть — это довольно лёгкая и безболезненная смерть, будто бы человек засыпает и всё — каюк, никаких мучений. «А что если попробовать? — улыбнулась небу Ольга. На утро, наверно, найдут мой свёрнутый в рулон труп. Ведь, замерзая, наверняка согнусь как эмбрион, так и застыну. Эмбрион, эмбрион, эмбрион, — одиноко завертелось у неё в голове. — А всё-таки жаль, что я не родила… Господи, как же жаль, что я не родила». Ей захотелось прокричать что есть сил: «Почему я не родила, почему, почему, почему!» «А потому что ты дура, — холодно ответила она себе на свой же вопрос, не издав ни звука. — Аборты надо делать в больнице, а у не безграмотных деревенских повитух». Колкий ядовитый озноб начал обволакивать её тело, лежать на снегу стало некомфортно.

«Не так уж и легко замерзать… интересно, сколько я вот так выдержу, дотерплю ли, чтобы уснуть». Но сон и не думал приходить, наоборот — чем сильнее мёрзли чресла, тем активнее прояснялся разум. Решив, что такое воздействие холодом приведёт её скорее к терапевту, чем на небеса, Ольга лениво поднялась. «*уй с ней, со смертью, поживу ещё, — сказала она себе. — Продолжу сосать и е*аться, а там — как карта ляжет. Однако, в пи*ду лирику, надо как-то добираться домой».

Неспешно повалил снег — густой, пушистый. Крупные красивые хлопья медленно планировали в освещаемом огнями звёзд воздухе. Ольга подставила ладонь под белый искрящийся поток и долго смотрела, как снежинки падают на неё, падают и тотчас тают, превращаясь в капельки влаги.

— Кончай тормозить, дура, — вслух рявкнула она на саму себя. — Думай, на чём поедешь в своё ненаглядное Ольгино.

Без рубля денег задача представлялась сложной, но всё же вполне осуществимой. Ночью, конечно, и пытаться не стоит, на сегодня с неё достаточно приключений, а вот днём… днём, всё образуется днём. Надо где-то перекантоваться до утра. Только вот где? Дилемма. Лучшим выходом представлялось найти какой-нибудь подъезд и постараться задремать в нём, на бомжовый манер. Ольга побрела наугад, пытаясь для начала выбраться из хитросплетений гаражной застройки. Задача эта оказалась не из простых, не менее часа она блуждала по узким проходам, заметённым снегом закоулкам, упираясь в бессчётные тупики и оттого психуя и матерясь во весь голос. Наконец ей удалось выкарабкаться на какой-то заваленный обломками строительного мусора пустырь. «Где-то поблизости что-то строят», — подумала она и огляделась. Действительно — метрах в ста башенный кран хищником навис над каким-то возводимым архитектурным сооружением. Ольга направилась туда.

Подойдя, тут же обратила внимание на маленькую, неряшливо обитую железом будку, в круглом, будто иллюминатор, оконце которой тускло брезжил свет, а из торчащей на крыше трубы аккуратными колечками выпархивал белый дым. «Сторожка, — подумала Ольга. — Попрошусь, вдруг пустят. Сторож-то наверняка мужик, ведь не тётка же». Деликатно постучалась в дверь. Ни ответа, ни привета. Тишина. Постучалась сильнее, громче, настойчивее.

— Кто там? — раздался испуганный старческий голос.

«Дед, — подумала Ольга. — Тем лучше, авось ночёвка обойдётся без интима».

— Откройте, пожалуйста, — сказала она, вложив в интонацию всю нежность, на которую была способна.

— Кто там? — дублировал сторож свой первый вопрос, но уже дерзко, без робости.

Ольга замешкалась, придумывая, что бы ответить, но тут заскрипел засов и дверь отворилась, высветив её фигур огнём от буржуйки. Сторож, не дожидаясь ответа, счёл нужным посмотреть, кто же к нему пожаловал среди светлой ноябрьской ночи.

— Чего тебе, дочка, — произнёс он, окинув Ольгу взглядом маленьких шустрых глаз.

— Извините, пожалуйста, меня муж избил и из дома выгнал, идти к матери ночью страшно, пустите, пожалуйста, меня переночевать, — жалобно промямлила Ольга, наспех сымпровизировав.

Лысый череп старика задумчиво несколько раз сжался и разжался глубокими складками кожи, напоминая гармонь.

— А хороший фонарь он тебе на лоб подвесил, в темноте не споткнёшься, — произнёс сторож, обнажив в улыбке железные зубы.

— Козёл, — улыбнулась ему в ответ Ольга и погладила свой ушибленный лоб, словно желая стереть синяк.

— Кто?

— Муж, не вы же.

— Заходи, — распахнул дверь во всю ширину сторож и галантно отошёл в сторону, пропуская её.

Ольга вошла. Кровать с панцирной сеткой у стены, на ней — полосатый матрас, весь в чёрт знает какого происхождения пятнах, и тощая, почти пустая подушка. Около окна — изрядно покоцанный, абсолютно голый стол. В углу пышет жаром раскалённая печка-буржуйка, она же является источником света, так как не закрыта, и языки пламени вырываются из неё, жадно лобзая металлический корпус. У печки, на земляном полу, аккуратно наколотые берёзовые чурки, среди них затесался маленький, почти что игрушечный топорик.

— Присаживайся, — указал на кровать сторож. — Прости, но ни водкой, ни чаем угостить не могу, так как не держу ни того, ни другого. Сердце, — он наиграно положил ладонь себе на грудь и чуть-чуть согнулся.

— Ничего-ничего, спасибо, что пустили, — радостно сказала Ольга и буквально плюхнулась на кровать, вызвав своим приземлением противный скрежет.

— Что же ты, дочка, драчуна себе в мужья выбрала? — с сочувствием спросил сторож.

— Дура, — лаконично ответила Ольга и встала, чтобы снять верхнюю одежду — в сторожке было слишком жарко.

Сторож пристально наблюдал за её действиями, и в выражении его лица читалось отнюдь не старческое вожделение. «А старичок-то не так прост, — подумала Ольга, заметив это. — О-хо-хо, скорее всего, и здесь без приключений не обойдётся». И она не ошиблась.

— Ты, дочка, до конца расчехляйся, не останавливайся на половине пути, — вкрадчиво произнёс сторож и легонько похлопал в ладоши — то ли подбадривая её, то ли подгоняя.

— Зачем? — сделала наивные глаза Ольга.

— Не юродствуй, дочка, не надо, не юродствуй, — голос сторожа стал циничным и жёстким. — Ты прекрасно понимаешь, чем нужно отблагодарить доброго дедушку за предоставленный ночлег.

Ольга понимала.

— А как же сердце, дедуль, выдержит? — спросила она, глядя на него с вызовом.

— За моё сердце не беспокойся, дочка, оно ещё твоему фору даст.

— Ну, раз так, — пожала плечами Ольга и неторопливо разделась донага.

— Какова красавица! — с восхищением произнёс сторож, и на его тонких губах выступили мутные слюни.

Привычно преодолев брезгливость, Ольга легла на грязный матрас.

— Ну что же ты, милый, я тебя жду, — томно произнесла она, широко раздвинув ноги.

— Не спеши, дочка, не спеши, спешить нам некуда, — ласково произнёс сторож и приспустил штаны до колен.

К удивлению Ольги, член его уже стоял торчком, как у подростка.

— Да ты просто самец, дедуль, — прокомментировала она, не скрывая изумления.

— А ты думала, — гордо заявил сторож, взбираясь на неё. Попасть смог не сразу, и Ольга лёгким движением руки помогла ему. Имел её он не торопясь, размеренно, словно прогуливался по осеннему лесу, о чём-то мечтая, но при этом очень шумно пыхтел, обдавая девушку тухлым смрадом своей утробы. «Так он может пилить вечно», — подумала Ольга, с отвращением повернув лицо к стене. А дед, согнув рот в колечко, ещё попытался насвистывать некий военный вальс, но дальше начальных нот не зашёл — подвело сбивающееся дыхание.

— Может, чуть ускоримся, дедуль, — тихо сказала Ольга.

Ей процедура стала надоедать: как и всякая проститутка, она не любила продолжительных сношений.

— Тебе не хватает, дочка, так это мы мигом, если требуется, то прибавим, — с бравадой произнёс сторож и увеличил темп. — Ну как тебе, дочка, так хорошо?

«О*уенно, — хотела сказать Ольга, но тут дед вдруг издал гулкий пронзительный хрип и застыл. — Кончил, что ли?» — подумала Ольга.

Да нет, она бы почувствовала внутри себя отрыжку его члена. Тогда что?..

— Милёнок, — Ольга похлопала его по дряблым ягодицам.

Реакции никакой, словно тюфяк пощекотала. «Неужто хвостом щёлкнул», — подумала она, и страх холодными струйками зазмеился по её телу. Не ощущая тяжести, Ольга вылезла из-под старика, попутно перевернув того на спину. Точно. В открытых застекленевших глазах отражалось вьющееся пламя печурки, лицо сизое как недозревшая торна, пасть открыта, из неё, будто дразнясь, высунулся язык. Но самое интересное — его член. Он продолжал стоять и, похоже, падать не собирался.

Ольга расхохоталась, несмотря на ужас произошедшего.

«Мимо нашего окна пронесли покойника, у покойника стоял *уй выше подоконника, — презрев страх, зазвучали в её мозгу затёртые строки пошлой частушки. — Влипаю, всё время во всю е*отню влипаю, куда ни пойду — в говнецо наступлю», — она не причитала, она рычала, рычала, как рычат оголодавшие долгой зимой звери. Когда нет просвета и изо дня в день одно дерьмо. Вроде блеснёт надежда на мимолетное счастье, но в результате всё оборачивается ещё большим дерьмом, дерьмом в квадрате, а то и в кубе, и возникает ощущение, что чёрт с ухмылкой неотступно семенит по пятам, подставляя подножки, когда ему вздумается.

Наспех одевшись, Ольга выскочила из сторожки, оставив трусы на память покойнику, попросту — забыв их. Без эксцессов прошлявшись до утра по ночной Самаре, она в течение следующего дня добралась домой на попутках, естественно, отсосав по дороге несколько потных членов.

Добредя до хаты, уставшая, измотанная Ольга обнаружила в ней Людку и не обнаружила ни одного целого оконного стекла, вместо них — большие кули с тряпьём, воткнутые безалаберно и неплотно.

— Ой, а ты что так скоро, на три дня же собиралась? — приветствовала её Людка, приветствовала виновато, ожидая получить грандиозный разъё*.

— Твой? — холодно спросила Ольга, усаживаясь на диван.

Людка кивнула растрёпанной головой.

— Тебя-то не бил больше?

— Не успел, менты вовремя приехали, увезли, впаяли пятнадцать суток. Ой, что тут было, Оль, что тут было… что вытворял этот козёл, ты даже не представляешь, — Людка балаболила быстро-быстро, и одно слово у неё то и дело накладывалось на другое, в общем — как и положено у нашкодивших.

Ольга молча усмехнулась, уставившись в никуда прищуренными глазами. «Я-то представляю, — думала она, — я всё очень хорошо представляю. Твой ё*нутый олень отнюдь не оригинален. Нае*енился до усёру да возжелал общения с тобой, а ты пряталась у меня в моё отсутствие. Впрочем… впрочем, я сама тебе разрешила, так что… что уж там, что уж там… А вот ты, ё*аная дурочка, точно не сможешь представить, что происходило со мной там, и рассказывать тебе об этом взахлёб я не буду».

— Когда стёкла вставишь? — спокойно спросила Ольга, взяв сигарету из пачки, лежащей на подлокотнике кресла.

Людка резко замолкла, потупив взгляд.

— Ну, — Ольга чиркнула зажигалкой, но прикуривать не спешила.

— Оль, — жалобно проскулила Людка.

— Что — Оль?

— Я ездила в район, интересовалась, — заплакала Людка. — Вот с таким е*лом между прочим ездила.

— С каким же тебе ещё е*лом ездить, другого у тебя нет, — сказала Ольга, всё же прикурив.

— Всё подъё*ываешь, — оскалилась Людка, тут же прекратив плач.

Ольга, подняв лицо к потолку, молча выпустила в него длинную струю дыма. Дым медленно рассеивался, мохрясь тонкими сизыми нитями.

— Чего молчишь-то, — буркнула Людка, вновь начиная плакать.

— Сколько? — устало спросила Ольга.

— Чего — сколько? — не поняла её Людка.

— Денег сколько с тебя запросили, чтобы вставить окна? — как ни сдерживалась Ольга, но всё же перешла на крик.

Людка завыла громче, не торопясь отвечать.

— Ну что там, миллион что ли тебе зарядили?

— Три тысячи, — наконец разродилась Людка, утирая ладонью фиолетовое лицо. — Это с доставкой и работой.

— А кто сейчас ухаживает за твоей свекровью? — неожиданно переменила тему Ольга.

— Что? — Людка утихла в недоумении.

— Не строй из себя глухую.

— Никто, наверное, — неуверенно произнесла Людка.

— А тогда *ули ты тут делаешь, тварь? — перешла на истерику Ольга. — Пиз*уй к себе говно выскребать и чтобы к моему порогу больше близко не подходила, сволочь поганая. А деньги за окна ты мне всё равно отдашь! Отдашь, отдашь, отдашь, сука, — орала она вслед неохотно уходящей Людке, прекрасно осознавая, что та ей никогда ничего не отдаст.

Холодный сквозняк вольготно разгуливал по комнатам, уснуть, даже в верхней одежде и под двумя одеялами, Ольге не удалось, несмотря на дикое переутомление. Она встала, прошла на кухню и села на табурет около включенного газового котла. Здесь было относительно тепло, правда, хотелось есть, выпить чаю, покурить, но в стылом жилище не имелось ни еды, ни чая, ни сигарет. Её начала грызть депрессия, как это и бывает после неприятных событий, пока время не притупит их в памяти. Вспоминалось нервное, скомканное свидание с мужем, вытянувшее из неё уйму сил — физических и психологических, на которое ушла куча денег, так что теперь ей и жрать нечего. Вспоминался почивший прямо на ней сторож, вспоминалась в траурном платке надзирательница, вспоминались шофера, вертухаи, братки. На душе становилось всё тягостнее. Да ещё Люда, подруженька закадычная, преподнесла геморрой с разбитыми окнами.

«Надо опять в короткий срок наскребать материальных средств, чтобы заменить вставленное тряпьё на стёкла. А это значит — завтра снова на трассу и пахать, пахать, пахать», — от такой мысли Ольга окончательно раскисла и расплакалась. Так, приглушённо всхлипывая, и просидела до первых петухов, а затем поплелась на свою кормилицу, большую дорогу.

Почти трое суток ушло у неё, чтобы заработать сраные три тысячи. Случилось то, что сроду с ней не случалось: один особо привередливый шофёр, посадив её, тут же высадил обратно, мотивировав тем, будто от неё воняет.

— Скупнись, — коротко бросил он, выпроваживая её.

Уверенная в своей красоте, привыкшая смотреть абсолютно на любого мужика сверху вниз Ольга испытала острейшие унижение, а вместе с ним и тревогу. Впервые дал сбой её главный жизненный козырь — внешность. Его бил всего лишь запах. Она действительно давно не мылась, волею судьбы угодив в яму гипертрофированной активности, и благоухала отнюдь не полевыми цветами, но всё равно было очень обидно. Ей от ворот поворот — от какого-то неказистого шофёришки, от человечишки из глубоко презираемого ею племени.

Раньше она с приятно щекотавшим душу злорадством наблюдала, как дальнобойщики через раз отфутболивают незадачливую Людку. Теперь ощутила на себе — каково это. Её неоднократно кидали на деньги, то есть — иметь имели, а платить не платили, рационально предпочитая дать беззащитной шалаве пинка вместо нескольких смятых бумажек. Но тогда она не чувствовала ничего и близко похожего ни на обиду, ни на унижение. Относилась к таким моментам философски, как к неотъемлемой части профессии. Ею же не пренебрегали! Да и не становилась она от этого ни беднее, ни богаче. Тут же — совсем другое. Заострённое, в редкой седой щетине лицо побрезговавшего ею шофёра рельефно отчеканилось у неё в мозгу, на затёртом фоне тысяч других лиц с удовольствием пользовавших её шоферов.

Вставив всё же стекла, оставив шматок и без того изношенных нервов в перебранках с нерадивыми полупьяными стекольщиками, Ольга решила сделать перерыв в работе и отдохнуть. Она находилась на грани, и передышка являлась насущной необходимостью. Тем более — надвигались месячные. Закрывшись дома, Ольга валялась на диване, уставившись в телевизор, но ничуть не вникая в суть того, что по нему показывали. Ленивая апатия завладела ею. Не хотелось никакого общения, любой человек был ей противен. Приходила Людка, громко стучалась в дверь, что-то кричала, но она не открыла. Выходила только на двор по нужде да один раз в магазин — подкупить сигарет, которых немерено стало истлевать в её устах. Окурки переполнили пепельницу и уже валялись на столе и полу, выкинуть их у Ольги желания не было. В мусорном ведре одиноко лежала лишь её свадебная фотография, изображением вверх.

Ела она мало, в основном запивала растворимым кофе почерствевшие бублики. В принципе она никогда не любила пожрать. Зато крепко и подолгу спала, погружаясь в мёртвую, без намёка на сновидения негу. Так продолжалось с неделю. Но — сколько ни закупоривайся, а одиночество надоест рано или поздно, человек — животное социальное и не может надолго уподобляться консервам. Тянет его к себе подобным, хоть иногда эти себе подобные ему ненавистны.

Ольга со злобой начала ощущать, что её вновь влечёт в кабины машин. И чем дольше она предаётся затворничеству, тем сильнее это влечение нарастает. «А ведь я *лядь, полная прожжённая *лядь, — с выражением, похожим на иронию, думала она, прикуривая очередную сигарету прямо от предыдущей. — Странно, я ведь абсолютно равнодушна к сексу, и всё же я *лядь. С Людкой, с той всё понятно, она самозабвенно любит е*аться. Но вот я? Откуда у меня эта тяга?» Ольга не находила ответа.

Заскучала она и по Людке, захотелось послушать её глупую болтовню. Но чтобы снова приступить к бурной деятельности, надо переждать менструацию, а она всё не наступала, хотя по срокам уже должна была закончиться. У неё зародилось подозрение, сначала лёгкое, едва ощутимое, но плавно нарастающее с каждым днём задержки и в конце концов перетёкшее в страх. Ольга с предвзятой чуткостью стала прислушиваться к своему организму, пытаясь уловить специфический дискомфорт в нижней части живота. «Что, *лядь, такое, что со мной, *лядь, такое», — мысленно истерила она, подметая пол.

Пришедшая под ручку с паникой энергия натолкнула её на генеральную уборку жилища. Вытирая пыль с трельяжа, Ольга вдруг, не отдавая себе отчёта, подчиняясь лишь импульсам подсознания, отшвырнула в сторону влажную тряпку, подняла подол халата и пристально уставилась на собственное влагалище, отражённое в зеркале розовой бороздой. Пальцами расширила нижние половые губы в надежде обнаружить кровяные выделения. «Нет, ничего нет, полный порядок, который совсем не порядок. Вот и пиз*ёнка надъе*нулась, — подумала она с обречённостью. — Что с ней может быть? Да что угодно! А с моим везением — наверняка онкология. Да и наследственность у меня подходящая, мать-то рак скушал».

Ужас толстой льдиной надвинулся на холодную воду плескавшегося в её душе страха. Воспоминание об умершей матери прибавило жути. Жёлтая, как осенняя роща, кожа, такие же жёлтые глаза, которые нельзя увидеть под постоянно зашторенными измятыми веками, поднимающимися изредка и ненадолго, и в те короткие мгновения, когда они приоткрывались, материнских глаз всё равно не видно, поскольку не различимо жёлтое на жёлтом. Всего два произносимых — даже не слова, стона: пить и ведро. Произносимых часто, каждые минут двадцать, и вызывающих гнев у спившийся санитарки, вынужденной реагировать на просьбы больной.

— Всё не сдохнешь, — шипит она, поднося в тысячный раз эмалированную кружку. — Уж истлела вся, скоро и костей не останется, а всё не сдохнешь. Пить и ссать, пить и ссать, наста*уела ты мне, понимаешь?

Мать молчит, только круглые желваки вздрагивают на выпирающих скулах. Под правым ребром у неё вшита резиновая трубка, по которой в стоящую у кровати бутылку вытекает гнилостный экссудат. Ноги опухли и вздулись так, что подвыпивший Валерка при посещении принял их за боксёрские перчатки.

— С кем это ты тут боксируешь, тёщ, говорят — помирать собралась, а ты, оказывается, ещё можешь фуфел начистить, разреши примерить.

— Это её ноги, дебил, — зловещим шёпотом одёрнула его тогда Ольга.

«Неужели и мне то же самое уготовано, неужели… я думала, что сейчас нахожусь в аду, а оказывается — это всего-навсего его далёкое преддверие. Но я ведь ещё молодая. За что? За что? Да есть за что, есть, — ответила самой себе Ольга. — Нагрешила ты с избытком, и господь предъявил счёт».

Одна гнетущая мысль сменяла другую — у страха-то глаза велики. Прерывав хозяйственную деятельность, Ольга оделась и отправилась к Людке, советоваться. День был солнечный и ясный, лёгкий морозец шаловливо покалывал щёки, иней густо налип на изгороди, деревьях, стенах и крышах домов, искрясь голубым перламутром. Утоптанный снег под ногами звонко хрустел, а взвинченная психика кипела и бурлила.

Войдя к Людке без стука, Ольга молча встала у порога. Ни можно, ни здрасьте.

— Здорово, — угрюмо приветствовал её только что отбывший двухнедельный административный арест Борька.

Он сидел за столом и неохотно ковырялся ложкой в сковороде с яичницей. Людка копошилась у плиты и не сразу заметила вошедшую Ольгу, так как стояла спиной к двери. Обернулась лишь на Борькино «Здорово».

— О, привет, — искренне обрадовалась она появлению подруги. — Разувайся, проходи, чего ты там застыла.

«Е*альник у неё почти прошёл, уже можно опять на заработки выдвигаться, — походя заметила Ольга. — На ней как на собаке, *ля, всё заживает, такая до ста лет проживёт, крепкая глупая клушка. А вот мне скоро деревянный сарафан примерять».

— Мой-то пельмень и в КПЗ на*уевертить удосужился, — с ходу начала грузить её Людка, даже не поинтересовавшись, зачем пришла подруга. Пришла и пришла, в гости. Будто и не скандалили они. — Набил в камере морду какому-то дружку смотрящего за районом, — продолжила тараторить Людка, не дожидаясь от Ольги какой-либо реплики. — И *ули, — она подошла к Борьке и отвесила лёгкий игривый подзатыльник, а потом положила руку ему на плечо, — естественно, тамошние братки поставили его на бабки, двадцать штук, *ля, навесили, двадцать. — Рассказывала Людка весело, словно сложившаяся ситуация её забавляла. — Обещали убить, если через неделю не отдаст.

— Зае*утся, — потупившись, буркнул Борька, ему, в отличие от жены, было не до улыбок. Не до улыбок было и Ольге, а до чужих проблем — тем более.

«Тебе, дуре, молиться надо, чтобы его угандошили, — хотела сказать она. — Избавилась бы наконец от этого тирана». Похоже, так считала и Людка, иначе чем объяснить её приподнятое настроение.

Замычала свекровь из своего логова.

— Заткнись, — повернувшись к ней в пол-оборота, взвизгнула Людка и собралась излагать историю дальше, но Борька прервал её.

— Подойди, может, надо чего.

— Мог бы и сам подойти к матери, — сказала Людка, прежде чем направиться к свекрови.

— Оль, ты меня прости, ну… за окна, — натужно произнёс Борька.

— Бухой,*ля, был, перепорол.

«Да шёл бы ты на *уй, — подумала Ольга. — До этого ли мне сейчас».

— Мамочка описалась, мы ей сейчас подгузничек и заменим, — шутливо заверещала Людка, будто возилась с ребёнком, а не с парализованной старухой.

— Ты, я слышал, к Валерке на зону ездила, как он там? — спросил Борька без особого интереса.

— Нормально, — сморщившись, ответила Ольга.

— Чуть живая приехала, дал ей жару муженёк, — радостно доложила Людка, натягивая свежий подгузник на дряхлые ляжки свекрови.

«Его жару теперь не хватит даже на то, чтобы супчик подогреть», — подумала Ольга, и её передёрнуло. Она психовала. Своё глобальное несчастье полностью захватило мозг, не давало душе покоя, хотелось поделиться им, а приходилось самой быть чем-то вроде жилетки, в которую плачутся.

— У тебя дома случайно стрептоцида нет? — спросила Людка, развязавшись со свекровью.

— Не знаю, — через силу ответила Ольга.

— Да ман*а у неё вся перепрела, — Людка мотнула головой в сторону свекрови. — Надо бы присыпать, а то будто тушёная.

— Ну ты что пиз*ишь-то всем, — вяло пожурил её Борька.

— А что такого, мы все люди взрослые, — уверенно отмела упрёк Людка.

— Пойдём посмотрим, может, и есть, — сказала Ольга и поднялась.

— Пошли, — с готовностью согласилась Людка. — Заодно и Иришку от матери заберу, хватит ей у неё зависать.

— Люд, — Борька с мольбой смотрел на жену и молчал.

— Что-о? — пропела Людка, обуваясь и не глядя на него.

— Попробуй, а, — заискивающе произнёс Борька.

«На что это он её совращает, — подумала Ольга. — Уж не денег ли у меня попросить на расчёт с бандитами?» Людка же на законспирированную просьбу мужа лишь молча повертела пальцем у виска.

— Разве ты ещё не всё перепробовала? — язвительно спросила Ольга, когда они вышли.

— Ты про что? — вылупила глаза Людка.

— Про то, что он слёзно просил тебя попробовать.

— А, — махнула рукой Людка. — От страха, *ля, совсем обосрался, навалил, *ля, полные штаны. Представляешь, хочет, чтобы я уговорила свою мать продать корову, а деньги отдать нам, ну — чтобы за его косяк рассчитаться. Ну не дурак ли он! Чтобы мать ради меня продала корову! Да если бы не Иришка, она бы меня и на порог не пускала. А тут — расстаться с коровой.

Людка разгорячилась и бомбила словами без умолку, в свойственной ей манере. Пар густыми белыми клубами валил из её рта и ноздрей, что делало Людку похожей на сказочного дракона в обличие деревенской бабы.

«Разошлась — теперь *уй остановишь», — подумала Ольга, чуть успокоившись оттого, что её предположение о намечающемся выпрашивании Людкой денег оказалось неверным. А та уже сменила тему, отбросив злоключения супруга и восхищалась прелестью погожего ноябрьского дня.

— Красота-то какая, а, морозец, солнышко, свежо, моя любимая погодка, прямо жить хочется, когда так на улице хорошо. «Жить-то действительно хочется, — подумала Ольга. — И независимо от настроения природы. В льющий горным водопадом ливень или летящий ледяным шквалом буран жить хочется ничуть не меньше, чем в периоды умиротворённого благоденствия. Тебе-то, дуре, этого не понять». Ей вдруг расхотелось делиться своей бедой с Людкой. Подруга вызывала у неё прежнее раздражение, хватило получаса, чтобы пресытиться общением с ней.

— У меня задержка, — сказала Ольга неожиданно для себя, вовсе не собираясь этого делать.

— Залетела, подружка, — расхохоталась Людка и приобняла Ольгу за талию. — Готовься, ждут тебя пелёнки, распашонки, бессонные ночки.

Ольга встала как вкопанная: то, что она может забеременеть, ей и в голову не приходило, вера в ущербность своей репродуктивной функции у неё была железной.

— Да ну тебя, пиз*оболка, — сказала она, отстраняясь от Людки. — У тебя одно на уме — сразу залетела.

— А что же ещё-то, задержка — значит, залетела, — уверенно сказала Людка. Уверенно так, будто и не существовало вовсе никаких других причин.

— С чего я вдруг забеременею, не беременела, не беременела, а тут на тебе, — осторожно оспорила Ольга гипотезу подруги. Где-то в глубине души она начала допускать возможность её правоты.

— Ну ты даёшь, — искреннему удивлению Людки не было предела. — С чего вдруг… как с чего — ты же к мужу ездила, он небось наспускал тебе с голодухи не меньше фляги, а она — с чего вдруг.

«Да ничего он мне не спускал», — едва не ляпнула Ольга, с трудом удержавшись. Мысль о беременности всё больше овладевала ею, вытесняя на задворки домыслы о болезни. А Людка уже воспринимала это как свершившиеся событие.

— У меня после Иришки ползунков полно осталось, заберёшь, чтобы, как родишь, лишнего не тратить, там каждая копейка на счету будет. *ули стоять-то, пошли, а то замёрзнем, день хоть и зае*ательский, но всё же не лето.

«Родишь, родишь, родишь», — странным эхом запело в ушах Ольги. Нет, она не допускала для себя возможности такого счастья.

Сделав на заре туманной юности кустарный аборт, давший серьёзные осложнения, Ольга распрощалась с мечтами о материнстве. В период брака с Валеркой все её попытки зачать оказались безрезультатными. И причиной неудач однозначно являлся не Валерка: он был ещё тем бл*дуном, и от него залетела не одна сельская девка. Его ядрёное семя доставило немало хлопот им и их родителям. И это был известный всей деревне, неоспоримый факт.

— Сомневаюсь я, — задумчиво сказала Ольга. — Ты же знаешь, как тогда Марфа Петровна, колдунья эта е*аная, мне наковыряла, выдрала всё чуть ли не вместе с маткой. Я ведь чуть не подохла, *ля.

— Ха, — хмыкнула Людка. — Так время-то, время сколько с тех пор прошло, уж выздоровело всё давно, зарубцевалось. Наладилась твоя, — Людка призадумалась, а потом с умным видом выпалила, — система. Да чего гадать, завтра же дуй к гинекологу, провериться по-любому надо.

«Провериться надо по-любому», — мысленно согласилась Ольга. Остановились у калитки дома Людкиной матери.

— Я здесь подожду, — сказала Ольга.

— Само собой, к ней и мне-то заходить неохота, — буркнула Людка. — Я недолго, только дочь заберу.

В ожидании Ольга залюбовалась снегирями, облепившими растущий в палисаднике куст рябины. Птицы устраивались не на обледенелых ветвях, а прямо на алых гроздьях, нежно посеребрённых инеем. Важно выставив вперёд выпуклые багряные грудки, они слаженно и на удивление ритмично, будто по единой команде, клевали замёрзшие ягоды, с едва слышимым звоном срывая их миниатюрными клювами.

Людка вылетела стрелой, таща за руку дочку, не поспевающую за её реактивным шагом и вынужденную бежать.

— Профура, *лядь, всё равно отниму её у тебя, на себя опекунство оформлю, — неслась ей вслед злобная рулада матери.

Снегири тут же взмыли вверх и растворились в лазурном воздухе.

— Спугнули, — тихо произнесла Ольга, не обращаясь ни к кому.

— *уй ты у меня её больше получишь, — заорала во всю глотку Людка, обернувшись к родительскому дому. И, отпустив дочку, показала жест — рука согнута в локте, а кулак скомбинирован в фигу. Такое сдвоенное на-ка, выкуси.

Иришка между тем подошла к Ольге и принялась играть с поясом её куртки, который был не завязан и низко свисал. Дебильную девочку ничуть не волновало происходящее между матерью и бабулей, как же — ведь подвернулась игрушка, шнурок с помпончиком на конце. Ольга с грустью посмотрела на неё. Правый глаз косит, уходит за переносицу почти всем цветовым участком, левый же устремился вверх, под надбровную дугу, но не так радикально, как его собрат, поумеренней. Из приплюснутого пуговкой носа торчат бурые козюльки, они чуть извиваются, и складывается впечатление, будто земляные черви вылезают из ноздрей ребёнка.

«А что если я действительно беременна, и что если у меня родится такое же неразумное чадо? — подумала Ольга. — Что тогда?»

— Да зачем же я тебя родила, дрянь такую, — выскочила на крыльцо мать Людки, в цветастом халате и с бигудями на голове. — Один позор, позор, позор от тебя и ничего, кроме позора.

— А я тебя просила, просила, просила меня рожать? — скалилась как гиена Людка. — Думаешь, мне жить хочется? Думаешь, я рада, что на этот свет вылупилась по твоей милости?

Иришке же шнурок наскучил ещё более молниеносно, чем заинтересовал, и она, не мудрствуя лукаво, взялась трапезничать. Но не завалявшимися в кармане карамельками, а собственными козюльками, сочтя, что во рту они будут более уместными, чем в носу. Ольга взяла её на руки и вздрогнула — до чего же приятно было держать увесистый мягкий комок, одетый в розовый комбинезон. И в это мгновенье она задавила, растоптала, выжгла в себе любые сомнения. «Если обследование показывает, что беременна, значит — вынашиваю и рожаю, а затем — воспитываю и поднимаю. И ну на *уй все эти гнилые предвидения, все эти — а что, а вдруг. Как будет, так и будет, приму всё и пройду через всё. Какое дитё ни родится — ущербное или здоровое, всё равно буду любить его и лелеять и отдам ему всю себя».

— Вот тварь, *ля, ни ногой к ней больше, ни ногой, — вопила раскрасневшаяся Людка. — Пойдём домой, дочка, пойдём.

Ольга с неохотой отдала ей Иришку и спросила:

— А что, стрептоцид тебе уже не нужен?

— Да я вон у неё взяла, — Людка мотнула головой в сторону матери и показала зажатый в руке бумажный прямоугольник с таблетками.

— Как это она тебе его дала, — удивилась Ольга.

Людка улыбнулась:

— Я попросила лекарство прежде, чем предложила продать корову.

— Теперь понятно, — улыбнулась в свою очередь Ольга.

— Эх, шалавы, — с присвистом выдохнула мать Людки и юркнула в дом.

Ольга окинула взором улицу: народа не было, но за затянутыми прозрачными кружевами мороза окнами чувствовались любопытные морды соседей.

— Ну что, пошли ко мне, посидим, почаёвничаем, — предложила Людка.

— Да нет, завтра в больницу поеду, надо приготовиться, — сказала Ольга.

— Главное — не бойся, — ласково подбодрила её Людка. — И не думай лишнего, от думок только хуже.

— Ладно, пока, — попрощалась Ольга.

— Давай, — весело ответила Людка. — Как вернёшься — сразу приходи, расскажешь.

Уходя из дома к Людке, Ольга пребывала в уверенности, что смертельно больна, возвратившись же, была уверена, что беременна. Незамысловатые доводы подруги возымели на неё действие сродни гипнотическому. Чувство страха сменилось волнующим предчувствием радости. «Я стану матерью, я стану матерью», — всю ночь пульсировало в её голове под ритм ударов учащённо бьющегося сердца.

Не спалось. Воображение рисовало множество картин предстоящей жизни. Жизни совсем другой, новой, кардинально отличающейся от той, которую она вела до сих пор. И не присутствовало в этом самопроизвольно создаваемом её мозгом фильме ни единого отрицательного кадра, лишь сплошное чередование радужных картинок. Все миниатюры соединялись между собой одной связующей нитью. Этой нитью был ребёнок, неизменно присутствующий в каждой из них. Она то пеленала его, то купала, смывая с розовой попки жиденький кал, то кормила грудью, с нежностью глядя, как крохотный ротик жадно припадает к её соску, то гуляла по улице с повязанным красной атласной лентой свёртком на руках, а все прохожие обязательно заглядывали в личико ребёнку и восхищённо произносили: «Какое чудное дитя, какое прекрасное дитя!» Причём в видениях пол ребёнка не конкретизировался, он представлялся существом бесполым. Просто ребёнок. Такой сучащий ножками, пухленький сгусток плоти. Даже отдалённого, тщательно завуалированного намёка на громадьё трудностей, неизбежно сопровождающих рождение и воспитание детей, в её видениях не проскальзывало. Она находилась в состоянии странной эйфории, состоянии, напоминающем опийный приход — только более продолжительном, бурлящим всю ночь.

* * *

На утро, добравшись до райцентра с какой-то незнакомой супружеской четой, приезжавшей в деревню к кому-то в гости на синих «Жигулях» шестой модели, Ольга сразу направилась в больницу. Трёхэтажное здание из посеревшего силикатного кирпича мрачным коробом торчало среди запущенного парка, насаждённого преимущественно стареющими берёзами. Под фронтоном строения, в верхней части фасада, ржавыми жестяными буквами значилось: ПО ИК ИНИКА. Окончательно сгнили и отвалились почему-то только две буквы Л. Оставшиеся же литеры тоже давно созрели, чтобы проделать проторенный ими путь, но ещё каким-то чудом держались на утлой стене.

Не желая того, Ольга вдруг остановилась перед входом. Во время угасания матери — долгого, плавящего нервы, она бессчётное число раз входила в эти обитые лакированной рейкой двери, и где-то глубоко, в потаённых закоулках её подсознания засела жуткая неприязнь к данному учреждению. Ноги сами отказывались пересекать больничный порог. Несколько отрезвевший мозг стал более адекватно воспринимать ситуацию, вновь допуская возможность болезни; суровая реальность неотвратимо замещала собой пьянящие ночные фантазии.

— Ну вы идёте, девушка? — услышала она за спиной недовольный старушечий голос.

Обернувшись, увидела уже скопившуюся из-за неё очередь жаждущих исцеления. В основном — бедно одетые пожилые люди, кто с клюкой, а кто с костылём, но присутствовала и ухоженная молодая женщина, живот которой характерно бугрился под модным пальто.

«И у меня будет так же, — в то мгновение утвердилась Ольга. — Я ничуть не хуже других баб. Ничуть не хуже».

— Чего застыла, не идёшь сама — так нас пропусти, — полетели нервные возгласы.

«Да заткнитесь вы», — чуть было не заорала она и вошла внутрь здания.

В очереди к гинекологу Ольга оказалась второй: перед ней была девка лет шестнадцати-семнадцати, очень хорошо сложенная, но страшноватая на лицо из-за изобилующих на нём крупных, бордовых как ягоды шиповника, прыщей. «Эта явно аборт делать», — подумала Ольга, присаживаясь рядом с ней на стул. Девка мельком взглянула на Ольгу и тут же вернула взор на прежнее место, а именно — упёрла его в обшарпанный пол. «Загружена, боится, наверно, волнуется», — мысленно взялась промывать ей косточки Ольга, отвлекаясь таким образом от размышлений о себе. Ведь сама она тоже боялась и волновалась. Да ещё как! Дрожь нескончаемым потоком текла по её телу, в ней трепетала каждая клетка, каждый атом.

— Кто на приём, проходите, — высунулась из кабинета облачённая в белый колпак голова медсестры.

Девка дёрнулась и суетливо принялась разуваться, снимать сапоги, замок на одном их которых заело. Она сначала с нежностью, аккуратно теребила бегунок, пытаясь сдвинуть его вниз, он не поддавался, а время шло, её трясущиеся пальцы стали дергать сильнее, потом ещё сильнее и наконец — очень сильно, видимо, на всю проектную мощность. Результатом её потуг оказался травмированный и в следствии того тут же помещённый в рот ноготь на указательном пальце. Замок же так и остался невскрытым.

— Вы скоро? — голова в белом колпаке высунулась вновь.

— Девушка никак разуться не может, — произнесла Ольга, едва сдерживая смех.

— Тогда идите вы, нечего время тянуть, — разрулила ситуацию голова и открыла дверь во всю ширь, представив вслед за собой и ноги, и туловище, всё, естественно, в белых одеяниях, под стать колпаку. Ольга растерялась не меньше, чем прыщавая девка, смеяться как-то сразу расхотелось, хоть и прибыла она сюда с очевидной целью, всё равно приглашение показалось ей неожиданным.

— Я, — неуверенно произнесла Ольга.

— А кто же, — закатила вверх глаза медсестра.

С усилием взяв себя в руки, Ольга встала, не наклоняясь, скинула бурки и зашла в кабинет. Похожий на филина гинеколог что-то усердно писал, сидя за столом. На вошедшую пациентку он даже не посмотрел. Сходство с ведущей ночной образ жизни птицей ему преимущественно придавали большие с сильными диоптриями очки, напяленные на крючковатый нос.

— Раздевайтесь, — медсестра указала Ольге на ширму, сделанную почему-то из полиэтилена и оттого лишь формально исполняющую свою функцию.

— Валентина Петровна, ну что ты бежишь впереди паровоза, — с улыбкой произнёс гинеколог, не отрываясь от своей писанины. — Надо же сначала выслушать жалобы пациентки, оформить её в журнале приёма.

— Михал Михалыч, а разница-то какая, — тоже улыбаясь, пропела медсестра. — Всё равно же осматривать, а анамнез собрать можно и после осмотра, ведь от перемены мест слагаемых сумма не изменяется.

— Тоже верно, — рассмеявшись, согласился с ней доктор и только теперь впервые посмотрел на Ольгу. — Н-да, раздевайтесь, девушка, раздевайтесь, — произнёс он после некоторой паузы.

Ольге вдруг захотелось уйти, да даже не уйти, а выскочить из кабинета и уехать назад в деревню, но вместо этого она послушно зашла за ширму, благоразумие взяло верх над эмоциями. Послышалось журчание воды — доктор производил омовение рук перед началом работы.

«Какой неприятный», — думала Ольга, раздеваясь. Раньше ей, конечно, приходилось бывать на приёме в этом кабинете, нечасто, но приходилось. Да вот только целью тех её визитов являлась банальная профилактика, и поэтому проходили они без малейшего эмоционального напряжения. К тому же на ниве гинекологии в ту пору трудилась женщина, а с ней, как ни крути, психологически проще.

Сложив одежду на потёртую кушетку, Ольга вышла из-за ширмы и предстала перед эскулапом и его ассистенткой в чём мать родила. Холодный пол неприятно студил её босые ноги, и она пожалела, что сняла чулки. Расплывшиеся за стеклами очков глаза доктора так и впились в неё, и читался в их искажённых формах отнюдь не профессиональный интерес. «Целыми днями на пи*ды смотрит и всё не насмотрится, — подумала Ольга. — И вообще — смахивает на извращенца, специализацию-то наверняка выбрал не просто так».

— Валентина Петровна, давайте всё же сначала зарегистрируем в журнал пациентку, выслушаем её жалобы, — со слащавым присвистом произнёс доктор.

— Как скажете, — равнодушно согласилась медсестра. — Садитесь, — небрежно подвинула стул она.

Ольга села.

— На что жалуетесь? — спросил доктор, придав голосу официальности.

— У меня задержка, — ответила Ольга, пытаясь скрыть неприязнь.

— Как долго? — приготовился записывать доктор.

— Больше недели уже, — подумав, ответила Ольга.

— Угу, а раньше у вас случались нарушения цикла?

— Михал Михалыч, — покачивая головой, прервала доктора медсестра. — А ещё упрекали меня, что я бегу впереди паровоза.

— А что не так, Валентина Петровна? — дёрнулся доктор. Медсестра глубоко вздохнула.

— Михал Михалыч, сначала следует узнать фамилию, имя, отчество, точный возраст, а уже потом углубляться в симптоматическую конкретику.

— Ай-яй-яй, — стукнул себя по лбу простенькой пластмассовой ручкой доктор. — Спасибо, что поправили, Валентина Петровна, спасибо, что поправили.

— Михал Михалыч, вы такой рассеянный, — рассмеялась медсестра. — Вот уйду на пенсию — как вы тут без меня будете?

И тут Ольга явно ощутила спиртовые завихрения, вылетающие из её рта вместе со словами. «Так вот, почему они чудят, — дошло до неё. — Приняли с утра по стакану и ху*вертят, не могут разобраться — с чего надо начинать осмотр. Чувствую, сейчас мне здесь наставят диагнозов».

Но в этот день ей не то что диагнозов, даже одного диагноза не поставили. С горем пополам покончив с формальностями, заключавшимися в том, что бы записать её ФИО и полное количество прожитых лет, Ольгу наконец усадили в гинекологическое кресло. Потом доктор с медсестрой чуть ли не полчаса пристраивали врачу на лоб зеркальную лампу, которая никак не хотела закрепляться на чрезмерно выпуклом черепе. Когда лампа всё же была установлена, выяснилось, что она не горит. Пришлось для устранения неисправности снять её обратно. Но и с ремонтом возникли сложности: дуэт медиков широкими познаниями в области электричества не отличался; безрезультатно потеребив проводки, они посовещались и решили призвать на помощь хирурга, практикующего в кабинете напротив.

— Ну что же, Валентина Петровна, зови, — развёл руками доктор.

Ольга же всё это время так и полулежала с задранными в потолок ногами, люто негодуя в мыслях. «Ё*аные пьяницы, дебилы с припаянными головами, да на *уя я сюда приехала, что это за *лядство такое».

Вошёл здоровенный бородач в белом халате с закатанными по локоть рукавами, на открытых предплечьях — чёрные волосы, густые, как шерсть.

— Вот, Иваныч, посмотри, не горит почему-то, вчера горела, сегодня *уй, — обрисовал ситуацию хирургу гинеколог. Иванычу же было не до примитивных электроприборов, всё его внимание тотчас сосредоточилось на обнажённой Ольге, вальяжно растянувшейся в гинекологическом кресле. Его изначально скованные в близоруком прищуре глаза сразу увеличились многократно и стали круглыми, словно обведёнными циркулем, а в рыжей бороде образовалась тёмная яма, оттого что во всю амплитуду разинулся рот.

«Можешь подойти, лизнуть», — хотела сказать ему Ольга.

— Не надо пялиться на моих пациенток, Иваныч, данная привилегия здесь принадлежит только мне, — с шутливым хвастовством произнёс гинеколог. — Помоги лучше вот с этим разобраться, — он просто всучил лампу хирургу, в чьих покрытых волосом руках она моментально загорелась, будто подсоединилась к источнику питания.

— Да ты просто волшебник, Иваныч, — искренне обрадовался гинеколог.

— Добрый маг, — встряла его ассистентка.

— Так что же с ней было-то? — спросили они в один голос.

— На кнопку надо сильнее нажимать, контакт не доходит, — буркнул хирург, неохотно отвернувшись от Ольги.

— Может, по пять капель? — щёлкнул себя по кадыку гинеколог.

«Они ещё бухать собрались!» — взбесилась уже начавшая замерзать Ольга. Она из последних усилий сдерживалась, чтобы не выплеснуть гнев наружу.

— Нет, спасибо, только на днях отошёл, боюсь опять в запой угодить, — удаляясь, отказался хирург.

«Слава богу, теперь мной займутся», — подумала Ольга, которой ситуация уже осточертела, и она желала поскорее её разрешить.

— Столько провозились, а оказалось — всё элементарно, — расхохоталась медсестра. — Мы просто её не включили.

— Это, Валентина Петровна, всё потому, что наши с тобой умы имеют ярко выраженный гуманитарный склад, гуманитарии мы, — сделал лаконичное заключение гинеколог.

— Вы про меня не забыли? — недовольно напомнила о себе Ольга, едва не завершив фразу словосочетанием «гуманитарии *уевы».

Она представила разыгрывающуюся ситуацию со стороны, и ей стало смешно.

— Нет, милочка, не забыли, вы крепко впечатались нам в память, — съязвила медсестра.

«Впечатать бы вам в неё каждому по стальной арматурине», — подумала Ольга.

— Сейчас приступим, — с нарочитой серьёзностью произнёс доктор. — Нам, Валентина Петровна, действительно следует быть пошустрей.

— Верно замечено, — с неприкрытой наглостью согласилась Ольга.

— У нас всегда всё верно, милочка, насчёт этого будь спокойна, — в тон ей ответила медсестра.

Гинеколог же молча склонился над её влагалищем. «Глаза за толстыми линзами бегают как неразумные моллюски, на лбу пылает успешно отремонтированная хирургом зеркальная лампа, руки в гигиенических резиновых перчатках дрожат — не то от похмелья, не то от волнения. Куда я попала?» — обречённо подумала Ольга и закрыла глаза.

— На наружных половых органах никаких симптомов не наблюдаю, — через некоторое время с важностью произнёс доктор.

Ольга затряслась всем телом — как она ни пыталась, сдержать смех ей не удалось.

— Что с вами, вам щекотно? — с недоумением спросил доктор.

— Да, доктор, — единственное, что нашлась сказать Ольга, отсмеявшись. Хотя он к ней ещё даже не прикоснулся.

— И всё же здесь вам не КВН, милочка, — упрекнула её медсестра.

«Рейтинг КВН взлетел бы в стратосферу, покажи там вас с доктором, особенно доктора», — хотела ответить ей Ольга, но вместо этого вновь прыснула.

— Смеяться на приёме у врача — по меньшей мере некорректно, — с обидой произнёс доктор. — Валентина Петровна, будьте добры, приготовьте влагалищное зеркало.

— Извините, я не над вами, — сымитировала сожаление Ольга.

— Неважно, — сказал доктор. — Давайте посмотрим, что там у вас внутри.

«Да, пора бы уже», — хотела сказать Ольга, но промолчала.

— Вы его продезинфицировали, Валентина Петровна? — спросил доктор, принимая из рук медсестры инструмент для вагинальной диагностики.

— Конечно, Михал Михалыч, могли бы не спрашивать.

— Очень хорошо, тогда вперёд, — произнёс доктор, и Ольга почувствовала, как прохладный гладкий металл вползает в её влагалище. Ей опять стало страшно. «Что там обнаружит этот придурок? О господи, о господи, да сказал бы он уже что-нибудь что ли».

Доктор же с комментариями увиденного не торопился. Взглянув на него, Ольга увидела, что он протирает очки замусоленным клочком бинта. «Ё* твою мать, да с твоим ли зрением в пи*ды заглядывать, милый», — подумала она и сразу успокоилась, осознав, что ничего у неё такой врач не определит.

— Есть там у неё дефекты или изменения, что записывать-то, — с ухмылкой спросила у него медсестра.

— Шейка матки немного увеличена… вроде бы… — неуверенно ответил доктор. — Сейчас изучу повнимательней, — вновь углубился в исследование он, припав к Ольгиной вульве застеклёнными очами.

«У тебя самой там дефекты, — чуть было не заорала на медсестру Ольга. — Сидишь здесь, рядом с этим кротом бестолковым, бабёнкам мозги засираешь на пару с ним».

— Ничего не ясно, — заключил тем временем доктор. — Одевайтесь, всё покажут анализы.

— Наконец-то, — сказала Ольга, вылезая из кресла.

— Это, милочка, только начало, — ехидно произнесла медсестра.

— Окажешься беременной или непорядок выявится там у тебя какой, а непорядков по женской части бывает уйма — и ты пропишешься тут у нас.

«Если беременна — выношу без вашей поддержки, а если больна — то сгнию и сдохну», — подумала Ольга и пошла одеваться.

— Какого числа в вас последний раз эякулировали? — спросил доктор, когда она вернулась из-за ширмы.

— Что, что? — не поняла Ольга.

— Кончали в тебя когда последний раз? — разъяснила ей медсестра, почему-то шёпотом.

— Ничего себе — у вас вопросы, — искренне смутилась Ольга.

— А ты как хотела, милочка, — сказала медсестра.

— Медицина — дело серьёзное, — сумничал доктор.

— Вчера, — мило улыбнувшись, ответила Ольга, хотя со времени скомканного свидания с мужем в её лоно ни капли мужского семени не попадало. Она просто прикалывалась над медработниками.

— В сущности, овуляция могла произойти когда угодно, — ляпнул какую-то хрень доктор, задумчиво почёсывая у виска.

— Вот тебе направления, — медсестра протянула Ольге несколько бумажек размером с листок блокнота. — Завтра сдашь все эти анализы, а послезавтра снова к нам на приём, с результатами.

«Ещё два дня подряд в больницу ездить», — расстроенно думала Ольга, стоя на перекрёстке и пытаясь поймать попутную машину до Ольгино.

Погода испортилась: небо посерело, будто укрылось гигантской свинцовой пластиной, разгулялся ветер, холодный, порывистый, насыщенный мелким и жёстким, как песочная пыль, снегом. Но привычная к прозябанию на обочине Ольга не обращала внимания на капризы природы. Её чувства словно раскололись, разлетелись на множество туманных, не определённых осколков, и эти осколки витали, кружились вокруг неё, подобно стае разномастных насекомых, сплотившихся по неизвестному принципу. Досада на продолжающуюся неопределённость соседствовала с радостью по поводу этой самой неопределённости, порхающую узорчатыми крыльями уверенность в предстоящем материнстве норовили изжалить домыслы о возможной болезни, проскальзывали меркантильные, но разумные сомнения — как и на что жить дальше, и тут же — как чёрт из табакерки — появлялось суицидальное: а стоит ли вообще жить. Уйдя в себя, она даже перестала поднимать руку проезжающим машинам, так и стояла — почти неподвижно, с отрешённым лицом, обдаваемая ветром и снегом.

Деревенский фермер остановил возле неё свой УАЗик без каких-либо сигналов.

— Садись, замёрзла, наверно, — произнёс он сквозь усы. Ольга молча втиснулась в маленькую неудобную кабину. Так, без единого слова, и доехала — ни здрасьте, ни спасибо. Хоть фермер и пробовал завести с ней разговор.

Сразу же направилась домой, даже не вспомнив о том, что Людка просила её прийти к ней, поделиться новостями. Да и новостей-то, собственно, и не было — одна туманная неизвестность.

Дома ей вдруг дико захотелось выпить, несмотря на полное равнодушие к алкоголю, весьма редкое для данной местности. Видимо, потребность отрешения от действительности стала чрезмерной. Психика истёрлась как старая рукавица. Злясь на своё желание, собралась идти за бутылкой, и тут реальность жёстко подкинула ей ещё вопрос, расширив и без того необъятный диапазон депрессивных мыслей. Вопрос банальный, но величественный по своей значимости, извечный и регулярный, толкающий всех разумных, в том числе и её, если не на всё, то на многое.

Короче, денег у неё не было. Их не было и этим утром, не было их и вчера, но обнаружила она это только сейчас. Физиологический аспект начисто вытеснил из сооружаемых её воображением конструкций все другие, в том числе — бытовой и финансовый. Нащупав в карманах лишь надорвавшуюся по швам подкладку, она хотела расплакаться, согласно недавно появившейся и грозившей стать регулярной привычке, но вместо этого заорала, заорала так, что зазвенели, как оркестр из колокольчиков, новенькие стёкла её жилища.

Нечеловеческое «Агр-агр-агр» вырвалось несколько раз из её осипшей гортани. Это был даже не крик, а скорее рык, пронзающий, истеричный рык ярости загнанной охотниками волчицы. Обстоятельства обложили её не хуже придурков с дробовиками. Стиснув зубы так, что они едва не раскрошились, Ольга выскочила на улицу и быстрым шагом двинулась вперёд. Пошла не в магазин и не к барыге — брать под запись бутылку спиртного, пошла не к единственной подруге Людке — почесать языками, она пошла на трассу. Пошла зарабатывать, разгоняя собой раннюю темноту ноябрьского вечера.

Гранатовый закат подсвечивал ей дорогу, отражаясь от искристого снега тлеющим сиянием. Над уснувшей поймой расплылась странная помесь света и тьмы, вроде бы и темно кругом, и в то же время всё видно. Порядком заметённый просёлок был уже мало пригоден для пешего передвижения, глубокие колеи доверху заполнились спрессовавшимся в наст, но всё же не способным выдерживать вес человеческого тела снегом. Поэтому Ольга шагала по его выпирающей середине, покрытой пока лишь хрупкой ледяной коркой. Взвинченная, она плевала на окружающие декорации. Речка не речка, лес не лес, сугроб не сугроб. В её голове заточенным острием стояла единственная задача: заработать. Изнурённая непрерывным угнетением психика автоматически, без всякого логического воздействия отторгла все другие, неактуальные именно на этот момент проблемы и сосредоточилась на одной — первостепенной и главной.

В эту последнюю ночь уходящего ноября ей везло, везло как никогда, если так можно выразиться относительно горькой удачи бл*дского ремесла. Большегрузы волоклись непрерывным потоком, взрезая придорожное пространство рассеивающимся светом фар. И каждый, без преувеличения, каждый останавливался около её грациозной фигуры, одиноко стоящей на обочине. Приходилось практически без пауз обслуживать шофёров друг за другом. Не успевала она вылезти из одной машины, как следующая уже скрипела тормозами, забирая вправо. Случилось даже так, что два напарника-дальнобойщика пользовали её одновременно, установив в коленно-локтевое положение на среднем сидении. Одному она сосала, другой же параллельно имел её, щекоча обвисшим волосатым пузом ягодицы. Потом дружки поменялись, развернув её на сто восемьдесят градусов. Никому и ни в чём не отказывала Ольга, лишь бы платили. К утру у неё самопроизвольно сочинилось четверостишие: сперма в рот, в карман — банкнота, не гнушаюсь я урода.

Действительно — банкнотами её карманы наполнились изрядно, и, возвращаясь домой, она их всю дорогу мяла, сжимая и разжимая в горстях. Придя же, обнаружила, что когда уходила — не удосужилась запереть дверь. Даже не пожурив себя за это, тут же взяла два эмалированных ведра и направилась за водой к колодцу.

Начинало светать, ночная мгла нехотя впускала в себя робкие отблески грядущего утра, где-то на другом конце деревни неохотно, словно с перепоя, загорланил проснувшийся петух. Раздолбив стоявшей рядом со срубом тяжёлой дубовой палкой не толстый, но весьма крепкий лёд, Ольга набрала в вёдра воды. Вернувшись, зажгла на газовой плите обе работающих конфорки и поставила на них принесённую воду.

«Что же я делаю, дура, что же я вытворяю», — думала она, скидывая с себя одежду. Её мысли снова стали вливаться в рациональное русло. «Сколько их прошло через меня сегодня, сколько… я ведь и не считала. А если я беременна, если я действительно беременна? Как может подействовать на плод такая сексуальная перегрузка? Чёрт знает, как… а вдруг выкидыш случится? О господи».

Место одной актуальной темы у неё быстро заняла другая, беспардонно вытеснив предыдущую. Главенствующую накануне тему безденежья сменила тема возможной беременности, вновь выдвинувшаяся на первый план.

Тщательно вымывшись в большом оцинкованном корыте, Ольга надела свежее нижнее бельё, собрала разбросанные на комоде и на полу рядом с ним направления на анализы, потом оделась полностью. Достав из карманов куртки заработанные за ночь деньги, вывалила их на стол и пересчитала. Затем пересчитала ещё раз, не поверив себе. «Обычно столько я поднимаю недели за две», — подумала она. Но подумала не с радостью или с удивлением, чувствами, наиболее уместными для такого случая, а с грустью, с едкой, теребящей душу грустью. У неё сложилось ощущение провала в другое, более низкое, ещё более гадкое измерение, и данный материальный успех был вопиющим, кричащим символом этого провала. «Бейте мои рекорды, *ляди», — грубо произнесла она вслух и, немного подождав, пока высохнут волосы, пошла на окраину деревни — ловить попутку в райцентр.

Более половины дня ушло на то, чтобы сдать на исследования набор своего биоматериала. У каждого кабинета ей пришлось выстоять очередь, где длинную, где — не очень. Анализы крови из пальца, общий и на уровень сахара, анализы крови из вены, биохимический, на ВИЧ, на сифилис, на гепатит, мазок из влагалища на венерические заболевания, создавший ей кучу канители, да ещё приведший к конфузу анализ мочи. Для его сдачи Ольга была вынуждена искать сначала банку, а потом и место, где оправиться. Осуществить и то, и другое, ей, конечно же, удалось, но прошло это не без некоторых шероховатостей.

«Баночки на дороге не валяются, в отличие от меня самой», — так подумала она, когда тщетно пыталась найти подходящий сосуд в окрестностях больницы. Вмёрзшие в опавшую листву водочные и пивные бутылки там изобиловали, а вот банок не наблюдалось вообще никаких. Не оставалось ничего иного, как пойти в ближайший магазин и купить там яблочное пюре, именуемое на этикетке детским питанием, а также минеральную воду. Найдя укромный уголок за одной из больничных хозяйственных построек, Ольга распечатала банку и вывалила на землю её содержимое, затем уже опустошённую сполоснула минеральной водой. Во время ополаскивания внимательней вгляделась в наклейку и расчувствовалась: улыбающийся розовощёкий малыш с кучерявым русым чубчиком, элегантно спадающим на высокий выпуклый лоб, смотрел прямо на неё ясными голубыми глазами. «Какая прелесть, — думала она. — Какая же он прелесть. Неужели у меня будет такой же, неужели у меня будет такой же?» И тут её восхищение подверглось внезапной, молниеносной «коррозии», неожиданно перевоплотившись в глубокое умственное затмение. Смоделированное фотошопом изображение дитяти она стала воспринимать как собственного ребёнка, якоб уже рождённого ею. Дикий, густо-прошитый напряжёнными перипетиями режим последнего времени «взболтнул» психику как бармен коктейль. Сняв с шеи вязаный шарф, Ольга запеленала в него стеклянную тару, прижала к груди образовавшийся свёрток и принялась покачивать его, одновременно напевая что-то невнятное.

Опомнилась быстро и громко расхохоталась. «Ждёт меня дурдом вместо роддома», — подумала она, сплюнув. Приспустила гамаши, села на корточки, обратно распеленала банку, и прозрачная струя со звоном наполнила сосуд. Развязавшись с анализами, Ольга некоторое время бесцельно бродила по улицам райцентра, не торопясь возвращаться домой. Ехать назад в Ольгино ей не хотелось, ведь завтра снова надо на приём в больницу, к ненормальному гинекологу, который, возможно, всё же развеет туманную завесу относительно её состояния и определит наконец — беременна она или нет. В такое верилось слабо, но — вдруг.

Пребывание в большом селе, где её никто не знал, успокаивающе действовало на Ольгу. От редких прохожих не приходилось отводить глаз, как это бывало в родной деревне. Она всё больше склонялась к мысли переночевать в захудалой гостинице — деньги-то были. Складывающийся алгоритм ежедневного перемещения туда-сюда начал надоедать ей. Гуляя по выщербленному тротуару, Ольга не думала ни о чём насущном, просто, без каких-либо терзаний и размышлений, разглядывала банальный пейзаж глубокого российского захолустья, давным-давно уже знакомый ей. Угрюмые шеренги обшарпанных пятистенников, прикрытые вуалью из дряхлых палисадников и заборов, редкие деревья, в основном — скрючившиеся карагачи с блёстками инея на чёрных оголившихся ветвях, провисшие провода на бетонных столбах да ржавые газовые трубы. Вот и вся экзотика. Но, непонятно отчего, Ольге было уютно в этой среде. Какое-то тихое бархатистое умиротворение наполнило её душу. Ей хотелось так вот и проходить, до гробовой доски, в полном одиночестве, не соприкасаясь с людьми, уклоняясь от задач, выставляемых жизнью. К сожалению, такое было невозможно, и она это прекрасно осознавала.

Мрачное, окрашенное в серый небо нехотя посыпало землю мелким, тотчас тающим снегом. Под ногами начала образовываться слякотная мешанина. Погода цинично поглощала утопическую фантазию вечного променада. Мысленный взор Ольги сам по себе обернулся к насущным проблемам. «Завтра снова в больницу, поэтому заночую здесь, — твёрдо решила она. — Е*ать это Ольгино. Выпив горячего чаю в кулинарии, Ольга пошла в гостиницу, сняла номер, не раздеваясь, плюхнулась на продавленную кровать и уснула под художественный свист сквозняка. Ей снился Валерка, совершенно голый, он сидел на рыжем стогу сена и сосредоточенно отпускал щелбаны по сизой головке своего опавшего члена, а пылающее солнце жгло так, что кожа его дымилась как у зарезанного хряка, обрабатываемого паяльной лампой.

— Что ты делаешь, Валера? — спросила она мужа.

— А ты что, не видишь? — спросил в свою очередь он, не прерывая своего занятия.

— Надел бы что-нибудь, обгоришь ведь.

— Уже не обгорю, — ответил ей Валерка, и она проснулась. За окном визгливо пел ветер, блеклый свет луны разжижал ночной мрак незнакомой комнаты. Ольга поёжилась и села на кровати. «К чему такой сон, к чему, — подумала она с безразличием. — А, по *уй, интересно, сколько сейчас время». Достала из кармана сотовый — на синеватом дисплее светилось четыре часа шестнадцать минут. «Поспать бы ещё, да вряд ли удастся, — подумала Ольга с досадой. — Сейчас мысли начнут грызть меня как суслики пшеницу».

Но котёл из дум не спешил закипать в ней. Перед глазами нервно трепетало чёрное полотно закрытых век, а в мозгу царило всё то же спокойствие, что и днём. «Состояние — будто стакан водки выпила, — подумала Ольга. — Странно, непривычно и странно. Может, мой организм автоматически, сам по себе начал выделять какие-то дурманящие соки? Хорошо, если так, — улыбнулась она тьме. — Хорошо. Нет ничего лучше бездействия, помноженного на безмыслие, — тут Ольга расхохоталась.

— Ну я вообще пиз*ец, Шопенгауэр, — произнесла она вслух.

Из-за тонкой стены послышался скрип кровати, темп его нарастал, и в монотонное звучание стали вплетаться громкие охи и вздохи, причём сочные — женские и поскупее — мужские. «Е*ут кого-то, — подумала Ольга. — Ну что же, послушаю, развлекусь». Скрип стих очень быстро.

— Мужчина, вы оставили девушку разочарованной, — произнесла Ольга во весь голос, сама от себя не ожидая такой выходки.

Ответом ей был пристыжённый шорох. «Ну я и дура. Сама не поняла, что отчебучила, — мысленно укорила себя Ольга. — И ведь вырвалось-то непроизвольно. Испортила людям свидание, теперь парочка не скоро сподобится на совокупление». Ольге стало стыдно, причём стыдно искренне. Причина для самотерзания явилась не изнутри, а извне. Она разозлилась, оттого что установившиеся в ней спокойствие рухнуло от соприкосновения с какой то ерундой. «Господи, какая же каша у меня в голове, какая же в моей башке каша. Даже не каша, а фарш, мозги словно прокручиваются через мясорубку, и *уй знает, кто крутит её рукоять».

Меж тем наступало утро, в темноту застенчиво вторглась чуть заметная примесь света. Лежать без движения подобно кукле надоело. «Мысли, мысли, мысли, эти ё*аные мысли, ё*аная пара за стеной включила во мне тумблер мыслей. Когда я со всем этим разъе*усь, когда! — Ольга встала и подошла к окну: в тёмно-синей мгле плавали снежинки, крупные и на удивление красивые, какие рисуют на новогодних открытках. — Прекрасны, пока не приземлятся в грязный сугроб, — усмехнувшись, подумала она. — И люди такие же — идеальны в младенчестве, пока не законтачились со скотством взрослой жизни. — Больницу небось ещё не открыли, идти не идти, если что — подожду у дверей… Пойду, ну на *уй эту гостиницу».

Включив свет, Ольга причесалась перед треснувшим зеркалом, потом рассчиталась за комнату с сонной администраторшей, вышла на улицу и неторопливо побрела по пустынному селу в направлении медучреждения. В теле господствовали слабость и ломота.

«Уж не простыла ли я, — раздражённо подумала Ольга. — Этого ещё не хватало. Интересно, что мне напиз*ит сегодня светило гинекологии. Удастся ли ему у меня выявить что-либо? Сомнительно, более чем сомнительно. Судя по его виду, у бабы должно быть пузо размером с пудовую тыкву, чтобы он определил наличие беременности».

Закрытые ларьки и магазины, потухшие фонари, стелющийся белой скатертью снег и ни единого прохожего. В домах ни огонька, всё будто вымерло. «И какого *уя я так рано сорвалась, не лежалось мне в гостинице, ё*аной дуре, — мысленно стала журить себя Ольга. — Теперь буду куковать под открытым небом чуть ли не два часа. Что ё*нет в голову — то тут же и начинаю осуществлять, без всякого осмысления».

На автомате решила закурить, и здесь её поджидало неприятное открытие: сигарет у неё не было. «Как такое вообще возможно, чтобы денег полны карманы, а сигарет нет!» Почему она их не купила, ведь они всегда являлись для неё предметом наипервейшей необходимости, важней еды, важней воды. Остановившись как вкопанная, Ольга принялась вспоминать, когда она последний раз курила. Выходило — никак не меньше, чем три дня назад. «Феномен, мистика, колдовство — что это? — крутилось в её голове. — Чтобы я, не способная выдержать без затяжки более получаса, забыла о табаке на целых три дня! Да, оказывается не только в земной коре случаются тектонические сдвиги, в мозговой тоже. Конкретно в моей они точно произошли — то банку пеленаю, то курить бросаю, даже не зная об этом. Если так пойдёт дальше, я начну себя бояться. Жизнь делает меня непредсказуемой».

Неожиданно где-то рядом послышалось жалобное мяуканье, отвлекшее её от размышлений о своём психическом здоровье. Оглядевшись, Ольга обнаружила слева от себя, в пушистом свежевыпавшем снегу, крошечного котёнка, сучащего лапками вяло и безнадёжно.

— Ну что, чудо, — произнесла она, наклонившись и взяв его в руки. — Выкинуть — выкинули, а убить забыли. Предоставили холоду взять на себя грех.

Котёнок дрожал как осиновый лист и щурил недавно открывшиеся глазки, мяукать он перестал.

— В тепло бы тебя надо, — сказала Ольга. — Только вот где его взять.

Недолго думая, она расстегнула куртку и сунула нового знакомца себе за пазуху.

— Титьки вспреют — тебя согреют, — сказала она, рассмеявшись, и пошла дальше.

На подступах к больнице котёнок уже во всю мурлыкал.

— Согрелся, жить захотел, — радостно сказала Ольга. — Погоди, примусь у докторишки, я тебя ещё и накормлю, как раз магазины заработают.

Встреча с маленьким беззащитным животным вызвала у неё дикий выплеск эндорфина. Ей хотелось летать от радости. «То ли я схожу с ума, то ли меняюсь к лучшему, — подумала она. — Вероятность первого многократно выше».

Больница, естественно, ещё была на замке, и до открытия Ольга гуляла по заметённому парку, окружающему мрачное здание. На приём к гинекологу она оказалась первой, что, впрочем, неудивительно — мелкий бонус за ранний приход. Верхнюю одежду сняла заранее, сложила её на стул, а на вершину образовавшейся кучи посадила котёнка.

— Сиди охраняй, — велела она ему.

Сама в ожидании вызова села на соседний стул. Странно, но она не испытывала абсолютно никакого волнения перед грядущими новостями. А новости были неизбежны, и неважно — хорошие или плохие, в любом случае — революционные и достойные, чтобы находиться «на измене», ожидая их. Котёнок довольно свернулся в клубок и задремал на ворохе мягкого тряпья. «Хорош охранник, — с улыбкой подумала Ольга. — Такого стража самого, не ровен час, сопрут, а он и не заметит».

Подошла медсестра в тёмном длиннополом пальто и меховой шапке, ключом открыла дверь кабинета, даже не взгляну на Ольгу, с трудом узнавшую её в обычной одежде. Следом подтянулся и гинеколог, рассеянный и не опрятный. Этот поздоровался, правда, скорее со своим носом, чем с Ольгой. Она же произнесла в ответ: «Здравствуйте» отчётливо и звонко. «Не спешат же эскулапы на работу, — подумала Ольга. — Я-то считала, что они уже в кабинете, а тут — как бы не так. Сейчас пока переоденутся, выпьют чаю, а может — и не чаю, а чего-нибудь порадикальней, пока обсудят последние сплетни, пока просто раскачаются — пройдёт уйма времени. А мне сидеть и ждать, ладно, хоть первая».

В душе Ольги на поле спокойствия и умиротворения вновь стали восходить побеги взволнованного раздражения. Но, к её удивлению, врач с ассистенткой включили производственный режим на редкость быстро. Не прошло и пяти минут, как Ольга услышала уже знакомое:

— Кто на приём, проходите.

Градус волнения в ней резко подскочил, приблизившись к максимальной отметке, с начала затряслись руки крупной дрожью, затем их примеру последовало всё тело. «Сейчас всё станет известно, сейчас», — пульсировало у неё в голове.

Войдя в кабинет, Ольга в нерешительности встала у порога.

— А что вы такая бледная, милочка? — спросила медсестра, вздыбив вверх выщипанные брови.

За Ольгу ответил гинеколог, перебирающий пачку бумаг с анализами, как колоду карт.

— А потому, Валентина Петровна, что данная пациентка находится у нас на первом месяце беременности, — буднично произнёс он, не отрываясь от своего занятия.

Ольга непроизвольно отшатнулась назад — если бы не дверной косяк, то она бы непременно упала. Перед её глазами всё стало расплываться, будто кабинет наполнился водой, словно аквариум.

Оглушённая известием Ольга в первые мгновения не могла ни чувствовать, ни думать, оказавшись в вегетативном состоянии. Мысли и чувства возвратились к ней лишь вместе с резким запахом нашатыря, второпях организованном Валентиной Петровной.

— Что же вы, милочка, так бурно реагируете, надо быть пособранней, — бормотала медсестра, усаживая Ольгу на кушетку.

— Радоваться надо, а не в обмороки шарахаться, — назидательно сказал гинеколог, поднявшись из-за стола и подойдя к Ольге.

Он взялся за её запястье и начал считать пульс, сосредоточенно глядя сквозь очки на циферблат наручных часов.

— Вы… вы уверены? — слабым дрогнувшим голосом произнесла Ольга.

— В чём? — недоуменно спросил гинеколог.

— Ну… что я беременна.

— Я никогда и никому не давал повода усомниться в моей квалификации, — наигранно принял обиженный вид гинеколог.

— Михал Мхалыч у нас на самом высоком счету даже в областном департаменте, — поддержала шефа медсестра, вскинув руку к потолку.

— И что теперь, — вымолвила Ольга фразу, глупее которой и придумать было нельзя.

Врач с медсестрой синхронно расхохотались, смеялись по-доброму и долго не могли остановиться. Но Ольге их веселье отнюдь не передавалось, ей овладело состояние притуплённого шока. Она не испытывала радости, способность рассуждать здраво и адекватно оценивать ситуацию к ней пока ещё не возвратилась. Слишком оглушительной оказалась для неё новость.

— «И что теперь?» Взрослая девушка, а спрашивает — что теперь, — произнесла медсестра, наконец закончив смеяться.

— Ну и ну, — вставил своё доктор и тоже прекратил смех. — Ребёнок у вас будет, вот что теперь, — добавил он уже серьёзным тоном. — Результаты ваших анализов указывают на это со всей объективностью. Вернувшись домой, можете смело обрадовать супруга.

— Только нашатырь держите наготове — на тот случай, если он у вас такой же впечатлительный, как и вы, — улыбаясь, посоветовала медсестра.

— С сегодняшнего дня ждём вас каждую неделю на дежурный осмотр, будем наблюдать, как протекает ваша беременность, — сказал доктор. — Сейчас рожают очень мало, к сожалению.

— Да, да, почти не рожают, — с грустью поддержала его медсестра. Затем Ольге предложили раздеться и сесть в гинекологическое кресло, она выполнила всё на автомате, как механический робот. Её восприятие происходящего было каким-то нереальным, синтетическим, до этого не знакомым ей. Она не обратила внимания на то, как гинеколог, поманипулировав внутри неё, сказал, что пока всё в норме, пропустила мимо ушей многочисленные рекомендации, щедро раздаваемые медсестрой, машинально оделась и так же машинально вышла. Её психика зависла как перегруженный компьютер, будучи не в силах перестроиться на новые жизненные задачи. Из ступора Ольгу вывел безмятежный вид дремлющего котёнка. Серая шерсть, местами слипшаяся, спокойная мордочка, коротенькие растопыренные усы. «Малое дитя, дитя животного, никому не нужный сиротка. Внутри меня зародилось и созревает», — проскользнул у Ольги обрывок мысли. Котёнок открыл глаза — слезящиеся, с каплями жёлтого гноя у мохнатой переносицы.

— Золотушный ты мой, — произнесла Ольга, вызвав удивление у скопившихся в коридоре пациентов.

Котёнок мяукнул, словно откликаясь на её реплику.

— Сюда, наверно, нельзя с животными, здесь же больница, а не зоопарк, — послышался чей-то недовольный голос.

— Зоопарк отдыхает по сравнению с вами, — сказала Ольга, сказала сразу всем, даже не попытавшись определить брюзгу. Ей не ответили, лишь кто-то надменно хмыкнул.

— Ну, пошли, что ли, — сказала Ольга, накинув верхнюю одежду и определив котёнка за пазуху.

— Всего доброго, — ехидно раздалось им в след.

Мрачный день, хлопья снега в мутном свинцовом пространстве, кругом сырость и серость. Начисто забыв о данном ею обещании котёнку накормить его, Ольга, минуя магазины, отправилась на окраину райцентра с целью поймать там попутку и возвратиться в Ольгино. Вихрь мыслей и чувств внутри пока что находился в стадии лёгкого ветерка, работал механизм смягчения. Ольга лишь частично, самым краешком сознания ощущала, что вступает в другую эпоху.

На обочине — сугроб едва ли не по колено, на нечищеном полотне дороги — грязная колея от колёс. Колея довольно глубокая. «Легковые, пожалуй, уже скребут снег пузом, — подумала Ольга. — Пузом, пузом, пузом… скоро я буду с пузом, а фактически — я уже с пузом». И снежок мыслей покатился, обрастая всем, что попадётся на его непредсказуемом хаотичном пути, превращаясь в гигантский уродливый ком.

В этой беспрестанно увеличивающейся глыбе из дум, чувств, ощущений не было приличествовавшему моменту восторга, не было радости, они давились в самом зачатии громоздким хламом тревог и сомнений. «Ё* твою мать, как мне быть», — резануло резко, как пьяный брадобрей. И понеслось. Бесчисленные — как, как, как безустанным хлыстом стали стегать её, и каждое «как» оставляло свой замысловатый ребус, разгадывать и разрешать который ей отныне предстояло. «Как вынашивать, как рожать, как зарабатывать, как воспримет муж… о господи, да это ж пиз*ец полный». Отчаянно замяукал котёнок. Ольга будто и не услышала. Монолитная стена мыслей отстранила её от всего. Ребёнок начал представляться ей не ребёнком, а нескончаемой вереницей проблем, глобальных проблем. Предательское желание избавиться от него словно катапульта забросило её в прошлое, в период первой беременности, прерванной ею цинично и помясницки. Но тогда она не допускала и мизерной возможности рожать, тогда в её душе не имелось романтического шлейфа мечтаний о материнстве. То был случайный залёт, воспринимаемый ею всего лишь как неприятность. Сейчас же всё по-другому: ребёнок желаем, но желаем виртуально, желаем в мечтах. Только он стал реальностью, как сразу же приобрёл совсем иной ореол.

Снег падал, налипал на её глаза и ресницы, отпечатывался белыми веснушками на её лице, таял на губах, расплавляемый горячим дыханием. Мысли Ольги то разлетались по сторонам, подобно ошмёткам взорвавшейся материи, то собирались вместе, превращаясь в какую-то странную единую субстанцию, существующую отдельно от всего. Её изношенная психика туго, со скрипом, со скрежетом перестраивалась на новую действительность. Все предыдущие её представления и теории рухнули как песчаные домики, оказавшись просто наивными фантазиями. Не подвластное логике чудо, будто ставя опыт, пнуло её на другой жизненный уровень, уровень борьбы, и борьбы отнюдь не спортивной. Беременная одинокая проститутка, не имеющая возможности положиться ни на кого, кроме себя. «Может, аборт? Нет уж, *уюшки», — Ольга состряпала в кармане фигу, отвечая на беснующуюся гадкую мысль. Отвечая и убивая её, убивая окончательно.

Фермер, её снова подвёз фермер, видимо, ежедневно посещающий райцентр, подгоняемый плетьми своих кулацких забот.

— Что-то зачастила в район-то, — заметил он примерно посередине пути, нарушив обоюдное затяжное молчание.

— На работу устроилась, — брякнула Ольга первое, что взбрело на ум.

— Кем? — удивлённо выпучил глаза фермер.

— Спасаю бездомных кошек, вот, видите, — Ольга извлекла из-за пазухи котёнка, тем самым разбудив его.

Фермер промолчал. «К вечеру по деревне пойдут слухи, что я ё*нулась, — подумала Ольга и рассмеялась. — И пускай, пускай, пускай… е*ать их всех в сопливые хари». На её смех фермер словесно по-прежнему не отреагировал, а вот поехал значительно быстрей, хотя принадлежал к той экзотической породе русских, которые не любят быстрой езды. «Точно принимает за умалишённую», — утвердилась в своих предположениях Ольга. Так и прибыли к месту, не возобновляя попыток общения.

Ольгино было окутано туманом, блеклым и однотонным, дома и постройки выглядели в нём тёмными, сливающимися друг с другом нагромождениями, изгороди, кусты и заборы не просматривались вообще. И показалось село Ольге каким-то другим, ранее незнакомым, будто не жила она в нём, а заехала так, случайно.

Ноги сами, без всякого осмысления, понесли её к Людке, желание поделиться главенствовало у неё не в мозгу, а в подсознании. Улица в снегу, нет не то что натоптанных тропинок, человеческих следов и тех нет. Под снегом — смёрзшиеся кочки грязи, того гляди — щиколотку вывихнешь. «Сейчас пиз*анусь, и случится выкидыш, — подумала Ольга. Подумала с беспокойством и поймала себя на этом. — Ребёночка-то я всё же хочу, хочу этот маленький кричащий комок. Пока он всего лишь кровяной сгусток, прилипший к стенке моей утробы, потом он разрастётся и сделает меня вспученной, как перезревшая тыква, а потом выберется на свет божий, предварительно измучив меня и разорвав, а вот потом, господи… что же будет потом? Ой, *ля».

* * *

У Людкиного дома, вплотную к калитке, стояла машина — белая «Нива» с тонированными стеклами, заехавшая, видимо, с другой стороны, до того изрядно поблуждав по заснеженной деревне, о чём свидетельствовал тянущийся за ней извилистый след.

«Кто это к ним пожаловал?» — удивлённо подумала Ольга. Она точно знала, что ни родных, ни знакомых, имеющих автомобили, ни у Людки, ни у Борьки не было. «Заходить — не заходить, — замешкалась Ольга. — Мало ли».

Присмотревшись внимательней, она поняла, что к Людке никак не зайдёшь, даже если захочешь, впрочем — как и не выйдешь. Машина закрывала вход как крышка, протиснуться мимо неё было нереально. «Ну не через забор же лезть! Странно, кого могли так сильно заинтересовать криволапая пучеглазая б*ядь и её спившийся супруг, чтобы добираться до их маргинальных особ в такую непогодь». У Ольги на этот счёт не было никаких догадок. «Может, позже зайти», — подумала она. Но всё тут же начало проясняться.

— С ним разбирайтесь, я-то здесь причём, — донёсся из приоткрытой форточки плаксивый возглас Людки.

«Братки приехали прессовать Борьку, — тотчас догадалась Ольга. — Он же кому-то из них е*асосину расколотил, когда мужественно отбывал двухнедельный арест. Видимо, наступило время расплаты. Валить надо отсюда, валить». Ольга повернулась и пошла прочь, настолько быстро, насколько позволял глубокий и всё прибывающий снег.

— Не надо, не бейте, я всё отдам, — услышала она за спиной натужный крик Борьки и обернулась, сама не желая того. Бабское любопытство в ней заглушило инстинкт самосохранения.

Трое одетых в чёрные кожаные куртки парней по очереди, размеренно окучивали одетого лишь в чёрные семейные трусы Борьку толстыми закруглёнными палками (Ольга ничего не знала ни о бейсболе, ни об инвентаре для этой американской забавы). В коротких промежутках между ударами парни, придав своим голосам максимум зверства, выкрикивали ругательства в адрес и без того страдающего Борьки, чьё окровавленное лицо ярко и как-то сказочно рдело в пасмурном серо-белом пространстве.

— Х*eсос, б*ядина, ты на кого залупился, колхозан ё*аный, — разносилось по тихой пустынной деревне.

— Ну хватит, хватит, пожалуйста, — причитал загнанный голым в сугроб Борька.

Но распущенные сочными бутонами нюни его ничуть не спасали, биты планомерно продолжали свои болезненные прикосновения. «Вот это ты встреваешь, Борюсик, — подумала Ольга без какого-либо сочувствия. — Довыё*ывался, нарвался, столкнулся-таки с миром хищников. Над Людкой измывался? Измывался! Теперь всё тебе и возвращается, круговорот скотства в природе».

— Ладно, хватит с него пока, — сипло и в то же время громко скорее скомандовал, чем сказал один из парней. Невысокий и сильно сутулый, фигурой напоминающий серп. Двое других подчинились безропотно, их занесённые биты так и застыли в воздухе, на середине пути к Борькиным органам и членам. «Это ведь и есть Вова Дохлый, главный авторитет района», — догадалась Ольга. Она никогда не видела его раньше, но много о нём слышала и вывод свой сделала, исходя из описаний других людей. Кривой шипящий карлик — так кто-то его охарактеризовал. «И что я тут стою, дура, уё*ывать надо отсюда, уё*ывать», — подумала Ольга. Подумала… и осталась на месте. После она сотни, а может, и тысячи раз спрашивала себя: почему тогда не ушла. И не находила ответа.

— Калечить не надо, может, дагам на лесопилку его сдавать придётся, что-то я сомневаюсь в кредитоспособности этого му*ака, — лениво обосновал коллегам свою гуманность бандит.

«Сомневаюсь в кредитоспособности, пиз*ит как в телевизоре», — усмехнулась Ольга.

— Вован, ты действительно думаешь, что он сможет работать? Даги зае*утся его пиз*юлями подгонять, он же давным-давно уже спился, — с сомнением произнёс крупный широкоплечий амбал и вытер пот со лба растопыренной пятернёй.

«Значит, догадка моя оказалась верной, я имею удовольствие лицезреть самого Вову Дохлого, — подумала Ольга, услышав это. — В рабство собрались отправить Борю, о*уеть — не встать. Ну, б*ядь, и затейники».

— Это уже их чабанские проблемы, — лаконично резюмировал третий браток, на вид самый возрастной из них, невзрачный злобный дядя.

— Верно мыслишь, брат, — рассмеявшись, поддержал товарища Вова Дохлый. — Нам главное — с них бабло получить, а там пусть его хоть в жопу е*ут. Он, конечно, не красавец, но в любом случае симпатичней ишака.

Братки закатились со смеху — шутка босса показалась им чрезвычайно удачной. Коротко хохотнула и Ольга, неожиданно для себя.

— Ты как насчёт под хвост побаловаться, не против, а? — спросил у Борьки Вова Дохлый, резко прекратив смех и сделавшись ужасающе серьёзным.

— Парни, вы что, парни, — расплакался Борька, словно ребёнок, которого обидели в песочнице другие дети.

— Вот даги-то тебя просифонят, только очко трещать будет.

— Да, торфа они на ел*аки намотают, там у него, небось, залежи, как в тухлом болоте, — принялись поочерёдно шутить бандиты, погружая Борьку в более высокую относительно предыдущей степень кошмара.

— Мой тебе добрый совет: собирай деньги, неделю тебе даю, неделю, — сказал Вова Дохлый. — Через неделю приедем, денег не будет — тебе пиз*ец, — он провёл себе по горлу ребром ладони.

— Парни, *ля буду, наберу, отвечаю, — вдохновленно щёлкнул о зуб ногтем Борька.

— Смотри не проотвечайся, отвечалкин, — наставительно сказал Вова Дохлый. — Иначе пися в попу — ой-ой-ой.

Бандиты вновь дружно расхохотались. «Наберёт он вам денег, как же, — подумала Ольга. — Открывайте шире карманы, даже можете вшить в них клинья для вместительности». Она прекрасно знала — ни у Борьки, ни у его родни нет ни гроша за пропитыми душами.

— Ладно, пиз*уй в хату, а то копыта отморозишь, — сжалился над Борькой Вова Дохлый. — Через неделю подъедем, непременно подъедем, ожидай нас с букетом цветов.

— Да, да, конечно, — облегчённо залепетал Борька.

А бандиты стали усаживаться в машину, не слушая его, — подобного поведения прессованных они до тошноты насмотрелись.

«Пожалуй, стоит повременить с визитом, — подумала Ольга. — Супружеская чета сейчас будет зализывать раны — как психические, так и физические, и я со своими проблемами и новостями окажусь явно не к месту». Она представила, как Людка трясущимися руками льёт зелёнку на Борькины синяки и широко заулыбалась. Такую её, красивую, улыбающуюся, с серебрящимися снежинками на длинных ресницах и увидали бандиты. Увидали через автомобильное стекло, заснеженное снаружи и запотевшее изнутри, увидали сквозь белесую плеву тумана, увидали и, естественно, не оставили без внимания.

— Ни *уя себе, экземпляры водятся на этом хуторе, — присвистнул Вова Дохлый. Свист у него был звонкий и мелодичный, в отличие от голоса.

— Е*аться-тарахтеть, я бы на ней женился, — восторженно пропел с заднего сидения амбалоподобный.

— Ну так иди расцелуй её в алые губки, — ехидно произнёс возрастной, заводя мотор.

— А что такого-то? — борзо спросил амбалоподобный. — Сейчас вот вылезу и познакомлюсь.

— Брат, если тебе на спину прилепить все *уи, которые в ней побывали, ты станешь похожим на ёжика, — сказал возрастной. — Это шлюха, дорожная шлюха, я её несколько раз видел на трассе, когда ездил с шиномонтажки бабло получать.

— Да ладно, — синхронно не поверили ему Вова Дохлый с амбаловидным.

— Я вам говорю, парни, она дальнобойщикам за деньги чмызгает, зачем мне пиз*еть, — обиделся на недоверие возрастной.

— А это точно она? — уточнил Вова Дохлый.

Ему понравилась Ольга, и такая информация о ней его расстроила. Как всякий страшный мужик, он просто млел от красивых баб.

— Таким вещами не шутят, — вконец обидевшись, произнёс возрастной и тронул машину с места.

— Ну-ка, тормозни, — прошипел Вова Дохлый, когда они поравнялись с Ольгой.

— На *уя она тебе спёрлась, — недовольно сказал возрастной, но всё же остановился.

Вова Дохлый промолчал, его мысли уже занимала Ольга.

— Привет, — поздоровался он с ней, улыбаясь и блистая рандолевой фиксой.

«Не съе*алась вовремя, любопытная коза, теперь наслаждайся «приятным» общением», — укоряя себя, подумала Ольга и вежливо ответила:

— Здрасьте.

Чёрные, глубокопосаженные глаза принялись скрупулезно изучать её. «Что ты пялишься, уродец», — хотела сказать Ольга, но благоразумно промолчала. Безмолвное созерцание друг друга шлюхи и бандита продолжалось. «Лицо худое, сухое, сморщенное, нос крючковатый, будто клюв грача, с такого если что — в пору брать двойную цену», — думала Ольга. «Вот это красавица, — думал в свою очередь Вова Дохлый. — Я таких даже в Самаре не встречал, а это здесь, в захудалой деревне, у меня под боком, и я ни сном ни духом, но неужели она и вправду дорожная блядь… неужели, неужели, неужели...»

— Вы так основательно меня разглядываете, — первой нарушила молчание Ольга.

— Так есть на что посмотреть, — не сразу да ещё запнувшись, сказал Вова Дохлый.

«А он ведь меня робеет, — подумала Ольга. — Видимо, произвела впечатление».

— Тебя как звать? — спросил Вова Дохлый, предварительно прокашлявшись.

— Ольга, а тебя?

Вова Дохлый замешкался, сначала хотел что-то сказать, заикнулся и умолк, так и не представившись.

— Ты забыл своё имя? — улыбнулась Ольга.

— Сейчас ты, *ля, своё забудешь, — грубо рявкнул возрастной, высунув голову из-за спины Вовы Дохлого.

«Этот явно не романтик, — подумала Ольга. — С бабами не церемонится, в особенности — с такими как я».

— Прекрати, Седой, веди себя прилично, — одёрнул подчинённого Вова Дохлый.

— Тебе надо поучиться хорошим манерам, — почти заорал с заднего сидения амбаловидный и рассмеялся.

— Ты-то хоть не пиз*и, балагур, — сказал Седой, обернувшись к нему.

— Меня Владимир зовут, — собравшись, наконец сказал Вова Дохлый.

— Очень приятно, — сказала Ольга, мягко говоря слукавив.

— Ты здесь живёшь? В смысле, в Ольгино? — спросил Вова Дохлый.

Вместо ответа Ольга расхохоталась.

— Я сказал что-то смешное? — прошипел как уж Вова Дохлый и злобно прищурился.

— Извини, пожалуйста, — сказала Ольга, прекратив смех. — Я не над тобой.

— А над кем?

— Да так, кое-что вспомнила… ты спросил здесь ли я живу — да, здесь, в Ольгино.

— Ольга из Ольгино, — задумчиво произнёс Вова Дохлый.

— Именно, — согласилась с ним Ольга.

— Замужем? — спросил Вова Дохлый.

— Вроде того, — помедлив, ответила Ольга.

— Это как понять? — недоуменно поднял брови Вова Дохлый.

— Штамп в паспорте имеется, но в данный момент мужа рядом со мною нет, — пояснила Ольга.

— А где он? — продолжил любопытствовать Вова Дохлый, а его дружки с интересом развесили уши.

Ольга хотела ответить «В надёжном месте», но решила, что кокетство сейчас будет неуместно.

— В колонии, тянет срок, — выпалила она как на духу.

— Да ты что?! — округлил глаза Вова Дохлый. — И в какой колонии?

На семёрке, под Самарой, — ответила, сдерживаясь, чтобы не психануть, Ольга. Ей уже осточертел этот опросник.

— На семёрке… так Крепыш же недавно оттуда откинулся, — обернулся к амбаловидному братку Вова Дохлый.

— Совершенно верно, три месяца как, — просунул в дверку свою круглую башку Крепыш, без обиняков потеснив босса.

— Поздравляю тебя, — улыбнувшись, сказала Ольга.

— Спасибо, — тоже улыбнувшись, сказал Крепыш. — Мы с ним, может, даже пересекались, он у тебя в каком отряде?

Ольга не знала, что ответить, номер отряда, к которому причислен благоверный, ей не был известен. Она едва сдерживалась, чтобы не заорать: «Пошли вы все на *уй!»

— Так в каком он у тебя отряде? — повторил вопрос Крепыш.

«Всю подноготную им надо, прямо под кожу лезут, — мысленно неистовствовала Ольга. — Вот, *ля…» Вдруг за пазухой у неё замяукал котёнок, замяукал с какой-то экспрессивной истеричностью. Как пулемёт стал выплёвывать: «Мяу-мяу-мяу» во всё своё звериное горлышко. Начисто забывшая о нём Ольга извлекла его на воздух и теперь растерянно держала в руках, не зная, как поступить, — он всё продолжал свою песню.

— Ты всегда с собой кота таскаешь? — с усмешкой полюбопытствовал Вова Дохлый.

— Только что подобрала, выбросил кто-то, — сказала Ольга, будто оправдываясь. — И до кота ему ещё дорасти надо.

— Будешь вскармливать, поднимать богатыря, — под смешки дружков произнёс Вова Дохлый.

— Возможно, — холодно произнесла Ольга.

— Ты не обижайся на нас, любовь к животным, к братьям, так сказать, нашим меньшим — это хорошо, — сдерживая смех, сказал Вова Дохлый.

— Отменное человеческое качество, — серьёзным тоном поддержал его Крепыш.

Седой участие в дискуссии игнорировал.

— Он, наверно, жрать хочет, вот и орёт, — сказал Вова Дохлый. — Его бы накормить. У нас, может, осталось что-нибудь из закуски?

— В бардачке, по-моему, хлеб с колбасой, — лениво протянул Седой.

— Посмотрим, — Вова Дохлый резко открыл пластмассовую крышку. — О, точно, да здесь её до *уя, — радостно произнёс он, доставая крупный ло моть колбасы. — Сейчас мы снабдим калориями твоего зверюгу.

— Буду благодарна, — сказала Ольга, придумывая, как бы от них отвязаться.

— Давай-ка его сюда, — скомандовал Вова Дохлый.

Ольга послушно протянула ему котёнка, который тут же прекратил мяукать и задрожал всем своим тщедушным тельцем.

— Чего это его так трясёт, он что — кумарит что ли? — усмехаясь, пошутил Крепыш.

— Серый, безродный, такой же, как и я, — задумчиво произнёс Вова Дохлый, держа котёнка в руках и не торопясь давать ему колбасы.

— Володь, отдай ей кота да поехали отсюда, — умоляюще проныл Седой, словно зная что-то наперёд.

Вова Дохлый промолчал, лишь чёрные глаза его яростно запылали бешенством и оттого стали ещё чернее — как смола, как ночь, как уголь. Взяв котёнка за шкирку, он сунул беднягу головой в щель, что между дверью и кузовом автомобиля, и рывком захлопнул эту самую дверь. Тупой хруст и совсем немного крови на покрашенном в белое металле. Весьма нестереотипный вариант завершения жизни. Все молчали, только Крепыш жалостливо буркнул: «На *уя», хотел сказать что-то ещё, но умолк. Труп котёнка упал в снег, с виду его можно было принять за связанную из шерсти варежку. Ольга смотрела в никуда, ошарашенная, она не могла ни говорить, ни думать.

— Крест тебе на пупок, пацан, — тихо нарушил безмолвие Вова Дохлый.

На его минорную реплику не отреагировал никто, лишь мотор продолжал аритмично тарахтеть.

— Помолись за убиенного, — упёр в Ольгу жёсткий взгляд Вова Дохлый.

— Что? — спросила она, ничего не понимая.

— Молись, сука, — заорал Вова Дохлый, заорал так, что слышали его наверняка по всей деревне и слышали бы даже за её околицей, если бы в такую непогодь там находились какие-либо дебилы.

У Ольги зазвенело в ушах, сиплый голос Вовы, оказывается, мог брать чудовищные высоты.

— Ху*и застыла как статуя, сказали тебе — молись, значит, молись, — прокричал из-за спины Вовы Седой, жестами показывая Ольге — мол, не упрямься, иначе он от тебя не отстанет.

Ольга несколько раз перекрестилась, хотя и не знала, как это правильно делать.

— Вот так-то, — удовлетворённо сказал Вова Дохлый. — Усопших надобно почитать.

«Он совсем без башки, — подумала Ольга. — Наверняка и с людьми расправляется так же, походя, ничуть не терзая себя сомнениями. Зачем ему было убивать котёнка, зачем, зачем, зачем… Да ни зачем, просто захотелось. А раз захотелось, то взял и расколол голову бедняжки как грецкий орех».

Однако у Вовы имелось своё нравственное обоснование совершённому им деянию. С ним он и решил ознакомить Ольгу персонально.

— Ты наверняка считаешь, что я отправил зверюшку на небеса, идя на поводу лишь у собственного каприза, — начал он разъяснение.

Ольга неопределённо покачала головой, хотела что-то сказать, но Вова продолжил, сбив её на полуслове.

— Ты глубоко ошибаешься, даже не представляешь, насколько глубоко.

«Ну, конечно, я ошибаюсь, а иначе как же, — саркастично подумала Ольга. — Безусловно, это тобой сделано исключительно из добрых побуждений».

— Мной это сделано исключительно из добрых побуждений, — повторил слово в слово её мысль Вова. Ольга едва не рассмеялась, благо — автоматически у неё сработал инстинкт самосохранения, на корню уничтожив смех. Если бы она хотя бы хмыкнула, то неизвестно, что бы её ожидало. — Здесь ад, мы все сейчас пребываем в аду — ты, я, Крепыш, Седой, тот лошара, которого мы разводим на деньги, кошки, собаки, слоны, коровы и вообще все существа, в которых играет жизнь, — вещал тем временем Вова Дохлый. — Ты не согласна со мной?

— С этим не поспоришь, — сказала Ольга, скрывая иронию.

— Вот видишь, — удовлетворённо сказал Вова Дохлый. — Кто в этом мире счастлив? Да ни *уя никто. Затем я котёночка-то из него и отчислил. Избавил малыша от множества уготованных ему проблем.

— Но дети-то счастливы, — возразила вдруг Ольга, тут же удивившись своей отваге.

— Дети… — лицо Вовы исказилось насмешливой гримасой. — Ты до этого сама дошла или услышала от кого-нибудь? Если услышала, то плюнь тому в рожу, кто тебе это сказал. Если же додумалась сама, то в твоё очаровательное личико плюну я.

Ольга не знала, что сказать, она корила себя за то, что не смогла до конца придерживаться тактики молчаливого согласия.

— Жду ответа, — угрожающе процедил Вова Дохлый сквозь прокуренные зубы.

— Сама, — тихо произнесла Ольга, подумав: «А, в рот всё е*ать, будь что будет».

— Что-что ты сказала? — сделал вид, что не расслышал её, Вова Дохлый и наигранно оттопырил пальцами ухо.

Дружки наблюдали за происходящим со смесью интереса и сочувствия в выражениях своих угловатых харь.

— К такому выводу я пришла сама, — громко произнесла Ольга, отчеканивая каждое слово как солдат шаг.

— Ну тогда держи подачу, — произнёс Вова Дохлый и, глупо хохотнув, стал раскатисто хрипеть, набирая слизь где-то в недрах своих дыхательных путей.

Ольга ждала последующего его действия смиренно и равнодушно.

«Делай со мной, что хочешь, ублюдок поганый, — думала она. — Я видала всякое». С булькающим свистом из Вовиного рта словно из дула вылетела сопля. Вылетела и отпечаталась на лице Ольги жёлто-зелёным шрамом, от правой брови, через глаз и нос к уголку губ.

— Как вам выстрел, парни, не слышу аплодисментов! — нервно сказал Вова Дохлый.

— Поехали уже, а, — устало сказал Седой.

— Действительно, Володь, хорош, — вторил Седому Крепыш.

Чувствовалось, что им обоим, мягко говоря, некомфортно от причуд босса. Ольга молча вытерлась рукавом, затем наклонилась, набрала горсть снега и им обтёрла сам рукав.

— Могла бы некоторое время и так походить, тебе шло, — сказал Вова Дохлый.

— Ай-ай-ай, что же ты не сказал раньше, — сымитировала глубокое сожаление Ольга. — Глядишь, я бы ещё пофорсила, кстати, мою поспешность очень легко исправить — может, харкнёшь в меня ещё, тебе же нетрудно.

Вова Дохлый посмотрел на неё с удивлением и как-то стыдливо замялся.

— Смелей, ковбой, повтори выстрел, первый был более чем удачный, — стала ёрничать Ольга, видя его замешательство.

— В другой раз, солнышко, в другой раз, — взял себя в руки Вова Дохлый, снова став уверенным и злым. — Поверь мне, мы ещё увидимся, а пока — до свидания, — он захлопнул дверь, и машина тотчас тронулась, с надрывом вклиниваясь в сугроб.

— А я бы мечтала сказать тебе — прощай, — задумчиво произнесла вслед Ольга.

Её, естественно, никто уже не услышал. Она посмотрела вверх: кудрявая седина облаков сыпала хлопьями снега, степенно и неотвратимо погружающими деревню в белую скуку. «Бог мой, каких только тварей не проживает под твоими тёплыми ладонями, и ни *уя от них не уберечься, не уберечься. Надо бы подобрать убитого котёнка, но его уже замело… а, пусть будет, как есть, можно считать — похоронен. Что снег, что грунт — какая разница, и там, и там мрак и холод. А вот в моём чреве наверня-ка тепло, поэтому там и существует другая жизнь, параллельная жизни моей и в то же время сплетённая с ней, связанная с ней воедино».

— Ух, слава тебе господи, уехали, слава тебе, господи, уехали, — прервала процесс мыслительной абсурдистики Людка.

Она уже стояла рядом в домашнем халате на голое тело и в галошах на босу ногу, которые до верху были полны снега. Переваривая кашу в голове, Ольга даже не заметила, когда подруга выбежала из дома.

— Если бы ты знала, как я пересрала, ой, *ля, как же я пересрала, — бомболила без умолку Людка. — Ну, чего они тебе говорили, что сказали, давай, рассказывай. Я в окошко из-за шторки все глазёнки проглядела, — всполошенная, она даже ухватила Ольгу за воротник, правда, тут же отпустила, наверно опомнившись.

— А у меня ребёнок будет, — сказала Ольга, глядя куда-то мимо.

— Что, — не поняла та, её и без того глупое лицо стало ещё глупее.

— Беременная я, анализы подтвердили, — объяснила Ольга более углубленно. Лицо Людки сменило округлую форму на продолговатую.

Да конечно беременная, я тебе это сразу сказала, ещё когда ты мне поведала, что у тебя задержка, бандюки-то тебе что говорили, о чём ты с ними так долго беседовала?

Беременность Ольги для Людки уже не являлась новостью с первой полосы, она принимала её как факт уже с момента их первого разговора на эту тему и никаких медицинских подтверждений ей не требовалось. Другое дело — наезд бандитов, событие куда более значимое, да ещё касающееся её лично. Благо, не напрямую, хотя — как сказать, муженёк хлопоты по добыче денег наверняка возложит на неё. Но её коротенький ум пока этого не осознавал, и поэтому сейчас она радовалась, радовалась изрядно смешанной со страхом радостью тому, что Борька попал под замес. Ольге же наоборот требовалось высказаться относительно своего состояния, посоветоваться, возможно — поплакаться. Пойти-то с этим ей больше не к кому. А противная беседа с бандитами уже пролетела через её психику как сквозняк, ничего после себя не оставив. Такой вот между подругами сложился диссонанс.

— Так что они тебе сказали, ну, — продолжила настаивать Людка, выпучив глаза. Ольга молчала. — Чего молчишь-то, *ля, — Людка уже почти орала.

— Пошла на *уй, — опустошённо произнесла Ольга. Потом повернулась и побрела к себе, утопая в снегу, которого намело уже почти по колено.

— Ну и пиз*уй, — крикнула ей вслед Людка.

Ольга не ответила ничего. Дома, не снимая верхней одежды, рухнула на диван, закрыла глаза. В голове — тугой клубок путанных мыслей, а вокруг него полнейшая пустота — ни чувств, ни фантазий. Клубок не статичен, он летает, летает бессистемно, не имея определённой орбиты, летает как астероид, заблудившийся в космической тьме. У клубка сильное магнитное поле. Некоторые особо настырные мысли, мечты, идеи всё же вырываются из его мегасложных сплетений, одиноко выходят на чёрное раздолье. Так он тут же притягивает их обратно и запихивает глубоко внутрь себя, не давая ни мгновения погулять «на воле». Состояние, промежуточное между бодрствованием и сном, какой-то магический транс, не подвластный рациональной умственной регулировке. Как выйти из него — неизвестно. Ничего подобного Ольга не испытывала раньше. Да и не испытывают такого нормальные люди. Возможно, это привилегия душевнобольных, наркоманов, алкоголиков. Но не относилась она ни к одной из выше означенных категорий. В общем, лабиринт.

Клубок стал развязываться самопроизвольно, подчиняясь своим правилам и законам. Первой высвободившейся нитью стали воспоминания детства, самого счастливого и самого беспроблемного периода её жизни. Они и потянули за собой всё остальное, расшвыривая его в пустоте и тем самым вновь возвращая Ольге способность мыслить и ощущать себя. Гуси, неуклюже чапающие на реку по изумрудной, покрытой росой траве, усталое, но всегда доброе лицо матери, цветастый Букварь в растрёпанной обложке, стишки на школьных утренниках, велосипед «Орлёнок», игры, баловство, ссадины на коленках. Вдруг картины детства внезапно улетучились и в памяти возник её дебютный выход на трассу, возник во всех мельчайших деталях.

Большой шишковатый член молодого красивого шофёра, который она никак не могла решиться взять в рот. А шофёр настаивал, настаивал нежно, деликатно, будто она была его девушка, а не начинающая проститутка. Липкая солёная сперма, стекающая с губ на подбородок. Первая заработанная телом купюра, принятая ею сначала за измятый билет в кино. Затем вспомнились пьяные дискотеки в сельском клубе, где потасовки преобладали над танцами, разбитые и разъярённые лица парней, мерцающие в свете примитивной цветомузыки, гундосый вокал солиста «Сектор газа», монотонно, без всякого выражения выплевывающего пошлятину. Вспомнились посиделки до утра с юнцами, приезжающими к родне на каникулы, вспомнился залёт от одного из этих юнцов, красивого мальчика Славы из славного города Самары. Вспомнился аборт, старая знахарка в кухонном переднике, уверенно засовывающая ложку в её влагалище. Вспомнились страх, боль, окровавленное махровое полотенце.

Ольга вздрогнула от нарушившего тишину громкого стона, она не сразу поняла, что услышанный звук принадлежит ей самой, и испугалась, что помогло наконец вернуться в действительность.

«Я, наверно, ё*нусь, прежде чем рожу, — подумала она. — Голова — как кадка, в которой непрерывно месят тесто. А интересно, как воспримет новость Валерка, он ведь никогда не говорил, что хочет детей, да и поверит ли, поверит ли, что ребёнок его. Нет, ни хрена не поверит, хотя именно так оно и есть. Шофёрам-то без гондона она входить в себя не позволяла, да и не попадалось среди них любителей подобного экстрима. В рот — так все настаивали на живую, а вот в пиз*у — ни-ни, только в резине. Изредка встречались особо отважные экземпляры, но такие получали категорический отказ. А всё же до чего причудливо сошлись звёзды: забеременеть на незадавшимся свидании, от неполноценного контакта, и вот — на тебе, в моей матке эмбрион. Случится же, *ля. Наверно, проще сорвать джекпот в лотерею. Может, господь, в которого я не верю, решил направить меня в правильное русло. И зреет теперь во мне ребёнок, набирается соками в окружении сизоватой требухи».

Ольга улыбнулась и сдержанно хихикнула от своей последней мысли. Поднявшись с дивана, она подошла к окну. Снега навалило уже почти под подоконник, и он продолжал падать, пронизывая белыми нитями вечернюю темноту. «Завтра откапываться зае*усь, — машинально подумала Ольга. — Зима, зима, опять эта ё*аная зима. Время мрака, время скуки. Позвонить что ли Валерке, обрадовать».

После свиданки они ни разу не созванивались. Ольга включила свет и взяла телефон. Руки её затряслись, ей вдруг резко стало не по себе, будто она собиралась сообщить мужу неприятную или даже страшную новость. Решила было отказаться от затеи, но всё же собралась — рано или поздно, а всё равно придётся. Набрала номер, нажала на вызов, услышала, что абонент недоступен или находится вне зоны действия сети, почувствовала облегчение, смешавшееся с разочарованием. «Видимо, сегодня не судьба, — подумала Ольга. — Перенесу попытку на завтра, день-другой роли не сыграют. А всё же… почему Валерка отключён? Уж не отобрали ли у него вертухаи телефон? Если так, то добавится канители, придётся как в старину — письма писать, упражняться, *ля, в жанре эпистолярном. Ладно, буду надеяться, что всё прозаичней, может, батарея села, может, занят он чем-то и поэтому отключился, в общем — что-нибудь типа такого».

— И хотя не утруждала себя Ольга изобилием догадок, одна из них оказалась верной, частично верной. Телефон мужа действительно сел и сел довольно давно. Разряженный, он валялся в Валеркиной тумбочке между выжатым тюбиком зубной пасты и бруском хозяйственного мыла. Сам же Валерка тоже валялся, валялся в тюремной больнице, на застланной серой клеёнкой кушетке, с резиновым шлангом в носу, идущим к обшарпанному кислородному баллону, стоявшему у стены палаты. Он был абсолютно гол и находился без сознания. Его костистая грудь прерывисто вздымалась, с жадностью втягивая в себя кислород. При этом раздавался гортанный крякающий хрип, похожий на брачный клич селезня. Из его ануса, преодолевая густую поросль из чёрных вьющихся волос, медленно, но непрерывно сочился жидкий кровянистый кал, которого на клеёнке уже набралась изрядная лужа, и он начинал капать с неё на пол. Кроме Валерки в палате не было никого ни больничного персонала, ни пациентов. В соседнем с палатой кабинете вольнонаёмная медсестра и зек-санитар неторопливо пили чай с вареньем из чёрной смородины.

— Перекрыть, что ли, кран, чего парень мучается, один *уй — ему пиз*ец, шансов никаких, держится из последних на крепком сердце, — сказала медсестра, дуя на блюдце.

— Грех, — лаконично возразил санитар и отхлебнул из бокала. — Пускай уж сам доходит.

— Тогда иди говно за ним убирай, — резко вскипела медсестра. — Он пока дойдёт, всю больницу, *ля, затопит, с него течёт, как с прорвавшейся канализации.

— Ты чего, Марин, — оторопел санитар.

— Иди убирай, я сказала, или в ШИЗО захотел?

Санитар безропотно поплёлся выполнять приказ. А неустроенная, побитая жизнью бабёнка грустно улыбнулась зарешеченному окну: она уже давно перестала упиваться большой властью на том небольшом пятачке, отведённом ей судьбой для скудного прокорма.

* * *

На следующее утро Ольгу, недавно заснувшую, разбудил настойчивый стук в дверь. «Кого там чёрт принёс», — подумала она и, накинув домашний халат, пошла открывать. Удивилась, когда увидела перед собой деревенскую почтальонку, заспанную, рассерженную и испуганную одновременно.

— Тебе телеграмма, — буркнула визитёрша, глядя куда-то вниз, и протянула Ольге бумажный прямоугольник.

— От кого? — машинально спросила та, почему-то не спеша принимать известие, трепыхающееся в руках почтальонки как лист на ветру.

Не знаю, нам в чужие телеграммы заглядывать не положено, — ответила почтальонка, заикнувшись чуть ли не в каждом слове. — Да бери же ты, *ля, — тут же добавила она и попыталась сунуть телеграмму в карман Ольгиного халата.

— Давай, — оскалившись волчицей, бросила Ольга, облегчив ей задачу.

Она уже знала, что весть прилетела недобрая, знала, ещё не прочитав. Прежде чем обратить взор на телеграмму, Ольга, усмехнувшись, понаблюдала, как не по взрасту шустро улепетывает от её дома почтальонка, с успехом штурмуя пухлые рассыпчатые сугробы. «Съё*ывает как от прокажённой, — подумала Ольга и, собравшись с силами, прочла наконец сухую и сжатую строчку. — «Ваш супруг Кудрявцев Валерий Геннадиевич скончался сегодня ночью, просьба позвонить по нижеуказанному телефону, администрация ИТК-7». — Ольга прочитала ещё раз, прочитала так, по инерции, без шока и истерии. — Отчего же он умер», — первое, что пришло ей на ум. И тут в мыслях её возникла пауза, словно мозг накрыли плотным чехлом.

Сколько продолжалось это странное безмыслие — неизвестно, пресеклось оно по причине открытой двери — Ольга начала замерзать. Ветром в сени намело снега, присыпавшего её босые ноги. Ядовитый озноб вернул её к действительности, вынудив вновь продолжить соревнование с собственной судьбой, не перестающей упражняться в акробатической эквилибристике.

«Надо позвонить, — думала она, возвращаясь в дом. — Там пишут, видите ли, просьба, позвонить. Нехорошо ведь — отказывать людям, когда они обращаются к тебе с просьбой. Коблы ё*аные, угробили человека, а к жене — учтиво, просьба позвонить». Она не знала не единой детали, но у неё уже не было ни малейшего сомнения, что муж упокоился не без участия сотрудников ИТК.

«Просьба позвонить»… я вам сейчас позвоню, суки, я вам сейчас так позвоню, что вы оглохнете, пи*оры, да не то что оглохнете, вы с ума от моего звона сойдёте, поганые недоноски». Ольга с силой принялась вдавливать кнопки своей старенькой Моторолы, сквозь туман в глазах всматриваясь в указанные на бумажке цифры. Пошёл длинный гудок, показавшийся ей бесконечным, трубку не брали очень долго. И по мере звучания противного, похожего на непрерывный писк комара сигнала уходила из Ольги ярость, уходило жгучие желание заорать на предстоящих собеседников, разорвать их словами и выражениями, зайдясь в безумном психозе. Когда в трубке раздалось наконец усталое женское «Алло», она вежливо произнесла:

— Здравствуйте, — предварительно деликатно покашляв.

— Здравствуйте, — послышался ответ на её приветствие. Ольга замешкалась, она вдруг на какой-то миг забыла цель своего звонка.

— Я вас слушаю, говорите, — подстегнули её на другом конце провода.

— Знаете, мне сейчас телеграмма пришла, — начала Ольга, всё же собравшись, и тут же умолкла вновь.

— Да, да, продолжайте, — в голосе собеседницы, как ей показалось, скользнули нотки сочувствия.

— Не знаю, может, это ошибка… да нет, не может, а точно ошибка, в общем, в телеграмме сказано, что мой муж умер, но ведь это неправда, правда? — соорудила синтаксическую несуразицу Ольга и расплакалась.

За собственным рёвом она пропускала мимо ушей уточняющие вопросы, задаваемые собеседницей, да и было ей не до них. Адское вещество, дьявольский синтез из тоски, страха, неопределённости расщеплял её изнутри, как расщепляет железный топор ссохшееся берёзовое полено.

— Кудрявцев, фамилия вашего мужа Кудрявцев? — неслось из трубки. — Вы плачете, вы что — плачете? Пожалуйста, успокойтесь, вам нужно успокоиться.

Ольга продолжала плакать, прижимая к уху телефон и не слыша звуков. «Что же это, бл*дь, такое творится, — думала она, всхлипывая и давясь слезами. — Что за ё*аная напасть. Как мне справиться со всем навалившимся. Как, как, как… Эх, исчезнуть бы сейчас, вот так взять и рассыпаться на атомы, молекулы и прочую хрень, и чтобы ветер разнёс всю эту хрень по всем сторонам, над этой ё*аной землёй». Но слёзы иссякали, и становилось легче, дрогнувшие нервы снова принимали ровный строй, готовясь к противоборству с реальностью. Ольга никогда не отличалась способностью надолго раскисать.

— Извините, — произнесла она хрипло и грубо, прервав сотрудницу администрации, продолжавшую беспрерывно бомболить вопросами. — Так что там насчёт моего мужа?

— Если его фамилия Кудрявцев, то он скончался, — ущемляя крик, произнесла сотрудница администрации, к то му времени уже изрядно разозлённая. — И я хотела бы узнать у вас, вы заберёте труп или возложите на администрацию ИТК организацию погребения?

— В смысле? — спросила Ольга, не совсем разобравшись в услышанном.

Если будете хоронить сами, то приезжайте как можно скорее, желательно с гробом и увозите усопшего, все документы уже готовы, — сотрудница администрации объясняла медленно и доходчиво, почти по слогам. — Если же для вас обременительны данные хлопоты, то колония схоронит его за счёт собственного ресурса, согласно указаниям нормативных актов, относящихся к действиям в произошедшей ситуации.

— Отчего он умер? — сухо спросила Ольга.

— В документах, которые вам выдадут на руки, всё чётко указано, — ответила сотрудница администрации так же сухо.

— Вам что, трудно сказать? — по-змеиному прошипела Ольга.

— Повторяю ещё раз: всё узнаете из документов, в частности — из заключения патологоанатома, так вы заберёте его или что? — вышла из себя сотрудница администрации.

Ольга хотела закричать: «Или что», но каким-то чудом сдержалась.

— Заберу, — тихонечко произнесла она и со злобой швырнула телефон в кресло.

Там он ещё какое-то время что-то бурчал, прежде чем утихнуть. Ольга принялась пересчитывать наличность. «Гроб, крест, костюм, оградка, гроб, крест, костюм, оградка, — барабанило у неё в голове. — На это должно хватить, зае*ись, — она испытала какую-то странную радость. — Транспорт, могила, поминки, транспорт, могила, поминки», — тут же забарабанило вновь, обозначая следующий этап проблем и затрат. Мозг её работал рационально и чётко, полностью очистившись от шелухи чувств и эмоций.

«Сейчас первым делом к фермеру, — думала она, одеваясь. — Найму его, чтобы съездить и привезти, и привезти, что привезти… — её мысль начала пробуксовывать в поисках определения, — мужа, труп мужа, покойника, — и перескочила дальше, так и не найдя его и за ненадобностью растворясь. — А согласится ли он, — возникла следующая мысль. — Конечно, согласится, куда, на *уй, денется», — тут же пришёл ответ.

Ольга преодолевала сугробы по следу, проделанному почтальонкой, что несколько облегчало сложность перемещения по глубокой и вязкой массе. Раннее декабрьское утро отражалось от снега угрюмой и мрачной тенью, укрытые белой пухлой периной дома, как братья близнецы, были похожи один на другой. «Не ровен час ещё заблужусь в родной деревне, — подумала Ольга. — О*уеть, как мне фортит. Сколько ещё всего предстоит, ой, б*ядь, о*уеть — не встать. Валера, Валера, что же с тобой произошло? Что же так снегом за*уярило эти ё*аные домишки, *уй различишь, где чей, *ля. Этот что ли фермерский, вроде этот, да, этот».

Ольга что есть мочи принялась стучать в железную калитку. За забором лениво загремела тяжёлой цепью московская сторожевая, собака не спешила лаять, видимо, ещё не очухавшись от сна. Открывать Ольге никто не торопился. «Силён же ты дрыхнуть, ё*аный кулак», — со злостью подумала она и стала стучать ещё интенсивнее. Наконец-то залаяла собака. Залаяла как-то сипло и приглушённо, словно болела ангиной. Выглядело это комично, и Ольга авто матически улыбнулась.

— Кто там, погодите, сейчас открою, а ну пошла, б*ядь, в будку, — раздался за забором сонный голос фермера.

Калитка отворилась с трудом и не полностью, чему содействовал нападавший за ночь снег. В образовавшейся расщелине возник фермер. Небритое заспанное лицо, фуфайка на голое тело, терпко фонит перегаром. «Порол, сука, наверно, ехать откажется», — испугалась Ольга.

— Чего тебе? — удивлённо спросил фермер, вглядываясь в её лицо. Ольга мешкала, вдруг потерявшись.

— Тебе чего? — повторил вопрос фермер, на этот раз раздражённо.

— Здравствуйте, — произнесла Ольга тоном более чем заискивающим.

— Чего тебе? — уже в третий раз задал свой вопрос фермер.

— Знаете, знаете, вы меня, пожалуйста, извините, — заплакала Ольга, но заплакала не под властью эмоций, а осознанно и искусственно, великолепно исполняя жалостливую мизансцену — под стать прекрасной актрисе.

— Что у тебя случилось-то? — спросил фермер как-то по-отечески, сразу размякнув.

— У меня муж умер, — тихо произнесла Ольга, вытирая слёзы, которых особо и не было.

— Валерка? — удивлённо поднял вверх кустистые брови фермер.

— Да, — всхлипывая, произнесла Ольга.

— Так он же у тебя в тюрьме, — сказал фермер с интонацией, будто сообщал ей новость.

— В тюрьме и умер, — произнесла Ольга, глубоко вдохнув.

— Отчего, он же совсем молодой? — спросил фермер.

— Не знаю, — пожала плечами Ольга. — Сказали, что всё подробно указано в документах, которые мне выдадут, когда я приеду его забирать.

— Что… надо ехать, — понял всё фермер.

Ольга кивнула головой и заплакала, теперь уже всерьёз.

— О-хо-хо, — вздохнул фермер, — порол я вчера, ну да ладно, авось пронесёт.

Он не стал кочевряжится и даже не обмолвился о деньгах, чем несколько озадачил Ольгу.

— Зайди в дом, пока я собираюсь, нечего на холоде стоять. Ольга послушно прошла за ним.

— Валерка, Валерка, — задумчиво повторил фермер, разметая перед собою снег ногами, словно метлой. — У него из родни-то теперь только ты, мать-то в прошлом году схоронили.

— Светка ещё, — сказала Ольга. — Сестра.

— Ах, эта, — фермер вовремя замолчал, чтобы не ляпнуть какое-нибудь нелицеприятное слово. — Ну да, ну да.

«Надо бы Светке-то сообщить, — между тем подумала Ольга. — Но способна ли она сейчас что-либо соображать? Вопрос на засыпку, *ля. А, ладно, потом. В похоронных хлопотах она всё равно не помощница».

— Кого там, бл*дь, в такую рань принесло, — раздался злобный и скрипучий голос жены фермера, когда они вошли в дом.

— Помолчи, ну тебя на *уй, — цыкнул на супругу фермер. «Лучше бы осталась на улице, — подумала Ольга. — Не хватало мне сейчас ещё лицезреть семейный скандал, причиной которого я ещё и являюсь».

Из спальни высунулось лицо жены, если так можно было назвать одутловатое заспанное рыло, неряшливо обрамлённое слипшимися седыми лохмами.

— А она что здесь делает? — взвизгнула жена, едва протерев глаза.

— Да заткнись ты, б*ядь, у неё муж умер, — устало сказал фермер.

Жена замолкла и уставилась на Ольгу, будто пытаясь что-то сообразить.

— Извините, — как покорная овечка произнесла Ольга.

— Погоди, так это Валерка что ли умер? — уточнила жена фермера, провернув наконец в своём мозгу шестерёнки.

— Да, — произнесла Ольга так же смиренно.

— Так он же у тебя в тюрьме, — произнесла жена ту же самую фразу, что произнёс фермер несколько ранее.

Ольга улыбнулась.

— Вот уж действительно: муж и жена — одна сатана. В тюрьме и умер, сейчас вот поедем забирать, — избавил от лишних слов Ольгу фермер, он был уже почти собран и надевал шапку.

«Шустро же он, — подумала Ольга. — Не даром первый богатей на селе».

— Сочувствую я тебе, — произнесла жена фермера, грустно и, как показалось Ольге, искренне.

Она хотела прикоснуться к Ольгиной руке, но одёрнула себя на половине жеста.

— Ладно, машину под навес загнал, а то бы сейчас заё*ся её от снега очищать, — самодовольно сказал фермер, выходя во двор.

— Смотри, ментам не «влупись», — напутствовала его жена. — Вчера нае*енился, аж на ковёр наблевал, — шёпотом пояснила она Ольге.

— Бывает, — пожала та плечами.

Заведя УАЗик, фермер вылез из него и закурил.

— Погоди, прогреется немного и поедем, — сказал он Ольге.

— Хорошо, хорошо, — согласилась она, глядя на московскую сторожевую, дружелюбно вилявшую хвостом возле своей здоровенной конуры. «Ну и псина, — думала Ольга. — Не псина, а вурдалак, такая башку откусит, проглотит и не подавится».

— Ты её не бойся, — сказал фермер, заметив Ольгино внимание к животному. — Она добрая, не кусается ни хрена, только видом своим жути нагоняет, а на деле — безобидней телёнка.

— По ней видно, — согласилась Ольга.

— Будешь? — предложил ей сигарету фермер.

— Спасибо, я бросила.

— Молодец, а я вот не могу, сколько ни пытался… Ну что, поехали, — он щелчком выбросил окурок.

Ольга молча уселась на пассажирское сиденье. Фермер между тем открыл ворота. В машине было пока ещё холодно и сильно пахло бензином. «Ничего, Валерик не почует, ему теперь всё по*уй», — подумала Ольга.

— Дорогу замело, дорожники, как обычно, ни хрена не чистят, — сказал фермер, вернувшись и устраиваясь за рулём. — Ну, ничего, если что — передок врубим, благо, у меня вездеход.

— Да, чуть не забыла, — виновато сказала Ольга. — В районе надо заехать в ритуальные услуги, купить гроб… да и костюм какой-нибудь что ли.

— Раз надо, значит, заедем, — произнёс фермер, и в голосе его не чувствовалось недовольства. — Ну, с богом, — выдохнул он, и машина поползла, вгрызаясь колёсами в пушистую мякоть сугробов.

До райцентра ехали молча. Дорога оказалась вполне пригодной для езды, по бокам её намело высокие снежные косы, зато середина была жёсткой и относительно чистой.

— Заправиться надо, — сказал фермер, сворачивая на бензозаправку, что располагалась перед въездом в райцентр.

Ольга замешкалась, нервно вздрогнула и полезла в карман за деньгами.

— Оставь, — сказал фермер. — Тебе они ещё пригодятся.

— Но как же, вы же не обязаны, — неуверенно произнесла Ольга.

— Сказал — оставь, значит, оставь, — строго цыкнул фермер. — Чем могу, тем помогу.

В нём ещё чувствовалась закваска той старой деревни, в бытность которой крестьяне чужую беду воспринимали как свою и сбегались на неё всем скопом, чтобы помочь. У кого-то это шло от сердца, у иных — от злорадства, но помогали все, кто чем мог. Сейчас такого не было, каждый решал свои проблемы, полагаясь лишь на себя. Фермер являлся последней ласточкой, завершающим дуновением того доброго ветра. Ольга расплакалась, она давным-давно забыла, когда к ней относились по-человечески посторонние люди.

— Поплачь, поплачь, дочь, легче станет, — сказал фермер, залив бензин. — Тяжело, конечно, тяжело, *ули там, — он вытер испарину со лба, и, казалось, сам вот-вот заплачет.

— Спасибо вам, огромное спасибо, — сказала Ольга и заплакала ещё сильней.

— Рано ещё, — ответил фермер, взглянув на часы. — Открылся что ли этот ритуальный магазин, если что — то подождём, спешить-то нам, полагаю, некуда.

— Быстро при всём желании не получится, — успокаиваясь, сказала Ольга. — Пока мы туда-обратно при такой погоде, да ещё неизвестно, что там и как.

— Всё оно так, — согласился фермер и добавил с экспрессией, — что за жизнь, б*ядь, пошла, что за жизнь.

Ольга чувствовала, как ему тяжко, похмельный синдром сыграл свою роль. О внутреннем состоянии её самой и говорить не приходилось. Мысли кромсали душу, словно мясницкие ножи.

— Эх, б*ядь, зимушка, — сказал фермер, включая передний мост. Пробиться в узкий закуток на окраине райцентра, где располагался магазин ритуальных услуг, было задачей не из лёгких.

Сугробы там возвышались едва ли не выше фар. Мрачное торговое заведение размещалось в обычном деревянном доме, приспособленном для этих целей ушлым коммерсантом, чувашом по национальности. И среди жителей района сложилось ещё одно сленговое определение таинства смерти: надел костюмчик от чуваша, имеющее хождение наряду со стандартными — двинул ласты, отбросил коньки, щёлкнул хвостом и прочими.

— Вроде открыто уже, — сказала Ольга, увидев чуваша, расчищающего снег у входа в магазин большой фанерной лопатой.

— Ух, чувашская морда, лишнего хрен поспит и копейки, б*ядь, не упустит, — сказал фермер, забирая ближе к изгороди и паркуясь.

— Мне дверь не открыть, — сказала Ольга. — Сугроб мешает.

— Ну, что делать, вылезай через мою, — сказал фермер и вы лез сам. — С этой стороны более-менее.

Ольга неуклюже перевалилась через мотор и последовала за ним. Всё происходило под любопытным взором хитрых глаз чуваша.

— Здравствуйте, чувствую, приехали по мою душу, — приветствовал он их с наигранной тоской в голосе.

— По твою, по твою, — оборвал его фермер. — Пошли, показывай свой инвентарь, ну — товар в смысле.

— Милости прошу, — раскланялся чуваш, словно приказчик в старинной купеческой лавке.

Ольга и фермер прошли внутрь помещения. В большой мрачной и неуютной комнате (с чего бы там взяться уюту) у стены, что слева от входа, стояли гробы. Стояли вертикально и по росту, будто солдаты. Пять малинового цвета и один чёрный, стариковский. Перед ними на табуретке стоял крошечный детский гробик, обитый пышной материей цвета голубого перламутра. Увидев его, Ольга непроизвольно прилипла к нему глазами. «Для чьего же дитяти этот ящичек предварительно приготовлен, — думала она. — Для чьего же, для чьего же… Господи, да во мне же самой дитя, ой, *ля…»

— Валерка-то какого росту был? — вывел её из ступора фермер вопросом по делу. — Я уж, честно сказать, запамятовал.

— Примерно с вас, — сказала Ольга. — Разве что по худей.

— О, как хорошо — и образец для примерки есть, — пошутил фермер и тотчас замялся, вспомнив, что шутки здесь неуместны.

— Если ориентироваться на вас, то вот этот подойдёт идеально, — услужливо встрял чуваш, указывая на один из гробов.

— Небось, самый дорогой впарить хочешь, — сказал фермер, тоном мол, вижу я тебя насквозь.

— Они все по одной цене, — деликатно пояснил ему чуваш. — Нет ни самых дорогих, ни самых дешёвых.

— Лишь бы не мал был, — с сомнением произнесла Ольга.

— Уверяю вас, не будет, — убедительно сказал чуваш. — Поверьте мне, у меня большой опыт в этих скорбных делах, — добавил он, глубоко вздохнув.

— Ну, что, тогда берём, — сказала Ольга. — Время тянуть смысла нет.

— Тысячу рублей, — сказал чуваш. — По нынешним временам это совсем не дорого.

«Цена действительна приемлемая», — подумала Ольга, рассчитываясь с ним. А вот фермер недовольно пробурчал:

— Ничего себе — недорого, за четыре-то доски, да ему красная цена семьсот.

Чуваш на это ничего не ответил, только плечами пожал. Теперь его интересовало другое, и он задал вопрос:

— Памятники, венки, оградки, бельё и обувь для погребения — из этого ничего не надо?

— Надо-то надо, — призадумавшись, произнесла Ольга.

— Тогда прошу вас в соседнюю комнату, — тут же подхватил чуваш.

Опытный торгаш грамотно наращивал обороты. Ольга проследовала за ним. Ей тут же бросились в глаза деревянные могильные кресты, прислонённые к стенам диагонально, но всё равно касающиеся своими верхушками потолка.

— А почему они такие высокие? — удивлённо спросила Ольга, видевшая до этого могильные кресты только в фазе их эксплуатации, то есть — установленными на кладбище.

— Так они же в землицу зароются наполовину, а то и поболее, — учтиво пояснил чуваш.

— Мог бы их и лаком покрыть, — укоризненно сказал фермер, вошедший чуть позже, задержавшись в предыдущем торговом, с позволения сказать, павильоне неизвестно зачем.

— Так они и покрыты, — уверенно парировал чуваш. — Просто при электрическом освещении это не очень заметно, но, я вас уверяю, если не верите — пожалуйста, потрогайте, почувствуйте, какая изумительная нежная гладь.

— Нежная гладь, нежная гладь, — угрюмо передразнил чуваша фермер. — На них что, покойникам с горки кататься?

Чуваш молча пожал плечами, а Ольга улыбнулась, едва не хихикнув. Возникла небольшая пауза, которую прервал чуваш.

— Не подходят кресты, так у меня в ассортименте есть обелиски, — невозмутимо сказал он и рукой указал на серые цементные плиты, имеющие форму ромба, находящиеся в противоположной части комнаты.

Ольге понравились эти надгробия, прежде всего — своей компактностью.

— А сколько они стоят? — призадумавшись спросила она.

— Полторы тысячи, — не мешкая ответил чуваш.

— А кресты сколько? — с кислой миной на лице спросил фермер.

— Восемьсот рубликов, — ответил чуваш так же шустро. Чувствовалось, что он прекрасно знал все вопросы посетителей наперед.

— Почти в два раза, — недовольно провозгласил фермер и, отрыгнув, добавил, — *ля.

Ольга быстро прикинула в уме соотношение имеющихся у неё денег к похоронным расходам. Бюджет в принципе пока терпел, и предпочесть громоздкому, неуклюжему как цапля кресту аккуратный обелиск было можно, хоть это и являлось некоторой расточительностью.

— Возьмём обелиск, — уверенно сказала она. — Кстати, он как, не очень тяжёлый?

— Да я один вам его погружу, — довольно сказал чуваш.

— Ещё бы, — угрюмо буркнул фермер.

Купив костюм-сорочку, туфли, всё за шестьсот рублей, и отказавшись от упорно навязываемой чувашом разборной оградки, Ольга и фермер продолжили движение по заснеженной дороге к ИТК номер семь. Транспорт по трассе М-5 полз сплошной непрерывной змеёй. Поток подавляющей частью состоял из большегрузных фур с редкими вкраплениями из междугородних автобусов и легковушек. Средняя скорость движения не превышала сорока километров в час, и в лобовое стекло не было видно ничего, кроме мерцающей стоп-сигналами задницы впереди идущего автомобиля, расстояние до которой составляло метр, максимум два. Ольга взглянула на сосредоточенного и обильно потеющего фермера, трясущимися пальцами перебирающего баранку, и ей вдруг вспомнился анекдот. Даже не анекдот, а загадка. Пьяный в жопу, сидит на жопе и смотрит в жопу. Ответ — извозчик.

— Тяжело вам, — спросила она ласково и виновато.

— Нормально, — коротко ответил фермер.

— Надо было хотя бы воды взять, не сообразили, — сказала Ольга.

* * *

УАЗик, мягко говоря, не отличался герметичностью, и выхлопная гарь, щедро источаемая дизельными соседями, имела место быть в его скромном салоне. Отчего у Ольги резало глаза и неприятно першило в горле.

— Ничего, выдюжим, — со слабым оттенком геройства сказал фермер.

Он, пребывая в дискомфорте похмелья, не замечал таких мелочей.

— Наверно, так вот и будем плестись до самой Самары, — предположила Ольга.

— Да, — согласился фермер. — А куда деваться, непогодь, *ля, стихия, ладно ещё дорогу не закрывают.

— А что, могут? — встревоженно спросила Ольга.

— Да не *уй делать, — убедительней некуда сказал фермер.

— И что тогда? — спросила Ольга.

— Что-что, будет всё то же самое, что и сейчас, только в данный момент мы почти стоим, а если закроют — будем совсем стоять.

— И как долго?

— Как-как… пока не откроют, — раздражённо сказал фермер, но спохватился и в конце реплики максимально смягчил интонацию.

Ольга отвернулась и долго смотрела, как пороша стелется по укутанному в белый саван полю. Разгоняемый ветром мелкий снег напоминал дым или, скорее, пар, вьющийся спиралями, прозрачными, но видимыми очень отчётливо на фоне свинцовой тоскливой мглы. «С такой резвой скоростёнкой нам ещё пилить и пилить, — подумала Ольга. — Часа три, да нет, наверно, не три, а все четыре. И куда я еду… к мёртвому мужу. Странно, как я ещё не ё*нулась, а я точно не ё*нулась? Да вроде бы нет, по крайней мере — думаю вполне стройно. Даже внутри особо не грызёт, а так, покусывает». Она представила себе покойного Валерку и ей стало неприятно, даже немного страшно, захотелось как можно на дольше отсрочить свою визуальную встречу с трупом. Чему вялое передвижение в тисках бесконечной колонны способствовало как нельзя лучше. Её размышления прервал раскатистый гортанный звук, это блеванул фермер, блеванул прямо на ходу, успев всё же открыть дверь и высунуть в неё голову. «Этот бы, б*ядь, ещё не умер, вот, б*ядь, будет дело, — подумала она. — Тогда смело надо садиться за книгу «Жизнь и приключения шлюхи Оли», хотя — какая жизнь… существование, так будет куда точней».

— Вам нехорошо? — спросила она, хотя ответ был более чем очевиден.

— Ничего, терпимо, — сказал фермер, ладонью вытирая рвоту с губ, из глаз его ручьями катились слёзы.

Ольга вынула из кармана носовой платок и подала ему.

— Вот, возьмите.

— Не надо, — отказался фермер. — Нормально всё, всё нормально. Яд из утробы немного выбросил, сейчас стану бодрей.

«Станешь ты бодрей, как же», — подумала Ольга и засунула платок назад. Теперь ей овладело чувство неудобства за доставляемые фермеру хлопоты.

— Извините меня, — сказала она и расплакалась, причём неожиданно даже для себя.

— Ну перестань, дочь, пожалуйста, перестань, — сам едва не плача, прервал её фермер. — И без этого тошно, ой, как тошно.

— Извините меня, — ещё раз сказала Ольга и успокоилась.

Вплоть до ворот колонии они ехали молча. Фермер отлично знал дорогу, так как ему неоднократно приходилось воз ить туда на свидания родственников деревенских сидельцев.

— Вот и прибыли, — сказал он, останавливая машину перед шлагбаумом КПП.

Сердце Ольги учащённо забилось, и от волнения началась икота, которой она сроду не страдала. Свербящий душевный гнёт забурлил в ней ещё на подъезде к колонии, и с каждым метром приближения всё нарастал и нарастал. Давно научившаяся прислушиваться к своим чувствам Ольга знала, что вот-вот начинённый депрессией пузырь внутри неё лопнет, лопнет и опадёт продырявленной шкуркой, и тогда станет легче, значительно легче.

И её многострадальная психика окажется способной воспринять практически всё. Но пока этого не произошло, и ей было ужасно плохо. Нервы тлели как прикуренные сигареты.

— Ну что, пошли, что ли, — сказал фермер.

Похмельные муки частично оставили его, и он действительно стал бодрей, как и обещал пару часов назад. Пересиливая себя, Ольга открыла дверь и ступила на хрустящий снег. Перед шлагбаумом вжав шею в поднятый воротник бушлата, вышагивал взад-вперёд молоденький вертухай. «А ведь в прошлый мой приезд не было ни этого шлагбаума, ни будки рядом с ним, — заметила Ольга. — Видимо, недавно соорудили».

— Раньше не было здесь этого ни хрена, — констатировал то же самое вслух фермер.

— Чего вам? — нахально, скорее взвизгнул, чем сказал вер тухай.

— Мы труп забрать, — деловито сказал фермер, пока Ольга мешкала, пребывая в неуютном психозе.

— Какой ещё труп? — вертухай смял своё лицо такой миной, что оно стало похоже на половую тряпку.

— Заключённый у вас скончался, мы приехали с гробом, чтобы его забрать, — терпеливо объяснил фермер.

— А вы кто, родственники?

— Я жена, — хрипло произнесла Ольга.

— Фамилия как его? — придав голосу деликатности, спросил вертухай.

— Кудрявцев Валерий Геннадиевич, — ответила Ольга, едва не присовокупив к сказанному — был когда-то.

— Сейчас позвоню, — сказал вертухай и удалился в будку. Не выходил он довольно долго, и Ольга начала замерзать, отчего переминалась с ноги на ногу. Фермеру же холод пошёл на пользу, и он, как показалось Ольге, даже немного повеселел. По крайней мере, лицо его приобрело входящее в диссонанс с выполняемыми ими в данный момент задачами довольное выражение.

«Мироед ё*аный, — злобно подумала Ольга и тут же пожурила себя за эту мысль. — Кланяться ему надо, касаясь лбом земли, а не хаять. Если бы он не поехал, чего бы я сейчас делала? Прыгала, как бестолковый тушканчик по деревне, не зная, что предпринять».

— Ну чего он там, номер что ли забыл, — между тем сказал фермер и, достав сигарету, собрался было закурить, но не успел.

— Проезжайте, вас впустят, — выпалил появившийся из будки вертухай, и вид у него был почему-то такой, будто он совершил подвиг.

Шлагбаум поднялся, и огромные деревянные воротины пришли в движение, со скрипом отворяясь и наскребая перед собой снежные валики. Показались чёрные фигуры двух бесконвойников, осуществивших открытие дубового занавеса.

— Что, прямо туда заезжать? — удивлённо спросил фермер.

— А что вы хотите — сюда покойника притащить! — усмехнулся вертухай.

Фермер всё понял и направился к машине, Ольга же предпочла ступить на территорию колонии пешком.

— Здравствуйте, — приветствовал её дежурный офицер, напустив на себя сочувствующий вид.

«Ху*и ты из себя жалейку корчишь, — подумала Ольга, ответив на приветствие лёгким кивком головы. — Делай то, что тебе положено, провожай меня к муженьку».

— Вас мы обыскивать не будем, хотя, как вы понимаете, и положено, — сказал офицер. — А вот транспортное средство вынуждены будем осмотреть, вы уж извините, порядок есть порядок.

— Да, разумеется, — печально согласилась Ольга.

На то, что обшманают УАЗик, а совместно с ним и фермера, ей было просто наплевать.

— Вы зайдите пока в помещение, чего на холоде стоять, — деликатно предложил офицер. — Осмотр автомобиля — дело не то чтобы нескорое, но всё же.

Ольга, не выказывая благодарности, зашла в караулку и тут же закашлялась от табачного дыма, висящего там сизой многослойной пеленой. «Какой противный запах, — подумала она. — Хуже чем от ног». А ведь совсем недавно сама выкуривала в день по две пачки.

— Извините, у нас слишком накурено, — произнёс офицер, заметив её недовольную гримасу.

— Да ладно, — сказала Ольга. И тут же, сама от себя не ожидая, не обдумывая и не набираясь решительности спросила: — А его ведь убили, правда?

Офицер дёрнулся, словно его шарахнуло током, вскочил со стула, сделал шаг к Ольге, синхронно моргая при этом испуганными глазами, открыл рот, желая что-то сказать, а затем резко отступил и сел на прежнее место.

— Что вы себе позволяете, — сухо произнёс он. — И вообще, о чём это вы?

Ольге всё стало понятно: поведение офицера говорило само за себя. Ещё не видя труп мужа, не читая свидетельств, заключений и всяких других филькиных грамот, она выяснила для себя всё, выяснила, сама этого особо не желая. Не она, а какой-то сработавший внутри автомат задал офицеру этот неожиданный как сейсмический толчок вопрос. Офицер продолжил что-то болтать о том, что все разъяснения даст тюремный врач, и прочую чушь, но Ольга не слушала его. «Скорей бы со всем этим разъе*аться», — стучало у неё в голове.

— Давайте донага меня ещё тут расчехлите, — раздался с улицы не то что недовольный, а взбешённый возглас фермера.

«Попадает мой благодетель», — с усмешкой подумала Ольга и вышла посмотреть, что там творится. Не совсем трезвый, а если выражаться прямо и без обиняков, то конкретно бухой вертухай, не произнося слов, но очень громко пыхтя, стягивал с фермера свитер, связанный ему женой из бараньей шерсти. Видимо, потерявшему от алкоголя разум наглецу приглянулся данный предмет фермерского гардероба, и он возжелал заиметь его в гардеробе собственном, перестав сортировать людей на вольных и зеков, у которых отжимать вещи было в порядке вещей.

— Что он делает? — обратилась Ольга к офицеру, прервав оправдательную тираду последнего.

— Что? — не понял озадаченный совсем другим офицер.

— Посмотрите, чем занимается ваш подчинённый, вы бы успокоили, — Ольга не успела договорить.

— Чебруков, Чебруков, б*ядь, — заорал заметивший наконец сцену принудительного стриптиза офицер. — А ну прекрати, сука.

Чебруков посмотрел на него взглядом, настолько отсутствующим и дебильным, что было удивительно, как он вообще отреагировал на окрик.

— Вы уж его простите — малость перебрал парень, — с натянутой вежливостью обратился офицер к фермеру. — А ты пошёл на *уй отсюда и чтобы сегодня мне больше на глаза не попадался, — тут же последовало от него обращение к Чебрукову.

— Да ладно, бывает, — с облегчением произнёс фермер, поднимая из сугроба свой полушубок.

Однако Чебруков не спешил отправляться туда, куда послал его офицер, а продолжал находиться здесь же, наблюдая, как вожделенный свитер исчезает под полушубком. Офицер же и не думал предпринимать последующих попыток прогнать его.

— Ну, что, к больнице, наверно, давайте проедем, пешком до неё далековато, — сказал он, сразу сделавшись каким-то деловым.

— Конечно, проедем, — с радостью поддержал фермер, чувствовалось, что ему не терпится поскорее удалиться от злополучного Чебрукова.

— Только я сяду на переднее, — сказал офицер. — Буду показывать дорогу, у нас тут, конечно, не лабиринт Минотавра, но всё же придётся порядком поплутать между бараков и всяких прочих строений.

— Как вам угодно, — равнодушно произнесла Ольга и проследовала в салон, не сразу открыв дверь.

До здания тюремной больницы, где лежал накрытый нечистой простынёй Валерка, потребовалось проехать метров тридцать вперёд, а потом примерно столько же вправо. Офицер, мягко говоря, преувеличил, когда важно продекларировал то, что придётся порядком поплутать. Ольгу окатила очередная волна психологической встряски, ей вдруг стало патологически, до зуда в позвоночнике страшно, страшно, что вот-вот придётся увидеть мёртвого мужа. Ощущение это не являлось новинкой в спектре испытанных ею доселе чувств. Оно уже посещало её в преддверии лицезрения усопшей матери и сейчас просто отпечаталось дубликатом. Зэк-санитар занервничал при виде дежурного офицера так, что у него задёргалась правая щека; встав посередине прохода, он застыл в растерянности, преградив тем самым путь вглубь помещения.

— Ху*и ты тут растележился, редут ё*аный, — со злостью рявкнул офицер. — Расслабился здесь, б*ядь, ни *уя от тебя никакого толку, отправлю я тебя отсюда в стекольный цех работать,

*ля буду, отправлю, через год там лёгкие выплюнешь, сука.

Чего раскричался, Леонид Петрович, — появилась откуда-то сбоку медсестра, с улыбкой на лице и бокалом чая в руке. Улыбка тотчас образовалась и на физиономии офицера, начисто стерев былую строгость.

— Привет, Люб, — ласково поздоровался он.

Опытная в таких вещах Ольга сразу поняла, что отношения этих двух сослуживцев далеки от официальных. «Сейчас отправят нас с нашим грузом, выпихнут куда-нибудь санитаришку, да сплетутся в экстазе», — подумала она мельком, всё же ей было совсем не до этого.

— Люб, здесь вот приехали труп забрать, ой, покойника, покойного в смысле, — нежным подрагивающим голосом пролепетал несуразицу офицер. Весьма неуклюже, но всё-таки стараясь быть аккуратным в выражениях — из-за присутствия жены усопшего.

— О, какие молодцы, на следующий день прибыли, опарыш и протухнуть-то не успел, другие, бл*дь, неделями тухнут, не забирает никто, вони здесь наводят, а за этим уже на следующий день, красавцы, ну просто красавцы, — восхитилась, причём искренне, медсестра.

В отличие от офицера она не была обременена ни тактом, ни деликатностью, потому просеиванием через фильтр своей речи себя не утруждала.

«Это она Валерку, что ли, назвала опарышом, — не сразу дошло до от природы быстро соображающей Ольги. — Ну ни *уя себе, чувырла, услышав такое определение относительно своей особы, Валерка, пожалуй, может удосужиться ненадолго воскреснуть, и тогда высокие шансы перевоплотиться в опарыша появятся у тебя».

Ольга посмотрела на фермера — как же отреагировал он. Оказалось, никак, тот просто стоял, прислонившись плечом к стене и не выказывая при этом каких-либо эмоций. «Хоть бы сказал ей что, как-то одернул, мужик всё-таки, — негодуя на него, подумала Ольга. — Понимаю, мы не представители высших сфер, но нельзя же так».

Надо сказать, что негодование её в адрес фермера не было справедливым. Не обладая гибким умом, он из произнесённого медсестрой понял лишь то, что они молодцы, и воспринял это как похвалу, отчего настроение его несколько поднялось. А обидное слово «опарыш» просто пролетело у него сквозь уши, хотя и успело вызвать мимолетные ассоциации с наживкой для рыбалки.

Офицер густо покраснел и засуетился, ощущая явное неудобство от реплики прямолинейной медсестры Любы, но тоже ничего не высказал ей. О санитаре вообще нечего говорить: зачмыренный, существующий под постоянным прессом зэк. Ольга же просто приняла в свою душу очередной плевок, привычно оставив его без ответа. Так что свойственный должности тюремной медсестры цинизм в целости остался при Любе, никем не обструганный и не ошкуренный. И Люба продолжила примерно в том же духе.

— Вон в той палате ваш, притаился под простынкой, — указала она на дверь дальше по коридору. — Доктор не стал колупать, ну, вскрывать, в смысле, сказал, что незачем, всё ясно и так. Заключение написал, заберёте его у меня, другие сопроводительные бумажки тоже готовы, в общем — дело за вами, шустрей собирайте покойничка и, как говорится, счастливого пути.

— Что значит, и так всё ясно? — само собой вырвалось у Ольги.

— Да, будьте добры, поподробнее, — тут же поддержал её фермер, терзаемый лишь чистым любопытством.

— А вы что, не знаете? — сделала удивлённые глаза медсестра.

— Откуда? — сказала Ольга.

— Так у него же туберкулёз был, скушала его палочка Коха, и, судя по скорости, с большим аппетитом, — довела до их сведения медсестра с видом — вы что, в пещере что ли живёте.

Теперь для Ольги наступило время удивляться.

— Туберкулёз? Какой туберкулёз, вы что несёте! — буквально прокричала она, забыв, где находится.

— Самый обыкновенный, женщина, самый обыкновенный, — сказала Люба, мгновенно сделавшись железобетонной. — И сдерживайте, пожалуйста, свои эмоции, а то...

— Что а то, бабуля? — дерзко произнесла Ольга, взбешённая большей частью из-за того, что медсестра перевела её в старшую возрастную категорию, назвав женщиной. Подсознательно Ольга себя воспринимала пока ещё как девушку.

— Хамишь, курва, — пошла было на неё в атаку медсестра.

Но офицер встал между ними, не позволив конфликту выйти за рамки словесной стадии.

— Прекратите, девчонки, — произнёс он примирительно и относительно Ольги по-панибратски.

— Права ещё мне здесь будет качать, — никак не могла успокоиться медсестра.

— А что, по-вашему, у нас нет никаких прав, только у вас все права, да? — неожиданно вылез из окопа фермер.

Но офицер вмиг загнал его обратно с помощью словосочетания: «Е*ало закрыл», произнесённому по-командному резко.

— Помоги им собрать покойника, — сказала медсестра санитару, казалось бы, успокоившись. Но тотчас добавила, — вообще-то, согласно инструкции Минздрава, туберкулёзников следует укладывать в гроб абсолютно голыми и полностью засыпать их негашеной извёсткой.

Офицер вытаращил на неё удивлённые глаза.

— И что же, вы намерены её нарушить? — спокойно произнесла Ольга.

— Кого нарушить? — не поняла медсестра.

— Инструкцию, — вздохнув, пояснила Ольга.

— Ладно уж, все мы люди, — сказала медсестра, с видом, что оказывает громадное одолжение.

— Это они-то люди, это они-то люди? — шёпотом заверещал фермер Ольге в затылок.

«Люди, люди, *уй на блюде», — неуместно заиграло у Ольги в мозгу.

— Х*ли ты встал здесь, не слышал, что тебе сказали? — заорал офицер на робко прижухшего у стены санитара. — Обмой покойника, одень его в то, что они принесли, — мотнул он головой на полиэтиленовый пакет, болтающийся в руках у фермера.

— Идёмте, — тихо сказал Ольге санитар, и это было первое произнесённое им слово с начала уродливо-абсурдной мизансцены.

— Идём, — произнесла Ольга, чувствуя, как по всему телу выступает холодный пот.

— Я пока гроб принесу, — сказал фермер, протягивая ей пакет с одеянием для Валерки.

— Один-то справишься? — просил у него офицер.

Фермер неопределённо хмыкнул. Офицер расшифровал это хмыканье как — справлюсь, мол, без проблем, и прошёл в кабинет, где нанервничавшаяся медсестра уже разбавляла водой спирт.

Ольга, словно примагнитившись к санитару, проследовала за ним в означенное помещение. Там она не сразу обнаружила труп мужа. Первое, что ей бросилось в глаза, был большой жестяной стол с круглой дырой в самом центре. Согласно логике, именно на нём и стоило находится покойнику, но он был абсолютно пуст, только какая-то жижа отсвечивала розовым на измятой мелкими складками поверхности.

«А где же он», — хотела спросить Ольга у санитара, но не смогла, язык её будто бы свело судорогой, смешавшийся с вол нением страх завладел всем её существом. На возникший спонтанно вопрос тут же нашёлся ответ, благодаря траектории движения санитара, обошедшего вышеупомянутый стол и в нерешительности остановившегося у низкой и оттого мало заметной кушетки, находящейся у стены перпендикулярно окну. На этой кушетке и лежало тело Валерки, накрытое засаленной простынёй. Из-под простыни торчали нечистые костлявые ступни с очень давно не стрижеными, искривлёнными и заострившимися как когти хищных птиц ногтями. Пересиливая себя, Ольга подошла, сердце её клокотало, дыхание было болезненным, как при ударе под дых.

— Ну что, приступим, — сказал вышедший из оцепенения санитар и поднял простыню.

«Чернила, что ли, на него пролили», — подумала Ольга, прежде чем потеряла сознание.

Резкий запах нашатыря…

— Оля, Оль, Оля, Оль, — доносящиеся неизвестно откуда, чье-то расслаивающееся лицо перед глазами, тупая боль в затылке.

— Вроде очухалась, — произнёс голос медсестры.

— Слава тебе, господи, слава тебе, господи, — запел вслед голос фермера.

— Что со мной? — спросила Ольга.

— В обморок, голубушка, ты соизволила пиз*ануться, — радостно ответила медсестра. — Башкой прямо на кафель, хорошо, что волосёнки у тебя пышные, да и шапка помогла.

Ольга приподнялась и села, голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота. Офицер услужливо поднёс ей стакан с водой.

— Я понимаю, тяжело, — заминаясь, произнёс он.

— А кому сейчас легко, — хмыкнула медсестра, видно, уже принявшая спирта.

— Да, да, жизнь сейчас тяжёлая, — неожиданно понёс какую-то чушь фермер, скорее всего — оттого что с излишеством хватанул нервоза на короткую единицу времени.

— Ну всё, покойный собран, в гроб уложен, можете отправляться, — чётко, как и учили в профильном учебном заведении, доложил офицер.

— Как, уже, — удивилась Ольга.

— Мы здесь не ленились, пока ты пребывала в экстазе, — с важностью похвасталась медсестра.

— Все документы у него, — ткнул пальцем в фермера офицер.

— Да-да, — утвердительно закивал головой фермер, дошедший до фазы, когда соглашаются со всем и со всеми.

Выпив воды, Ольга встала, но, зашатавшись, едва снова не упала, благо, офицер успел её подхватить.

— Полежите ещё немного, — деликатно произнёс он.

— Она что у нас, до второго пришествия валяться будет! — возмутилась медсестра.

Её так и продолжит штормить, у неё серьёзное сотрясение, и быстро оно не пройдёт. А ехать-то ей в таком состоянии можно? — поинтересовался офицер, обратившись почему-то к фермеру, а не к медсестре.

— А чего же нельзя, — ответила за незнающего предмета фермера медсестра. — Блевать только будет всю дорогу, а так...

— Довезёшь? — строго посмотрел на фермера офицер.

— Довезу, ваша честь, конечно же, довезу, ваша честь, — в стиле барского холопа ответил фермер, желающий поскорее свалить из злополучного учреждения.

— Смотри, *ля, не дай бог, что... — пригрозил ему офицер.

— Брось ты на него выё*ываться, всё с ней нормально будет, — встряла в дискуссию медсестра. — Молодая здоровая самка, через пару дней придёт в полный порядок.

— Сама ты самка, — произнесла Ольга, делая вторую попытку подняться, на этот раз более успешную.

— Ой-ой-ой, — скорчила физиономию медсестра. — Какие мы обидчивые.

— А почему он такой синий? — спросила Ольга.

Мысль эта непроизвольно проявилась в сером веществе её ушибленного мозга и так же непроизвольно была ею озвучена. Офицер, поддерживающий её под руку, отошёл и прижался к стене, обтирая штукатурку шинелью. В глазах его появилась какая-то рябь, словно на воде. Ольга почувствовала сильнейший толчок в спину и вновь оказалась в горизонтальном положении.

— Трупные пятна это, сука, трупные пятна, — пилою завизжала медсестра, вплотную приблизив источник звука к левому уху Ольги, которое чуть не обуглилось от раскалённого спиртового выхлопа. — Протух он, бл*дь, пока вы ехали, протух, поняла!

— Давайте я вас провожу, — официально произнёс в другое ухо голос офицера, судя по всему — возвратившегося в адекватное состояние.

Его крепкие руки обняли Ольгу за талию и поставили на ноги.

— Пойдёмте, пойдёмте, здесь вот ступенечка, осторожней, вот так, хорошо.

— А гроб что, уже погрузили? — спросила Ольга.

— Конечно, — с лёгким оттенком хвастовства произнёс офицер.

— Конечно, конечно, конечно, — подхватил плетущийся позади фермер. — Всё готово, только езжай, только вали.

— Вальнёшь ты сейчас на своём тарантасе, — с ехидством сказал офицер. — Только снег будет клубиться, как дымовая завеса, машинам, едущим за тобой, я не позавидую, ну, их шофёрам, в смысле.

Фермер никак не отреагировал на глумление над его транспортным средством — ни звуком, ни мимикой. Возле распахнутых задних дверей «буханки» стоял санитар и жадно курил. Увидев офицера, он бросил окурок в снег и поспешно затоптал его.

— До вечера всё здесь очистишь, вплоть до асфальта, — кротко бросил заметивший это офицер.

— Тут ему и за неделю не разгрести, — сказала Ольга. Хотела продолжить, сказать что-то ещё, вступиться за зэка, но прервалась на полуслове. Взгляд её будто за крючок зацепился за гроб, стоявший на полу в салоне УАЗика. Она не могла не отвести глаза, не закрыть их, не могла повернуть головы ни влево, ни вправо, ни вверх, ни вниз. Всё её существо словно закристаллизовалось, превратившись в камнеподобную субстанцию. В гробу лежал Валерка, с сомкнутыми на груди руками, в новом сатиновом костюме, который ему необычайно шёл. «Никогда он так клёво не выглядел, — думала Ольга. — Никогда. Жених прямо. Да и на свадьбе-то он так не смотрелся».

Она отстранилась от поддерживавшего её офицера, протянула вперёд руки, сделала шаг, потом другой и… провалилась в чёрную пустоту.

Очнулась — темно, приглушённое рычание мотора, запах бензина и чего-то ещё, потряхивает. Сообразила, что лежит на спине. Сделала попытку привстать, опираясь на что-то твёрдое рядом. В голове всё начинает крутиться, будто кто-то вставил в её голову миксер и взбалтывает им её мозги; её рвёт, рвёт желчью, так как она давным-давно ничего не ела. Тряска прекращается.

— Как ты, бедняжка? — слышится то ли голос, то ли плач фермера.

Она молчит — нет ни сил, ни желания говорить что-либо. Появляется тусклый свет, заполняя замкнутое пространство, и Ольга понимает, что на коленях стоит перед гробом, ладонями опираясь о его крышку. Ей так плохо, что наплевать на всё.

«Сама бы сейчас с удовольствием подохла да закупорилась в этот ящик, думает она. — Лежала бы в нём как в рубиновой шкатулке, не испытывая ни мучений, ни чувств. Зае*ись. Как было бы зае*ись. Знал бы ты, как я тебе сейчас завидую, милый Валера».

Открылась боковая дверь, в неё вместе с холодом проник фермер.

— На, дочь, выпей минералочки, авось полегчает, — с сочувствием произнёс он, протягивая ей пластиковую бутылку.

Ольга машинально приняла её и поднесла к губам, не удосужившись открыть.

— Господи ты боже мой, — надрывно взвыл фермер. Забрал у неё бутылку, открыл и протянул вновь.

Газированная вода, пощипывая пищевод, покатилась к желудку. Полегчало. В мозгу медленно, но всё же начало проясняться.

— Сколько мы едем? — спросила она. — Долго ещё?

— Да только за город выехали, ещё пилить и пилить, — ответил фермер. И, закончив фразу, взвыл, — голубушка ты моя.

— Ну что вы голосите, как голодный волк в морозную ночь на опушке леса, — раздражённо сказала Ольга. — И без того тошно, а тут вы ещё расчувствовались.

— Извини, дочь, извини, я тебя понимаю, ой, как понимаю, — смахивая слёзы, произнёс фермер.

— Ехать надо, темнеет уже, — сказала Ольга.

— Это из-за того, что пасмурно, так кажется, — сказал фермер. — На самом деле время чуть за обед.

Ольге резко захотелось по малой нужде.

— Разрешите, — сказала она фермеру, заслоняющему собою дверь, и выбралась наружу.

Вокруг всё серое — и воздух, и небо, и снег. И в этой кромешной серости, будто выкрашенные ею, ползут серые машины, урчат их моторы, наводя смрад.

— Ладно хоть колыхаться перестала, как ольха на ветру, — удовлетворённо констатировала Ольга, прислушавшись к своему самочувствию. Ноги держат крепко, относительно крепко. — Отвернитесь, пожалуйста, — сказала она фермеру.

И не дожидаясь, пока он отреагирует на её просьбу, приспустила гамаши и устроилась на корточках, у заднего колеса автомобиля.

— Я с вами поеду, на пассажирском, — сказала она, закончив.

Фермер, который всё это время почему-то смотрел на неё, согласно кивнул. Поехали дальше, несколько успокоившись, напряжение спало у обоих.

— Хоронить-то когда думаешь, — прервал продолжительное молчание фермер. — Могилу ведь ещё надо, грунт, я думаю, ещё не промёрз, морозов-то не было.

— Точно не завтра, — ответила Ольга, значительно посвежевшая — пребывание без сознания подействовало на неё как сон.

— Ты не беспокойся, выкопать я алкашей организую, — сказал фермер и с усмешкой добавил, — за самогон.

— Спасибо, — без особой благодарности в голосе ответила Ольга, не расположенная сейчас болтать. Её психика взяла паузу, передыхая и на время передышки отгоняя всякие мысли. Да и голова болела, не сильно, но всё же.

Фермер вёл машину одной рукой, уютно пристроившись за большой фурой, чей скоростной режим был оптимален для тихоходной буханки. Ольга отрешённо смотрела на её светящиеся во мгле стоп-сигналы, круглые, как удивлённые глаза.

— Когда мы супруга-то твоего грузили, ну, с санитаром… ну, собранного уже, в гробу, в смысле, — начал развивать что-то тихим, но значительным голосом фермер и умолк. Ольга молчала, ожидая продолжения, но его всё не было. Складывалось впечатление, что фермер этим загадочным предложением сообщил всё, что хотел.

— Тяжело, наверно, вдвоём, больше не помог никто, — спросила наконец Ольга.

— Да я не об этом, — произнёс фермер. И снова никакого продолжения.

— А о чём? — раздражённо спросила Ольга.

Фермер выудил из кармана сигарету, помял её, поднёс к губам и нервно швырнул в форточку.

— Муторно, табак не лезет, — сказал он вместо ответа на вопрос Ольги.

— Так что же случилось, когда вы его грузили? — почти заорала Ольга.

Не случилось ничего, погрузили нормально, без эксцессов, не уронили, но санитар рассказал мне… И снова молчание.

— Что рассказал вам санитар? — с оттенком взбешённой иронии спросила Ольга. — И к чему вы вообще завели эту таинственную нелепицу?

— А к тому, что убили Валерку, — разродился всё-таки фермер. — Этот самый офицер, что с нами канителился, и убил.

Прыгал, говорит, на нём, как на этом… ну, на чём эти… ну, бл*дь, эти, акробаты…

— На батуте, — подсказала Ольга.

— Вот-вот, точно, — согласно закивал головой фермер. И дальше слова потекли из него подобно прорвавшему плотину потоку воды. — Валерка-то, говорит, постоянно возмущался условиями содержания и всяким прочим, а потом и на работу стал отказываться выходить и других зэков к этому подстрекал. Ну… его один раз избили и в карцер, потом второй раз. Те вертухаи посдержанней были, поделикатней, уве чий ему не нанесли. А на третий раз попался он под руку это му психопату, это он только с бабами учтивый, а с зэками — сущий зверь, боятся они его как огня, похлеще всех своих блатных боятся. Ну и запинал он, говорит, его, велел надеть на него наручники и запинал, как бездомную собачоночку, как кутёночка запинал. И проявилась, говорит у Валерки эта склонность к протесту совсем недавно, с месяц назад, говорит, начала проявляться, не больше. До того, говорит, был зэк как зэк, ничем не выделялся. Такие дела, — закончил повествование фермер и краем глаза взглянул на Ольгу, для оценки эффекта.

Ольга молчала, ни один мускул не дрогнул на её лице, не дёрнулась ни единая жилка. Она как смотрела на корму впереди ползущего автомобиля, так и продолжила смотреть, отстранённо и без эмоций. В услышанном от фермера не было ничего сенсационного для неё. То, что Валерка почил не своей смертью, она узнала ещё когда прочла телеграмму. Даже не то чтобы узнала, а скорее — почувствовала. Но почувствовала так сильно и так мощно, что это чувство, это осознание превосходило по точности все известные физико-математические законы. Месяц назад был жив-здоров, а тут — на тебе, внезапная естественная смерть.

«Надо быть полной овцой, чтобы в это поверить, а я далеко не овца, я кто угодно, но только не овца. Да ещё в заключении, в филькиной грамоте этой накарябали, — туберкулёз, люди при нём годами тлеют, а здесь — сгорел за какие-то недели. А укажи я на это, попытайся усомниться, наверняка начали бы плести, что это новая неизвестная медицине форма, что микробы подверглись мутации и стали размером с мышей, а то и с крыс», — подумав так, Ольга невольно улыбнулась. Заметивший её улыбку фермер отнёс данное мимическое проявление к перенесённому Ольгой ударом головой об пол.

— Оль, тебе что, хуже? Может, остановиться? — спросил он, хотя в голосе сквозило явное, что останавливаться ему не хочется.

— Я в порядке, — сказала Ольга. — Не в полном, но всё же порядке.

— Будешь чего-нибудь предпринимать? — спросил фермер.

— О чём вы? — задала встречный вопрос Ольга.

— Ну… причину смерти выяснить более подробно, досконально, так сказать, выяснить, написать заявление в прокуратуру, указать в нём, что не доверяешь выданному в колонии заключению, что не согласна с ним, провести вскрытие, независимое вскрытие, его же, как я понял, вообще не вскрывали, ограничились тем, что начертали на бумажке какую-то ерунду.

Ольга посмотрела на фермера. Взгляд её говорил: «Ты что, ё*нулся». Фермер, столкнувшись с таким выражением её глаз, мгновенно всё понял и больше не касался ни этой темы, ни другой.

«Значит, после свиданья со мной Валерка бузить начал, — размышляла Ольга. — Вот после чего планку у него сорвало. Тянулся он к мне, как к маяку, как к мечте тянулся, оттого и усмирял своё бешеное нутро, прилежно соблюдал режим, чтобы получать те нечастые свидания. А получив наконец меня телесно и проявив себя ё*арем невнятным, видимо, решил, что между нами всё, завяли помидоры, перестала я висеть перед ним, как перед осликом морковка, он и распоясался, престал сдерживать свою дурь, выпустил её, родимую, на волюшку вольную. Чего-чего, а дури-то у него с лихвой… было с лихвой. А самое парадоксальное то, что ребёночка-то он тогда заделал. О господи, да я ведь ещё и беременна. Ой, *ля, теперь я понимаю значение выражения — завидовать мёртвым, до самой глубины, до всей его сути понимаю. Валерка, вон, теперь мёртвый, лежит себе в ящике, ни забот, ни хлопот, и плевать ему на то, что он имеет перспективы стать папашей. А всё-таки интересно, чертовски, чёрт возьми, интересно, как бы он отнёсся к этому, не очутись на том свете. Наверняка мазаться бы начал, говорить, что ребёнок не его, а я, соответственно, б*ядь, он сидит, а я е*усь. — Ольга улыбнулась. — И был бы прав, во всём прав, кроме одного. Ребёнок-то его. Его, его, его и только его».

Начало темнеть, и фермер включил фары, их тусклый свет скорее ухудшил видимость, чем улучшил.

— Гм, — недовольно проговорил фермер.

«Вот тебе и гм, — мысленно передразнила его Ольга. — Небось не рад сейчас, что согласился мне помочь, корит себя, что не отоврался. Конечно, не рад, ху*и там. Ну и хрен с ним, у него день тяжёлый выдался, а у меня вся жизнь с мешком на горбу».

С М-5 наконец-то свернули, вдали, прожигая черноту, обозначились редкие огоньки Ольгино, ехать осталось считаные километры. Километры, за которыми Ольгу ожидал следующий этап проблем, связанный непосредственно с погребением. Ей предстояло совершить целый комплекс организационных действий. А к ним она не была приучена, да и природной склонности не имела.

— Подъезжаем, — не скрывая радости, произнёс фермер. — Худо-бедно, а дело сделали.

Ольга ничего не сказала, но мысленно согласилась с ним. Всё-таки фаза доставки тела прошла быстро, не зависла во времени. Нервно-психологические шероховатости не в счёт, не в лесок за грибами ездили.

— С меня могила, как обещал, — сказал фермер. — Насчёт остального — поминок там и прочего — жене скажу, она баб подтянет, помогут.

— Хорошо, если так, — произнесла Ольга, потерявшая силы подстраиваться в разговоре.

Фермер недовольно взглянул на неё, но промолчал, только рот округлил так, что усы согнулись подковой.

* * *

Село встретило их, как и положено декабрьским вечером, темнотой и безлюдием. Чернота домов и построек, небрежно начертанная на более умеренной по колориту черноте пространства, снежные намёты, в блеклом лунном свете похожие на гигантские россыпи золы, в общем — декорации для сказки с несчастливым концом.

— Электричество, что ли, отключили, — сказал фермер. — Смотри что, ни одного огонька. Когда сворачивали — они виднелись, а сейчас — ни единого, ни в окнах, ни на столбах.

— На столбах их нет уж… — начала было говорить Ольга, но запнулась.

Она вдруг представила себя в своём доме ночью без света и в компании покойника, пусть даже покойник — её муж. Нервы у неё вновь забренчали как струны под пальцами музыканта-неумехи.

— Надо найти кого-то из мужиков, чтобы его выгрузить, — сказал фермер. — Желательно парочку человек, а то я, если честно, намаялся за сегодня, перед глазами всё расплывается, будто без маски ныряю.

— Да-да, — отрешённо произнесла Ольга. Мысленно она пребывала в тёмной комнате, наедине с гробом, который почему-то светился в темноте как электрический камин. И УАЗик неотвратимо приближал её к этому, оставались уже какие-то десятки метров.

— Вы не останетесь у меня? — ляпнула Ольга неосознанно и, видимо, очень испуганно, потому что фермер сразу всё понял.

— Страшно тебе, неуютно, — откашлявшись, произнёс он. — Не бойся, одна не останешься, соберётся народец, и свечей принесут, да и всё… — фермер прервался — что приехали.

Он припарковался задними дверями к калитке и заглушил мотор, облегчённо вздохнув. Насчёт того, что народец соберётся, фермер как в воду глядел. Не успела Ольга, открыв дверь, ступить на снег, как к ней откуда ни возьмись подскочили сначала Людка, а за ней и Борька.

Опустив предисловие, подруга сходу обняла её и принялась рыдать, уткнувшись ей в грудь простуженно-шмыгающим носом. В другой ситуации Ольга бы разозлилась, наговорила бы всякой хрени типа — «что ты сопли об меня вытираешь, я тебе не салфетка», но сейчас она была чрезвычайно рада, рада как никогда присутствию старой доброй Людки, своей единственной подруги. Осознание того, что не придётся бдеть перед гробом в одиночестве резко подняло ей настроение, заставив удивиться радости в столь неподходящий момент.

«Как хорошо, что ты есть, — думала она, поглаживая ворсистую ткань пальто на её спине. — Как хорошо, что ты у меня есть. Никого ведь, кроме тебя, у меня, никого, теперь никого».

— Когда слух-то пошёл по деревне, я не поверила, решила, что пиз*ят, — произнесла Людка, отревевшись и смахивая слёзы.

— Как видишь, не пиз*ят, — сказала Ольга, подавая ей носовой платок. К несчастью, слухи не всегда бывают преувеличены.

— Чего же случилось с ним, произошло что? — спросила Людка.

— Да-да, что, отчего, — встрял из-за её спины Борька.

И Ольга даже во тьме различила на его морде выражение трагического любопытства.

— Гроб понесли, — рявкнул на него фермер, натаптывая в сугробе тропинку. — Всё — что тебе, да от чего, узнаешь ещё, успеешь, а пока — дела надо делать.

— Конечно, конечно, я для этого и пришёл, — начал верещать Борька, заискивающий перед фермером, как и все деревенские алкаши.

— Пошли в дом, — сказала Ольга Людке. — Надо место приготовить, табуретки поставить.

Тут она вспомнила, что табуретка у неё только одна; когда хоронили мать, чтобы установить гроб, вторую брали у кого-то из соседей. Да ещё и света нет.

— Табуретку надо, да и свечей или керосинку, — сказала Ольга, обращаясь ко всем присутствующим сразу.

— Из мужиков кого-то ещё желательно бы найти, — сказал в свою очередь фермер, параллельно ей.

— Зачем, зачем? — спросили поочерёдно Людка, а следом Борька.

И было неясно — туман относительно чьего обращения они пытаются развеять.

— Как зачем, электричества же нет, — недоуменно произнесла Ольга.

— Я уже подзаё*ся за сегодня, целый день руль крутил, пальцы вон, бл*дь, свело — не разгинаются, не унесу я гроб ни *уя, ни *уя не унесу, — выступил фермер по теме, волновавшей его.

— У нас дома не имеется ни свечей, ни табуреток, всё пропито давно, — сказала Людка, выразительно посмотрев на Борьку.

— Да у нас их и не было никогда, — возмутился Борька. — С такой хозяюшкой, как ты, кроме триппера — *уй чего наживёшь.

— А с таким ё*ырем, как ты, и триппера-то не наживёшь, — огрызнулась Людка. — Положит руку на пи*ду и храпит на всю избу.

— А ну, бл*дь, прекратили, — заорал на них фермер. — Покойник в машине, а они тут устроили.

Разгорячившаяся было супружеская чета умолкла, виновато засопев.

— Совсем, б*ядь, оскотинились, — провыл фермер, прежде чем уняться.

«Вот оно, б*ядь, супружество, — подумала Ольга. — Скандалы из ничего. А я вот овдовела и теперь с полным правом могу именоваться вдовой. Вдова, вдова… какое неприятное слово вдова. Между тем в окнах домов стал загораться свет и, разливаясь по снегу, придавал ему серебрящиеся отблески. На одном из столбов даже робко засиял фонарь. Но этого никто не заметил.

— Пойду к матери, возьму у неё керосинку и табуретку, — сказала Людка. — Больше ничего не надо?

— Не знаю, там видно будет, я сейчас не соображаю ни черта, — сказала Ольга, набирая горсть снега, чтобы приложить его к снова разболевшейся голове.

Людка ушла, её кряжистый силуэт весьма шустро передвигался по заметённой улице.

— Потащили вдвоём, — сказал Борьке фермер. — А то так и будем всю ночь сиськи мять, усложнили, б*ядь, на ровном месте.

— Куда нести-то, — сказала Ольга. — Не видно ведь ничего, да и поставить гроб не на что.

— Тогда подождём, — выдохнул фермер, чувствовалось, что он из последних сил усмиряет своё раздражение.

— Она быстро обернётся, — уверенно произнёс Борька.

— И задумчиво добавил, — если они там с тёщей друг дружку не разорвут.

— Не бойся, не разорвут, — сказала Ольга. — Разве что малость покарябают.

— Я и не боюсь, — заметил Борька. — Мне вообще насрать.

— Светка, не знаешь, в запое? — спросила у него Ольга.

— Ху*рит, — лаконично махнул рукой Борька. — У Гульдоса на хате, Муля там с ней, да и вся остальная пиз*обратия.

— Устроили, б*ядь, клоунаду, — не удержался фермер. — Может, сразу на кладбище увезём, там он спокойно переночует, а завтра зароем. Как вам, а? Без всяких хлопот и излишеств. Шучу.

«Ой, б*ядь, шутник какой, — подумала Ольга. — А шутка-то хороша, если отнестись к ней всерьёз и последовательно реализовать. Столько проблем сразу отсечётся».

— Было бы не по-людски, — буркнул Борька.

— Я же сказал, что шучу, — рявкнул фермер.

— Можно посмотреть на него? — спросил Борька с опаской, будто спрашивал деньги в займы.

— Успеешь, ещё насмотришься, — сказал фермер. — У русских покойники долго в горницах простаивают, пока душок не пойдёт, не то что у татар: вечером к Магомету, а уже на утро — в холст да в яму. Иди лучше лопату возьми да двор от снега почисть, пока твоя за табуретками ходит.

— Да где взять-то, — развёл руки в стороны Борька, во всём его облике ощущалось огромное нежелание работать физически.

— У тебя есть лопата? — обратился фермер к Ольге.

Нет, — коротко ответила Ольга, хотя лопата стояла в сенях. Ей очень не нравилось поведение фермера. «Оседлал, б*ядь, командирского коня, — думала она. — В зоне был бы таким героем, а то там — воробушек, а здесь — беркут, б*я, в родимой-то вотчине, помещик, б*ядь, новоиспечённый, ещё немного — и такие как он будут торговать такими как мы, словно кроликами».

Появилась Людка, и уже издалека стало ясно, что в руках у неё не табуретка, а с высокой спинкой стул.

— Зачем она стул-то прёт, — устало сказала Ольга. — Чётко же ей объяснили, что нужна табуретка, для того чтобы поставить на неё гроб.

— Да, умишкой твоя супружница не блистает, — хихикая, заметил фермер Борьке.

— А х*ли сделаешь, — согласился тот.

— Свет-то дали уже, свет-то дали, — выкрикивала раз за разом Людка, делая оповещение в такт с каждым своим шагом.

— Стоим тут, не видим ни *уя, что окна горят, — сказал фермер. Ольга молча, инстинктивно притаптывая ногами снег, направилась в дом. Нащупав рукой выключатель, нажала его.

«Действительно дали», — подумала она почему-то с удивлением, увидев вместо тьмы предметы до боли знакомого интерьера. Пройдя в зал, не раздеваясь и не разуваясь, Ольга не села, а просто плюхнулась на диван. В голове шумело, шумело так, как шумит ветер в преддверии большой грозы. Она не закрывала глаза, опасаясь, что её вновь начнёт тошнить, и через вуаль выступивших слёз комната виделась ей колеблющейся желеобразной материей, каким-то сказочным или даже неземным этюдом.

— Ох, ты, ё*аный мой рот, за что проблем невпроворот, — пробило на поэзию Ольгу, и она не могла понять — произнесла ли эту самопальную строку вслух или ограничилась мысленным воспроизведением.

Пыхтя, кряхтя и чертыхаясь, в комнате появился гроб. Звуки издавал, конечно же, не он, а живые люди, способствовавшие его появлению, то бишь — Борька и фермер, но они ускользнули из поля зрения Ольги, будто и не было их вовсе, а гроб прибыл сам по себе, без чьего-либо участия.

— Ну, ладно, крепись, — положил руку на плечо Ольги фермер. — Остальное организуем завтра, поминки там и прочее, в общем — пошёл я, всё завтра.

Ольга отрешённо кивнула головой, не ответив ничего.

— Хотя бы на табуретки помог поставить, — недовольно сказала Людка, когда фермер удалился.

— Да, б*я, технично срулил, — поддержал жену Борька.

— Он и так много сделал, — заступилась за фермера Ольга. — Без него бы — пиздец.

— Покрывала у тебя есть? — спросила Людка. — Телевизор накрыть да на трельяже зеркало, положено так вроде бы.

— Там поищи, — указала в сторону комода Ольга.

Из сеней послышался совмещённый с гамом топот, и спустя секунды возникли Муля, Гульдос и Светка. Именно в такой последовательности.

— Валерик, Валерик, как же так, е*учие рога, б*ядь, — попытался пьяно заплакать Муля, но тут его повело, он предпринял ленивую попытку устоять, но всё же шваркнулся, едва не опрокинув кресло.

— Бра-а-тик мой, бра-а-тик мой, — заплетающимся языком завопила Светка и бросилась обнимать стоявший на полу гроб, бросилась щучкой, будто летом в реку.

Не успев вовремя выставить руки, головой она ударилась о крышку, свалив её и явив тем самым присутствующим Валерку, принявшего после жизни на удивление солидный вид. Его осунувшееся, бледное с пунцовым оттенком лицо имело такое умное выражение, какое бывает у отличников или даже шахматистов, а сатиновый костюм до того преобразил покойного, что у Гульдоса вырвалась непроизвольная реплика:

— Ну, прямо депутат, б*я, такого надо на Новодевичьем.

— Уберите её от гроба, не хватало, чтобы она в него нарыгала, — сказала Ольга, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно.

На обращение отреагировал Борька: он подхватил Светку под мышки и аккуратно усадил на пол рядом с Мулей. Сделано это было весьма своевременно, потому что тотчас у Светки стали наблюдаться характерные конвульсии, предвещающие скорое опорожнение желудка через горло.

— Эх, калмыки ё*аные, где ни появятся — везде кильдим наведут, — возмущённо тряся щеками, произнесла Людка. — В присутствии покойника — и то устроили, калмыки. Давайте поставим его уже по-человечески, а то, я чувствую, он так и останется на полу, — сказала Ольга и поднялась с дивана. — Сейчас с кухни табуретку принесу.

Гроб наконец-то водрузили на возвышение, как и принято. Постарались Борька и наименее пьяный из прибывших Гульдос. Причём со стороны ног поставили на табуретку, а вот со стороны головы — на любезно доставленный Людкой стул, изогнутая спинка которого дыбилась над мёртвым челом Валерки, точно рога. Борька и Гульдос, прихватив с собой Мулю, вышли покурить. Светка задремала в углу на полу, благо — так и не обрыгавшись.

— Ну… вроде ничего так, — сказала Людка, накинув покрывала на телевизор и зеркало. — Траур, б*я. Платок бы тебе надо повязать чёрный, — добавила она, посмотрев на снимающую с себя верхнюю одежду Ольгу.

— Повяжу, — устало сказала Ольга. — После похорон матери остался, по-моему — даже не один. Башка, б*ядь, гудит, я ведь сегодня в обморок шандарахалась, аж два раза, видать — сотрясение словила.

— А х*ли ты хочешь, ребёнок зреет, уже начал кровь на себя отжимать, вот и пошла у тебя падучка, — с уверенностью, каковой не бывает и у академиков, констатировала Людка. — Погоди, то ли ещё будет.

Напоминание о ребёнке усугубило угнетённое состояние Ольги. Весь сегодняшний день, бешеный, полный нервотрепки, она ни разу не вспомнила о своей беременности. Её самосознание поставило этому происходящему в ней процессу железный блок, запретив думать о нём и сконцентрировав силы и мысли на главной цели ближайших дней — похоронах мужа.

— Ну на х*я! — заорала она на Людку и разрыдалась.

— Кто знает, — попыталась обнять её Людка, связавшая истерику подруги с потерей ею любимого, а не с собственным изречением. — Кто знает, зачем нас господь прибирает.

— Пошла на х*й, — рявкнула Ольга и сама вышла вон.

На кухне нервно открыла кран умывальника, желая умыться, но вместо водяной струи на её руку упала лишь одинокая капля.

— Конечно, кому налить-то, кому налить, — заорала Ольга так, что окна задребезжали.

С улицы тотчас вбежали Борька с Гульдосом, принявшие её крик за предложение выпить. Муля от них отстал, видимо — по причине нетрезвости. Дуэт застыл с высунутыми языками, будто собаки, ожидающие, что им вот-вот по косточке швырнут.

— Воды принесите, — пнула в их сторону пустое ведро Ольга. — Уроды, б*я.

Борька молчком поднял ведро и направился к колодцу.

— Чего психовать-то, — недовольно буркнул Гульдос и тоже вышел, неизвестно куда.

— Чем это ты тут гремишь? — спросила, облокотившись на дверной косяк, Людка.

— Пиз*ою, — злобно фыркнула Ольга и отвернулась к окну. Людка подошла сзади и обняла её, на этот раз Ольга позволила, не отстранилась. Подруги плакали, не произнося слов. Людка шумно, с частыми всхлипываниями и шмыганьем забитым соплями носом, Ольга — беззвучно, не видя её лица, лишь по вздрагивающим плечам можно было понять, что она плачет.

«Как х*ёво, господи, как всё ху*во, — думала Ольга. — Случится же, б*я». А мягкие, тёплые, как вымя старой коровы, груди Людки прижимались к её спине, и ей становилось легче, ненамного, но всё же легче. С возгласом «Света, ты где, Света» ввалился Муля. Вместо головы у него был круглый, как деталь для снеговика, ком снега.

— Съе*ался отсюда, ё*аный недоумок, — пшикнула на него Людка.

— Жалко, морковки нет, въе*енить ему вместо носа, — сказала Ольга, после того как Муля удалился, послушно выполнив команду.

— Да, было бы прикольно, — усмехнулась Людка. Вернулся Борька с водой.

— Куда это Муля так рванул? — спросил он, ставя ведро на пол. — Меня чуть не сбил, сука.

— Догони, спроси, коли так интересно, — сказала Людка. — А нам, к примеру, насрать.

— Чего ты его поставил, — сказала Ольга. — Выливай в умывальник, умыться хоть.

— Сами выльете, — взъерепенился вдруг Борька. — Зае*али, я вам что тут…

— Никто тебя не е*ал, но вскоре могут, — напомнила Ольга ситуацию с бандитами.

— Да я… да за такие слова… да ты… — залепетал, побелев, Борька.

— Что — ты, что — ты? — с вызовом посмотрела на него Ольга. — Чмо ты ё*аное, вот кто ты.

— Ну ты совсем, Оль, — изумлённо выдохнула Людка.

— Пойдём отсюда, — схватил жену за грудки Борька. — Ноги нашей здесь больше не будет, пусть одна как хочет разъё*ывается.

Когда они ушли, Ольга подошла к гробу и долго, не отрываясь ни на мгновение, смотрела на бездыханное тело мужа. В памяти её то возникали фрагменты их совместно прожитых дней, то они резко исчезали, и внимание её сосредотачивалось на визуальной оценке достоинств и недостатков трупа, производимой на редкость скрупулёзно и отнюдь не предвзято.

«Лицо-то сморщиваться начало, — всматриваясь, думала Ольга. — Съёживаться, как гниющая картофелина на морозе. А выражение по-прежнему дерзкое, как и при жизни, большей частью… только утомление блекло просвечивает, будто поработал он тяжело. А волосы… седых-то сколько, сколько седых, перед отсидкой ни единого не было, а теперь… Но как же хорош костюм, скрадывает, сглаживает все изъяны, взгляд так и примагничивает, хорош костюм, свадебный-то, который он по пьяни разорвал, был скромненький, невзрачный, а этот, погребальный, хорош. Эх, Валера, не пожил ты, не живу и я, не сложилось, а, впрочем… впрочем, сейчас редко у кого складывается, кажется, проще миллиард на лотерейку выиграть, чем создать нормальную семью. Безработица и пьянство, иго хлеще татаро-монгольского».

Зашевелилась проснувшаяся Светка, зашуршала — осторожно, как мышь. Ольга посмотрела на неё, покинув лабиринт размышлений. Глаза красные, под правым — проходящий фингал, волосы сальные, слипшиеся, трясётся, будто замёрзла. «Вот ещё одна жертва, — подумала Ольга. — Ещё одна размохрённая судьба. О, сколько же нас, сколько нас…»

— У тебя ничего нет? — хрипло спросила Светка.

— Чего именно? — спросила в свою очередь Ольга, хотя прекрасно поняла, о чём речь.

— Выпить, — коротко уточнила Светка.

— Откуда? — ехидно произнесла Ольга. — Здесь не таверна.

Поднявшаяся было Светка снова села на пол и прижала лицо к коленям, зажав ладонями уши.

— Подойди, посмотри на брата, — сказала Ольга. — Чего ты там притаилась, залезла, б*я, в скорлупу. Когда припёрлась — просто фонтанировала скорбью, чуть гроб, б*я, не перевернула, а сейчас что, всё? Иссяк трагический пыл, пришло банальное похмелье?

— Сдохну, если хоть рюмку не выпью, — заплакала Светка. — Серьёзно сдохну.

— Не бойся, не сдохнешь, — со злостью произнесла Ольга. — Господь из одного семейства сразу двоих к себе не выдернет, у него тоже есть чувство меры.

— Дай, а, — с мольбой произнесла Светка.

— На кухне, в столе есть с полбутылки, — сказала Ольга. — Иди, подлечись.

— Спасибо, — с собачьей благодарностью произнесла Светка и поплелась на кухню.

Ольга легла на диван и закрыла глаза, всё, чего она хотела — отключиться, отрешиться, хотя бы ненадолго провалиться в пустое небытие.

— Спасибо тебе, спасибо, — зашептала ей в лицо опохмелившаяся Светка.

Ольге стало дурно от её дыхания, горячего и кислого.

— Отвали, а, — устало сказала она. — Иди лучше над братом поплачь, он тебя любил, кстати.

— Если он кого и любил, так это тебя, — сказала Светка, касаясь руки Ольги.

— Тебя тоже, уж поверь, — сказала Ольга и заплакала, вовсе не собираясь этого делать.

Заплакала и Светка, положив голову ей на грудь. Так они вдвоём всю ночь и просидели, жена покойника и его сестра, молча слушая повизгивание зимнего ветра за окном.

* * *

Утром прибыл фермер. Ему пришлось деликатно покашлять, чтобы привлечь внимание пары молодых женщин, обнявшихся в полудрёме.

— Здравствуйте, — тихо произнесла Светка, протирая глаза.

Фермер её будто и не увидел.

— Я там мужичков собрал, — обратился он к Ольге. — Лопаты, ломы — всё есть, надо с местом определиться, где рыть могилу.

— Рядом с мамкой надо хоронить, только рядом с мамкой, — уверенно произнесла Светка, хотя её мнение фермера ничуть не интересовало.

— Так что? — посмотрел он на Ольгу.

«Где есть свободный клочок земли, там и ройте», — хотела сказать она, перестав ценить заботливое участие фермера. Но удержалась от грубости, спросив — не надо ли водки с закуской.

— Это всё я организую, — махнул рукой фермер. — Могилу-то где копать, может, пойдёшь с нами, покажешь.

— Копайте рядом с могилой свекрови, рядом с матерью, в смысле, — завизировала Светкину просьбу Ольга.

— А там есть где? — настороженно спросил фермер. — После неё уже уйму народу схоронили, вдруг она в окружении других могил.

Есть, есть, есть, — встряла Светка. — Там оградка просторная, места не на одну могилку хватит, ещё и для моей останется. Фермер озадаченно потеребил ус, хотел ещё что-то сказать или спросить, но развернулся и вышел, не проронив ни слова.

Стали изредка заходить и стоять не по долгу молчком с шапкой в руках люди. Те жители, которые не пренебрегали, коим было не напряжно — прийти в дом к шлюхе, чтобы проститься с убийцей, на это сподобится далеко не каждый. Шли в основном битые некогда Валеркой мужики, видимо, желая потешить себя лицезрением обидчика в гробу. Женщины не приходили, даже любящие таскаться по домам, где покойники, старухи не проявляли активности. Лишь после обеда пришли жена фермера и с ней ещё три бабы, все в чёрных платках.

— Ты где поминки собираешься справлять? — с ходу спросила она, без всяких приветствий и предисловий.

Ольга пожала плечами, этот сегмент хлопот она пока ещё даже не обдумывала, да и вообще — наверно, не снизошла бы до него, не обозначь жена фермера проблему. Сегодня она чувствовала себя намного лучше — как телесно, так и психологически. Голова её просветлела, а душу наполнил покой, вид мёртвого мужа уже не вызывал у неё никакой реакции, и, хотя ей стыдно было в этом признаться, начал надоедать.

— Ясно всё, — сказала жена фермера, видя апатичность Ольги. — Ну, ничего, разберёмся. Так, — деловито окинула она взглядом комнату, причём ни на секунду не задержав его на покойнике. — Решено, здесь стол и поставим, народу не думаю, что будет много, уместятся. С столовой нечего связываться, не топлено там, да и засрано.

«Какова хозяйка, — подумала Ольга. — Не успела войти — а уже всё, план мероприятия у неё составлен, врождённое качество, не каждой дано. Другие-то тётки вон, в прихожей перетаптываются, не решаются дальше пройти, очевидно, что нехотя сюда пришли, через силу. Но это хорошо, даже очень хорошо, мне забот меньше, пускай рулит».

— У тебя стол-то большой есть? — спросила между тем жена фермера.

— В сенях раскладной да ещё на кухне, — подумав, ответила Ольга.

— Стульев, смотрю, у тебя нет, — сказала жена фермера, прикусив нижнюю губу. — Ну, это ладно, от меня две деревянные скамьи привезём, рассадим, всех рассадим.

— Продуктов, наверно, надо купить, водки, — неуверенно сказала Ольга.

— Не наверно, а надо, — строго сказала жена фермера. — Не водицу же воздухом занюхивать народ будет.

— Вы, может, купите всё, что надо, я денег дам, — напустив в голос скорби, сказала Ольга.

— А у тебя как с деньгами-то? — прищурившись, спросила жена фермера. — Нормально? А то мы тут с бабами скинулись, на скромные поминки должно хватить.

«Господь что ли мне таким образом помогает, пробуждая в чужих людях не свойственные им благородные порывы», — удивлённо подумала Ольга. И произнесла со слезами на глазах:

— Как я вам благодарна, как же я вам благодарна.

— Ничего, крепись, девка, выдюжим, — сказала жена фермера и ушла, прихватив своих спутниц.

Не успела уйти жена, как ввалился сам фермер, весь в снегу, от пят до ушей.

— Всё, готова яма, — не скрывая радости, доложил он. — Шустро управились, благо, грунт мягкий, не промёрз ничуть.

Глубокую вырыли, просторную, рядом с материнской, как ты и просила.

Фермер умолчал о том, что оперативно сформированная им бригада, находясь уже в стадии завершения осуществляемого процесса, наткнулась на старый, в труху истлевший гроб, в котором находился скелет, обутый в кеды. Вывод, что в кеды, был сделан могильщиками по характерным резиновым подошвам, единственного предмета гардероба покойника, оставшегося нетленным. После недолгих сомнений, носящих морально-этический, мистический и религиозный характер, фермер приказал извлечь находку и рассредоточить её, одновременно замаскировав в куче земли, набросанной рядом.

— Не другую же рыть, — сказал он. — И добавил, — б*я.

Зароптавших было могильщиков он вразумил угрозой, что оговоренного расчёта за проделанную работу, в виде трёхлитровой банки самогона, они не получат. И вот теперь он стоял здесь, перед Ольгой, раскрасневшийся и довольный собой. То, что после такого его, с позволения сказать, решения по деревне пойдёт уйма нехороших разговоров, фермера мало волновало.

— Уж и не знаю, как вас благодарить, — сказала Ольга. — Если бы не вы, если бы не ваша жена, то… я не знаю.

— Ерунда, — сказал фермер и сморщил нос, к чему-то принюхиваясь. Потом подошёл к гробу и стал изучающе смотреть на труп Валерки. — Чего же вы таз с марганцовкой под низ не поставите, не видите — он разлагаться начал? — сказал он через некоторое время.

— Из ноздрей, вон, уже жижа пошла, в рот затекает, а запах… вы что — запаха не чувствуете?

Ольга взглянула на лицо мужа. Действительно — из его носа вылезли две густых багровых сопли, в рот они пока ещё не затекали, здесь фермер преувеличил, но в перспективе вполне могли добраться до синих, чуть приоткрытых губ.

— Ё-моё, — вырвалось у Ольги.

— Вот тебе и ё-моё, — передразнил фермер. — Сидите тут как клушки. Она-то ладно, — фермер сделал жест в сторону напохмелявшейся и по этой причине — сидя дремавшей на диване Светки. — Но ты-то, ты, — поднял он палец в потолок. — Ты ведь жена, это тебе не хухры-мухры. А к завтрашнему дню что тут будет? В избу не войдёшь, мужикам, выносящим гроб, придётся респираторы надевать, а где их взять?

— Вы думаете, марганцовка поможет? — с надеждой спросила Ольга.

— Я не думаю, я знаю, — хмыкнул фермер. — Всегда в комнате с покойником ставится таз с марганцовкой, как правило — между табуреток, под гроб. И тебе следовало сделать это ещё вчера. Ты что, не знала?

Ольга если когда-то и знала, то теперь напрочь забыла. Во время похорон матери дом был переполнен сведущим народом, и Ольге не пришлось вникать в различные тонкости и нюансы, всё делали за неё другие. Ей только и оставалось грустить для видимости. Теперь же людей посодействовать углубленно было значительно меньше, фактически — лишь фермер да его супруга.

«Они очень много приняли на себя — могила, поминки… наверняка и непосредственно в похоронах проявят немалое участие, но ожидать от них решения абсолютно всех мелочей — это уже слишком. Так что комплекс мер по замедлению гниения мужа придётся производить самой». А делать этого не хотелось, куда лучше просто сидеть, меланхолично размышляя.

— Пойду марганцовку разведу, — сказала Ольга, выходя на кухню, прошептав на ходу, — если она ещё есть.

— И ноздри ватой ему заткни, — сказал фермер, уходя. — Что он у тебя — жуть, как бы в закрытом хоронить не пришлось.

«Уж скорее бы похоронить — в закрытом или открытом, зае*ло всё», — истерично подумала Ольга. Её успокоившиеся было нервы вновь взбудоражились, даже потребовавшаяся незначительная активность взбесила её. На кухне с грохотом и звоном на пол полетели ножи, вилки, ложки, чашки, посыпались осколки разбившихся тарелок. Таким образом Ольгой осуществлялся поиск стеклянного пузырька с надписью «Марганцовокислый калий». Он несколько раз прошёл через её дрожащие руки, прежде чем был ею замечен.

— О, есть, какая удача, — произнесла Ольга с улыбкой, какая не редко встречается у пациенток психиатрических клиник.

На шум прибрела Светка, уставилась воспалёнными глазами тупо, непонимающе.

— Чего смотришь? Думаешь, я ё*нулась? — сказала Ольга, продолжая улыбаться. — Нет, это не я ё*нулась, это братец твой загнивать начал, прямо как капитализм, б*я.

— Ничего больше нет? — слабым голосом спросила Светка. Предположение Ольги, что её золовка может думать о чём-то, кроме спиртного, не выдерживало никакой критики. Она замахнулась и хотела было швырнуть в Светку пузырёк, но, увидев её равнодушное, отрешённое лицо, опустила занесённую руку.

— Всё, что могла, ты уже выпорола, — сказала Ольга как можно спокойней. — Иди, прогуляйся по хатам, где-нибудь да нальют.

— Сил нет, силушек у меня никаких уже нет, — простонала Светка, опускаясь на корточки и приваливаясь плечом к косяку.

— И что, — сказала Ольга, извлекая из-под стола эмалированный таз. — Не думаешь ли ты, что я метнусь искать для тебя опохмел? Мне и без того проблем приплыло, как льдин в половодье. Помощи от тебя никакой, висишь, б*я, балластом.

— Ты и сама-то не особо усердствуешь, — сказала Светка слабым, но пронизанным наглостью голосом.

Ольга замерла на мгновение, пытаясь удержаться, но — какой там, лавина обрушилась. С криком: «Молись, сучка!» она ринулась на Светку. Та даже не пошевелилась, лишь прикрыла глаза, готовая покорно принять предстоящее. Подчиняясь инстинкту, Ольга в ярости вцепилась ей в волосы, погружая пальцы как можно глубже и стараясь раскарябать ногтями скальп.

— Ё*аная дрянь, неблагодарная сраная дрянь, — орала она, не помня себя. — Зачем ты живёшь, падла, зачем, зачем, зачем!

— А ты убей меня и положи рядом с братом, — произнесла Светка на удивление рассудительно и спокойно, будто бы не подвергалась сейчас насилию, а сидела и беседовала за чашкой чая.

Физического сопротивления она не оказывала, просто безжизненно болталась в руках Ольги как разрываемая голодной собакой дохлятина.

— И отправиться на его место, в тюрягу, х*ёвину вот тебе! — прокричала Ольга и отпустила.

К счастью, случившийся у неё выброс агрессии закончился быстро. Вспотевшая и разгорячённая, она присела рядом с Светкой. Дышала тяжело, ей снова становилось дурно, к горлу подкатила тошнота, а в глазах забегали тёмные мушки.

«И чего я так отреагировала, — подумала она, досадуя на себя. — Сроду на людей не бросалась, а тут… О ё*аные мои мозги». Несколько раз глубоко вздохнула, тошнота унялась, но стая мушек в глазах резко увеличилась, погустела, а затем просто сплелась в сплошное чёрное полотно.

— Что с тобой? — услышала она от Светки бесцветный вопрос, прежде чем отключилась.

Она больше ничего не слышала до тех пор, пока не пришла в себя. А послушать было что. Увидев её беззащитное состояние, Светка решилась на откровенность и высказала всё, что о ней думает.

— Вырубилась, что ли, вырубилась, — произнесла она, склонившись над Ольгой и удостоверившись. — Эпилептичка ё*аная, так вот. Поделом тебе, сука. Сло мала брату жизнь, обосрала, загнала в гроб, теперь лежит вон и никогда больше не встанет. А ты, поганая тварь, скоро очнёшься и дальше продолжишь кислород переводить. Ведь не любила ты его, никогда не любила. Оттого и пил он, оттого и гулял. А любила ли ты кого-нибудь когда-нибудь? Никого ты никогда не любила! — здесь Светка расплакалась и прервалась, чтобы размазать ладонью слёзы по своему чумазому лицу. — Не баба ты ни х*я, — продолжила она отводить душу, напоминая японского клерка, избивающего муляж начальника.

К счастью для Ольги, дело ограничиваясь словесными пощёчинами и пинками.

— Механический робот, вот кто ты, и внутри у тебя вместо души — одни ржавые шестерёнки. Корова ты, кобыла, — красноречие её стало иссякать, скатываясь к примитивным обзывательствам, лишённым всякой теоретической подоплеки и никак метафорически не подходящим для характеристики Ольги. Стерва, б*ядь, проститутка, профура — всё это подошло бы к её образу как подогнанная умелым портным одежда. Но отождествлять Ольгу с животными сельхозназначения было всё равно, что в лужу пердеть. Светка поняла это и замолкла. Её протравленная спиртом башка отказывалась дальше что-либо производить, кроме одной мысли: «Надо выпить, надо выпить, надо выпить, а где же взять?»

Ольга очнулась. Противный электрический свет, тени от мебели разлились по полу, словно кровь, во рту сухо, горько и гадко.

— Дай воды, — тихо сказала она Светке, не видя, но чувствуя её присутствие. Сосредоточенная на своей думе, та даже не пошевелилась. — Дай воды, оглохла, что ли, б*я, — повернулась к ней Ольга.

Светка встала с ленцой, попутно подняв одну из обрушенных Ольгой кружек. Шатаясь, подошла к умывальнику и набрала воды. Вернулась и поднесла наполненную кружку. Ольга протянула руку, чтобы принять её, даже хотела сказать «спасибо». Но Светка вдруг выплеснула воду на её бледное, обескровленное лицо.

— Пей студёную водицу, тварь, — сказала она и ушла, запустив в холодильник пустую кружку.

После её ухода в дом к Ольге больше никто не приходил, поток посетителей оборвался. Превозмогая головокружение, она установила под гроб таз с раствором марганцовки и легла на диван, сил на то, чтобы привести в порядок лицо мужа у неё уже не осталось. И эту ночь, бесконечную, долгую декабрьскую ночь, ей пришлось провести наедине с усопшим супругом.

«Вот он, лежит в метре от меня, — думала Ольга, ощущая какую-то нехорошую лёгкость в голове. — Лежит так же бесполезно, как и в первую нашу ночь, и так же выпускает жидкости из своих отверстий, и смердит так же. Всё так же. Только тогда он поднялся и прижался к мне своим жёстким горячим телом, а теперь-то нет, не поднимется и не прижмётся, всё, х*юшки, отприжимался. Отжил. А что — жил… пьянка, драка, драка, пьянка, да ещё бабьё. Бессмысленно рассеивался, никакой цели. А чем я отличаюсь от него, чем? Лишь тем, что мне хуже, потому что я жива. Ему больше не надо преодолевать сопротивление жизни, а мне ещё хрен знает через что предстоит пройти на этих, б*я, среднерусских просторах. Беременность, беременность… Говорят, что чудес не бывает. Пиз*ят. Ещё как пиз*ят. До тюрьмы ныне в дерево упакованный драл меня — только кунка трещала, матку ливнем заливал. И что? Ноль, зеро, ни единый живчик не зацепился. А тогда на свиданке — донёс каплю и всё, станет папой и будет наблюдать с небес, как я здесь е*усь и разъё*ываюсь. Ну рожу я, даже, возможно, подниму дитя при помощи провидения — и что? Будет ли у него шанс на счастье?..»

— Отчего же не будет, — вдруг чётко услышала она спокойный голос Валерки.

— Чего? — надменно произнесла Ольга и лишь потом вскочила в испуге.

Муж как лежал в гробу, так и лежит — с выражением равнодушного умиротворения. Всё в его облике было по-прежнему, только потёки из носа теперь добрались-таки до рта, но, не сумев преодолеть чуть приоткрытые губы, искривляясь, расползлись в стороны и стали похожи на усы запорожского казака, которые озорная жена покрасила ему рубиновой хной, пока тот спал пьяный.

— Глючить начало, — сказала вслух Ольга и, с трудом поднявшись, обошла гроб и взяла ватные тампоны из ящика серванта.

Затем, борясь с отвращением, вытерла мёртвое лицо и теми же клочками ваты заткнула ноздри. — Надеюсь, через уши не пойдёт, — произнесла она, усмехнувшись. И прошла на кухню, чтобы ополоснуть руки. Там, усевшись на корточки, долго смотрела, как трепещут синие огоньки пламени в газовом котле. «Жду не дождусь ведь, когда его закопают, — думала она. — Жду не дождусь. Вот она — любовь. Вот он — человек. Какая же всё это х*йня. Пока он сидел, от мыслей о нём становилось тепло, хорошо становилось, взбадривали они меня — как на тощак стакан самогона. А сейчас, в эту минуту мне хорошо от осознания того, что завтра его наконец-то зароют. Отнесут за село, на специальную свалку как отслуживший своё предмет. Предмет, ставший обузой, громадной обузой, от которого просто не терпится избавиться».

В глазах её снова потемнело, огоньки в котле стали видеться ей чёрно-серыми, они скакали и перемещались, сомкнутые в кольцо, точно хоровод из мелких крысят. «Однако надо лечь, — подумала Ольга. — Может быть, даже уснуть, если, конечно, смогу».

С усилием поднявшись, она побрела к дивану, по пути выключив свет, на гроб с супругом в эту ночь она больше не взглянула, провалившись в тёмное сочетание обморока и сна. До определённого момента ей не снилось и не виделось ничего, за прикрытыми веками — лишь пустая тёмная сфера. Никаких образов, чувств, ощущений, никаких мыслей. Короткий отрезок смерти в понимании материалистов. Но через какое-то время этот внепространственный стерильный вакуум начали взрывать человеческие голоса.

— Б*я, да здесь покойник, трупак, б*я, — отчётливо услышала Ольга фразу, произнесённую грубоватым мужским голосом. — Пошли отсюда на х*й, пошли, — тут же добавил тот же самый голос, начавший казаться отдалённо знакомым.

— Хочешь на х*й, иди, — со смехом ответил ему сиплый голос. — Седой там в машине, наверно, уже надрочил.

Этот голос Ольга узнала сразу. «Вова Дохлый, — подумала она. — Приснится же, б*я».

— Чего ты в штанишки-то навалил, а то не знал, б*я, что здесь покойник. Пучеглазая же сказала, что у неё муж умер, — добавил голос Вовы Дохлого. — Во бабьё, рядом муж мёртвый, а она дрыхнет, всё до пи*ды, — продолжал он. — Мы, значит, их идеализируем, мечтаем о них в тюремных бараках, в казармах армейских, а они… запоминай, Крепыш, запоминай, осмысляй, что такое баба.

— Красивая, б*я, прямо как спящая царевна, — сказал Крепыш. — Может, всё-таки пойдём, а?

— Некультурно, Крепыш, я бы сказал даже — неделикатно прийти в дом, где покойник, и не выразить соболезнования, сочувствия, не помочь материально. Морально, в смысле, — тут же поправил себя Вова Дохлый.

— Положи денег на видное место да пошли, — не унимался Крепыш.

— Как же ты примитивен, друган, ты просто до омерзения примитивен. Я же тебе объясняю, что человеку, оказавшемуся в сложной жизненной ситуации, понесшему тяжёлую утрату, в первую очередь, нужна поддержка духовная, а ты норовишь отделаться от него поганой бумагой и свалить.

— Да ни х*я она ни в чём не нуждается, — нервно возразил Крепыш. — Кемарит вон, не похрапывает, даже дышит через нос.

— Может, умаялась скорбеть, время-то шесть утра, — сказал Вова Дохлый.

«Пожаловали, б*я, гостюшки, — подумала Ольга, осознав наконец, что уже не спит. — Вот твари, блондают ночами хрен знает где, и снега им ни по чём. Ну что, что их принесло сюда, что?»

— А она ведь уже проснулась, — сказал Вова Дохлый. — Лежит притворяется. Хозяюшка!

Ольга открыла глаза, притворяться она вовсе не собиралась. Вова Дохлый стоял и улыбался, глядя на неё, разминая пальцами сигарету. Смущённый Крепыш находился у него за спиной.

— Здравствуй, — ласково сказал Вова Дохлый. — Вижу — у тебя большое горе.

— Ты не ошибся, — произнесла Ольга, вставая.

— Я редко ошибаюсь, — продолжая улыбаться, сказал Вова Дохлый.

— Практически никогда.

— Рада за тебя, — сказала Ольга. — Тебе можно только позавидовать.

— Пожалуй, — задумчиво протянул Вова Дохлый. — Пожалуй.

— Крепыш, ты завидуешь мне?

— Зачем мне тебе завидовать? — недоуменно отозвался Крепыш.

— Ты неверно ставишь вопрос, друг, — сказал Вова Дохлый, закуривая. — Не зачем, а чему.

— Так чему же? — нагло спросил Крепыш.

Вова Дохлый помедлил, глубоко затянувшись и напустив противного дыма. Прищурился, с злобной хитрецой, а затем резко повернулся и ударил Крепыша по лицу ладонью наотмашь.

— Моему социальному положению, друг, моему социальному положению, — произнёс он, делая чёткий акцент на каждом слове.

Лицо Крепыша налилось кровью и стало красным, точно советский флаг, глаза яростно заблестели, рот криво оскалился. «Пи*дец, — подумала Ольга. — Сейчас начнется драка. Чего доброго, эти долбоё*ы перевернут гроб, и Валерка выпадет из него на пол». Но она ошиблась. Крепыш сдулся под жёстким взглядом Вовы Дохлого ещё быстрее, чем вскипел. Взор его погас, а на красных щеках появились белые «проталины», мимика успокоилась.

— Извини, — кротко произнёс он. — Б*я буду, извини, Вован, сам не знаю, что нашло, пиз*еть стал лишнего, косяк…

— Брысь отсюда, — злобно прошипел Вова Дохлый. — Я с тобой потом побеседую, по душам, разъясню тебе, заблудшему, что и как. Крепыш удалился без слов, было видно, что он чрезвычайно рад уйти. — Совсем, б*я, нюх потерял, — буркнул Вова Дохлый и повернулся к Ольге.

К её удивлению, на его лице сияла счастливая улыбка вместо предполагаемой гримасы гнева.

— Чего ты улыбаешься? — непроизвольно спросила она.

— Не обращай внимания, — сказал Вова Дохлый. — Я всё время улыбаюсь, независимо от места и времени. Как в песне — всегда по жизни с улыбкой шагаю.

— Вообще-то там поётся с песней, — уточнила Ольга.

— Что поётся с песней? — не понял её Вова Дохлый. — Ты что, ё*нулась от горя, лепечешь какую-то хрень.

— В музыкальном произведении, ссылку на которое ты сделал, поётся — с песней по жизни шагает, а отнюдь не с улыбкой, — пояснила Ольга. — С улыбкой по жизни шагают только дауны.

— Значит, я даун, — рассмеялся Вова Дохлый. — Хороший камешек в мой огород, не камешек даже, а здоровенный, поросший мхом валун. Если бы ты знала, как я щепетильно отношусь к намёкам на мою умственную неполноценность.

— Я вовсе не это имела в виду, — испугавшись и досадуя за это на себя, сказала Ольга.

— Да это, это, — сказал Вова Дохлый, стряхивая пепел с сигареты в гроб, прямо на туфли покойника.

— Видишь, как у меня комфортно, и пепельница под рукой, — сказала Ольга, бессильно бушуя внутри.

— Оригинальный, однако, получается у нас диалог у гроба, — сказал Вова Дохлый, становясь серьёзным.

— Чего же в нём оригинального? — спросила Ольга.

— Нет положенных такому случаю скорби и грусти, нет фальши, — ответил Вован. — Идёт дерзкий разговор двух видавших виды людей.

— И, судя по твоему радостному виду, он доставляет тебе удовольствие, — сказала Ольга.

— Мне — да, — согласился Вова Дохлый. — А тебе?

— Мне-то с чего получать удовольствие? У меня — вон, — указала Ольга на гроб. — Какие тут удовольствия.

— Удовольствия можно находить всегда, везде и во всём, — сказал Вова Дохлый, растаптывая на полу окурок. — И самые сильные удовольствия, — продолжал он, поедая Ольгу глазами, — самые сильные удовольствия человек испытывает в несчастии, когда эмоции движутся не на плюс, а на минус. Тогда-то и сдирается с нервов чешуйка и становится приятно им любое прикосновение, будь то обжигание паяльной лампой или нежное поглаживание варежкой из лебяжьего пуха.

— О чём это ты? — спросила Ольга, подумав: «Вот по кому точно дурдом плачет».

— Не поняла… — разочарованно произнёс Вова Дохлый. Ольга> отрицательно покачала головой.

— Жаль, как жаль, — сказал Вова Дохлый, снова закуривая.

— После такого гостя я здесь подметать зае*усь, — заметила Ольга.

— Такова женская доля, — произнёс Вова Дохлый, выпуская дым ей в лицо.

Ольга руками разогнала ядовитое облако, едва не закашлявшись.

— Ты что, не куришь? — удивлённо спросил Вова Дохлый.

— Бросила, — коротко ответила Ольга.

— Красотка, — протянул Вован, округлив глаза. — А я вот сколько ни пытался, никак не получается. Наверно, характер мой слабее твоего.

— Наверно, — нагло произнесла Ольга.

И тут же ей прилетела оплеуха, от которой она непроизвольно села на диван.

— Запомни, радость моя, — тихо процедил Вова Дохлый, максимально приблизив своё лицо к её лицу. — Не родился ещё тот человек, чей характер был бы сильнее моего. Поняла, радость моя?

Как ни старалась Ольга собрать ошмётки воли и плюнуть в ненавистную харю, ничего у неё не получилось.

— Поняла, — покорно ответила она.

— А ты мне всё больше нравишься, — сказал Вова Дохлый и взял её за руку.

— Смотри — не влюбись, — сказала Ольга.

Решимости отнять руку у неё не хватило.

— Знаешь, а я уже, — прошептал Вова Дохлый.

— Что уже? — спросила Ольга, гадая, как отвязаться от него.

— Влюбился в тебя, — нервно произнёс Вова Дохлый и, отшвырнув её руку, резко поднялся.

«Да, сваливаются на меня чудеса-чудачества, — подумала Ольга. — Когда же они прекратятся… видимо — со смертью моей. Психопат признается мне в любви при лежащем в гробу муже, это даже для моей витиеватой судьбинушки перебор».

— Тогда, может, сделаешь мне предложение, — смеясь, рискнула сказать она. — Как ты, наверно, понял я, только что овдовела.

Вова Дохлый вздрогнул, по его лицу пробежала тень испуга, что не гармонировало с его борзым образом. Ольга моментально уловила это и продолжила наступление.

— Так что насчёт предложения, Владимир, сделаете его сейчас или вам требуется время на размышление, как бы там ни было — я согласна заранее. Согласитесь, такой красивой девушке как я не пристало долго пребывать в одиночестве.

Она бросала фразы и ликовала, наблюдая, как Вова Дохлый съёживается от них и трясётся, словно обдаваемый ледяным ветром куст.

— Что с вами, Владимир, вы в замешательстве, может, желаете узнать меня поближе, примериться половой жизнью? — Ольга медленно расстегнула верхнюю пуговицу.

— А ты такая же ё*нутая, как и я, — твёрдо произнёс названный Владимиром. Он уже был прежним, робкий юнец бесследно улетучился.

«А он далеко не слабак, — подумала Ольга. — Не даром свою должностёнку занимает».

— На, — достал он из кармана тощую пачку банкнот и протянул её Ольге. — На поминки там и на… в общем, сама разберёшься.

Ольга приняла деньги, прекрасно осознавая, что теперь обречена на длительные взаимоотношения с этим непонятно кем в обличии человека.

— Ну, я пойду… — сказал Вова Дохлый так, будто спрашивал у неё разрешения.

— Не буду тебя удерживать, — произнесла Ольга, всё ещё не отойдя от саркастических выпадов.

— Всё ёрничаешь, — ухмыльнувшись, произнёс Вова Дохлый.

— Ты что, как можно, с потенциальным-то женихом, — с наигранным недоумением произнесла Ольга.

— Пока, я не прощаюсь, — сказал Вова Дохлый и вышел, напоследок пристально оглядев её каким-то странным взглядом.

— Пока, пока, — помахала ему рукой Ольга, думая — во сколько раз отныне преумножатся её без того масштабные тяготы.

* * *

Народ на похороны стал стягиваться поздно, ближе к обеду. Первой пришла Людка, одна, без Борьки.

— Увезли моего дурака к дагам на лесопилку, — с порога зая вила она. — Будет долг отрабатывать, сколько по времени — неизвестно, хоть бы, б*я, навсегда. К тебе-то не заходили? А то этот крючок их, командир х*ев, тобой интересовался, выспрашивал всё. А я говорю: муж у неё умер, сидит скорбит над покойником, не надо её тревожить.

Насчёт не надо тревожить Людка нагло приврала. Как только Вова Дохлый спросил, а в деревне ли сейчас её подруга, ответ Людки был в такой последовательности:

— Зайдите проведайте, здесь она, здесь, правда, муж у неё помер.

Вова Дохлый тогда таинственно промолчал, глядя, как его сподручные изощряются в отрабатывании на Борьке хуков и апперкотов.

— Зашли и ко мне, — сказала Ольга. — Осчастливили визитом.

— Да ты что, — выпучила глаза Людка.

— Ну и что. Ничего, один ушёл быстро, видимо, ему у меня не понравилось. А вот другой, крючок этот, как ты соизволила выразиться — командир их х*ев, подзадержался.

— Ой, Оль, чай, не это самое, при мёртвом-то муже, — Людка сделала колечком пальцы на одной руке, а указательным пальцем другой потыкала в него.

— И это, — сказала Ольга. — И это, — она поднесла ко рту сжатый кулак и сделала несколько характерных движений.

— Да как он посмел-то, изверг какой, — удивлённо завопила Людка. — При мёртвом-то муже.

Ольга едва удержалась, чтобы не прыснуть со смеху.

— Шучу я, шучу, — сказала она. — Не было ничего такого.

— Хорошенькое время ты нашла для шуток, — ехидно сказала Людка.

— Ты первая начала тут жестикулировать, как глухонемая, б*я, — нервно сказала Ольга.

Поругаться окончательно им помешало появление фермера с женой.

— Ты таз с марганцовкой поставила, как мой вам вчера говорил? — с ходу начала жена фермера.

— Гляжу — поставила, — ответил за Ольгу фермер, разглядев под гробом посудину с красноватой жидкостью. — Умница, конечно, раньше надо было, но ничего.

— Всё равно запашок есть, — сказала жена фермера, вибрируя губчатым носом. — После того как вынесут, надо будет окна отворить, проветрить.

— Окна не открываются, — сказала Ольга. — Если только форточки.

— Ну, хотя бы форточки, — развела руками жена фермера.

— Думаю, затягивать смысла нет, — сказал фермер. — В принципе, всё готово, мужики ждут у калитки, верёвки, чтобы опустить гроб в могилу, я привёз, так что через полчасика можно выносить.

— Пока хоронят, мы с бабами поминальный стол накроем, — сказала жена фермера. — Кутьи я ещё вчера наварила, а сегодня с утра сварганила щей из рыбных консерв, мясное нельзя, пост.

— А как насчёт водки? — задала вопрос Ольга вместо ожидаемых женой фермера слов благодарности.

— Самогоном помянем, — махнул рукой фермер. — У меня его целый жбан, не пьётся никак.

— Да дай тебе волю, да ты бы… — начала его жена, но замолкла, не желая прилюдно развивать тему.

— Светки-то, блин, нет, — заметила Людка. — Как без неё хоронить, сестра всё-таки.

— Да вон она, на улице, с Гульдосом, да с этим хмырём… ну, как его, фермер наморщил лоб.

— С Мулей, — подсказала ему жена. — Все трое лыка не вя жут, остальной-то народ относительно трезвый, а эти — в говнище.

— За неё не переживай, — сказала Ольга. — На брата ей глубоко плевать, но случая пропустить лишний стакан она не упустит.

— Почему у тебя ни свечей, ни иконок, — с укоризной глядя на Ольгу, сказала жена фермера.

— Ладно, перестань, — прервал её муж, уставший от забот, на которые необдуманно подписался.

— Да я как-то… — начала оправдываться Ольга.

— Перестань, перестань, перестань, — оборвал фермер и её, надев на лицо гримасу великомученика.

На виновника торжества, Валерку, внимания уже никто не обращал, а между тем на его лбу и щеках выступили трупные пятна, пятачки тёмно-сизого цвета. И когда фермер начальственно произнёс: «Ну что, давай прощайся, да я зову мужиков, пора», перед Ольгой встала гигиенически некомфортная дилемма: ей нужно было поцеловать усопшего супруга — если уж не в губы, то хотя бы в лоб. Переборов отвращение и чудом не обрыгавшись, она всё же прикоснулась плотно сжатым ртом к холодной как лёд омертвевшей плоти, подумав в тот момент, что это совсем не одно и то же, что облизывать пульсирующие горячей кровью члены.

На улице пуржило. Нёсшие гроб мужики время от времени сбивались с недостаточно широкой тропы, проделанной в снегу, и оттого сдержанно переругивались, обвиняя в этом друг друга. Ветер подхватывал комья снега и волочил их по плотному насту, и бежали они, извиваясь, словно стадо белых змей, исчезая в серой пелене, за косогором, а их места занимали следующие, следующие и следующие. Сразу за гробом шли под руку Ольга и Людка, за ними ещё лениво тащилось несколько человек, а замыкали процессию Светка, Муля и Гульдос, отстав от неё метров на пятьдесят.

Фермер и ещё один мужик находились уже на кладбище, потому что ушли раньше, с лопатами, гвоздями и молотком. Цементный памятник был доставлен к могиле накануне и ожидал своего часа, валяясь на её краю, заметаемый снегом. Никто не причитал и не плакал, никто не читал молитв. Происходил сухой, аскетич ный обряд, который нужно свершить и завершить.

Немного не дотянув до кладбища, взмыленные носильщики остановились перекурить, без почтения плюхнув гроб на утрамбованный снег, так что Валерка в нём подпрыгнул и опустился назад — уже в несколько иной позе. Их можно было понять, смены им не имелось.

— Поаккуратней, вы, — гаркнула на мужиков Людка.

— Оставь, — дёрнула её за рукав Ольга и окинула взором облупившиеся кресты, обнесённые ржавыми оградами и обледеневшими голыми кустами.

«Да, вот где теперь ты поселишься, Валера, вот где, — подумала она. — Общага-то не из весёлых. А ведь и мне когда-то придётся сюда переселиться, обрести, б*я, безлимитный покой. Жизнь дерьмо, а всё же — как не хочется».

— Ну что там у вас? — прокричал из-за покосившейся изгороди кладбища фермер. — Почему остановились!

Мужики покидали недокуренные сигареты в снег.

— Отдышаться не даст, падла, — донёсся от них злобный ропот.

Ольге стало неудобно, она хотела сказать: «Не торопитесь, передохните ещё», — но слова застряли у неё в горле. Обречённо нахмурившись, как используемые для пахоты быки, мужики поднялись и понесли поклажу дальше, к конечной точке.

Произнесённая фермером прощальная речь была предельно сжатой.

— Пусть тебе земля будет пухом, Валерий, — сказал он банальное, предварительно сняв с себя шапку-ушанку.

Ольга в последний раз взглянула на мужа. Снежинки падали на его лицо, волосы, на сомкнутые ниже груди руки. У неё неожиданно возникло желание стряхнуть их, смести, очистить мужа от них — красивых, крупных, правильной эстетической формы. Но она не шелохнулась.

Красная с чёрным крестом «штора» крышки гроба цинично закрыла его от неё. Закрыла навсегда. Раскатистый стук молотка взорвал сонную кладбищенскую тишину. Каждый его удар болью отдавался в мозгу у Ольги, будто бы приходился по её голове, а не по осиновой крышке гроба. В какой-то миг она представила себя на месте мужа, и ей стало жутко, холодные колючие мур ашки стали пронзать её тело, словно стальные иглы.

«А что, если он сейчас всё это чувствует, — с ужасом подумала она.

Слышит дробь молотка, видит вздрагивающие перед собой доски и зубья гвоздей, косо вылезающие из них. О господи, господи».

С «упаковкой» было покончено, дело оставалось за малым — зарыть.

— Аккуратней, б*я, смотрите — не уроните, — грозно проинструктировал мужиков фермер. — Верёвки за рейками провздевайте, а то они соскользнуть могут.

— Валера, Валера, братик мой, я люблю тебя, — раздался вдруг пронзительный вопль из-за спин столпившихся у могилы людей.

Гроб в это момент находился уже над ямой, готовый плавно проследовать на её неровное дно. Кто-то из мужиков, не разобрать кто, то ли с перепугу, то ли от неожиданности выпустил свой конец верёвки. Так что аккуратно не получилось, предостережение фермера действия не возымело. Зауженной частью, там, где ноги покойника, гроб шмякнулся вниз и встал, как говорят в народе, «на попа», благо другая его сторона осталась висеть на верёвке и достигла дна позже, с положенной осторожностью.

— Ё*аные долбоё*ы, — заорал фермер, дёргая головой и брызгая слюной. — Ведь предупреждал же, предупреждал, предупреждал. Только пороть вам, пороть, пороть! Все мозги, бл*дь, пропили, человека уже по-нормальному схоронить не умеете. Мужики сконфуженно принимали брань, во многом — несправедливую. Если кого и стоило винить, то это Светку, с её финальным всплеском сестринских чувств. Ольга понимала это, но сил злиться на золовку в себе не находила. «Наивно было полагать, что всё пройдёт без единой накладки, — с философским спокойствием размышляла она. — Всю свою жизнь Валерка притягивал к себе всякие приключения и шероховатости, как магнит притягивает железную стружку. Отчего же в смерти у него всё должно быть по-другому. Не удивлюсь, если он там сразу по прибытии затеет драку с земляными червями или пьянку-гулянку с ангелами».

Грубо протиснувшись сквозь людей, к ней подошёл фермер.

— Бросай, ты должна первая, — тихо произнёс он.

— Что бросать? — удивлённо посмотрела на него Ольга.

— Горсть земли бросай, — разъяснил фермер, с трудом усмиряя раздражение. — После тебя все остальные по горстке кинут, обычай такой.

Ольга машинально наклонилась к куче грунта, выудила из неё смёрзшийся обледенелый комок и принялась разглядывать его как какой-то редкостный минерал, вместо того чтобы швырнуть в могилу. Все умолкли, наблюдая за ней, даже пьянющие Муля с Гульдосом перестали мычать друг на друга. Над кладбищем повисла присущая ему тишина, могло сложиться впечатление, что людей сейчас на нём нет, имеются только их отслужившие детали, покрытые слоями грунта и снега.

Ожидание затягивалось, никто, включая бойкого фермера, не решался прервать странный ритуал Ольги. Она же продолжала задумчиво вертеть в ладонях бурый кусок земли, и её поведение для неё самой являлось такой же тайной, как и для всех остальных. Спроси её кто, о чём она сейчас размышляет. Ольга не смогла бы ответить.

— Оль,Оль, — наконец решилась Людка, робко потеребив её за рукав.

— Что, — повернулась к ней Ольга, с выражением на лице, будто впервые видит.

— Кидай уже, Оль, — умоляюще прошептала Людка.

То ли вняв её словам, то ли по какой-то иной причине, Ольга наконец сделала то, чего все от неё ждали. Гулкий, дребезжащий стук — словно одиночный выстрел — разнёсся по округе. И тотчас за ним последовала канонада из точно таких же, нота в ноту созвучных ему. Вслед за Ольгой все остальные с каким-то поспешным остервенением принялись бросать руками землю на гроб с Валеркой, каждый стремился как можно быстрее совершить полагающийся жест и отойти в сторону. Будь чуть больше народу, у могилы возникла бы давка, как у пивного ларька в не такие уж давние времена.

Лирическое предисловие закончилось, и пошли в ход лопаты, звуки стали глуше, тяжелее и хаотичнее и очень скоро прекратились вовсе.

Гроб был окончательно засыпан, и прибывающая земля уже не касалась дерева.

— Пойдём, дальше без нас всё сделают, — сказал Ольге фермер и взял её под руку.

Она смиренно ступила за ним, но, сделав несколько шагов, вдруг отстранилась и ринулась к могиле, остановившись у самого её края, до лго смотрела на быстро прибывающую землю, навсегда скрывающую под собой её мужа.

«Вот и всё, Валера, — думала она. — Вот и всё. Скомканная у нас с тобой получилась история, неполноценная. Так, набор нервозных фрагментов, а цельного — ничего. Ни ты, ни я не получили того, на что рассчитывали. Ни ты, ни я…»

Прямоугольная с неровными краями яма заполнилась, и над ней начал вырастать бугор, лопаты в руках мужиков мерцали как клинки во время сражения. «К столу-то как торопятся, — подумала Ольга. — Прямо стахановцы, б*я. За бухло готовы целый курган возвести».

— И жизни-то толком не было, а прощаться всё равно тяжело, — услышала она тихий голос Людки у себя за спиной.

— Не лезь, а, — устало произнесла Ольга и, повернувшись, пошла домой. Ей ещё предстояло пережить поминки.

Жена фермера организовала всё грамотно.

— В два захода всех пропустим, — сказала она возвратившейся с кладбища Ольге. — Я уже прикинула, как раз уложимся.

— Ладно, — согласилась Ольга, пространно и равнодушно. Рассыпаться в благодарственных речах у неё не было ни сил, ни желания.

— Ладно, так ладно, — в тон ей произнесла жена фермера. — Первыми пускай мужики, а мы, бабы, потом.

«Когда же это всё закончится, бл*дь», — хотела заорать Ольга. Но удержалась и мужественно лицезрела хмельные жующие хари в течение нескольких часов.

Осуществившие похороны мужики чувствовали себя по этому поводу героями и желали соответствующей награды. Выпив по стакану самогона и отведав постной снеди, они вышли из-за стола, освободив место для женщин. Но уходить со двора ни один из них не спешил, лелея надежду на сорокаградусный бонус. Их ожидания не были обмануты: бабы если и прикоснулись к спиртному, то чисто символически, и его, то бишь — спиртного, осталось, мягко говоря, с избытком.

Оценив ситуацию, жена фермера (по праву руководителя мероприятия) организовала третий, ранее не запланированный заход, даже не сочтя нужным поинтересоваться мнением Ольги. И, как это часто случается на Руси, поминки перетекли в гулянье, с последующим привлечением музыкальных инструментов, а конкретно — гармони.

После второго стакана за столом пошли позитивные разговоры, а уже на третьем был задвинут тост. Отличился Гульдос, предложивший выпить за здравие бывшего председателя колхоза Семёна Петровича Степанова, вот уже несколько лет как покойного.

— Совсем ё*нулся, — сказала сидящая рядом с Ольгой Людка, до того упорно дувшая ей в уши о том, что всё прошло в принципе хорошо, но не хватает заключительного штриха, а именно — таблички на могильном памятнике с обозначенными датами рождения и смерти Валерки.

Ольга не слушала её, а просто терпеливо ждала, когда всё это закончится. Воцарившееся в ней чувство облегчения, чувство сброшенной с плеч ноши сильно портило присутствие людей, и ей хотелось только одного: поскорее остаться в одиночестве.

«В обморок что ли упасть, — подумала она. — Может быть, тогда бы весь этот кильдим рассосался». Как назло, организм вёл себя идеально, голова была ясной, не затуманенной, ничего не болело. «А что, если притвориться? — возникла у неё мысль. — Свалиться лицом в пустую чашку. Нет, не заметят или решат, что напилась, им всем сейчас вообще не до меня».

Тут её взгляд нечаянно зацепил Светку, и ей стало забавно. В скорби сестрица мужа жрала кутью, не прибегая к помощи столовых приборов, прямо руками.

— Смотри, у нас на селе приживаются индийские обычаи, — сказала она Людке.

— Чего? — переспросила та с набитым ртом, естественно, не поняв.

— Проехали, — улыбнувшись, сказала Ольга.

— Повремени улыбаться, всё-таки только что мужа схоронила, — упрекнула её Людка, наконец прожевав.

— Жри давай, — прошипела Ольга. — А пиз*еть будешь в морге.

— Не начинай, а, — взмолилась Людка. — Ну, б*я буду, не к месту, Оль.

— Не бл*дись, бл*душка, — шутливо произнесла Ольга и обняла подругу.

Людка с грустной улыбкой прильнула к ней.

— Что нас ждёт дальше, Оль? — спросила она.

— Что дальше? Увидим, — сказала Ольга. — Я не ясновидя щая. Одно могу сказать тебе точно, что хорошего — ничего.

— Согласна, — поддакнула Людка.

Потом они долго прибирались и мыли посуду под шум развернувшейся под окнами драки.


* * *

Первые дни после похорон Ольга, сама не понимая — почему, пребывала в приподнятом настроении. Она не занималась самоанализом, пытаясь найти в себе причину нахлынувшего не к месту веселья, а просто принимала его как данность. Людка чуть ли не поселилась у неё, стремясь оказать поддержку, в которой Ольга особо-то и не нуждалась. Но беспрерывная болтовня подруги развлекала её, приходилась, что называется, в кон.

— На прошлой неделе, Оль, — рассказывала Людка. — На прошлой неделе снял меня голландец. Не чех там какой-нибудь, не румын, а голландец, б*я, самый натуральный. Так вот, представляешь, он е*ать меня не стал, а знаешь что делал, знаешь что? Пиз*у мне лизал, мусолил, б*я, едва ли не час, а она у меня не бритая давно, да ещё и не подмыта после предыдущего, прикидываешь, а.

И подобные россказни лились из неё сплошным потоком, без каких-либо пауз и перегородок. Ольга в основном молча слушала, лишь изредка задавая вопросы да бросая нейтральные реплики.

«Пусть пиз*ит, — думала она. — Пусть пиз*ит, мне какая разница, слушать-то. В телевизор ей бы надо, дикторшей, да не вышла — ни умом, ни рылом».

— Что там у тебя в животике-то? — неожиданно спросила Людка, оборвав очередной порноэтюд на самом интересном месте. Как шофёр, вытащив член из её задницы, обнаружил на нём кожуру от помидора.

— А что у меня в животике? — сквозь смех переспросила Ольга.

— Как — что? — выпучила глаза Людка. — Ребёнок.

Ольга обомлела. За хлопотами и канителью последних дней она совсем не вспоминала о своей беременности. Когда до неё дошёл смысл спонтанного вопроса Людки, внутри похолодело, словно пришла к ней нежданная весть. Мысли её тотчас возвратились к больнице, к докторам и анализам, к ожидающим её вселенским проблемам. Ей сделалось некомфортно и даже страшно.

— Чего молчишь-то? — с беспокойством спросила Людка. — Не так что ли что?

Ольга поднялась с дивана, прошлась по комнате из угла в угол и села вновь. «В больницу ведь надо регулярно ездить, — думала она. — Обследоваться, наблюдаться. Что там происходит во мне, ведь наверняка что-то происходит. Но что?» Ольга прислушалась к своему самочувствию. Вроде всё как обычно, даже голова в порядке, не кружится и не болит.

— Сегодня какой день? — спросила она.

— В смысле, — не поняла Людка.

— День недели какой, б*я.

— Среда, по-моему, а что?

— Завтра поеду в больницу, — сказала Ольга.

— На дежурный осмотр, что ли? — с небрежностью спросила Людка.

— Именно, — раздражённо ответила Ольга.

У неё вдруг появилась злоба на Людку, и ей захотелось вы проводить её и остаться одной.

— Тебе домой не пора? — жёстко сказала она, поджав губы.

— Выпроваживаешь… — гордо, но с проскальзывающей обидой произнесла Людка. — Утешилась, б*я, пришла в себя, не нужна ей стала Люда.

— Умнеешь, — устало сморщила лицо Ольга.

— Жизнь заставляет, — одеваясь, сказала Людка.

Свекровушка-то твоя уж весь дом, наверно, говном затопила, а ты у меня всё виснешь, — сказала Ольга, пытаясь придать фразе интонацию примирения.

— Тебе-то что до этого, — уходя, произнесла Людка и хлопнула дверью.

Чувствовалось, что она серьёзно обижена.

* * *

На утро, уже в больнице, ожидая своей очереди на приём к врачу, Ольга услышала писклявый вой сирены с улицы.

— Скорая, — тихо произнёс кто-то из сидящих по близости. — Инфаркт, наверно, кого-то хватил или инсульт.

Погружённая в свои мысли Ольга не придала никакого значения ни сирене, ни комментариям, тут же забыв об этом. Ей вот-вот предстоял гинекологический осмотр — процедура не из приятных. Она уже представляла толстые очки Михал Михалыча, сверкающие в свете лампы, водружённой на его покатый лоб, пыталась предугадать ехидные вопросы Валентины Петровны, придумывала свои, не менее ехидные ответы на них. Но ничего из этого не случилось, всё пришлось отложить на более поздние сроки.

Молоденькая медсестра на тонких, икс-образной конфигурации ногах, спотыкаясь, пробежала по коридору и бесцеремонно влетела в кабинет гинеколога. Очередь недовольно загудела, заподозрив задержку. И точно — Михал Михалыч пулей выскочил из кабинета, на ходу протирая очки, за ним выскочила молоденькая медсестра, а уже потом — через долгую величественную паузу — не торопясь и солидно вышла Валентина Петровна.

— Товарищи, или господа, — здесь она глупо захихикала. — В общем кому как угодно. Короче, приём на сегодня окончен. Только что, товарищи, только что… прошу не хамить, прошу не хамить, товарищи, возмущаться будете дома, женщина, только что в приёмный покой поступила очень сложная пациентка, и доктор срочно вызван к ней.

— А мы, значит, не сложные, — крикнула с неправдоподобно большим животом баба. — Да я рожу вот-вот.

— Родите — примем, — торжественно произнесла Валентина Петровна и закрыла за собой дверь.

С той стороны раздались щелчки, вызванные поворотом ключа.

Ольга восприняла произошедшее с некоторым облегчением.

Осматриваться ей, мягко говоря, не очень-то и хотелось. «Приеду на следующей неделе, — спокойно подумала она. — Благо ничего критического со мною вроде бы не происходит».

Конечно, она и в мыслях не могла допустить, что виновницей срыва приёма, той самой сложной пациенткой является её закадычная подруга Людка, цинично выпровоженная ею накануне.

Выйдя от неё, обиженная и разозлённая, Людка собралась было домой, где свекровь в прямом смысле говном исходила и, соответственно, нуждалась в уходе. По пути ей попалась буксующая в снегу легковая машина. Машину усердно и безуспешно пыталась вытолкать незнакомая женщина, а мужчина, тоже не знакомый Людке, сидел за рулём и яро газовал, приоткрыв дверку.

— Ещё чуть-чуть, ну, поднатужься, — просяще кричал он женщине. Без всяких разговоров, подчиняясь зову своего доброго сердца, Людка встала рядом с женщиной, упёрлась руками в багажник и помогла вытолкнуть автомобиль.

— Ой, спасибо вам большущее, — благодарно произнесла женщина, вспотевшая и изнурённая. — Мы уже тут бьёмся чуть ли не час, вроде бы и снега не очень много, а вот — всё же застряли.

— Спасибо, — коротко поблагодарил её и мужчина, не вылезая из машины.

— А вы куда едете? — полюбопытствовала Людка, причём, неожиданно для себя самой.

— В город, — с улыбкой сказала женщина. — Приезжали сюда дом смотреть, под дачу, теперь вот возвращаемся, вернее — пробуем вернуться.

— До трассы меня не подбросите? — спросила Людка.

Идея прилетела к ней мгновенно и, казалось бы, из ниоткуда, как осколок метеорита. Уже давно не выходя на трассу и не собираясь этого делать в ближайшее время (так как умудрилась кое-что поднакопить тайком от Борьки), она, подчиняясь не разуму, а инстинкту, инстинкту проститутки, имеющем место в природе каждой женщины, а у профессиональных шлюх — особо обострённому, решила снова окунуть себя в нервную, но такую манящую атмосферу выбранного некогда ремесла. И превалировал здесь у неё далеко не материальный аспект.

— Конечно, подвезём, садитесь, — добродушно сказала женщина.

Если бы она знала, что ожидает в эту ночь Людку, то наверняка отказала бы. Но… но…

Оказавшись на трассе, Людка, как обычно, первым делом закурила, не спешила вытягивать руку с поднятым вверх большим пальцем. Да и сигнализировать о своих услугах было, собственно, не для кого, большегрузных фур не наблюдалось, а водители транспортных средств иного спектра услугами дорожных проституток, как правило, не пользовались. Так что она могла спокойно, не суетясь, выкурить сигарету.

Густо повалил снег, и свет фар, расплываясь в его белых струях, становился объёмным как вечернее зарево. Людка вдруг пожалела о своем необдуманном спонтанном действии и, досадуя на себя, подумала: «Какого х*я я сюда приволоклась, дура, шла бы домой. Это всё Оленька, истеричка, б*я, горемычная, взбала мутила мне мозги, подняла нервы, вот я и не ведаю ни х*я, что творю».

Докурив, она сделала пару шагов и встала на край обледенелого асфальта, уйдя с вязкой обочины. Проехало несколько легковушек, потом рейсовый автобус, и вот — какая-то из машин ещё издали замигала правым поворотником. Пока что Людка не могла разобрать марку, так как её слепили фары, но по горящим габаритным огням было ясно, что это большегруз. По её спине пробежал знакомый волнующий холодок. Он пробегал у неё постоянно — в преддверии совокупления с незнакомцем. И хотя подобное происходило с ней многие тысячи и тысячи раз, холодок всегда присутствовал, не притуплялся и не иссякал.

Машина остановилась, это был старый КамАЗ с термобудкой на раме, без прицепа. Прищуриваясь, Людка вгляделась, желая разобрать номер. С правой его стороны внизу виднелись цифры «01», остальные цифры и литеры были заляпаны снегом и поэтому не различимы. «Даги, — подумала Людка. — К этим лучше не садиться, постоянно норовят отъе*ать бесплатно». Но она, конечно же, села, так как эмоции и желания у неё всегда преобладали над разумом.

— Залезай, — сказал молодой дагестанец с едва заметным акцентом и учтиво протянул ей руку, чтобы помочь.

Со спального места, из-за замусоленной шторки раздавался гортанный храп его напарника, оттуда же свешивалась на спинку сиденья босая и грязная ступня, вонь от которой перебивала аромат освежителя, болтающегося под лобовым стеклом. Это ничуть не смутило привыкшую ко всякому Людку.

«А он вполне ничего», — подумала она относительно бодрствующего дага, получше разглядев того. Густые вьющиеся волосы, скорее тёмно-русые, чем чёрные, большие глаза, поблескивающие зачинающимся вожделением, нос — хоть и несколько крупный, но прямой, без горбинки, короткая щетина на смуглых, немного впалых щеках. «Такому не грех дать и просто так, не на коммерческой основе». Но романтику Людка допускала лишь в мыслях.

— Отсос — сто, е*ля — триста, — без обиняков объявила она, оказавшись в кабине. И на её морде засияла всегдашняя для этой ситуации улыбка.

Храп за шторкой прервался, и оттуда высунулась сонная взлохмаченная физиономия, да, именно физиономия, потому что череп был абсолютно лыс и блестел в свете расположенной на потолке лампы. Чёрная, кудрявая, как баранье руно, борода начиналась почти от самых глаз, мутных спросонья, и опускалась ниже груди, безалаберно рассыпаясь по чуть менее волосатым чем лицо плечам. Из бороды, вспарывая её черноту, торчал здоровенный нос, кривой горбатый и загнутый на конце, словно клюв хищной птицы. Напарник был полной противоположностью красавчику, сидящему за рулём.

— Прывэт, — сказал он, со злобным любопытством глядя на Людку.

— Здрасьте, — вежливо ответила Людка, пока не чуя опасности.

— Полыжешь мне жэпу и пэлцы на нагэх, — донеслось из ямы, образовавшейся в бороде дага.

Людка поначалу смутилась, но быстро собралась и спросила:

— А сколько вы за это заплатите? Это, понимаете… ой, забыла, как уж это называется.

— Эксклюзив, — улыбаясь, подсказал сидящий за рулем.

— Во-во, точно, — закивала головой Людка. — Так сколько вы за это заплатите?

— Ныскэлко нэ зэплэтым, — произнёс бородатый и громоподобно рассмеялся, так что обшивка затряслась.

Увесистая пощёчина обожгла лицо Людки, сильная рука крепко взяла её за волосы.

— Погоди, Аслан, — прерывисто дыша, произнёс Красавчик. — Сейчас мне она разок отсосёт, а потом уж разбирайся, делай с ней, что хочешь.

— Дэвэй быстрээ, — сказал Аслан, грудь его от волнения вздымалась.

«Попала, б*я», — обречённо, но пока ещё без особого страха подумала Людка и послушно взяла в рот член Красавчика. Он был сравнительно небольшой, багровый, покрытой белым налётом, который Людка первым делом слизала, растворив его в слюне.

— Глубже, глубже, — приговаривал красавчик, держа её за уши. — А, так, так, вот, умница.

«Субботничек, — думала Людка, интенсивно работая головой. — Давненько же со мной их не случалось, всё везло. А пое*ать с меня не убудет».

Здесь она ошибалась. Данный рабочий эпизод оказался далеко не стереотипным и более чем существенно повлиял на её дальнейшую жизнь. Проглотив изрядную порцию спермы Красавчика, Людка хотела отдышаться, прийти в себя, дать отдохнуть утомлённым губам, но — не тут-то было. Её уже ждала волосатая жопа Аслана.

— Лыжи, твэр, — гаркнул Аслан, задрав вверх ноги.

«Позу-то принял бабскую», — подумала Людка и внедрила язык в испачканные засохшим калом заросли. Ей потребовались немалые усилия, чтобы добраться до ануса. «Стельку, что ли, он сюда засунул, — думала Людка, продираясь через плотные как войлок волосы. — Обосраться-то уж не вздумает, всё-таки им ещё ехать в этой машине».

— Ы-ы-ы, — заголосил Аслан, когда язык Людки всё же пронзил дебри и коснулся вялых лепестков застаревшего геморроя, окаймляющих плотно сжатую дырку.

«Ишак ё*аный, — мысленно передразнила Людка. — Говорят, они ишака е*ут, прежде чем попробовать бабу, как выразился один видный политик, начинают половую жизнь со скотоложства. Интересно, правда или нет… Да, конечно, правда, х*ли там, дикари они и есть дикари, далеко ли они от ишаков ушли, только их им и е*ать, даже бабёнок своих, страшных и чёрных, как кирзовые сапоги, они не достойны. И я лижу такому жопу, пфу, бл*дь».

— Пэгэдэ, — прервал её Аслан. — Тэпэр нэгы.

«Нэгы так нэгы», — вновь мысленно передразнила его Людка и принялась обрабатывать губами мозолистые и шершавые пальцы на ногах Аслана. Она не обращала никакого внимания на их специфический букет ароматов, её с незапамятной поры отличало полное отсутствие брезгливости.

Красавчик курил, с улыбкой наблюдая за происходящим.

— Ну ты и затейник, Аслан, — восхищённо произнёс он. — Это какую же фантазию надо иметь, чтобы до такого додуматься.

— Тэпэр опыт жэпу, — скомандовал Аслан, оставив без комментария реплику Красавчика.

«Заё*, сука, — возмутилась Людка внутренне, не решаясь протестовать на словах. Ей повторно пришлось преодолевать плотный частокол из волос, скатавшихся от её слюны и оттого ещё более трудно проходимых. — Он ведь меня так до беспамятства может дёргать — жэпа, нэгы, нэгы, жэпа. От этого мужику нельзя кончить, я, по крайней мере, такого не встречала за свою долгую практику. Тащится, падла, от издевательства надо мной, балдеет от унижения баб».

Член Аслана и правда не стоял, а равнодушно свисал, касаясь кончиком лба Людки. Судя по всему, он действительно предпочитал психоэмоциональные удовольствия удовольствиям физиологическим.

— Лэдно, хвэтыт, — ногой оттолкнул её голову Аслан. — Раздэвэйс. Следует сказать, что с момента своего пребывания в кабине Людка была одетой и все вышеозначенные действия производила будучи в шапке, куртке и бурках. Водители почему-то не потребовали от неё обнажиться в самом начале, как, собственно, и положено у нормальных людей.

«Вот ё*аное зверьё, — негодовала Людка, скидывая с себя одежду.

Представляю, как приходится среди них Борьке на лесопилке, небось, измываются там над ним, пахать заставляют с темна до темна, а он этого ох как не любит». И ей стало искренне жаль ненавистного мужа.

Надев трусы и трико, Аслан слез со спального места и сел на сиденье рядом с дверью. Теперь голая Людка находилась между двух водителей, стиснутая ими, как лопастями тисков.

— Выдыш пэлку, — Аслан указал ей на рычаг переключения передач.

Людка недоуменно посмотрела на круглую, размером со среднюю помидорину пластмассовую шайбу. Поверхность шайбы была чёрной и блестящей, такой, что Людка увидела на ней искажённое отражение собственного лица. С боку на шайбу крепился небольшой металлический джойстик, кривой и острый как клык кабана.

— Вижу, ну и что, — ухмыльнувшись, произнесла Людка, всё ещё не догадываясь о том, что ей предстоит.

— Сэдыс нэ нэго, — произнёс Аслан, и в его глазах загорелся какой-то странный огонь.

— Ты что, ё*нулся, — не сдержалась Людка и покрутила пальцем у виска.

Тотчас в голове у неё зазвенело, и она не поняла — отчего, потому что, разглядывая рычаг, теперь уже с ужасом, не заметила прилетевший кулак Аслана.

— Ты кэму тэк скэзала, дрэн, — заорал Аслан так, что у Людки всё опустилось.

Он походил на разъярённое животное, борода тряслась, а румяный до того череп сразу сделался бледным. Испугался и Красавчик:

— Давай выпихнем её, на х*й, — стремясь придать голосу равнодушия, сказал он. — Развлеклись, хватит, пускай пиз*ует.

Аслан его словно не слышал.

— Сэдыс, сука, я скэзэл.

— Пойду колёса посмотрю, — чуть ли не заикаясь, произнёс Красавчик. — Там одно спускает, по-моему.

— Нет, не уходи! — закричала Людка.

Но дверь за Красавчиком уже захлопнулась. В голове её вновь зазвенело, теперь она успела увидеть большой и мохнатый кулак, мелькнувший в пространстве.

— Я ждээ, — грозно произнёс Аслан.

Людка расплакалась, беспомощно и обречённо.

— Ну если бы хотя бы вот этой х*йни здесь не было, — всхлипывая, указала она на клыкообразный джойстик. — Нельзя ли это как-нибудь отсоединить.

— Ха-ха-ха-ха, — рассмеялся Аслан. — Нэт, никэк, нэлзэ. Ха-ха-ха-ха.

— Слушай, я ведь разорву там всё себе, — предприняла последнюю попытку Людка. — Всю кабину кровищей залью, а вам ведь ещё ехать.

— Кэк зальэш, тэк ы вытрыш, — силясь прекратить смех, сказал Аслан. — Сэдыс, б*э, пэка нэ убыл тэбэ, сука.

Деморализованная Людка присела на корточки и приблизила влагалище к рычагу, коснулась его и тут же отстранилась, будто обожглась. «Господи, помоги, господи, помоги», — примитивно молилась она про себя.

— Я ж скэзэл — убэю, — взревел Аслан. — Илы ты рэшэла, что бэссмэртна, сука.

Людка повторила заход — на этот раз ей хватило решимости зафиксировать прикосновение. Гладкая и тёплая рукоять прислонилась к её половым губам и остановилась, не проникая дальше.

Людке даже стало приятно от этого. «Может, он угомонится на этом? — подумала она. — Всякому долбое*изму есть предел». По своей невежественности, она не знала, что извращенцы, коим являлся Аслан, не в состоянии ограничивать себя какими-либо рамками, если им удалось поймать в свои сети безвольную, не оказывающую никакого сопротивления жертву. Из ямы в его бороде обильно повалили слюни, вспучиваясь белой пеной на чёрных волосах. Могло сложиться впечатление, что он проглотил кусок мыла. Налившиеся кровью глаза округлились и готовы были выскочить из орбит. Руки у него дрожали, а грузное тело ежесекундно дёргалось, точно его покалывали вилами как пристроившегося к чужому стогу быка.

— Втэкэй эго в сэбэ, втэкэй, — задыхаясь от возбуждения, прокричал он и принялся разъярённо дрочить.

В очередной раз мысленно обратившись к господу, Людка тазом стала надавливать на рычаг, вбирая внутрь себя круглую шайбу. На входе в влагалище возникла боль, пока что вполне терпимая.

— Втэкэй, втэкэй, — подгонял её Аслан, вибрируя рукой с такой скоростью, что зажатого в ней члена не было видно.

Людка продолжила — боязнь перед этим дикарем многократно превосходила страх получить физическое увечье. «Чпок» — услышала она. Чувство боли резко возросло и тут же прекратилось, сменившись на ощущение какого-то свербящего натяжения, ещё более дискомфортного, чем боль. Шайба проникла, двигаться рычагу дальше мешал зацепившийся за половую губу джойстик.

— Ну всё что ли, — с облегчением сказала Людка и посмотрела на Аслана, тотчас поняв, что это отнюдь не всё.

Он превратился в обезумевшее чудовище, не способное внимать ничему человеческому. К Людке пришло осознание того, что она на краю пропасти. Любая неправильная фраза, любой жест непокорности — и она будет в прямом смысле разорвана. Позже, наедине с собой вспоминая произошедшее, она с интонацией ребёнка, удивляющегося всему, произносила: «И как я осталась жива, и как я осталась жива». Осталась жива — по этому поводу у неё было огромное удивление, но не было абсолютно никакой радости. А тогда, тогда Аслан, что-то прорычав, кинулся на неё и буквально насадил на рычаг, который дошёл ей до самой матки, а джойстик распорол стенку её влагалища по всей длине, вскрыл, как консервный нож вскрывает банку с тушёнкой…

Голая Людка ещё долго валялась на обочине, в пропитанном грязью и своей кровью снегу. Никто из проезжавших шофёров не остановился, лишь какой-то один нехотя набрал номер скорой.

Ольга узнала о случившимся с Людкой на другой день. Проснувшись с утра, она раздумывала, чем заняться — поваляться у телевизора или убраться в доме. Неожиданно, без стука к ней вошла Людкина мать.

— У тебя какая группа крови? — исключив приветствия, спросила она.

Лицо её было заплаканным, но как и всегда строгим, голос тоже был твёрд.

— А вам зачем? — опешивши спросила Ольга.

— Какая? — глядя в упор повторила мать Людки.

— Четвёртая, резус отрицательный, — ответила Ольга, начиная робеть.

— Ох, — вырвалось у пожилой женщины.

Она на мгновение прикрыла глаза, а потом развернулась и вышла, ничего не сказав. Но почти тут же появилась вновь и прокричала, уже не сдерживая плач:

— Ну когда, когда вы угомонитесь, и тебя это ждёт, молю тебя, брось ты это, брось.

— Да что случилось-то? — спросила Ольга плачущим голосом, словно заразившись.

Но мать Людки уже выскочила, оставив её в жутком неведении.

«Что за хрень, надо пойти выяснить», — подумала Ольга и быстро оделась.

На обычно безлюдной улице стояли кучки народу, разделяемые каждая от другой несколькими десятками метров. К ним поочерёдно, с какой-то поспешной суетливостью, подъезжал УАЗ фермера, и после короткого разговора с кем-то, находившимся в нём, от кучек отделялись один-два человека и садились в машину. Подойдя к ближнему из людских соцветий, Ольга, смущаясь, спросила:

— А что произошло, куда они собираются ехать?

— А ты что, не знаешь? — ехидно задала ей встречный вопрос Галька, продавщица из магазина.

— Нет, — ответила Ольга, пропустив ехидство мимо ушей.

— Подруга твоя в больнице, — сказала Галька. — Требуется кровь для переливания, причём срочно. У тебя какая группа?

— А какую надо?

— Третью, положительную.

— Моя не подойдёт, — сказала Ольга.

— Почему это — зараза к заразе в самый раз, — хихикнула Галька.

И на это не отреагировала Ольга.

— А что с ней? — спросила она, взмокнув от волнения.

— Соблюдать технику безопасности надо, — продолжила язвить Галька. — Быть осторожней, беречь себя.

— Говорят, ножом её на дороге пырнули, — сказала стоявшая рядом старуха, очень нехорошо посмотрев при этом на Гальку.

Полная конкретика полученных Людкой травм пока ещё не была известна в деревне никому, включая её мать.

Надо тоже ехать — такой порыв возник у Ольги после услышанного. Всё-таки нарвалась на долбоё*а. Правильно говорят: сколько верёвочке ни виться, а пиз*ец неизбежен. И тут постепенно в её взволнованность начало вклиниваться любопытство.

«А всё же интересно, как это случилось, — подумала Ольга. — Вот бы разузнать детально, в самых мелких подробностях».

Она быстрым шагом подошла к УАЗику, стараясь успеть, чтобы тот не уехал от очередной группы людей. Приблизившись, она услышала на редкость спокойный голос Людкиной матери:

— Нет-нет, первая не подойдёт, большое спасибо, нужна только третья.

— Именно третья и никакой другой? — с напускным трагизмом переспрашивали люди.

— Да-да, только третья, — отвечала мать Людки.

Желание ехать у Ольги моментально угасло, сегодня у неё уже была одна встреча с этой строгой харизматичной женщиной. Доза радиации получена, пока хватит. Она почему-то думала, что агитацию на сдачу крови проводит некое абстрактное лицо. «А кого же я ожидала здесь увидеть? — рассмеялась в душе Ольга. — Санта-Клауса, мать Терезу или митрополита Гундяева? Очевидно же, что если бы не мать, если бы не её авторитет, то никто не сподобился бы во спасение Людки расстаться и с миллилитром своей драгоценной кровушки». Тут Ольга преувеличивала — желающие помочь несомненно бы нашлись. Другое дело — организация. Ну, кто бы взялся за неё, кроме матери.


* * *

Возвращаясь домой, Ольга не смотрела по сторонам, поэтому не могла видеть, что взгляды всех находившихся на улице людей были устремлены исключительно на неё. «Теперь на очереди ты, теперь на очереди ты, теперь на очереди ты», — повторяли эти десятки глаз.

Ольга же в этот момент думала о Людке, думала с любопытством и без всякого сочувствия. Ей рисовались картины: то Людка в больничной палате, обвитая паутинами прозрачных трубок с бегающими по ним жидкостями различных цветов, среди которых присутствовал даже чёрный. То она на столе у хирурга, и над ней склонился этот самый хирург, в брезентовом фартуке и с окровавленными садовыми ножницами в руках, а у дверей сгрудились приехавшие спасать жизнь Людки сельчане, и каждый держит до верху наполненный кровью стакан. В общем, представлялась всякая чушь. Дома она ещё долго ходила из угла в угол, не находя себе места. Любопытство, особенно женское, — чувство мощнейшее.

Головы в телевизоре вещали о якобы начавшемся экономическом росте, о неизбежно грядущем буржуазном благополучии, которое бежит в Россию так, что даже завихрения по сторонам, о великих победах над террористами, в том числе и международными, о возрождающих русские деревни фермерах, об этих бескорыстных энтузиастах, мужественных героях-одиночках, в одночасье решивших все продовольственные проблемы посредством разведения страусов. Всё это Ольге было неинтересно, она и вслушиваться не пыталась. Происходящее в той, сочиняемой кем-то псевдореальности её не интересовало, потому что не затрагивало и не могло затронуть. А Людка… Людка — она рядом и соединена с ней невидимым нервом. Поэтому все критические события, происходящие у Людки, вызывают у неё, у Ольги, душевные колебания, по силе не уступающие океанским штормам. Причём колебания положительные, обильно припорошённые пудрой злорадства.

За своим возбуждением Ольга не сразу заметила, что уже находится не одна. Шикарный букет роз, словно прилепившийся к дверному косяку, показался ей сначала чем-то само собой разумеющимся, обычным украшением интерьера, укоренившимся там много лет назад. Она сделала ещё рейс от стены к стене и лишь потом всполошилась.

«Стоп, что, откуда это здесь». Букет начал трепыхаться, будто им сметали с косяка пыль. Ольга тут же забыла о Людке, похолодев внутри. Из всех живущих на планете Земля с таким экстравагантным визитом к ней мог пожаловать лишь один человек. И она, ещё не видя его, уже знала — кто он. Когда из-за букета вылезла улыбающаяся рожа Вовы Дохлого, для Ольги это было отнюдь не сюрпризом.

— Не ждала? — улыбнувшись ещё шире, сказал Вова Дохлый и преподнёс Ольге цветы.

— Спасибо, — произнесла Ольга с выражением лица онкобольной, только что узнавшей о своём диагнозе.

— Чего это ты километры по комнате нарезаешь? — всё с той же улыбкой спросил Вова Дохлый. — Вес сбрасываешь? Подарить тебе беговую дорожку? Хотя тебе… — он внимательно оглядел её с ног до головы. — По-моему, тебе совсем незачем худеть. Ты как никто гармонична.

Розы пахли неприятно, их естественный аромат смешивался с запахом какого-то химического вещества, используемого, видимо, для продления сроков хранения растений. Они были белого цвета, но пропитаны тусклостью, какая бывает у несвежих простыней. Нервничая, Ольга уколола руку о шип и непроизвольно сморщилась.

— Больно? — спросил Вова Дохлый таким тоном, будто целью его подарка было доставить ей боль.

— Нет, ничего, — произнесла Ольга, оглядывая комнату и думая, куда бы определить этот букет.

— Красивые, правда? — сказал Вова Дохлый; он приблизился к Ольге и буквально окунул в цветы своё лицо. — А как пахнут, прелесть.

— Да, — согласилась Ольга, так как сказать что-либо другое было невежливо, да и опасно. Хотя при общении с Вовой Дохлым опасность в себе могла таить даже самая деликатная реплика.

В своей непредсказуемости он превосходил любого иллюзиониста. И Ольга знала это с момента их первой встречи. «Глаза, что ли, он бы себе повыкалывал, — злобно подумала она, в то время как Вова Дохлый наслаждался собственным подарком. — Намотал бы свои поганые зенки на эти поганые шипы, и пусть бы они так и оставались в этом поганом букете, светясь в его грязной белизне кровавыми сгустками. Вот от этого бы он стал действительно прекрасен».

— Надо их в воду поставить, — прокомментировал Вова Дохлый, вынырнув наконец-то из цветов.

Глаза его, к сожалению Ольги, находились на месте и жёстко смотрели ей в лицо.

— Конечно, конечно, — засуетилась Ольга. — Только вот вазы подходящей у меня, боюсь, нет, если только… если только в кастрюлю.

— В кастрюлю! — Вова Дохлый рассмеялся так, что сначала согнулся пополам, а затем присел и на корточки.

«Ты уж ляг на пол да возьмись за живот, — подумала Ольга. — Чего я сказала такого юмористического, угорает, бл*дь, того гляди — лопнет». Она очень не любила, когда над ней смеялись, и когда это делали люди сопоставимого с ней ранга, могла учинить им большой скандал. Сейчас же выказывать негодование было бы чем-то сродни самоубийству. Понимая это, Ольга, насупившись, молчала, подавляя в себе желание отхлестать Вову Дохлого его же букетом. Будь вместо него здесь какой-нибудь Муля или даже Гульдос, она со значительной долей вероятности так бы и поступила.

— В кастрюлю! — всё никак не мог унять смех Вова Дохлый. — Я за ними специально в Самару ездил, а она их — в кастрюлю. Ну и племя вы, бабы, ну и порода!

— В Самару за цветами — для меня? — не поверив, произнесла Ольга.

— Представь себе, — сказал Вова Дохлый, вроде бы прекратив смех, но тут же рассмеявшись вновь, словно вспомнив что-то забавное.

«Поперхнулся бы ты сейчас своим смехом да подох, — негодуя, подумала Ольга. — Вот было бы замечательно. Я бы тебя в огород вынесла, благо ты щуплый, да там снежком бы и прикопала. Хотя — нет, весной оттаешь, да какой там весной, тебя, падлу, наверняка дружки на улице ждут, и они меня саму скорей закопают».

— А ты знаешь, как е*ут баб в телефонной будке? — спросил Вова Дохлый, утирая слёзы смеха.

«Всё подъе*ушки», — подумала Ольа и сказала, подняв глаза к потолку:

— Откуда — я же деревенская, у нас здесь телефонных будок нет.

— Ты многое потеряла, — заметил Вова Дохлый, смеяться ему было уже нечем.

— Мы, крестьяне, народ обделённый, — вздохнула Ольга.

— Да положи ты, бл*дь, уже эти розы, — неожиданно заорал Вова Дохлый и буквально вырвал у неё букет, сделал с ним, будто запутывающий следы заяц, несколько хаотичных перемещений по комнате, а потом просто швырнул его в угол. — Все руки, бл*дь, исколол, — воскликнул он и поднёс ко рту пораненный палец.

«Началась истерия, — подумала Ольга. — Прорвало плотину, теперь держись». Она начала готовить себя к дальнейшему концерту. Но его не последовало.

— Извини, нервы, — сказал Вован, и в глазах его Ольга действительно заметила не то вину, не то смущение.

— Ничего, бывает, — сказала она.

Облизывая рану, Вова Дохлый сильно перепачкал губы кровью и стал похож на вампира. «Ему бы в фильмах ужасов сниматься, — подумала Ольга и улыбнулась. — Интересно, как он отнесётся к совету сходить на кастинг».

Вова Дохлый молчал, и Ольга почувствовала, что ему неудобно, что он стесняется перед ней или даже робеет. «Типичное поведение страшного мужика перед красивой бабой, — подумала она. — Чего же ты прёшься-то ко мне, что же ты не оставишь меня в покое, какие процессы происходят в твоём неадекватном мозгу!»

— Какая же ты красивая, наглядеться не могу, — вдруг произнёс Вова Дохлый тихо и нежно.

— Ольга так и обомлела. «Ни х*я себе — оборот». «Ты тоже ничего», хотела сказать она, но сочла, что это будет слишком явной ложью, и промолчала, ожидая продолжения.

— Знаешь, знаешь… — Вова Дохлый запнулся.

— Смелее, Владимир, — иронично подбодрила его Ольга, каждой клеткой ощущая, что теперь инициатива на её стороне.

Вова Дохлый сделал по направлению к ней несколько быстрых шагов.

«Наверно, обнять меня хочет», — подумала Ольга. Но он остановился в полуметре от неё и замер, будто упершись в стену.

«Подростки так себя не ведут, — подумала Ольга. — До чего же странное создание — и борзый, и робкий одновременно».

— С тех пор… с тех пор, как я тебя увидел, — залепетал Вова Дохлый.

«Ты думаешь только обо мне, — мысленно продлила его фразу Ольга. — Я слышала это много раз, правда, давно и от пареньков пошелковистей».

— Я думаю только о тебе, — эхом её мыслей прозвучал Вова Дохлый.

«Похоже, меня ждёт новая любовь», — подумала Ольга.

В ней заиграло женское тщеславие, и ей стало приятно. Эти первые мгновения она наслаждалась и пока ещё не анализировала возможные последствия этой, с позволения сказать, любви. Вова Дохлый то смотрел на неё с собачьей надеждой, то отводил взгляд. Нервный, дёргающийся, с окровавленным ртом, он был просто иллюстрацией для комикса.

«Втюрился, втюрился не на шутку», — между тем думала Ольга. Уже много лет её отношения с мужчинами носили исключительно товарно-денежный формат. А тут — интерес романтического плана, да ещё со стороны кого. «Башки у него, конечно же, нет, — рассуждала она, завершив купание в положительных эмоциях. — Башки нет, и это неоспоримый факт, но у него есть другое — деньги. И теперь, когда я беременна и не смогу выходить на трассу, а почему бы нет. Но как он воспримет мою беременность?.. Нормально воспримет, даже не заморачивайся, хотя… эта его непредсказуемость. Непредсказуемость, непредсказуемость… да, здесь есть над чем подумать. Даже не принимает в расчёт то, что я шлюха, нонсенс, б*я, тем более — для блатного. Ведь чувства ко мне могут недёшево ему стоить. Не ровен час — и под ним, как выражаются чиновники, зашатается кресло. Ты лучше подумай — чего тебе будут стоить его чувства. А что — у тебя выбор есть? Всё равно он не отстанет. Так что — хочешь—не хочешь, а раскрывай объятия. А всё же крепко я ему засела. Остаётся одно: пользоваться этим и самой пытаться рулить им». И Ольга улыбнулась, настолько располагающе, насколько могла.

— А что ты там рассказывал насчёт любви в телефонной будке? — кокетливо спросила она, чтобы снять с Вовы Дохлого напряжённость.

— Что? — не понял он.

Очевидно, признание в любви потребовало от него сильных эмоциональных затрат, и он был внутренне опустошён. «Всё как положено, тормозит, — подумала Ольга. — Какие же мужики в таких моментах одинаковые. Даже те, у которых вместо мозга что-то таинственное, ведут себя по шаблону».

— Ну, та твоя байка, о том, как заниматься любовью в телефонной будке, — произнесла она, по-прежнему улыбаясь.

— Мужик надевает бабе на голову кастрюлю, берётся за ручки и подтягивается, — без искорки юмора отчитался Вова Дохлый, будто студент на экзамене.

Ольга рассмеялась по максимуму, она готовила эту вспышку смеха заранее, независимо от того, что скажет Вова Дохлый.

— Вы такой остроумный, Владимир, — льстиво сказала она. — Придумать такое, надо же.

Услышанный прикол её действительно позабавил и прежде всего — в плане практической его реализации. «До х*я вы так наподтягиваетесь, невзъе*енные гимнасты», — подумала она, вспоминая прошедшие через неё мужские тела. Все, за редким исключением, дряблые, с торчащими горшком животами.

— Это не я придумал, — серьёзно произнёс Вова Дохлый, угодивший в канву какой-то механической честности. — Просто слышал, не помню — от кого.

«Да, бл*дь, тот ещё пентюх, — озадаченно подумала Ольга. — У него два абсолютно противоположных режима, ботан и отморозок, середины не существует. И как его такого настроить на нужный лад?» И, решив отбросить всю словесную хрень, Ольга начала раздеваться. «Интересно, как он себя поведёт», — забушевало в ей озорство.

— Что ты делаешь? — спросил Вова Дохлый. И в его голосе не присутствовало ни волнения, ни робости.

Предоставляю тебе возможность оценить меня полностью, — сказала Ольга, снимая с себя последнее. Она уже понимала, что взрывного эффекта её маневр не принёс.

— Я не этого хотел, — сказал Вова Дохлый. — То, что ты предлагаешь, я мог бы получить от тебя уже тысячу раз.

«Да, длительно пребывать в фазе лоха этот парень не может, недооценила я его», — подумала Ольга и почувствовала себя глупо.

— Оденься, — сказал Вова Дохлый. — Ещё успеется.

Ольга не стала одеваться, она села на диван, прямо на своё разбросанное бельё, и внимательно посмотрела на собеседника. В его глазах не было и намёка на вожделение, но было что-то другое, и она не могла разобрать — что.

«И с чего я решила, что сильнее его, — досадуя на себя, подумала Ольга. — Дура дурой, эх».

— Фигура у тебя замечательная, — бесстрастно сказал Вова Дохлый, будто оценивал вещь.

— Рада, что тебе нравится, — серьёзно, без всякого кокетства сказала Ольга, всё ещё удивляясь, как быстро с Вовы слетела застенчивость.

— Могла бы свободно устроить свою жизнь за счёт мужика, — продолжил Вован.

— Я и устраиваю за счёт мужиков, — усмехнулась Ольга.

Вова Дохлый нервно дёрнулся и начал шарить по карманам пальто, видимо, в поисках сигарет.

— Курево, бл*дь, в машине оставил, — раздражённо произ нёс он.

Ольга поняла, что своей фразой хлестнула его как бичом, хоть и ненамеренно.

— Знаешь, я никак не разберусь, чего ты от меня хочешь, — сказала она.

— Я и сам никак не разберусь, чего от тебя хочу, — разозлённо произнёс Вова Дохлый. И тут же мягко добавил, — извини, — судя по всему — за резкую интонацию.

— Ладно, не извиняйся, я привычна ко всякому обращению, — заметила Ольга, решив всё же одеться. Осознав, что нагота её сейчас неуместна и даже комична.

— Представляю, — сказал Вова Дохлый, и лицо его приняло болезненное выражение.

— Может, чаю поставить, — предложила Ольга. Она, ещё сама того не ведая, начала проникаться к Вове симпатией.

— Ни к чему, — сказал Вова. — Если и пью, то очень крепкий, такой заваривать — целая канитель.

— Потом не говори, что я не предлагала, — улыбнулась Ольга.

— Этого никак не скажешь, — улыбнулся Вова в ответ. Возникло молчание.

— Помнишь того парня, которого вы дагам на лесопилку отвезли? спросила Ольга, исключительно для того, чтобы хоть что-то сказать.

— Этого балбеса-то, как же, — сказал Вова. — Он ведь явился непосредственной причиной нашего с тобой знакомства. А что?

— Да так, жена у него в больнице, говорят — состояние тяжелое.

— Это та глазастая пампушка? — удивился Вова. — Чего с ней случилось-то, на вид там здоровья больше, чем английских портянок на складе барона Врангеля.

«Близко, однако, он принял далёкую ему новость, — подумала Ольга, поймав себя на том, что это ей не очень понравилось».

— Ножом порезали вроде бы, — продолжила она.

— Ничего себе у вас здесь страсти, — присвистнул Вова Дохлый. — А кто, что, как? Нашли уже, закрыли?

Чувствовалось, что его сильно интересует подобная тематика.

— Да её не здесь, — сказала Ольга.

— А где? — нарастало любопытство Вовы.

— На дороге, — сказала Ольга, жалея о том, что завела данный разговор.

Взбодрившийся было Вова моментально погрустнел и даже как-то сник. «Провёл логическую параллель между мной, ей и нашей с ней деятельностью, — догадалась Ольга. — Корежит его от каждого воспоминания о том, что я шлюха».

— И ты всё на дорогу выходишь? — спросил Вова колеблющимся голосом.

— Конечно, — произнесла Ольга, глядя на него нагло и откровенно. И тут же испугалась, вспомнив о непредсказуемости Вовы. Но он лишь сжал кулаки и сделал ими судорожное движение, будто вытряхивал невидимый половик. — Жить-то надо, — словно оправдываясь, произнесла Ольга.

— Жить-то надо, — скорчив рожу, передразнил ее Вова. — Убивал бы, б*я, за эти слова. Да ещё за — кушать-то хочется.

— Кушать-то хочется — мне тоже не нравится, — заметила Ольга.

— А жить-то надо — нравится, — с издёвкой произнёс Вова.

— Жить не нравится, но надо, — скаламбурила Ольга. Происходящий разговор ей тоже не нравился, и она размышляла над тем, как перевести его в какое-нибудь другое, более нейтральное русло. Вова облегчил задачу, сам сменив тему.

— Ты, значит, не навещала эту свою, кто она тебе — подруга, коллега, — будто бы раздумывая, спросил он.

— Я нет, — сказала Ольга. — Но из деревни сегодня многие поехали кровь для неё сдавать.

— А ты чего? — в голосе Вовы прослеживался явный упрёк.

— Моя не подходит, — ответила Ольга.

— Понятно, — сказал Вова. — Я помню, на малолетке бригадира заточкой пырнул, так вот ему тогда не нашли подходящей крови, три часа подёргался — и пиз*ец.

— Она, может, уже тоже отдёргалась, — цинично произнесла Ольга.

— А ты не отличаешься человеколюбием, — заметил Вова Дохлый, как-то нехорошо ухмыльнувшись.

— А ты большой человеколюб, — съязвила Ольга. — Наверняка нищим подаёшь.

— И нищим, и многим из тех, кто нуждается, — прищуриваясь, сказал Вова Дохлый.

— И в рабство черножопым людей сдаю, и котятам черепушки раскраиваю, — офигевая от собственной смелости, довершила Ольга.

— Я настоятельно рекомендую тебе замолчать, — проговорил Вова Дохлый. — Поверь мне, я видел много людей, которых погубили внезапно нахлынувшие на них героические порывы.

— Я следую твоим рекомендациям и молчу, — рассмеялась Ольга, подумав, что действительно слишком разболталась.

У дагов я того мужичка заберу, — положив руки на затылок, произнёс Вова Дохлый. Сейчас он не обращался к Ольге, а мыслил вслух. — Переборщили мы, конечно, с его наказанием, х*ли там. За его косяк хватило бы банальных пиз*юлей.

— Гуманное решение, — захлопала Ольга в ладоши. — Не сомневаюсь, что ты принял бы такое, даже если я бы тебе не поведала о беде с его женой.

— Прекращай, — угрожающе произнёс Вова Дохлый. — И вообще — я о тебе лучше думал.

— Жаль, что разочаровала тебя, — с усмешкой произнесла Ольга. — Но всё же хорошо, что наконец-то ты во мне разобрался. Теперь, надеюсь, ты бросишь приезжать сюда с целями, неизвестными даже тебе самому.

— Избавиться от меня хочешь, х*й угадала, — показывая фигу, произнёс Вован. — Я ведь как питбуль, если вцепился — от меня не отобьёшься, пока сам не решу отпустить.

— Хватка у тебя что надо, — иронично произнесла Ольга. — Из такой не вырваться, тем более — бедной девушке, — она наигранно вздохнула.

— А зачем вырываться? — сказал Вова Дохлый. — Моя заинтересованность открывает перед тобой широкие перспективы.

— Да? И какие же? — продолжила иронизировать Ольга. — Моей скудной фантазии недостаточно, чтобы их представить. Если тебе не трудно, будь добр, пожалуйста, обрисуй.

Вован замешкался, видимо, сам туманно представляя широкие перспективы, обещанные им Ольге.

— Я хочу встречаться с тобой, — произнёс он после долгих раздумий.

Ольга давно так не смеялась, наверно, со времён подростковых вечерних посиделок на лавочках. Раскрасневшаяся, с мокрым от слёз веселья лицом, она сказала:

— Так перспективы-то в чём? — и рассмеялась вновь, ещё громче и звонче.

Остановилась Ольга, только когда увидела перед своим лицом лезвие ножа, вибрирующее в трясущейся руке взбешенного Вовы.

— Шрам от уха до уха сделает твою мордашку ещё привлекательней, — абсолютно спокойно произнёс он, что никак не вязалось с его видом.

«Довыё*ывалась», — подумала Ольга. Но страха у неё почему-то не было, будто бы она знала и знала с точностью действия из таблицы умножения, что ничего страшного сегодня не произойдёт.

— Ты думаешь, я того стою? — грустно произнесла Ольга и погладила руку Вовы, ту, в которой был нож.

— Цену всегда назначаю я, — сказал Вова и сел рядом с ней на диван.

— Подари мне его, а то картошку нечем чистить, — пошутила Ольга.

Вова сложил нож и молча протянул его ей.

— Спасибо, — сказала Ольга.

— В хозяйстве приросло, перспективы начали разворачиваться. Дальше будет больше, — серьёзно, не реагируя на шутливый тон, сказал Вова.

— Не сомневаюсь, — добавила Ольга и как бы невзначай прикоснулась к нему плечом. Инстинктивно она стремилась перевести ситуацию в привычную ей плоскость.

— Так и норовишь меня совратить, — усмехнулся Вова Дохлый.

— Не совратить, а развить отношения, — сказала Ольга.

— Понимаешь, — Вова посмотрел ей прямо в глаза. — Всё, что между нами будет, должно только между нами и оставаться.

— Какая интрига, — рассмеялась Ольга. — Надеюсь, ты не предложишь мне шпионить в пользу США?

— Нет, — сказал Вова. — Здесь всё куда серьёзней. И брось наконец прикалываться.

— А я не прикалываюсь, — заметила Ольга. — Что может быть серьёзней измены родине?

— Измена мне, моя радость, — сказал Вова Дохлый. — Родине с тебя ни дать ни взять, как, впрочем, и тебе с неё. Родина и ты следуете параллельными курсами.

— Ты умеешь доходчиво объяснить, — усмехнулась Ольга. — Но всё же хватит о Родине.

— Сама же начала, — сказал Вова.

— Я же в шутку.

— Да ты всё превращаешь в шутку, — вскочил с дивана Вова Дохлый. — С тобой вообще нельзя нормально поговорить.

— Отчего же нельзя, я вся во внимании.

— Ну вот — опять ты! — заорал Вова. — Я перед тобой открыться пытаюсь, а ты!

— Так открывайся.

— Я же сказал: всё должно оставаться сугубо между нами.

— Ты повторяешься, — сказала Ольга. — Переходи уже к тому, что именно должно оставаться между нами. И не беспокойся, мне, в отличие от большинства баб, не свойственно сплетничать.

— Что-то я не уверен в твоей твердокаменности, — возразил Вова.

— Может, хватит переливать из пустого в порожнее, — устало сказала Ольга.

Вова прошёлся по комнате, снова поискал в карманах несуществующие сигареты, а потом резко обернулся к Ольге и застыл. Он походил на солдата, готового кинуться на амбразуру.

— Давай, отчебучивай, — подумала Ольга. — Я готова.

— Всё равно и тебя, и себя убивать, если проболтаешься, — задумчиво произнёс Вова Дохлый.

«Лучше ограничиться тобой, — быстро подумала Ольга, сгорая от любопытства. — Но всё же — давай, продолжай».

— Мне нравится, когда меня унижают, — сказал, как застрелился, Вова Дохлый.

Ольга по своей натуре была не особо впечатлительной, но тут! Смотрящий за районом извращенец, да ещё какой, последователь Леопольдушки Захер-Мазоха. Он, чьё имя одинаково наводит ужас и на коммерсантов, и на маргиналов. Он, кто безнаказанно может унизить любого, сам млеет от унижений. Ольга и не пыталась скрыть удивления, она смотрела на Вову во все глаза, не говоря ничего.

— Дать тебе шнурок от ботинка? — насмешливо произнёс Вова.

— А зачем?

— Подвязать отвисшую челюсть.

— Думаешь, удивил меня, — запоздало приняла позу равнодушия Ольга.

— А то нет, глазёнки-то вон как заблестели, будто героина хапнула на ноздрю по килограмму, — сказал Вова Дохлый. — Взбодрило тебя моё откровение, развеселило.

— Ты ошибаешься, — ответила Ольга, с огромным трудом сдерживая смех. — В твоих эротических предпочтениях нет ничего предосудительного.

Она наклонилась и якобы стала поправлять складку на чулке, чтобы скрыть улыбку.

— Для тебя — может, и нет, — вздохнул Вова. — А вот если об этом узнают люди из моего круга, мне придётся самопроизвольно прерывать собственную жизнь. Предварительно оборвав твою, — добавил он через паузу.

— От меня утечки не будет, отвечаю, — сказала Ольга с серьёзнейшим выражением.

— Всё тебе хихоньки, — добродушно отметил Вова.

Признание выпустило из него пар, и он сделался каким-то миролюбивым, даже обаятельным.

— Надо мной навис колпак смерти, — сделала напуганное лицо Ольга. — Какие уж тут хихоньки.

— Рад, что поняла, — сказал Вова.

— Пока, конечно же, не совсем, но некоторый прогресс наблюдается.

Скоро въедешь окончательно и осознаешь, что жизнь, как ты изящно выразилась, под колпаком смерти, кардинально отличается от жизни вне его.

— Я должна буду играть госпожу? — спросила Ольга.

— Тебе уже приходилось это делать?

— Да, — соврала она.

— Интересно, где, — недоверчиво произнёс Вова. — Слабо верится, что в здешней округе изобилие мне подобных.

— Я не контактирую с местными мужчинами, а потому не имею информации об их вкусах, — сказала Ольга. — Но на трассе дальнобойщики — через одного иностранцы, а среди них каких только извращенцев не встречается.

— Значит, я извращенец, — сказал Вова Дохлый.

— Я не о тебе вела речь, — спохватилась Ольга.

— Расслабься, точнее формулировки не подобрать.

— Почему? — Ольга призадумалась. — Например, затейник было бы корректно и не вульгарно.

— Ты зае*ала, — рассмеялся Вова Дохлый. — Веешь остроумием как ангидридом ханка.

— А как ты раньше реализовывал эти свои желания? — спросила Ольга.

— Была у меня одна знакомая в городе, — сказал Вова.

— Была, — картинно схватилась за сердце Ольга. — Она проболталась, и ты её убил.

— Тогда бы я перед тобой не стоял, — рассмеялся Вова. — Всё гораздо прозаичней — алкогольное отравление. Захлебнулась во сне собственной блевотиной.

— Так это не отравление, — сказала Ольга.

— Не суть важно, — махнул рукой Вова Дохлый. — Короче, не стало её.

— И в качестве замещения ты остановил выбор на мне, — произнесла Ольга, смешав в голосе и вопрос, и утверждение.

— Именно так, — сказал Вова.

— Я-то думала — ты в меня влюбился, — разочарованно произнесла Ольга.

— Я и влюбился, — заметил Вова. — Но не делай вид, что тебе это важно.

— А ты считаешь — неважно? — спросила Ольга.

— Конечно, нет, — усмехнулся Вова.

— Значит, ты вообразил, что мне в любви признаются примерно по пять раз на дню, в соответствии с числом обслуживаемых клиентов? Один клиент — одно признание.

— Ты обслуживаешь за день пятерых? — умудрился смешать удивление с возмущением Вова.

— Я сказала — примерно.

— Что, бывало и больше?

— Бывало и больше, но, если тебя это утешит, — меньше тоже бывало.

— Начиная с этой секунды, их совсем не будет, — категорично заявил Вова Дохлый.

— А жить мне на что? — спросила Ольга. Вова молча ткнул в себя пальцем.— Что это означает?

— Это означает, радость моя, что материальные затруднения остались для тебя в прошлом. И кончай уже строить из себя дуру.

— Всё же я не понимаю, как будут выглядеть наши с тобой отношения, — сказала Ольга.

— Я приезжаю к тебе, когда захочу, ну и даю денег на жизнь, что здесь непонятного.

— Просто приезжаешь и даёшь мне денег на жизнь?

— Сказал же, брось косить под дуру, — начал злиться Вова.

— Пожалуйста, не нервничай, — смиренно произнесла Ольга. — Но у меня есть ещё вопросы, например — сколько денег ожидать моим дырявым кармашкам.

— Не беспокойся, — о моей щедрости ходят легенды.

— Что-то я ни одной не слышала.

— Тебе и не нужно, ты всё ощутишь на себе. Только сама не вздумай слагать.

— Что ты, я же помню, чем мне это грозит.

— Конечно, тебе плевать, но всё же напомню, что мне это грозит тем же, — сказал Вова. — Запомни, для всех я просто твой постоянный ё*ырь, и никаких постельных подробностей. Запомни — никаких!

— Угу, — кивнула Ольга. — Просто ё*ырь. Я всё поняла — просто ё*ырь. Сухо и лаконично.

— Ох, зря я с тобой связался, — сказал Вова.

— Уж не хочешь ли ты сдать назад? — с усмешкой произнесла Ольга.

— Моли господа, чтобы я не сдал назад, — со вздохом заметил Вова.

И именно после этих слов Ольга осознала, насколько теперь всё серьёзно. Что Вова может прихлопнуть её в любой миг, во избежание вероятности огласки. «Как только схлынут с него чувства, тогда и завершится моя жизнь, — подумала она. — Сплетничать я всё равно никогда не стану. Я до многого опустилась, но опуститься до сплетен — для меня перебор. Я всё же не Людка. Но не знает этого мой новоявленный кавалер, а потому — когда я ему надоем, а я рано или поздно ему надоем, он меня угандошит».

— С похоронами-то всё нормально прошло? — спросил Вова. — Денег хватило?

— Хватило, — кивнула Ольга.

— Ну ладно, пока, — неожиданно сказал Вова. — Что цветы раскидал — прости.

— Ты уходишь? — удивилась Ольга.

— Да, мне пора, надо того олуха у дагов забрать.

— Прямо сейчас?

— А когда же? У него жена на одре, если ты, конечно, не преувеличиваешь.

— Не преувеличиваю, а как же… — Ольга запнулась на полуслове.

— Что как же? — спросил Вова.

— Мне показалось, ты собираешься остаться, — сказала Ольга, почему-то чувствуя сожаление.

— Что, не терпится нассать мне в рот? — как-то обыденно произнёс Вова.

Ольга опешила и опешила так, что не нашлась сделать ничего менее глупого, чем произнести:

— Хам.

— Почему же хам? Тебе придётся производить это действие регулярно, — сказал Вова и ушел, оставив Ольгу в недоумении.

Она даже подумала, что он пошутил и вот-вот вернётся. В сумбуре мыслей попробовала что-то разглядеть в окно, но ничего не увидела, кроме ледяных кружев, разлившихся по стеклу. Потом выскочила на улицу, но холодный ветер тут же загнал её обратно, попутно несколько образумив.

— Что я делаю? — задала она себе вопрос. — Что я, бл*дь, делаю. Дурак наговорил тебе дури, и ты прыгаешь как дура.

Ночь она не спала, а ближе к утру призналась себе, что Вова её заинтересовал и отнюдь не деньгами. Ольга ожидала его весь следующий день, но он не приехал. «Наверно, занят, — подумала она. — Ну, завтра точно приедет». Наступило завтра, Вовы не было. Зато по пути в магазин ей попался Борька, осунувшийся и совсем не похожий на себя прежнего.

— Спасибо тебе, — отводя взгляд, сказал Борька.

— За что? — спросила у него Ольга.

— Не знаю, он велел тебя поблагодарить.

— Кто он? — Ольга прекрасно знала ответ.

Борька пошёл дальше, не считая нужным что-то ещё говорить.

— Где он, когда ты его видел? — крикнула ему в спину Ольга. Борька будто не слышал.

«Ко мне не заехал, сука, — с негодованием подумала она. — Бореньку привёз, а ко мне не заехал. Да что со мной, бл*дь, такое, ни о чём кроме него думать не могу. И проник же, сука, через такую-то мозоль. Мне на любого красавца плевать, а тут — мужчинка самый никудышный из всех никудышных, а я?..» За этими мыслями Ольга забыла про магазин и вернулась домой без хлеба.

Уходили, исчезая навсегда во времени, дни, у Ольги наметился живот, Вова Дохлый как в воду канул. Ольге стало казаться, что он ей приснился, что не существует и не существовало никогда этого человека. Но мысли её так вокруг него и кружились, как мошки вокруг ночного фонаря. Даже беременность и предстоящие роды отступили далеко на задворки сознания. Она регулярно наведывалась на осмотры к Михал Михалычу, который её состоянием оставался доволен, не обнаруживая никаких отклонений в течении процесса.

— Очень хорошо, девушка, всё идёт замечательно, — говорил он каждый раз, когда заглядывал в её влагалище. А потом подолгу надиктовывал Валентине Петровне бесполезные рекомендации, та их старательно записывала на блокнотных листах и с улыбкой протягивала Ольге.

Людку выписали сильно недолеченной, и она вместе с дочкой жила у матери, усмирившей наконец гордыню относительно её морального облика. Беда вынудила, дочь есть дочь. Борька, как ни странно, не пил, бродил по деревне мрачный и какой-то задумчивый, даже на приветствия отвечал не всегда.

— Здорово, Борис, куда собрался? — а он пройдёт без всякой реакции, будто не видит обращающегося к нему человека.

Что там с ним такое дагестанцы сделали, уж не это ли самое… чесали языками люди. И о Борьке стали распространяться сплетни нехорошего содержания. Так что вздумай он запить, деревенские алкаши, возможно, за один стол с собой его бы не посадили.

Приближался Новый год, и деревня готовилась его встретить. Внешне Ольгино не изменилось, разве что на окнах школы появились бумажные снежинки. Но в недрах села, под заснеженными крышами домов жизнь серьёзно реформировала свой привычный характер.

В семьях, где были дети, наряжали ёлки, извлекая старые игрушки из комодов и сундуков, а на сданное за бесценок оптовикам мясо с подворий, не скупясь, покупали сладости. Другие тоже проявляли повышенную активность на ниве продуктового шопинга. За предновогоднюю неделю Галька получала почти двухмесячную выручку, чем хвасталась направо и налево. С людей слетела присущая им невзрачная сдержанность, и при встрече они первым делом искажали улыбками лица, словно научившись этому у американцев. Праздничный шар надувался, чтобы в одночасье лопнуть и упасть на снег скукожившимся рваным клочком. Ожидание праздника — куда более длительный и приятный процесс, чем непосредственно сам праздник.

Немногих не затрагивала эйфория этого взбалмошного отрезка времени. Пожалуй, лишь некоторые старики, охладевшие к таким вещам в силу возраста, не погружали себя в пучину радостной суеты. Но не только: в категории апатичных, желающих тихо дожить своё людьми оказалась и Ольга. Преимущественно она не любила праздники, а свои дни рождения так просто ненавидела, исключением являлся лишь Новый год. Его Ольга ждала с нетерпением и уподоблялась всем остальным, подчинялась загадочной магии числового излома, преображения тридцать первого декабря в первое января.

Однако в этот раз чары надвигающегося события оставляли её полностью равнодушной. Причиной тому были одиночество и тотальная погруженность в собственные мысли. Раньше предновогодние периоды она проводила бок о бок с Людкой. Вместе готовились, вместе планировали и рассуждали, получая удовольствие от наигранно-приятных разговоров. И хотя всё всегда завершалось одной и той же известной заранее кульминацией, а именно — битьём тарелок и лиц в новогоднюю ночь, восторг предшествия с лихвой окупал финальные кляксы.

Теперь же Людка лежала больная в доме своей матери, а её глупая дочка вырывала иглы с установленной в середине избы ёлки и норовила воткнуть их ей в глаза. В отсутствии подруги составить Ольге компанию оказалось некому. Да и не нуждалась она ни в чьей компании, как никто в деревне не нуждался в её компании. Ольга оказалась словно вне социума, превратилась в безразличное всем и безразличное ко всем существо. Но её без различие касалось лишь жителей деревни, в более развёрнутой географии имелся глубоко засевший ей в душу человек. Топтал он где-то землю своими кривыми ногами, поганил воздух смрадом своих сгнивших зубов. К нему относилось не менее девяноста процентов мыслей Ольги, остальные — с натяжкой десять — были о ребёнке и то лишь в контексте — постольку-поскольку.

«И что я думаю об этом проклятом Вове, об этом изогнутом как запятая уродце», — негодовала на себя Ольга. И продолжала думать о нём, думать и думать, словно впервые влюбившаяся девочка-подросток.

Утро тридцать первого декабря она также начала с мыслей о нём. Проснувшись рано, Ольга лежала с открытыми глазами, глядя на нехотя рассеивающуюся темноту. За окнами вьюга свистела и повизгивала как-то по-поросячьи, взметаемый ею жёсткий снег с хрустом врезался в замёрзшие стёкла, на эти звуки накладывался хоровой лай собак, видимо, разодравшихся где-то по близости. «У четвероногих уже начались бои, — подумала Ольга. — Ночью люди встанут на четыре точки и начнут свои бои.

А интересно — что сейчас делает Вова? Спит, наверно, что же ему ещё делать, будет дрыхнуть, б*я, до обеда. А как, интересно, он собирается встречать Новый год? Да с дружками в кабаке, как же ещё. Предастся обжиранию и водке, в этом отношении не оригинален никто.

Но что всё-таки это было с его стороны? Наговорил мне всякого и пропал. Ну видно же, видно, что я ему не до фени. Тогда — почему не едет, неужели забыл? А может, стыдится своих откровений, сначала наболтал, а потом подумал и теперь рвёт на себе волосы. А может, уже и ликвидацию мою затевает, в избежание риска огласки».

Тут Ольга улыбнулась и вылезла из-под одеяла. Последний свой домысел она восприняла не иначе как шутку, хотя чётко понимала, что, разъясняя ей положение вещей, Вова был от шуток далёк.

«Новый год, б*я, а у меня в доме ни одной еловой ветки, даже запаха праздника нет! А, х*й на всё! Что новый год, что старый… Однако — надо умыться».

Вместо умывания включила телевизор, на экране пели и ду рачились высокооплачиваемые скоморохи, а зрители так усердствовали в аплодисментах, что едва не обсирались. «Из года в год повторение пройденного, — подумала Ольга. — И как им всё это не настае*ёт. Я вот предпочла веселью монашеский аскетизм, какое-никакое — а всё же разнообразие».

Здесь она начала себя поправлять и поправила так, что в результате расплакалась. «Не ты предпочла, а тебя никто не предпочёл, — открыла себе глаза Ольга. — Никто тебя в событие не затянул, не нашлось человека. Нездорова Людка — и всё, тебе не то что забыться в праздничном угаре не с кем, тебе и поговорить не с кем. Сидишь, смотришь сквозь слёзы на идиотов… А всё же чудно они расплываются, прямо как в комнате смеха, б*я. Надо чаще плакать перед телевизором, да и вообще — чаще. Оказывается, через призму слёз мир выглядит таким смешным». Но Ольга не обладала способностью длительно раскисать, поэтому весь джентельменский набор воняющих нафталином шедевров советской киноиндустрии она просмотрела с абсолютно сухим, но скучающим лицом. С улицы уже начала просачиваться темнота раннего зимнего вечера, а Ольга всё ещё не только не умылась, нужды-то не справила. Всё сидела, по-восточному подобрав под себя ноги, и пялилась в беснующийся образами квадрат.

В соседних домах накрывались столы, радостно прыгали вокруг наряженных ёлок осчастливленные подарками дети, собирались гости, раскрасневшиеся, клубящие с холода паром, прихорашивались женщины, выкраивая промежутки в кухонных хлопотах. Ольга же была от всего этого отделена — и не только стенами своего жилища, другие невидимые стены, самопроизвольно выстроившиеся из социально-морально-нравственных материалов, монолитно стояли между ней и деревней. В горе деревня ей помогла, но в веселье — тут уж нет, извини, не соответствуешь.

Часов около семи она всё же умылась и заодно решила накраситься — женские инстинкты взяли своё. «Что ни говори, а я реально красивая, — с усмешкой думала Ольга, накладывая себе на лицо макияж. — Красивей любой из тех трепиз*елок, что в телевизоре. И где они, а где я. Вот так, помаду цвета спелой вишни и румяна, обязательно румяна, ярче, вульгарней, как и положено шлюхе, ведь я же шлюха. И оденусь празднично… зачем? а ни зачем, просто».

На улице раздалось несколько хлопков — отроки разминались взрывами петард, прежде чем прейти к горячительному. «Движение пошло, — одеваясь подумала Ольга. — Желаю вам хорошо погулять, счастливые люди. Постарайтесь не отравиться, будьте умеренней и считайте рюмки. Да, ещё — спрячьте заранее ломы, вилы, топоры; доктора и менты — тоже люди, и не по-людски как-то обременять их в новогоднюю ночь работой. Хотя… тогда надо пр ятать и ножи, и вилки, и много всякого прочего! Да, что-то меня понесло. Не прячьте ничего, пускай работают, служба есть служба, как говорится — кто на что учился. Я вот ни на что не училась и теперь чмызгаю писюльки и в новый год меня никто не беспокоит, не нарушает идиллии праздника».

Неизвестно, во что бы перетёк её мыслительный хаос, не будь он оборван нежданным появлением Вовы Дохлого. Ольга не услыхала ни его шагов, ни звуков открывающейся двери: он вошёл бесшумно, со свойственной представителям его мира сноровкой в таких вещах.

— С Новым… с Новым годом, — запнувшись, произнёс Вова Дохлый и стал смущённо прокашливаться.

Ольга не видела его, потому что как раз надевала через голову белую водолазку, да ещё и стояла спиной. «Дожила, б*я, — подумала она. — Уже мерещиться стал ё*аный серповидный. Галлюцинации начались, и из-за кого, из-за кого!

— А у тебя, смотрю, целлюлита совсем нет, — между тем сказал Вова Дохлый, приведя в порядок свой тембр. — Или освещение здесь такое, обычно даже у пэтэушниц — хоть немного, но есть.

Столь скрупулёзную оценку эстетических качеств Ольгиного тела он мог проводить, потому что стояла она к нему спиной и на ней не было ничего кроме водолазки, находящейся в стадии облачения. «Приехал, приехал, приехал», — запело в голове у Ольги. Она обернулась и с открытым ртом уставилась на Вову. Он улыбался, держа в одной руке норковую фуражку, а в другой — чёрный полиэтиленовый пакет.

— Привет, — выдохнула Ольга и глупо заулыбалась, не замечая за собой этого, — песнь в её голове продолжалась.

— Гляжу, ты меня заждалась, — будучи отличным психологом сказал Вова.

Ольга, не изменив выражения лица, промолчала.

— Так-так, — усмехаясь, продолжил гость. — Похоже, ты первая женщина, которая искренне мной заинтересовалась. Одевайся уже, чего ты стоишь по пояс голая.

— Я люблю тебя, — сказала Ольга, причём, произошло это не по импульсу разума, а по приказанию какой-то неведомой силы, будто некто затаившийся внутри вытолкнул из её души эти слова.

— Любишь меня… — задумчиво повторил Вова. Ольге показалось, что в его глазах блеснули слёзы, она постепенно обретала рассудок.

— Ты такой чувствительный, — сказала она и стала надевать на себя гамаши.

— Что-что? — произнёс Вова, словно не расслышал.

— Рада тебя видеть — говорю, — сказала Ольга, недовольная собой, что не удержалась и вот так, в лобовую, призналась в любви.

Вова положил пакет и фуражку на стол, а затем подошёл к ней.

— Какая же ты красивая, — тихо прошептал он и провёл ладонью по её щеке и губам.

— Приятно слышать, — ответила Ольга. — В прошлый раз ты говорил мне то же самое.

— Ты помнишь… — задумался Вова.

— Чего ж не помнить, — сказала Ольга. — Мне пока ещё не сто лет.

— Я каждый день о тебе вспоминал, — проговорил Вова.

«Я о тебе тоже, но х*й я так скажу», — подумала Ольга.

— А почему тогда не приезжал? — спросила она.

— Обстоятельства, — ответил Вова и неожиданно поцеловал её. — Пососи мне язык, — горячо произнёс он, разомкнув своим ртом ей губы.

«Началось», — подумала Ольга и с жадностью облобызала скользкий клочок его оральной плоти.

— Ну вот и всё, — сказал Вова, вдруг отстранившись от неё.

— Что всё? — задыхаясь, спросила Ольга. — Не так что?

— Всё так, — сказал Вова. — Просто сейчас мы с тобой преодолели точку возврата, теперь назад пути нет, сзади смерть… впереди-то она сама собой, по определению.

«Чего он несёт», — подумала Ольга и, приблизившись, стала целовать его шею, потихоньку спускаясь ниже.

— Глупенькая, — нежно произнёс Вова, зарываясь лицом в её волосы. — Даже не пытаешься вникнуть, да так оно и проще, проще.

Ольга встала на колени.

— Погоди, — сказал Вова. — Всё будет не так, как ты себе это представляешь.

— Ах, да, у тебя же свои предпочтения, — не без иронии заметила Ольга и поднялась.

— Прошу тебя, обойдёмся сегодня без подъё*ок, — спокойно, но с неприятной нотой произнёс Вова. — Давай встретим Новый год по-человечески.

— А я разве против? — сказала Ольга. — Только не готовилась я, ничего не покупала.

— В гости к кому-то собиралась? — спросил Вова.

— К кому… — грустно улыбнулась Ольга.

— Что — совсем не к кому? — удивился Вова. Ольга молча покачала головой.

— Значит, у тебя вообще никого.

— Как видишь.

— Так это же кошмар, в праздник — вот так, одной.

— Да я бы не сказала, что прямо уж кошмар, но...

— Есть в этом что-то неправильное, даже противоестественное, — заключил Вова.

На противоестественное Ольга обиделась и хотела сказать: «Кто бы пиз*ел», — но скорректировала фразу.

— Сам же предлагал оставить подъё*ки, — строго произнесла она.

— Не получается у нас с тобой без заноз, — сказал Вова. — Да и не получится, как бы мы ни старались.

«Ты прав, мой чахнущий любимый, — мысленно согласилась Ольга. — Наша любовь — не полированная дощечка, натерпимся мы от неё, прежде чем погубим друг друга».

В кармане у Вовы зазвонил сотовый, он достал его, сморщившись, посмотрел на дисплей и, включив зачем-то громкую связь, недовольно произнёс:

— Езжайте, я остаюсь, — и тотчас отключился.

— Друзья? — спросила Ольга.

— Они, — сказал Вова. — Все мозги вые*ли — куда, зачем, почему… теперь, б*я, скалиться будут из-за того, что с ними праздник не стал встречать.

— Отношения со мной пойдут тебе в ущерб, — заметила Ольга. — Можешь и товарищей потерять.

— Не могу потерять, а железно потеряю, — с задумчивой печалью произнёс Вова, глядя ей прямо в глаза.

— Ты уверен, что я того стою? — задала вопрос Ольга.

— Выбор сделан, — сказал Вова и взял её за грудь.

«Хотя бы руки под водо лазку запустил, — подумала Ольга. — Чего их мять через тряпку!» Тут ей вспомнился один шофёр, который на её предложение сделать минет в презервативе грубо рявкнул: «Ты х*й собираешься сосать или гондон?» «Наживую — так наживую, пожалуйста», — сказала она тогда.

Вова же, видимо, не являлся любителем безбарьерного телесного общения.

Эластичные, пружинят, — констатировал он. — У большинства почему-то мягкие, как тесто.

И по интонации его было не понятно — где достоинство, а где недостаток.

— Тебе-то какие нравятся? — попыталась развеять туман Ольга.

— Мне нравишься ты, — с честным видом сказал Вова.

— Отрадно слышать, — произнесла Ольга. — Но всё же твой ответ из разряда — в огороде бузина, а в Киеве дядька, груди-то тебе какие предпочтительней?

— Я шампанского привёз, конфет, — показал на чёрный пакет Вова. Любопытство Ольги он цинично проигнорировал.

— Ну, что ж, надо доставать бокалы, — улыбаясь, сказала Ольга.

— Давно пора, — сказал Вова и вытащил из пакета бутылку шампанского и коробку конфет.

— Открывай, я сейчас, — сказала Ольга и удалилась на кухню.

Там, порывшись в шкафу, отыскала два запылившихся фужера и, быстро ополоснув их водой, вернулась. Бутылка стояла на столе в девственном состоянии, Вова сидел в кресле и курил, пуская колечки.

— Ты ещё не открыл? — спросила Ольга.

— Как же я могу без тебя, — поднимаясь, сказал Вова. — Этот акт следует совершать вместе.

— Ты, оказывается, король двусмысленных метафор, — рассмеялась Ольга.

— Хотел бы я быть королём, — произнёс Вова так, будто перенёсся куда-то далеко.

— Значит, не король, — весело продолжила Ольга. — А тогда кто принц?

— Князёк — в лучшем случае, — задумчиво сказал Вова. — Но блеск короны мне пока светит. В общем, давай уже праздновать.

Он содрал фольгу с пробки и стал разгибать проволоку.

— Раз, два, три...

— Меня только не окати, — смеясь, воскликнула Ольга.

«Как же мне хорошо, как хорошо, я всё, всё сделаю для него, — думала она, поддавшись какому-то болезненному восторгу. — Сделаю всё, что бы он ни попросил».

Хлопок — и белая искрящаяся пена взлетела, влепившись в потолок, и оттуда янтарной изморосью осыпалась на смеющихся влюблённых.

— Подставляй скорей бокалы, пока оно всё не убежало, — радостно кричал Вова.

— Да ты на меня больше льёшь, — с ликующим упрёком кричала Ольга.

Ни он, ни она не осознавали, что так счастливы не были никогда. Осушив бокалы, они, не сговариваясь, разбили их об пол и тут же слились в липком винном поцелуе.

— Ты сделаешь всё, что я попрошу? — нехотя отняв губы, прошептал Вова.

— Да-да, — потянулась к нему Ольга.

Ей хотелось целоваться ещё, ещё и ещё. Вся её вселенная сфокусировалась сейчас на этом прильнувшем к ней человеке.

— Обещай, что не будешь смеяться и примешь всё как есть, — сказал Вова.

— Ну я же тебе уже обещала, — капризно ответила Ольга и снова предприняла попытку поцелуя.

Но Вова отстранился и, взяв её за плечи, строго сказал:

— Тогда ты мне обещала, что не будешь болтать, теперь же обещай, что не будешь смеяться.

— Да не буду, не буду, — торопливо сказала Ольга. — Ну что ты стал таким нудным.

— Я хочу, чтобы ты поняла, как это для меня важно, — сказал Вова.

— Чтобы я поняла, достаточно сказать один раз, — кокетливо произнесла Ольга. — Я не умалишённая, и в меня не надо вдалбливать информацию молотком.

— Значит, ты из тех, кто схватывает все на лету, — улыбнулся Вова.

— Что ж, тем лучше.

— Ну я, конечно, не принадлежу к академической среде, — смеясь, взяла его за руки Ольга.

— Ударь меня, — неожиданно приказал Вова.

— Что? Зачем? — растерялась Ольга.

— Мы с тобой это уже обсуждали, — строго сказал Вова. — А ты только что меня уверяла, что в тебя не надо вдалбливать информацию молотком. Кстати, эффектно высказалась. Не забывай, за тобой обещания, а слово мне — всё равно что подпись кровью.

— Я всё помню, — сказала Ольга, с вызовом посмотрев ему в лицо. Неизвестный инстинкт подсказывал ей, чего он от неё ждёт.

«Хочешь госпожу, любимый, будет тебе госпожа, — думала она. — Да ещё какая! Желаешь необычных удовольствий, значит, получишь их, любовь моя. Правда, нет у меня подобного опыта, но ничего, приобрету его в процессе, как говорят спортсмены — войду в форму по ходу соревнований. Ты, любимый, будешь пищать у меня как попавшаяся в капкан крыса, лишь бы вытерпели твои чресла. Любовь любовью, а конституция у тебя довольно ветхая, и здесь следует быть объективной».

— Тебе это действительно так сильно необходимо? — спросила она и высвободила из его рук свои.

Вова положительно кивнул, хотел что-то сказать в сопровождение жесту... Ольга с короткого замаха отправила ему пощёчину, вложив максимум силы в удар. Голова Вовы сделала едва ли не полный оборот вокруг своей оси, его повело в сторону, и если бы Ольга не подхватила его, он бы наверняка упал.

— Прости, прости, прости, — испуганно говорила она, едва не плача. Вся её теоретическая бравада улетучилась, и следа после себя не оставив.

— Продолжай, — сказал Вова каким-то томным, незнакомым ей голосом.

Ольга поняла, что если не продолжит, то испортит всё.

— На колени, пёс, — скомандовала она, предварительно отвесив пощёчину — несильную, символическую по сравнению с первой.

Вова с подобострастным послушанием опустился и тут же стал облизывать ступни её ног. Выглядело это смешно, даже более чем смешно, но Ольга помнила о своём обещании. Она чувствовала рот Вовы через намокшую от его слюны ткань гамаш, видела его спину — горбатую, похожую на холм в миниатюре, слышала его страстное дыхание.

«Сошлись две надломленных судьбинушки, — думала Ольга. — Вот уж где действительно два сапога пара. Без сомнения, некто с небес этот процесс регулирует, сортирует по ячейкам сходных людишек».

— Измусолил мне все ноги, негодяй, — грозно произнесла она. — Ты будешь за это наказан, а ну снимай штаны.

Вова, весь дрожа, поспешно повиновался: чувствовалось, что он полностью во власти затеянной импровизации. Ольга отошлак серванту и взяла мухобойку, лежавшую рядом с телевизором. Увидев его зад, представляющий из себя два укрытых обвисшей кожей маклака, она вновь испытала сильное желание смеяться, которое успешно подавила. «Именно про такие говорят — жопа с кулачок», — подумала Ольга и начала шлёпать, размеренно, но

стараясь доставить боль. Прежде всего, она хотела угодить любимому, не разочаровать его, однако и садистская жилка в ней явно присутствовала.

Её стала увлекать развернувшаяся игра, как увлекла бы каждого, за исключением немногих, утративших изначальный природный каркас. Ведь кто мы? Мы вид, запрограммированный природой на выживание, мы лживы, похотливы, жестоки — и это нормально. Это видовые качества, не будь у нас коих, мы бы погибли, спасовав перед окружающей средой.

Вова сдержанно постанывал, его задница от похлёстывания мухобойкой разрумянилась, став несколько привлекательней. Ольга била, одновременно раздумывая — по какому сценарию развивать спектакль дальше. Она опасалась, что монотонность может наскучить Вове, да и рука уже начала уставать. Тут её взгляд случайно зацепил бутылку шампанского, сверкающую фольгой. «А почему бы нет, — подумала Ольга. — Запротивится — не стану. Не запротивится — значит, и такое для него приемлемо».

Прекратив шлепки, она взяла бутылку и сделала паузу, наблюдая за реакцией Вовы. Тот тяжело и часто дышал, глядя на неё с какой-то взъярённой покорностью, было совершенно ясно, что он просто жаждет продолжения. «Даже если я его сейчас разберу по суставам, он не будет против, — подумала Ольга. — Вон оно как бывает, а я считала, что знаю о жизни всё».

Плюнув на ладонь, она смазала промежность Вовы, затем то же самое проделала с горлышком бутылки. «Крепись, любимый, — подумала она. — К твоим ощущениям я подсоединиться не в силах, поэтому знать за тебя не могу, но когда это делали со мной — боль была ужасной. А ты ведь обожаешь боль, млеешь от неё, дуреешь как кот от валерьянки».

— Раздвигай булки, — крикнула она. — Живо, б*я.

Вова трясся так, что складывалось впечатление, будто тело его вот-вот раскрошится и рассыплется по полу. Он безропотно выполнил её приказание, руками растянув ягодицы. Ольга горлышком прислонила бутылку к его анусу и остановилась, не спеша внедрять её внутрь. «Может, ободрать фольгу? — подумала она. — А, не надо, всё же не наждачная шкурка». Ольга осторожно надавила, глядя, как бутылка проваливается в прямую кишку, увлекая за собой геморроидальные узелки. Вова застонал, застонал приглушённо и сдержанно, как стонут во время полового контакта жёны, старающиеся не разбудить спящих в соседней комнате детей.

— Скули громче, — приказала Ольга. — Не сдерживай себя, дай волю эмоциям.

Вова зазвучал сильнее, насколько позволяли его скупые фонетические возможности. Ольга начала напористые челночные движения стеклянным сосудом, с плескавшимися в нём остатками игристого. Ей вспомнилось услышанное где-то кустарное четверостишие: «Попав в полиции отдел, подозреваемый несчастный, готовь навозный кузовок к вторжению бутыли страстной».

«Суждено же мне поплавать в глубинах любви, — думала она. — Стезя предназначения, матрица, карма».

— О боже, о боже, о боже, — хрипло воскликнул Вова, суча кривыми как ухват ножками. — Я оргазмирую, я оргазмирую. Ольге в очередной раз пришлось сдерживать смех, прилагая к тому немалые усилия. «Оргазмирует он, откуда, интересно, им выкопано такое словцо. Неужели начитался брошюр по эротической технике? Не похож он на книгочея, не вяжется это с ним. А то, что я сейчас с ним делаю, — вяжется? Чему я, бл*дь, удивляюсь».

Вова кончил, брызнув коротенькой струйкой. Ольга вытащила бутылку, рефлекторно поморщившись от сопровождавшего это действие запаха. Фольга после пребывания в Вове приобрела бурый оттенок и местами облупилась.

— Ложись на спину, — скомандовала Ольга. — Будешь принимать кару за богохульство.

Отставив бутылку, она сняла с себя гамаши, а за ними и стринги. Взмокший от удовольствия Вова смотрел на неё с почтением любящего раба.

— Что, ты ещё не на спине? — строго свела брови к переносице Ольга.

Вова с готовностью принял горизонтальное положение, вытянувшись на полу. Ольга присела на корточки над его лицом.

— Рот открыл, быстро, б*я.

Прозрачная, как родниковая вода, моча потекла на изъеденные кариесом зубы, так как Вова с опозданием разомкнул их. Ольга писала маленьким порциями, заботясь о том, чтобы любимый не захлебнулся. «Что мы творим, — думала она. — Что мы, бл*дь, творим».

Вова сглатывал, дёргая остреньким кадыком, и снова разводил челюсти для принятия следующей дозы. В глазах его царил хаос. «В своём ли он сейчас уме? — закралась у Ольги мысль. — А я в своём?» — столкнулась с ней встречная.

Однако пора заканчивать игрище, достаточно на сегодня. Хватит, стоп, лошадка.

Ольга поднялась.

— Умываться пойдёшь? — нежно спросила она, чувствуя при этом себя неудобно.

Вова лежал, не реагируя, его грудь и живот поочередно вздымались, словно пуская волну.

— Любовь моя, с тобой всё в порядке? — склонилась над ним Ольга.

— Благодарю тебя, благодарю, благодарю, — восторженно зашептал Вова, растворяя её во взгляде. — Я люблю тебя, люблю, люблю, люблю.

Ольга впилась в его влажный солёный рот поцелуем. «Вот оно — счастье, — думала она. — Пришло, наведалось на мой двор, всё же и я не в поле обсевок».

— Задушишь меня, бешеная, — смеясь, отвернулся от неё Вова.

Но Ольга вновь нашла ртом его губы. Они лежали на голом полу и молча целовались, с любовью оглядывая друг друга, гладя по щекам, вискам и губам, желая лишь одного — навечно зафиксировать это время. Из наслаждения обоюдным уединением их вывел раздавшийся в телевизоре бой курантов.

— Что уже? — с тихим недоумением произнесла Ольга.

— Наступил, — грустно улыбнувшись, сказал Вова. — Ну, давай встречать что ли.

Он встал и подтянул штаны, застегнув их на ремень. Нехотя оделась и Ольга.

Шампанского немного осталось, — сказала она, взяв в руки бутылку. — Допьём?

— Конечно, — сказал Вова. — Новый год же.

Ольга сделала из бутылки глоток и протянула её Вове.

— Тебе — остатки сладки.

— Самое лучшее — любимому, — улыбнулся Вова.

— Как же иначе, — рассмеялась Ольга.

— За нас, — сказал Вова и, схватив губами горло бутылки, покончил с вином. Их уже ничто не могло смутить.

Вова пробыл у Ольги три дня. Задержался бы и дольше, а может — чем чёрт не шутит — остался бы и совсем (об этом мечтательно начала подумывать Ольга), но, начиная с вечера первого января, его телефон буквально разрывался от непрекращающихся звонков. Вова не отвечал на них, а лишь прочитывал имя вызывающего абонента, но и отключать аппарат отказывался, мотивировав тем, что ожидает одного особо важного звонка, пропустить который он никак не может себе позволить.

Во второй половине дня, третьего января, на экране высветилось то прервавшее их идиллию имя.

— Хорошо, буду, — коротко произнёс в трубку Вова. И, отключившись, тут же набрал другой номер. — Крепыш, приезжай за мной. Куда? Да не тупи ты, б*я, прекрасно знаешь — куда. Что? Бухой? А ты что — перестал садится за руль бухим? Не зли меня, б*я.

— Уезжаешь, — произнесла бесцветным голосом Ольга.

— Надо , — сделав сосредоточенное лицо, сказал Вова.

— Так сильно надо? — с грустью спросила Ольга.

Вова попытался улыбнуться, но вместо улыбки у него вышла гримаса жуткого сожаления.

— Ты можешь мне не верить, — начал он и прервался, обдумывая, как понятней объяснить существующее положение дел.

— С чего мне тебе не верить, — сказала Ольга. — Ты человек кристальной честности.

— Понимаешь, — пропустил её иронию Вова. — Понимаешь, я всего лишь маленькая деталь одной большой машины или, ну ты ведь наверняка вяжешь, один стежок в носке или там шарфике, понимаешь.

— Я не вяжу, — сказала Ольга. — У меня никогда не было тяги к подобной хрени.

— Ну как тебе ещё… — Вова едва не взвыл.

— Я тебя поняла, — успокоила его Ольга. — Ты не властен над собой, здесь нет ничего сложного.

— Хочешь сказать, что я сам себе не хозяин? — дерзко блеснул глазами Вова.

— Я знаю как минимум одну из твоих хозяек, — рассмеялась Ольга.

— Не путай х*й с гусиной шеей, любовь моя, — усмехаясь, произнёс Вова. — Спальня и жизнь — вещи несколько разные.

— Да что ты говоришь! — наигранно удивилась Ольга. — А я ломаю голову — с чего мой любимый употребил это седобородое сравнение. Оказывается, я нужна тебе только для исполнения твоих утончённых запросов. Спасибо, теперь всё ясно.

— Ты же знаешь, что это не так, — с обидой произнёс Вова.

— Знаю, — улыбнулась Ольга и стала целовать его в глаза, в сухое морщинистое лицо, в тонкие губы.

Под окнами раздался визгливый сигнал машины.

— Приехал, — произнёс Вова сквозь поцелуй.

— Исполнительный он у тебя, — с трудом оторвалась от него Ольга.

— Я обязательно вернусь, — сказал Вова.

— Когда? — спросила Ольга, не отрывая от него глаз.

— Скоро, любовь моя, очень скоро.

— Как же я не хочу, чтобы ты уезжал, — сказала Ольга.

— Вижу, любовь моя, — ответил Вова и буквально выбежал из дома, словно не мог отделиться от неё, не совершив рывка.

Ольга побежала было за ним, но, опомнившись, остановилась в сенях. «Привлекательная для его друзей получится сцена, — подумала она. — Надо себя сдерживать, как бы ни пылали чувства. Чего я не желаю, так это напортить ему. Как же я его люблю, господи, как же я его люблю. И он ведь меня любит, ещё как любит».


* * *

Уверенная, что Вова вернётся не далее как завтра, Ольга решила сварить борщ и напечь блинов. Продуктов для реализации замысла в доме не было, и она отправилась в магазин.

На деревню опускалась ночь, неисчислимые блёстки звёзд рассеялись по темнеющему небу, свет полной луны, отражаясь от снега, пронизывал пространство каким-то странным, не свойственным зимнему вечеру сиянием. Стоял лёгкий мороз, без ветра. На возведённой у магазина ледяной горке играли дети. Один из них чуть не сбил Ольгу с ног, вихрем пролетев перед ней на куске фанеры. Она едва сдержалась, чтобы не выругаться.

В мысли о Вове вклинилась мысль о беременности, вызванная видом резвящихся отроков. Эта мысль оказалась очень неприятной и до того неуместной, что являлась самим совершенством для применения поговорки: со свиным рылом да в калашный ряд. Ольга прогоняла её, но мысль возвращалась вновь, жужжа в голове назойливой мухой.

В пустом магазине полупьяная Галька сидела, облокотясь на прилавок, и слушала радио.

— О, да у меня сегодня будет покупатель, — воскликнула она скорее злорадостно, чем радостно. — Ты первая, за час до закрытия, я бы сделала тебе по этому поводу скидку, но, к сожалению, — Галька развела руками, — не уполномочена.

— Не надо мне никаких скидок, — сухо сказала Ольга.

— Надо тебе или не надо — это никого не волнует, — ухмыльнулась Галька. — Всё равно их нет. Ладно, чего тебе?

Ольга назвала длинный перечень продуктов, вызвав приятное удивление продавщицы.

— С твоей помощью я, пожалуй, сделаю дневной план, — довольно сказала она, дыхнув на Ольгу кисловатым запахом пива.

— Да ради бога, — заметила Ольга; ей не терпелось развя заться с покупками и идти стряпать. Но отвязаться от выпившей и потому наглой Гальке было не так-то просто.

— Если не секрет, для кого ты всё это набираешь? — подленько улыбаясь, спросила продавщица.

— Для себя, для кого мне ещё набирать, — занервничав ответила Ольга.

— Ну ты и сказочница, — рассмеялась Галька. — Годами ничего такого не покупала, а тут — на тебе. Думаешь, я поверю? Моя мама родила не дуру.

— Насчёт умственных способностей отпрысков твоей мамы можно поспорить, — дерзко заметила Ольга. — Что касается того, что и для кого я покупаю, это не твоё дело.

— Ну… не моё, так не моё, — слова Ольги никак не затронули Гальку, и она продолжала улыбаться. — Только вот слухи идут по деревне.

— Какие ещё слухи? — раздражённо сказала Ольга.

— Слухи о тебе.

— Ты хочешь напугать меня слухами обо мне? — Ольга рассмеялась.

— Что ты, что ты, — наигранно запричитала Галька, отдавая пакет с продуктами. — Пугать тебя — страх попусту переводить, всем известно, что ты не боишься ни ножа, ни х*я.

— Положим, х*ем и тебя не напугать, — отбрила Ольга, отсчитывая деньги.

— Ты правда с мужиком сошлась? — спросила в лоб Галька, пропуская язвительность Ольги.

— Кто тебе сказал? — вздрогнула Ольга. Галька расхохоталась.

— Так-так-так, значит, действительно нашёлся дурачок, глупенький любитель тухлятины. И как, если не секрет, вы познакомились, на какой помойке ты его отыскала?

«Твоё счастье, что он не слышит эти слова, — подумала Ольга. — А то бы ты очень скоро начала завидовать мёртвым». Она сдержалась, чтобы не произнести это вслух, помня о табу на афиширование отношений с Вовой.

— Меньше коллекционируй сплетни, никого у меня нет, — сказала Ольга и быстро вышла, забыв сдачу.

Детей на горке уже не было, с поймы аритмичными порывами дул ледяной ветер, видимо, и разогнавший их по домам. Звёздное небо необычайно быстро заволакивало лохмотьями снеговых туч, накатывавших, словно цунами, на мистическое великолепие астрономических узоров.

«Резко же изменилась погода», — подумала Ольга и прибавила шаг. Чтобы холодом не жгло лицо, она закрыла его воротником и потому видела перед собой лишь белую колею дороги.

— Не споткнись, разбежалась как борзая, — послышался женский голос откуда-то со стороны.

Ольга обернулась, остановившись. В нескольких метрах от неё с авоськой в руке стояла мать Людки. «Замечательная встреча, — подумала Ольга. — И что это она решила со мной заговорить, раньше всё время проходила мимо, отвечая надменным молчанием на моё «здравствуйте», а тут…»

Что же ты не зайдёшь проведать подругу, узнать, как она? — спросила мать Людки до жути спокойным, как у попадьи, голосом.

Ольга не знала, что сказать, да и не хотела, потому молчала.

— Чего молчишь-то? — спросила мать Людки всё так же спокойно. — Или с языком что?

— Зайду как-нибудь, — нашлась наконец Ольга и повернулась, чтобы идти дальше.

— Постой, не спеши, — остановила её мать Людки. — Давай постоим, побеседуем.

— Холодно здесь, — сказала Ольга, думая, как отвязаться.

Мощь характера этой женщины давила её как стальная плита.

— Не обледенеешь, не мексиканка, — отметила мать Людки. — На трассе и не в такую погоду часами выстаивала.

— К чему это вы? — робко произнесла Ольга.

— Да так, к слову, — сказала мать Людки. — Зайди к ней, прямо сейчас зайди, она и Иришка живут у меня.

— Хорошо, — сказала Ольга. — Только вот домой занесу, — она указала на пакет с продуктами.

— Занеси, занеси, — сказала мать Людки, и глаза её как-то странно сверкнули.

«Вот ещё, б*я, обозначилась проблемка», — подумала Ольга. Она не видела Людку с тех пор, как выпроводила её от себя, став косвенной виновницей свершившегося над ней кровавого глумления. Встречаться с подругой ей не хотелось, все её мысли были заняты Вовой, думать о чём-то другом Ольга могла лишь урывками, короткими эпизодами. Нежданно обрушившаяся на неё романтика заполнила её всю. Однако противостоять настойчивости Людкиной матери у неё попросту не хватало воли.

— А вы куда идёте? — спросила она.

— Не бойся, меня долго не будет, — сказала мать Людки, правильно расшифровав её вопрос. — Успеете вдоволь наговориться.

«Я об этом пиз*ец как мечтаю», — иронично подумала Ольга.

— Знаете, я и к себе заходить не буду, пойду сразу к ней, — сказала она.

Ей не терпелось скорее покончить с этим и отправиться готовить, стряпать для Вовы, погрузившись в приятные мечты о нём.

— Так и сделай, — сказала мать Людки. — Может, чуточку облегчишь свои грехи.

«Чего она гонит? — подумала Ольга. — Не женщина, а ампула с ядом».

— Никто не безгрешен, — осторожно сказала она. — Чего же осуждать.

— Ты крещёная? — неожиданно спросила мать Людки.

— Нет… не знаю, — замешкалась Ольга.

— Я знаю, не крещёная ты, — сказала мать Людки. — Съезди в церковь, окрестись.

Ольга хотела спросить: «А вы сама-то крещёная?» — но женщина уже повернулась и пошла своей дорогой. «Ничего себе, деформация коммунистки, — подумала Ольга. — Заменила «Капитал» Маркса Библией».

Людка полулежала на пухлых подушках и смотрела телевизор, Иришка ползала по полу рядом с ёлкой и пыталась схватить за хвост добродушного рыжего кота. Кот не давался, пластично ускользая из неловких ручонок ребёнка.

— Привет, — сказала Ольга с порога.

Людка взглянула на гостью, отвернувшись от телевизора: на её осунувшимся и обвисшем лице вспыхнула радость.

— Здорово, — воскликнула она. — Заходи, заходи прямо так, не разувайся.

Не слушая её, Ольга сняла бурки и, поставив около них пакет, прошла в комнату.

— Присаживайся, — Людка поджала ноги, освобождая для Ольги место на диване. Лицо её при этом исказилось гримасой боли. Ольга присела, Иришка, мельком взглянув на неё, вновь занялась игрой с котом.

— Ну, рассказывай, — с нетерпением произнесла Людка.

— Мне-то чего рассказывать, — грустно улыбнувшись, сказала Ольга. — Рассказывай ты.

— Да я что, я всё, отработанный материал, — расхохоталась Людка так, будто говорила что-то очень весёлое. — Кончилась шлюха Люда, пиз*ец — ман*а на выверт. Лежу вот, пью таблетки да оправляюсь кровушкой в тазик. Это у тебя перемены в хорошую сторону.

— Какие у меня перемены? — произнесла Ольга нервно и неуверенно.

— Да ладно, кончай, — смеясь, сказала Людка и, приподнявшись, обняла Ольгу. — Вся деревня об этом говорит.

— И о чём говорит деревня? — злобно сузив глаза, спросила Ольга.

— Как о чём? — искренне вытаращилась Людка. — О том, что ты подженилась, ну — в смысле замуж вышла.

— Так… — сказала Ольга. — И каким сквозняком тебе это надуло?

— Да все, кто заходит, говорит, — объяснила Людка. — Завёлся, говорят, у твоей подруги мужчинка, и проживает он у неё, говорят, на постоянной основе. Ну кто он, где познакомилась, давай, как можно подробней, ну, — свирепствовала от лю бопытства Людка.

«Значит, ничего конкретного, — подумала Ольга. — Обычный пустой звон. Впрочем, не такой уж и пустой, есть в нём рациональное зёрнышко. Неизвестно лишь имя да тема ведения совместного хозяйства сильно преувеличена. Но как, чёрт возьми, пьяная, пребывающая в новогоднем угаре деревня умудрилась зафиксировать в её доме мужчину? Они ведь никуда не выходили, выстраивая в четырёх стенах пирамиды из своих тел. Да, непростой организм — село, это только на вид оно чуть сложней инфузории».

Ольга решила, что разумнее всего будет изложить Людке правдивую версию, но в сжатом варианте, развёрнутую не до конца — всё самое главное оставив в чулане.

— Никто у меня не живёт, — сказала Ольга. — Не слушай, типичный деревенский пиз*ёж.

— Что — всё пиз*ёж? — ехидно спросила Людка, явно не веря.

— Это Вова, ну… тот бандит, который твоего дагам сдавал… е*аться ко мне приезжал, ну и… подзадержался, — сказала Ольга, стараясь выглядеть как можно более равнодушной.

— Что, и всё? — разочарованно произнесла Людка.

— Всё, а ты думала что, — хмыкнула Ольга. Получилось у неё это слишком театрально.

— И сколько он у тебя гостил? — спросила Людка.

— День или полтора, — Ольга запнулась.

— Ой, не договариваешь, — улыбнулась Людка. — Б*я буду, не договариваешь, я же по тебе вижу.

— Что ты видишь, — раздражённо сказала Ольга. — Думаешь, блатной будет жить как с женой со шлюхой?

— Ого-го, — буквально пропела Людка. — Чувствуется, что ты очень сильно этого хочешь. Что — по душе пришелся горбылёк?

— Говорю тебе, мы просто трахались, — неубедительно произнесла Ольга.

— Ага, сутки напролёт трахались, — хихикнула Людка. — Кому-нибудь другому причесывай, если ты забыла, я в этом тоже кое-что понимаю.

— У тебя как здоровье? — неуклюже попыталась сменить разговор Ольга.

— О, да ты влюблена, мать, — провозгласила Людка уже без смеха.

Ольга промолчала, не зная, что сказать. Кот наконец поддался Иришке и позволил ей теребить себя за длинную пушистую шерсть. Он мурлыкал, и в мурлыкании его проскальзывало лёгкое недовольство. Ольга и Людка без слов смотрели на эту сцену.

— Какая её ждёт жизнь? — печально улыбнувшись, нарушила молчание Людка.

— В любом случае лучше нашей, — выдержав паузу, произнесла Ольга.

— Ты ещё счастливая, — сказала Людка. — У тебя душа до сих пор реагирует на мужика, несмотря ни на что. Она заплакала, тихо всхлипывая. — А со мной уже всё, крестик на пи*де, крестик на душе.

«Ноет, б*я, пускает сопли, — думала тем временем Ольга. — Дура дурой, а как ловко вывела она меня на чистую воду, ничего от неё не ускользнуло, сильно в ней бабское чутьё, я не имею такого. Всё же хорошо, что она глупа и лирична, поэтому не станет болтать, если я жалостливо попрошу её держать язык за зубами». Ольга не на шутку боялась, что всеобщим достоянием могут сделаться самые интимные подробности их с Вовой отношений.

И страх этот был отнюдь не за себя, а за Вову, который успел приобрести для неё статус божества.

— Ты только, пожалуйста, никому не рассказывай, — выдавливая из себя слезу, произнесла Ольга. — Мало ли о нас с тобой ходит сплетен, неразумно самим же их увеличивать.

— Могла бы этого не говорить, — обиделась Людка, отчего перестала хлюпать покрасневшим носом.

— Да это я так, — Ольга сделала вид, что озвученная просьба имеет для неё мизерное значение. — Не принимай близко, — она положила голову на плечо Людки, зная, что та обожает подобные сантименты. — С тобой-то как и что произошло, рассказала бы, если не тяжело.

— Что в этом тяжёлого, — приободрилась Людка. — Пиз*еть — не мешки ворочать.

И она в мельчайших деталях поведала Ольге произошедшую с ней историю.

— А что — убежать никак нельзя было? — спросила Ольга, после того как Людка подвела эпилог, сказав, что, не задумываясь, отдалась бы стаду жеребцов, чем ещё раз согласилась бы пройти через такое.

— Может, и можно, — грустно сказала Людка. — Но, как видишь, я не убежала.

— Ничего, поправишься, — сказала банальность Ольга.

— Поправиться-то поправлюсь, — сказала Людка. — Только толку-то что.

— Как — что?

— А то, всё, закончилась моя жизнь половая, заштопал мне пи*ду очкарик, стянул суровыми нитками, теперь туда даже младенческий ху*шко не влезет.

«Закончилась твоя половая жизнь, как же, — ехидно подумала Ольга. — Кто-кто, а ты-то точно найдёшь способы продолжить её, не прибегая к помощи пи*ды».

— А с Борькой у тебя как? — спросила она.

— Ни разу не зашёл, сука, — со злостью сказала Людка. — Даже не поинтересовался, что со мной и как. Ты, кстати, не видела его? Говорят, не пьёт — после того как воротился от дагов, не обратили ли они там в ислам? — Людка снова повеселела.

— Помиритесь, а он обрезанный, — рассмеялась Ольга и прижалась к Людке, оценив её шутку.

— И желательно, чтобы под самый корень, — с мрачной серьёзностью сказала Людка. — Если мне противопоказано, то и ему незачем, ведь муж и жена — одна сатана, — она рассмеялась, причём рассмеялась недобро. — Так попадался он тебе или нет?

— Нет, — соврала Ольга. — Я ведь никуда не хожу.

— Ну и х*й с ним, надеюсь, что с ним, — Людка улыбнулась.

«А Боря-то ей всё ещё не безразличен, — с удивлением подумала Ольга. — Не безразличен, несмотря на алкоголизм, деспотизм и на все прочие его припуки. Да, странные мы, бабы, существа — сами-то в себе разобраться не в силах, где уж мужикам с их шаблонным мышлением. Мы можем одновременно и любить, и желать огромного вреда тому, кого любим. Всё уживается в нас, спектр наших чувств безграничен. В этом отношении мужики против нас — примитив, наивные школяры, даже не школяры, а грудные детишки в сиреневых чепчиках».

Как бы ни был добродушен кот, терпеть нудное баловство безумной девочки оказалось обременительным и для его устойчивой нервной системы. После того как Иришка, слишком увлёкшись, начала вырывать из него пучки шерсти, он не стерпел и, громко взвизгнув, полоснул своей когтистой лапой по руке ребёнка. Девочка не заплакала: выпустив кота, она стала разглядывать пустыми, ничего не понимающими глазами широкую кровоточащую царапину.

— Е*ическая сила, — воскликнула Людка. — Горюшко ты моё. Она попыталась встать, но со стоном вновь опустилась на диван. Ольга наклонилась к Иришке и сразу поняла, что ничего серьёзного рана не представляет.

— Где у тебя йод? — спросила она. — На всякий случай надо обработать.

— Вон там, — Людка указала на ящик комода.

— Срок годности уже два года как вышел, — сказала Ольга, раскопав пузырёк и посмотрев на этикетку.

— Смазывай, хуже не будет, — сказала Людка.

Иришка заголосила благим матом тут же, как только Ольга нанесла антисептик на её рану. Писклявое завывание девочки было нехарактерным для представительницы человеческого рода. Обычно так высоко и пронзительно пищат попавшиеся в капкан крысы.

Ольга инстинктивно заткнула уши.

— Не ори, бл*дь, — закричала Людка. — Дое*ла, бл*дь, котяру, ё*аное чадо, а теперь, бл*дь, орёшь.

На дочку её ругань никак не подействовала, писк-визг продолжался.

— Что вы с ней сделали! — влетела в избу как океанский тайфун мать Людки. — Дитя уж с ними нельзя оставить, курвы проклятые. Иди ко мне, моя хорошая, иди ко мне, моя сладкая, — она схватила Иришку на руки. — Брысь отсюда, паскуда, — так же ласково продлила она фразу, но относилось это уже к Ольге.

— Гонор-то сбавь, — взревела Людка. — Всё-таки с людьми разговариваешь.

— С людьми? — сделала недоуменный вид мать Людки и оглянулась по сторонам, укачивая ребёнка. — Что-то я здесь не вижу людей, где здесь люди? Тут только один человечек, вот он, — она поцеловала Иришку в сопливое личико, отчего та завизжала ещё громче.

Ольга выскочила, едва успев схватить бурки, обувалась она уже на улице, стоя босиком в снегу. Пакет с продуктами остался в гостях у семейства Людки. Произошедшее сильно взвинтило ей нервы, особенную досаду доставляла утеря продуктов, на скотское и несправедливое отношение Ольге было плевать. Ко всему подобному у неё уже давно выработался психологический иммунитет. А вот то, что планы по приготовлению для Вовы щей и блинов пошли под откос, её, если выражаться мягко, расстроило, а если не мягко, а так как есть, — взбесило.

«Какого х*я меня туда занесло, — негодовала она. — Какого х*я! Он завтра приедет, а у меня как всегда — шаром покати. Наверняка решит, что я дрянная хозяйка». Ольга посмотрела на часы — семь ноль-ноль. «Всё, магазин закрылся. Может, вернуться и забрать пакет? Ну уж нет, лучше с утра опять сбегаю в магазин. Успею, ведь он же не явится спозаранку».

Здесь она ошибалась. Вова явился спозаранку, только не на следующее утро, а больше чем через месяц. А тем утром к ней вернулся пакет с продуктами, его она обнаружила у входной двери, слегка припорошенным снежком. Мать Людки не снизошла до того, чтобы постучать и передать оставленные продукты из рук в руки. Но и такой способ возврата обрадовал Ольгу. Не надо было лишний раз идти в магазин, усугубляя тем самым сплетни и кривотолки.

Тёплый, пряный дух русских блюд наполнил её дом, затмив собой запах дешёвой косметики, свойственный местам проживания одиноких шлюх. Ольга старалась, с чугунной сковороды один за другим слетали румяные, сверкающие в растопленном масле блины, а на соседней конфорке томились щи, в белой эмалированной кастрюле, с нарисованными на ней цветами шиповника.

«Салатик бы ещё какой-нибудь надо, — думала она, проворно работая у плиты. — Да не из чего, эх, дура, не догадалась вчера затариться пообъёмней. Он, наверно, вот-вот подъедет, а у меня почти нечего не готово, ну что я за копуша, б*я».

Она вздрагивала и, бросая кухонную утварь, подбегала к окну от всякого раздавшегося с улицы звука, будь то собачий лай или блеяние овцы в чьём-то сарае неподалёку. Стрелки часов лениво нарезали улетающие тут же в небытие отрезки времени, яркий искрящийся солнцем и снегом полдень, волшебно освещённый багровым закатом вечер, и наконец — чёрная, лишь слегка сдобренная светом блеклой луны ночь.

Давно остывшие блины стояли на столе, сложенные в высокую стопку на расписной тарелке; щи, всё ещё находящиеся на огне, выкипели и переварились до такой степени, что превратились в оранжевое желе; Ольга сидела при включённом телевизоре, но смотрела не на его играющий мутными переливами экран, а в стену. Такой всепоглощающей досады, такой тоски, такого разочарования она не испытывала никогда. Ни во время своей первой беременности и проблем, связанных с её прерыванием, ни во время своей свадьбы, окончившейся случайной смертью деревенского дурачка, ни во время следствия и суда над Валеркой, ни после незадавшегося свидания с ним, ни во время первых недель жизни с ярлыком «проститутка».

«Выходит — поматросил и бросил, — подавляя слёзы, думала она, словно была наивной девочкой из той не давней, но уже напрочь стёршейся эпохи, в которой царила высокая нравственность. — Он такой же, как все, как все они, те, что пользовали меня за бумажки, типичный похотливый самец, вид похоти у него только своеобразный, а в остальном различия отсутствуют. Да ведь ещё влюбил в себя, сука, да как влюбил!» Ольга размышляла так, как размышляет в такой ситуации любая влюблённая женщина. То есть — пессимистично и однобоко.

Милый не явился — значит, всё, разлюбил. «Будь я смелей — утопилась бы». Влюблённой женщине невдомёк, что у мужчины может быть тысяча причин, чтобы исчезнуть из её жизни на тот или иной срок. Причём, иногда эти причины не выдуманы, а честны и объективны.

Что касается пропажи Вовы, то здесь всё обстояло просто: он угодил в СИЗО. Абсолютно рабочий момент для уголовного авторитета. Ночь с третьего на четвертое января была ознаменована крупной воровской сходкой, состоявшейся в одном из ресторанов Самары. Бонзы параллельной власти решили, что опричники власти официальной, то бишь менты, будут находиться в режиме празднования и не проявят к ним интереса, если выбрать для своего сборища новогоднее время. Их логика была весьма твёрдой, но всё оказалась ошибочной.

Отдел по борьбе с организованной преступностью, даже пребывая в хмельном угаре, сработал чётко, вызвав искреннее удивление двух десятков авторитетов, уткнувшихся носами в паркет.

Вове не повезло особенно. Мало того, что одним из пунктов повестки дня (или ночи) сорванного сходняка была его коронация (отложенная теперь на неопределённый срок), так ещё в довершение ко всем несчастиям полицейские ему, единственному из всех собравшихся, подбросили патрон от пистолета ТТ. Что безальтернативно привело его к заключению под стражу (остальных отпустили через несколько часов).

Самое смешное, но оттого — не менее досадное — Вова узнал позже от своего адвоката. Найденный в его кармане боеприпас по изначальному плану ментов должен был обнаружиться у другого авторитета, причём — азиатской наружности, даже отдалённо не похожего на Вову, собственно, только ради этого и затевался весь полицейский сыр-бор. Но и у правоохранителей не обходится без накладок (здесь сказалось их нетрезвое состояние), поэтому и кушал Вова тюремную баланду, а тот калмык — осетрину и балык.

Для незнающей ничего Ольги ожидание стало сущим кошмаром. Усугубил положение Седой, по телефонному поручению Вовы приехавший к ней на Рождество и молча передавший конверт с деньгами. Она готова была задать ему миллион вопросов, но не задала ни одного, помня, что нельзя проявлять себя, выказывая повышенную эмоциональность. «Вот и всё, — думала Ольга, глядя в окно, как бандит садится в машину. — Кончилась любовь, деньги на прощание, примитивный откуп. А мне-то как быть, как мне, бл*дь, быть. И она, не сдерживая себя, проревела всё Рождество, одинокая и, как ей казалось, не нужная никому. Очень скоро напомнила о себе беременность, отодвинутая ею далеко, в слякотное захолустье своего сознания. Внизу живота появились незнакомые ей ранее ощущения, да ещё — что хуже всего, начались приступы тошноты. Мрачная и подавленная, она сразу после праздничной декады поехала в больницу. Там Михал Михалыч, в очередной раз осмотрев её, сказал, что всё протекает как нельзя лучше и беспокоиться не о чем абсолютно. Когда же Ольга пожаловалась на частые позывы к рвоте, он уверенно заявил, зачем-то перед этим подняв очки на лоб:

— У вас типичнейший токсикоз, девушка, к сожалению, этот неприятный симптом — постоянный и неотъемлемый спутник нормально протекающей беременности, и если бы у вас его не наблюдалось, то у меня тотчас бы возникли поводы для беспокойства.

На её вопрос, как долго будет длиться данный неотъемлемый симптом, эскулап пожал плечами и, напустив на себя важный вид, сказал простуженной и оттого молчаливой Валентине Петровне, чтобы она выписала девушке какое-нибудь противорвотное средство. На том визит Ольги к гинекологу был завершён.

Положительные известия относительно своего физического состояния ничуть не улучшили её настроения. Чёрные беспросветные тучи, запершие в плен синеву Ольгиной души, остались не разогнанными.

Купив в аптеке выписанную Валентиной Петровной лекарство, Ольга занялась тем, чего не делала никогда и даже не думала, что будет делать когда-либо. Она стала ходить по улицам райцентра в надежде встретиться с Вовой. Было пасмурно, и шёл густой снег, увлекаемый резкими порывами ветра параллельно земле и оттого впивающийся жгучей картечью в лица редких прохожих. Ольга подняла выше воротник. «Вот, сейчас, сейчас, сейчас он мне попадётся, — думала она. — Ну где же он, где, где, где».

Ноги её вязли в снегу нечищеных тротуаров, глаза слезились от холода и внутреннего угнетения, а принятое лекарство лишь усилило дурноту. Навстречу, да и то не часто, попадались в основном пожилые неопрятные люди. То худенькая старушка с кривыми как развал колёс Татры ногами, то дедушка-пескотряс с самодельной клюкой и военной кокардой на облезлой цигейковой шапке. Ольге не встретился никто, схожий с Вовой даже по возрасту, не говоря уже о самом Вове. А ведь протаскалась она весь день, до темна, не останавливаясь отдохнуть и не заходя погреться в кафе или магазины.

Под вечер, намотав не один километр по большому селу, вымотанная и изнурённая, с ребёнком под сердцем, Ольга, вместо того чтобы заночевать в гостинице, решила возвращаться в Ольгино, пойдя на поводу шальной и безумной мысли. Мысли, что там её может ожидать Вова.

К вечеру разыгралась метель, подгоняемые холодным ветром клубы снега катились по безмолвному полю, сжимающему с обеих сторон обледенелую полосу дороги. Простояв больше часа на обочине и не увидев за это время ни одной проезжающей машины,

Ольга пошла пешком, ничуть не задумываясь, что в такую погоду и в её состоянии данный путь окажется для неё последним. Но наивная, основанная лишь на каком-то мистическом предположении мысль погнала её в беснующееся пургой пространство.

Очень скоро в глазах у Ольги потемнело, ноги отяжелели, будто налившись свинцом, стало наваливаться, затмевая собой всё, непреодолимое желание сна. И суждено бы ей было замерзнуть, если бы не фермер, ставший по истине её ангелом-хранителем. Он подобрал Ольгу, когда она уже стояла на коленях, оставив последние попытки подняться и приготовившись принять горизонтальное положение, а вместе с ним — соответственно, и смерть.

— Господи, что же ты творишь, девка, сейчас, сейчас, — бессвязно бормотал фермер, уклады вая её в салон, на мешки с зернами ячменя. — Сейчас согреешься, согреешься.

Он снял с себя полушубок и накрыл им ничего не понимающую Ольгу. Пока доехали до Ольгино, она понемногу пришла в себя.

— Переночуешь у меня, девка, — категорично заявил фермер. — Жене скажу, чтобы баню затопила. Попаришься.

— Я к себе, — жёстко произнесла Ольга, игнорировав всякую благодарность.

— Никаких… — начал было фермер, но, видя её настроение, умолк.

Дома Ольгу вместо Вовы ждала привычная пустота. Она поняла это ещё на подходе — по чёрным безжизненным глазницам окон. Чахлая, искусственно заселённая надежда рухнула, рассыпавшись в невидимый прах. Уткнувшись лицом в подушку, Ольга бессильно разрыдалась.

«Куда он пропал, куда он пропал, куда он пропал», — думала она. Мысль о том, что она только что чудом осталась жива, её даже не навестила. Проплакавшись, Ольга почувствовала себя лучше, как известно — слёзы, выливаясь, прихватывают за собой и грусть.

Она уснула, и снился ей Вова, печально бредущий куда-то по обочине дороги. По той самой обочине, на которой она выстояла не одну сотню дней. Шёл он неторопливо и молча, заложив за спину руки.

— Иди ко мне, иди ко мне, иди ко мне, — закричала Ольга.

— Ты чего орёшь? — услышала она голос Людки и почувствовала, что её пихают в плечо.

Ольга открыла глаза. Улыбающаяся Людка сидела рядом с ней на диване.

— Вот, пробую выходить, — сказала она. — Там вроде бы немного зарубцевалось. Кого это ты так усердно звала, а? — Людка рассмеялась.

— Да уж не тебя, — сердито сказала Ольга и поднялась.

— Ну, это даже такой недалёкой как я ясно, — сказала Людка сквозь смех. — И всё же — кого?

— Не помню, — нахмурившись, ответила Ольга. — Я не обладаю свойством запоминать сны.

— У меня они тоже ни х*я не откладываются, — кивнула Людка и тут же переменила тему, задав вопрос и сама же на него ответив. — Мой-то муженёк незабвенный, знаешь, чего отчудил? На развод, б*я, подал, прикинь, а! Вчера повестку в суд принесла почтальонка: «Просим вас явиться на процесс расторжения брака». Вот, б*я, — она сунула Ольге бумажку. — И ведь не сказал ничего, тихарь ё*аный. Зачем ему это понадобилось — не понимаю, — Людка скорчила недоуменную рожу.

Чувствовалось, что её серьёзно зацепил неожиданный жест супруга.

— Тебя что, это напрягает? — равнодушно произнесла Ольга и возвратила подруге повестку, даже не заглянув в неё.

— Интересно, как он справляется с уходом за своей мамашей, — сказала Людка, зачем-то закатив глаза к потолку. — Убирать за нею говно — тот ещё геморрой. Для меня, для бабы, и то это было проблематично, а он-то мужик, да ещё брезгливый, да и мать она ему.

— Ну ты пойди к нему и предложи свою помощь, — сказала Ольга. — Уверена, он с радостью делегирует тебе полномочия.

— Всё умничаешь, — беззлобно произнесла Людка. — Ну ладно, х*й с ним, как у самой-то дела?

Чего меньше всего хотелось сейчас Ольге, так это общения, но она не стала грубить. Коротко произнесла:

— Нормально.

— Ага, нормально, как же, — хмыкнула Людка. — Кого нае*ать-то хочешь. — Она обняла Ольгу и прижала к себе. — Когда у нас с тобой будет всё нормально, наступит конец света.

Ольга улыбнулась. «Дура дурой, а всё же иногда выходят из неё толковые изречения, — подумала она. — Имеются в мозолистой коросте её мозга кое-какие щёлочки».

— Ребёнок-то как, на осмотры ездишь? — продолжила пытаться разговорить её Людка.

— Ребёнок в порядке, если верить очкарику, — неохотно сказала Ольга.

Конечно, надо ему верить, — с проблеском фанатизма произнесла Людка. — Он мужик толковый, он меня спас. «Наивняшка, подумала Ольга. — Спасла тебя, прежде всего, активность твоей матери, при некоторой помощи твоего крепкого здоровья». Но говорить она этого не стала, нейтрально промолчав.

— Вот бы все доктора такие были, — продолжила петь дифирамбы районному гинекологу Людка. — Меня вон как быстро на ноги поставил, другой бы наверняка сгноил.

Из какой кладези брала Людка свои доводы, было вряд ли известно даже ей самой. Поэтому Ольга не стала дискутировать, переведя разговор в другое русло.

— Что новенького в деревне? — спросила она.

А ты что, улетала на Марс и только что возвратилась? — весело произнесла Людка. — По-моему, мы обе отсюда не отлучаемся и знаем одно и то же.

— Я-то с людьми особо не контактирую, — сказала Ольга.

— Думаешь, я нахожусь в гуще событий? — хмыкнула Людка. И злобно добавила: — Да ни х*я здесь ничего новенького, жизнь тягучая, как, бл*дь, говяжий студень, случай со мной дал ненадолго жрачку для сплетен, потом твоё якобы замужество поупражняло языки, теперь всё тихо, вроде бы.

— Тебя послушать — то людям и судачить не о ком, кроме как о нас с тобой, — сказала Ольга.

— А ты что думала, — хохотнула Людка. — В пустых разговорах мы основные, намного опережаем всех этих Муль, Гульдосов и прочую шелупонь.

— Интересно, почему так, — задумалась Ольга.

— Да ладно, забей, — махнула рукой Людка. — Лучше расскажи, приезжал ещё горбылёк-то али нет.

— Не называй его так, — вырвалось у Ольги автоматически, против воли.

Людка, удивлённо глядя на неё, присвистнула, получилось весьма мелодично.

— Крепка любовь, пришедшая нежданно, — сказала она. — Я, конечно, предполагала, но чтобы так глубоко, чтобы с корнями...

Ольга молчала, разозлённая на себя. «Сдерживаться надо, сдерживаться, — укоризненно думала она. — Усмирять, бл*дь, давить свои ё*аные чувства».

— Везёт же тебе, — нарушила тишину Людка. — Надо же, как накрыло, вот бы меня так.

— Я из-за него чуть не замёрзла вчера, — сказала Ольга, противореча своим мыслям.

— Да ну, — выпучила глаза Людка. — Как это, давай рассказывай.

Но Ольга собралась с силами, и любопытство Людки утолено не было.

— Тебе пора, — сухо заметила Ольга.

— Что ты, у меня уйма времени, — сделала вид, что не поняла, Людка. — Так что там насчёт твоей заморозки?

— Уйди, а, — обессилено произнесла Ольга и расплакалась. Людка прижала её к себе, Ольга, не сопротивляясь, уткнулась лицом в её мясистую грудь.

— Поплачь, поплачь, — тихо приговаривала Людка, гладя её по волосам. — Сейчас полегчает, проплачешься — полегчает. Она успокаивала Ольгу, хотя причин лить слёзы у неё самой было куда больше. Но собственные беды Людка всегда отодвигала за околицу, в виду своего особенного внутреннего устройства. Классического душевного устройства русской женщины, устройства, давно вышедшего из моды и присутствующего ныне лишь у единичных особей женского пола.

— Как мне х*ёво без него, Люд, — ныла Ольга. — Если бы ты знала, как мне х*ёво.

— Вижу, — говорила Людка и прикасалась губами к её виску.

Понемногу психологическое состояние Ольги относительно нормализовалось и приняло привычную умеренно-подавленную форму. Нужды в деньгах, благодаря Вовиному траншу, она не испытывала, что избавляло её от очень многих проблем. Людка приходила к ней ежедневно, и они подолгу болтали. Болтала, конечно же, в основном Людка. Ольга большей частью лишь слушала её, только иногда вставляя короткие фразы и реплики. В разговорах превалировали две темы — развод Людки и оформление ей инвалидности, о делах Ольги речь практически не заходила. Она ничуть не меньше думала о Вове, но мысли о нём уже не ранили её так больно, притупившись от слишком частого употребления.

«Что ж, ещё одна уродливая виньетка в судьбе, — говорила себе Ольга, когда перед глазами вставал образ её ненаглядного. — Переносила всякое, перенесу и это. Но как же это тяжело, бл*дь», — натягивалась порой нить терпения в её душе. Натягивалась, но никогда не обрывалась. Хотя предстоящие роды и были для неё делом шестнадцатым, она регулярно ездила на гинекологические осмотры и возвращалась всегда довольная, так как Михал Михалыч не находил отклонений в её здоровье. Правда, довольство это носило мимолетный, второстепенный характер.

Ударили морозы, сильные, точно как в старину. Окна затянули плотные мутные кружева, трещали в жёстком холоде обледеневшие деревья, воробьи замерзали на лету и, мёртвые, пикировали в снег, как сбитые самолётики. Люди благоразумно сидели дома, стараясь не выходить на улицу без серьёзной нужды. Людка тоже приостановила свои визиты, предпочитая пережидать капризы природы в некомфортном обществе дочки и матери.

В одиночестве Ольге было не хуже и не лучше, чем в компании закадычной подруги. Она по старой своей привычке лежала на диване, закрыв глаза, и слушала чепуху, выплескивающуюся из телевизора. Ей вообще было наплевать, что слушать. Ольга готова была слушать любые звуки, только бы не слышать тишины. Этой угнетающей, этой сволочной тишины. Тишины, в которой мысли её сплетались шипящим клубком ядовитых змей и безостановочно наносили свои отравляющие укусы. Бестолковые фонетические отвлечения извне стали для неё чем-то вроде анестезии, не очень эффективной, но всё же.

* * *

Она не обратила внимания на шум мотора, вклинившийся в синтетическую речь диктора новостей, сочтя его частью какого-то сюжета. Скрип входной двери тоже не вызвал особых эмоций. «Припёрлась всё же, не усидела», — подумала она, подразумевая в посетителе Людку. Глаза Ольга открыла, только тогда когда севший, до боли родной голос робко произнёс:

— Привет.

Дыхание у неё сперло, а взгляд словно примагнитился к худому осунувшемуся лицу Вовы. То же самое можно было сказать и о нём. Он смотрел на Ольгу не дыша, странно округлившимися и от того сделавшимися невероятно привлекательными глазами.

«Какой же он красивый», — думала Ольга, хотя на планете Земля вряд ли нашлась бы женщина, согласная с ней. «Как же я мог без неё, — думал Вова. — Брошу всё, наплюю и буду с ней, навсегда с ней. И е*ись всё это общество». В эти первые мгновения они воспринимали друг друга так, как голодные воспринимают изобилующий яствами стол, то есть на полном серьёзе считали, что могут съесть сразу всё, пока не образумятся, сбив оскомину по ходу процесса. Правда, в их случае обоюдное насыщение приняло весьма затяжной характер. Нарушила сцену немого созерцания Ольга.

— Ты где был, сука? — рявкнула она. А собиралась, между прочим, нежно произнести: «Как же я по тебе соскучилась!»

— В тюрьме, — простодушно ответила Вова.

Ольга с пластикой пантеры вскочила с дивана и сжала его в своих объятиях.

— Чего же ты не позвонил? — шептала она, обдавая горячим дыханием его уши, целуя их. — Что же ты не позвонил, я ведь здесь с ума сходила, думала — всё, бросил.

То, что они всё ещё не удосужились обменяться номерами телефонов, ей в голову не приходило.

— Ты так… по мне! — восторгался её упрёками Вова. — Да так по мне… никто, никогда… ни одна бл.., ба.., женщина.

— Теперь вот появилась дура, — страстно произнесла Ольга и буквально впаялась в его губы долгим поцелуем.

— Появилась, — согласился с ней едва не задохнувшийся Вова.

— Ты ведь больше не оставишь меня? — спросила Ольга, опускаясь перед ним на колени, прижимаясь лицом к его паху, бёдрам.

— Б*я буду, — комично прохрипел Вова.

Но выглядело это настолько искренне, шло настолько от сердца, что Ольга расплакалась. И слёзы счастья прозрачными ручьями покатились по её щекам. Вова тоже опустился на колени и стал губами осушать лицо Ольги.

— Не плачь, любовь моя, не плачь, не плачь, — тихо повторял он.

— Я всё-всё сделаю, всё, что ты попросишь, — расчувствовалась Ольга.

— Знаю, любовь моя, — нежно шептал Вова и гладил её по распущенным волосам.

«Я ведь не смогу без него, — думала Ольга, прижимаясь к его костистому телу. — Не отпущу теперь от себя, попытается уйти — привяжу к себе верёвкой».

— Сделаем всё так, как тогда, в самый первый раз, — умоляюще произнёс Вова, и Ольга почувствовала, как он задрожал.

— Конечно, любимый, — сказала Ольга. — Ты получишь от меня всё, что пожелаешь.

Ей просто хотелось быть рядом с ним — и больше ничего, никаких примесей. Но он желал неординарной сексуальной разрядки, и ради утоления его желания Ольга перевела себя в образ жестокой актрисы.

К утру, изнурённые, они уснули прямо на полу, сомкнувши свои тела в одно. Ольга проснулась раньше и замыслила было что-нибудь приготовить, но вместо этого, подперев руками лицо, долго смотрела на спящего Вову. «Мой, мой, мой», — вертелось у неё в голове. Вова во сне то улыбался, то хмурился, то пытался что-то сказать, но замолкал на начальных слогах. «Какой же он, — думала Ольга. — И почему у него татуировки лишь на кисти правой руки, а на остальном теле нет ни единой точки. Проснётся — спрошу, я его о многом спрошу. Мне о нём всё интересно».

В своих сиюминутных мыслях Ольга ни на йоту не заглядывала в будущее. Она была счастлива здесь и сейчас, в данный час, в данное мгновение. То, что будет в потом, её не волновало. Любимый рядом, всё, больше ничего не надо. Остальное её сознание беспардонно вытолкнуло за свои пределы. Так Ольга не любила никого и никогда. Да и на фоне той остроты чувств, которые она испытывала к Вове, можно было заключить, что до него Ольга вообще не любила, а так — поверхностно увлекалась. Это касалось даже Валерки, мужчины, занимавшего самое значимое место в её предыдущей жизни. Валерка не вызывал у неё и десятой доли тех эмоциональных вихрей, что вызвал Вова. Причём вызвал непонятно как, делая всё, чтобы оттолкнуть от себя женщину, привить ей отвращение к себе, посеять в ней страх.

И вот — после череды его, мягко говоря, неприглядных действий женщина влюблена в него каждым своим атомом. Может ли такое быть? Оказалось — может. Среди битых жизнью людей возможны всякие феномены.

Вова проснулся и судорожно вздрогнул, видимо, удивившись непривычным декорациям. Ещё бы, вместо угрюмых сокамерников — красавица, да к тому же влюблённая в него без ума.

— Испугался меня, — шутливо произнесла Ольга.

— С чего бы? — в тон ей произнёс Вова. И, поцеловав её в губы, важно добавил:— Ты отнюдь не страшная, а совсем даже наоборот.

— Ты становишься виртуозным мастером комплиментов, — рассмеялась Ольга и поцеловала его в ответ. — Губы у тебя сладкие, как малина, — произнесла она, через силу оторвавшись.

— У меня? — удивлённо улыбнулся Вова. — Вот бы не подумал.

— Ты же не можешь сам себя целовать, — заметила Ольга, подумав в этот момент, что определение — влюблённая дура — как нельзя кстати подходит к её теперешнему состоянию.

— Ты даже не представляешь, как я скучал по тебе, — тихо произнёс Вова, и его глаза наполнились слезами.

Ольга также была готова расплакаться.

— За что тебя закрывали? — спросила она. — Ты ведь даже не рассказал.

— А ты ведь даже не поинтересовалась, — парировал Вова.

Произнёс он эту фразу ровным, ничего не выражающим голосом, но через слова его всё равно слышался упрёк.

— Да я… я не соображала ничего, когда тебя увидела, — стала оправдываться Ольга.

— Ну что ты, — миролюбиво и с сожалением произнёс Вова. — Я по-любому тебе наплёл бы всякой чепухи. Ты же знаешь, я не могу раскрывать ту сторону моего существования.

— Тем более, — сказала Ольга и снова поцеловала его.

На поцелуй Вова почти не ответил, и она поняла, что между ними натянулась первая струнка.

— Как делишки у твоей подруги? — перевёл разговор Вова. — Выздоравливает?

— Выздоравливает, — холодно произнесла Ольга и подня лась. — Пойду поставлю чайник.

— Иди-иди, — сделал вид, что не заметил её холодности Вова. — Будет весьма кстати, да и, если есть возможность, будь добра, сообрази чего-нибудь перекусить, я порядком проголодался.

«Уже норовит сесть и ножки свесить, — улыбнувшись, подумала Ольга. — Мужик — он и есть мужик, хотя лучше так его не называть, реакция может оказаться непредсказуемой. И это всё после того, что мы с ним вытворяли».

— Картошку жареную будешь? — крикнула она, зажигая плиту.

— Угу, — лаконично откликнулся Вова.

— Тогда жди.

— Не торопись, я пока телек посмотрю.

«Прямо всё как у нормальных мужа и жены, — грустно подумала Ольга, доставая из корзины картофелину. — Как хорошо было бы зафиксировать сегодняшний день навсегда. А что — мы могли бы быть вполне нормальной семьёй, конечно, не без особенностей… Ух, ты, бл*дь, куда тебя понесло, забудь, шлюха, семейное счастье таким, как ты, не положено, в алгоритме судеб у таких как ты его нет».

Ольга так разозлилась на себя, что порезала палец. «Кобыла, б*я, неуклюжая, — укоризненно подумала она. — Картошки уже без приключений не могу начистить. Да, хранительница домашнего очага из меня никакая».

— Ну ты скоро? — крикнул из другой комнаты Вова.

— Погоди немного, — крикнула в ответ Ольга. — Ты как любишь, с поджарками?

— Любая пойдёт, давай быстрей.

— Голодный, что ли, такой?

— Угу.

— Тебе туда принести или придёшь сюда?

— Лучше принеси, тут по телеку интересно.

— Как скажешь, милый.

Ольга поставила пред Вовой табуретку, а на неё — парящую вкусным сковороду.

— Благодарю, — довольно улыбаясь, произнёс Вова. — Хозяюшка ты отменная.

«Ничего не понимает в бабах, — мысленно констатировала Ольга. — Видать, никогда семьи не имел».

— Сейчас хлеба нарежу и чай заварю, — нежно пропела она и погладила Вову по голове.

Откуда ни возьмись к ним подобно бомбе влетела Людка.

— Борька повесился, Борька повесился, Борька повесился, — беспрестанно голосила она. Но, увидев Вову, резко оборвалась. — Ой, да у тебя гость.

Вова от неожиданности чуть не сломал зубы об ложку.

— Ты х*ли орёшь, — опешила Ольга.

— Так Борька же повесился, — произнесла Людка, но уже тихо.

— Это тот, которого мы дагам… правильно я понимаю? — уточнил Вова, вынув наконец ложку изо рта.

— Правильно, правильно, — утвердительно кивнула Людка.

А от нас-то чего надо? — сказала Ольга, лишь после сообразив, что слово нас было опрометчивым, оно означало, что они с Вовой сделались одним целым. Ольга испугалась его реакции. «И принёс же чёрт эту пи*ду, — подумала она. — И до чего же не вовремя, всё шло так хорошо, была такая идиллия».

К облегчению Ольги, Вова или не вник в произнесённую фразу или просто пропустил её мимо ушей. В свалившемся сообщении его почему-то заинтересовали мелкие детали.

— А этот… как его… Борис, да? Ещё висит или уже сняли? — спросил он у Людки.

— Не знаю, — простодушно ответила Людка. — Ко мне Муля пьяный зашёл, там, говорит, Борька повесился.

— Где там? — в один голос спросили Ольга с Вовой.

— Ну, у нас, у себя, в смысле, — неуверенно произнесла Людка. И ещё неуверенней добавила: — Наверное.

— То есть сама ты пока ничего не видела? — уточнила Ольга.

— Нет, конечно, избави господь, я боюсь, — Людка перекрестилась.

— Так, может, пиз*ит он, твой Муля, — усомнилась Ольга. — У него белая горячка, может, сколько можно пороть.

— А где он сейчас, этот Муля? — спросил Вова.

Людка сделала недоумевающую рожу и синхронно с этим пожала плечами.

— Надо пойти проверить, — сказал Вова и с сожалением посмотрел на румяные ломтики картофеля.

— Куда пойти, что проверить? — глупо спросила Людка.

Повесился твой благоверный или Муле это привиделось, — едва не заорала Ольга. «И как можно быть такой тупой!» — раздражённо подумала она.

— Я боюсь, — заплакала Людка.

— Нам, что ли, это надо, — грубо сказала Ольга и тут же укорила себя за это нам.

Однако Вова вновь не обратил внимания на её спонтанное стремление отождествлять их как пару.

— Покушал, б*я, — со вздохом произнёс он и поднялся.

— Доешь, — сказала Ольга. — Остынет.

— Разогреешь, — заметил Вова. — Надо всё-таки выяснить. Пошли.

* * *

Придя к Борьке, они застали его висящим на привязанном к люстре шнурке. Причём люстра горела всеми тремя лампочками, их свет, падая на обескровленное лицо Борьки, делал его ужасающе белым, почти молочным. Его открытые глаза остекленели и так выпучились, что казалось, будто они вот-вот выпадут из глазниц на пол и расколются. Из широко раскрытого рта высовывался розовый с сизой полосой поперёк язык, он был таким длинным, что походил на говяжий. Одет Борька был в трико и майку, на одной ступне болтался домашний тапочек, его собрат с другой ноги, не удержавшись, слетел и теперь лежал на полу, рядом с опрокинутой табуреткой. Но самое впечатляющее зрелище представляла собой мать Борьки. Парализованная полностью и перешедшая, как считали все, в вегетативное состояние женщина, от которой уже давным-давно не слышали никаких звуков, кроме как «му-му-му», чётко, как на сеансе у логопеда, выговаривая каждую букву, произносила:

—Боря, Боря, Боря, Боря...

Имя сына издавалась ею абсолютно на одной и той же ноте, через абсолютно одинаковый временной интервал, составляющий примерно секунду. Глаза её при этом были закрыты, но из-под век просачивались слёзы. Именно она, а не самопроизвольно упокоивший себя Борька, заинтересовала Вову.

— Смотри, как переживает, — шепнул он Ольге. — Как бы с ума не сошла, сразу видать, что мать.

Людка не дала возможности Ольге поведать Вове, что его опасения за умственное здоровье этой женщины сильно запоздали. Она вошла последней и сначала лишь громко дышала от волнения, как, собственно, и всю дорогу, но когда её густой мозг воспринял, а воспринявши — оценил представшую картину, то тут началось.

— Господи, господи, господи, — заорала во всё горло Людка. — Что ты натворил, что ты натворил, что ты натворил.

Она кинулась к мёртвому супругу и, схватив за ноги, стала пытаться вытащить его из петли, тупо потянув вниз, отчего шнурок на шее затягивался ещё сильнее.

— Родимый мой, родимый мой, родимый мой, — верещала при этом Людка.

— Б*я, она ему так головёнку оторвёт, — озадаченно сказал Вова. Ольга промолчала, удивлённая столь эмоциональным проявлением скорби. По её мнению, Людка должна была с песнями плясать гопак.

— Давай оттащим её, — сказал Вова, но сам и с места не двинулся.

Между тем его предположение о возможном отделении Борькиной головы от туловища начало частично сбываться — от усердных и беспочвенных стараний Людки у трупа захрустели шейные позвонки.

— А ну перестань, бл*дь, — начальственно крикнула Ольга и, подойдя к Людке, грубо оттолкнула её в сторону.

Та неуклюже бухнулась на пол и разрыдалась, попыток избавить труп мужа от льняного ошейника она больше не делала.

— Ну что, вызывай ментов да будь здесь, а я пошёл, мне лиш ние контакты с ними противопоказаны, сама понимаешь, — сказал Вова с видом человека, удовлетворившего своё любопытство.

— Ну ты пиз*ец, — не удержалась Ольга.

Вова пожал плечами, сделал удручённую мину и удалился. Когда часа через три Ольга, изнурённая, с оголёнными от ментовских расспросов нервами, вернулась домой, довольно сидящий перед телевизором Вова воскликнул:

— О, наконец-то, долго что-то они тебя промутузили, ну — разогревай картошку, остыла, б*я.

Ольга так и села.

Борьку схоронили только на пятый день, его труп как труп самоубийцы долго подвергался различным исследованиям и экспертизам. Денег на погребение дал Вова, а всю организационную канитель взяла на себя Людкина мать.

— Что теперь с этой кабанихой-то делать, — говорила Ольге Людка, когда они возвращались с кладбища. — Надо же, б*я, сына пережила, кто бы подумал. По ходу, она всех нас переживет.

— Очень может быть, — задумчиво произнесла Ольга и поглядела на небо, где солнце тужилось пробиться сквозь серые облака.

— Говорят, можно в Собес обратиться, якобы там такие вопросы разруливают, — грустно продолжила Людка. — А моя мать, прикинь, к себе собирается её забрать, ну, к нам, в смысле.

— Ну что ж, она у тебя правильная, — сказала Ольга, немного подумав над определением.

— Знаешь, а я ведь рассчитывала ещё жить с ним, — вдруг сменила вектор разговора Людка. — Думала, что всё наладится, сгладится, утрясётся. — Она тихо заплакала.

— Как видишь, у него были другие планы, — сказала Ольга и почувствовала себя неловко, оттого что получилось слишком резко.

Но Людка согласилась с ней.

— Да, другие, — сказала она, утирая рукавом слёзы. — Интересно, когда он начал их вынашивать, не пил ведь последнее время, ни грамма, ни глотка в рот не брал, ходил трезвый как кристальное стёклышко, грустный только какой-то был, даже не грустный, а странный.

— Кто знает, какие у него были мысли, — прокомментировала Ольга. — Чужая душа — потёмки.

— Какая же она для меня чужая? — Людка прекратила плачь и зло посмотрела на Ольгу.

«Х*й угадаешь, чем её можно зацепить», — подумала Ольга. И, придав голосу максимум умиротворения, произнесла:

— Прости, я не про то.

— Ты не про то, а я не про это, — сузив глаза, сказала Людка. — Он же другим стал, после того как этот твой ушлёпок его к дагам в рабство отправил. Это от них мой Боря изменённым вернулся.

Людка говорила громко, и шедшие рядом люди впились в них любопытными взглядами.

— Хорошо, что этот ушлёпок тебя сейчас не слышит, — машинально ответила Ольга. И тотчас похолодела от осознания, что теперь об их с Вовой отношениях станет известно всей деревне. Оставалось надеяться, что сплетни не прорвутся через рамки формата — бл*дь и ё*ырь.

— Пугаешь! — с угрозой произнесла Людка и остановилась.

— Перестань, — умоляюще прошептала Ольга. — Ты же прекрасно знаешь, что вопрос с Борькой был решён до знакомства Вовы со мной.

— Единственное, что я прекрасно знаю, — это то, что ты сука, — прошипела как змея Людка и, опустив дальнейшие предисловия, бросилась на Ольгу.

Они обе повалились в сугроб, запустив руки друг другу в волосы. Их никто и не думал разнимать, все с ухмылками наблюдали за неумелым бабским боишкой, не вмешивалась даже мать Людки, она отвернулась и тихой скороговоркой произносила дикие ругательства. Вова наверняка прекратил бы эту заварушку, но он два дня назад отбыл куда-то, да даже если бы и не отбыл, то не принял бы участия в похоронах Борьки. Оставалось ждать, когда у подруг-соперниц кончатся силы.

— Она мне все волосы повыдирает, тварь, — негодовала в пылу борьбы Ольга. — Буду похожа, б*я, на облезлую кошку. Сейчас её больше чем когда-либо волновала собственная внешность. Как же — у неё же Вова.

— Задушу, задушу, задушу, — зарычала Людка и, отпустив Ольгины волосы, попыталась завладеть её горлом.

Ухмылки наблюдавших начали озвучиваться смешками.

— Вот заснять бы — и в «Сам себе режиссёр» отправить, — сказал кто-то.

— Да, первый приз можно было бы срубить, — подержал его другой.

Ольга услышала, как затрещал воротник на её куртке. «Ну падла же, — подумала она. — Изнахратила вещь». И тут вдруг живот её словно заполнило раскалённым свинцом. Ольга хотела закричать, но гордость заставила её удержаться — она не могла позволить себе признать поражение от Людки, а крик от боли именно это бы и означал.

— Ой, мамочка, мамочка, — неожиданно завопила Людка. — Да отпусти же ты, бл*дь, у меня в пи*де что-то лопнуло.

Единичные смешки толпы на удивление слаженно скомпоновались в дружный хоровой смех. Громогласное «ха-ха-ха» понеслось по округе, отдаваясь гулким эхом откуда-то из глубин поймы.

Ольга отпустила, даже на мгновение от озадаченности перестав чувствовать собственную боль. Людка, согнувшись пополам, стала кататься по тяжёлому, насыщенному влагой снегу, налипающему на неё крупными рассыпчатыми комками.

— Что смеётесь, уроды, — закричала мать Людки и подскочила к дочери. — Чего там у тебя, давай посмотрю, — она подняла полы её пальто. — Кровь, — хрипло воскликнула она, увидев на трусах дочери разрастающееся красное пятно. — Скорую, скорее скорую, вызывайте скорую. Это всё ты, дрянь, — и она влепила лежащей на снегу Ольге пощёчину.

Но Ольга не ощутила удара, потому что разгоревшийся внутри огонь сосредоточил на себе всё её восприятие мира. «Господи, что это, мне никогда не было так больно, — трепетало у неё в мозгу. Ей сделалось страшно, до жути, до одурения страшно. — Наверно, я вот-вот умру, — подумала она. — Конечно, я сейчас умру, наверняка именно так и умирают, душа изнутри разрывает тело и вырывается на свободу, оттого и эта ужасная боль. Но почему сейчас, когда я так люблю, почему так не вовремя, господи. Нет, я буду цепляться за обрывок нитки, за кончик истлевшей соломинки буду цепляться». И, отбросив к чертям собачьим гордость, да и по просто забыв о ней, Ольга во всё горло заорала:

— Мне тоже нужна скорая!

Внимание людей с Людки резко переключилось на неё, на всех без исключения лицах сияло недоумение. Никто ничего у Ольги не спрашивал, все просто смотрели. Да и не смогла бы Ольга внятно объяснить что-либо — состояние, в котором она находилась, медики лаконично именуют шоковым.

— Скорую, скорую, скорую, — орала она.

— Да вызвали уже, сказали, что едут, — робко произнёс кто-то из толпы.

Ольга будто не слышала и продолжала:

— Скорую, скорую, скорую.

* * *

В больнице их с Людкой поместили в одну палату — судьбинушка усмехнулась. С точки зрения медицины, ни у той, ни у другой не оказалось ничего страшного. У Людки разошёлся недоконца окрепший шов, у Ольги же случилось банальное защемление нерва. Так что горы боли родили мышат. Но если Людкина хворь была диагностирована и ликвидирована моментально, то с Ольгой всё оказалось сложнее. Срочно выдернутый из дома Михал Михалыч, завидев её адские муки, поначалу решил, что у неё повреждение плода и что необходимо срочное прерывание беременности. Лишь после спешно проведённого УЗИ и консилиума с хирургом (во время которого участниками была распита мензурка со спиртом) ей был поставлен точный диагноз.

Михал Михалыч вколол Ольге лидокаин и, перед тем как дать ей таблетку снотворного, как бы между делом сообщил, что у неё будет мальчик.

— Поздравляю, — сухо произнесла лежащая на соседней койке и слышавшая сообщение Людка.

«Мальчик… какой мальчик? — удивлённо подумала Ольга. — Ах, да, я ведь ещё и беременна». Это была её последняя мысль перед чёрным провалом в сон. Проспав неизвестно сколько, она услышала, прежде чем, разомкнуть глаза:

— Ну вы, бл*дь, устроили, боевые клушки, б*я, это надо же — на больничку умудрились друг дружку отправить, дорого бы я дал, чтобы на вашу баталию посмотреть.

Это был сиплый голос Вовы.

— Ещё увидишь, — смеясь, отвечала ему Людка. — Для тебя мы специально повторим, себя не пожалеем.

— Ловлю на слове, — с серьёзностью в голосе произнёс Вова. — Бабские драки — классное зрелище.

— Вы что, дуэтом ё*нулись, — по-прежнему не открывая глаз, произнесла Ольга.

— О, да мы проснулись, — ласково проговорил Вова, не обратив внимания на её весьма едкую реплику.

— Та хрень, которую вы несёте, кого угодно разбудит, — резко сказала Ольга и, приподнявшись, прислонилась к спинке кровати.

— Будь добра, выйди, пожалуйста, — так же ласково произнёс Вова, глядя прямо в глаза Ольге, хотя относилась его просьба не к ней, а к Людке.

— Мне нельзя вставать, — испуганно произнесла Людка. — Кровь опять пойти может, да и доктор запретил.

— Если через секунду не съе*ёшься, то она у тебя точно пойдёт, — с той же лаской в голосе сказал Вова.

Людка попробовала подняться, но, едва оторвавшись от кровати, с гримасой схватилась за живот.

— Лежи, — сказала ей Ольга. — Мы сами выйдем.

— Ни х*я, выйдет она, — твёрдо произнёс Вова.

Людка поковыляла в коридор, обиженно, но без злобы, посмотрев на Вову.

— От кого? — спросил Вова, как только они с Ольгой остались наедине.

— Что от кого? — переспросила его Ольга.

— До чего же вы, бабы, любите включать дуру, — сказал Вова. — Беременна ты от кого?

— Подозреваешь, что от тебя? — нагло произнесла Ольга, и кривая усмешка исказила её бледное лицо.

— Я не большой специалист в подобных вопросах, но всё же знаю, что оттого, что между нами происходило, ребёнка зачать невозможно, — сказал Вова. — Так что ответь мне, без лжи и виляния хвостом. От кого?

— А тебе не приходило в голову, что при моём образе жизни я и сама могу не знать, от кого? — не стирая прежней усмешки, сказала Ольга.

— Просил же тебя не вилять хвостом, — поморщившись, ответил Вова. — Баба всё время знает, от кого.

— Да кто тебе такое сказал, милый! — наигранно округлила глаза Ольга. — Наслушался штампов и принимаешь их за подтверждённый наукой закон. Когда через бабу за неделю проходит по тридцать мужиков, как она узнает, чей из них выстрел оказался роковым.

— Так что же, ты не знаешь? — произнёс Вова без какой-либо интонации, так что угадать, как он отнёсся к услышанному, было невозможно.

— Почему же не знаю, знаю, — устало сказала Ольга и отвернулась к стене.

Повисло молчание. Вова отчего-то остерегался задавать тот заключительный, утоливший бы его интерес вопрос. Ольга же в свою очередь ожидала этого вопроса, хотя он задан ей был уже дважды за последние несколько минут. Вопрос наконец от Вовы последовал, но это был совсем другой вопрос.

— Будешь рожать? — задумчиво произнёс он и как-то странно посмотрел после этого на Ольгу.

— А надо? — жёстко, глаза в глаза, встретила его взгляд Ольга.

— Ты меня спрашиваешь? — как-то неуверенно и суетливо пожал плечами Вова.

— А кого же мне спрашивать? — сказала Ольга. — Как ни крути, а ты сейчас самый близкий мне человек, моя опора.

Хотя и произнесено это было Ольгой с ироническим пафосом, Вова впечатлился и едва не пустил слезу.

— Я действительно для тебя так важен? — с преданностью спросил он.

Ольга молча кивнула головой и улыбнулась.

— Рожай, любовь моя, — вдохновенно произнёс Вова. — Поднимем, воспитаем, я всё возьму на себя, у меня тоже ведь никого нет, никого, кроме тебя.

«Что-то его понесло», — подумала Ольга.

— Ладно, пускай, — и в душе у неё запело.

У Вовы же запело в кармане — его навороченный мобильник начал исполнять «Ёлочки-иголочки». Он нехотя, с раздражением достал телефон и нажал на соединение. Выслушав длительный монолог звонящего, Вова угрюмо спросил:

— А что, без меня никак?

На другом конце подробно и обстоятельно принялись обосновывать, что без него действительно никак.

— Ладно, сейчас подъеду, — оборвал разговор Вова, не дав собеседнику высказать все доводы. — Мне надо ехать, — нежно и виновато обратился он Ольге. — Как только выпишут, тут же мне позвони, тут же.

— Зачем? — спросила Ольга, натянув на себя маску строгости.

— Как зачем? — растерянно произнёс Вова. — Домой тебя отвезу, вернее — пришлю кого-нибудь, чтобы отвезли.

— Ну тогда обязательно позвоню, если ты наконец-то оставишь мне свой номер, — сказала Ольга.

— А… у тебя до сих пор его нет, — улыбнулся Вова. — Давай твой телефон, я вобью.

— Возьми в тумбочке, — сказала Ольга.

— О, нет, сама вводи, я продиктую, — рассмеялся Вова, увидев её старенькую Моторолу. — Этим булыжником, наверно, ещё пещерные люди мамонтам черепушки крошили, я в таких не разбираюсь, приеду — куплю тебе нормальный, не забыть бы.

— Уж постарайся, не забудь, — улыбаясь, сказала Ольга. — А то я девушка скромная, подарки у мужчин выпрашивать стесняюсь, как же хорошо, что ты сам догадался.

Вова стал что-то несуразно возражать относительно её скромности, но она его цинично перебила.

— Диктуй, — коротко скомандовала она.

Вова послушался и медленно, чётко и с расстановкой озвучил одиннадцать цифр своего номера.

— Внесла, не ошиблась? — заботливо спросил он.

— Внесла, не ошиблась, — передразнила его Ольга и протянула к нему руки.

Вова с готовностью окунулся в её объятия.

— Как же я люблю тебя, — прошептал он, прислонив своё лицо к её лицу. — Ты даже не представляешь, как я тебя люблю, — и он поцеловал Ольгу в приоткрытые губы.

— Я тоже люблю тебя, — прошептала Ольга и поцеловала его в ответ. — Ну, беги, а то так от меня и не оторвёшься.

— Если бы ты знала, как трудно от тебя оторваться, — сказал Вова, но при этом всё же поднялся и направился к двери. — Ну, пока, — пустил он на прощание воздушный поцелуй.

Именно во время этого его жеста Людка отпрянула от щёлки в двери и уселась на лавочку, как ни в чём не бывало. То, что Вова удалил её из палаты, не оказалось для неё никакой помехой, она и находясь за стеной высмотрела и выслушала всю сцену во всех подробностях и деталях. «Да у них самая настоящая любовь, — ошарашенно думала она. — Них*я себе — что бывает, бандит и шлюха, шлюха и бандит, а между ними — любовь. Не какая-нибудь там паршивая е*ля, а любовь».

— Можешь войти, — коротко бросил Вова, проходя мимо неё.

— Спасибо, — кивнула головой Людка и проследовала в палату. Ольга отстранённо глядела в потолок и улыбалась.

— Наболтались, что ли? — спросила Людка, присаживаясь на кровать.

— Что? А, да, — рассеянно ответила Ольга.

— А он у тебя тот ещё развратник, — с нехорошей ухмылкой сказала Людка.

— О чём ты? — насторожилась Ольга.

— Да о том, что наши завафленные губёнки и шофера-то брезгуют целовать, а тут — блатной вдарился в лобызание, — улыбаясь, произнесла Людка. — Может, у них правила изменились, эти… ну, как их… понятия, и теперь не в падлу им прикасаться губами к тем губам, в которых побывали х*и.

— Ты что несёшь, сука, — сверкая глазами, закричала Ольга и попыталась вскочить, но не до конца прошедшая боль вынудила её остаться на месте.

— Сиди, не рыпайся, — сказала Людка. — Хватит с нас побоищ. Не бойся, я распространяться не стану, понимаю я всё, видела, как он тебя любит.

— Даже если и станешь, тебе никто не поверит, — задыхаясь от злобы крикнула Ольга.

— Поверят — не поверят, а сплетня пойдёт, — спокойно сказала Людка. — Сама же знаешь, как это бывает.

— Он тебя убьёт, — зловеще прошептала Ольга. — Он убьёт тебя.

— А ты думаешь, я боюсь? — рассмеялась Людка. — Может, смерть для меня лучший выход, может, я мечтаю о ней.

— Врёшь, — зло улыбаясь, произнесла Ольга. — Боишься, ещё как боишься, её все боятся, а уж такая трусливая сволочь как ты...

— Боюсь или не боюсь, это не тебе знать, — равнодушно сказала Людка. — Рассказывать же о том, что видела, я в любом случае никому не буду.

— Как это благородно, — сидя на кровати, отпустила ей поклон Ольга.

— Благородства здесь нет, — возразила Людка, приняв иронию Ольги за комплимент.

— А что же тогда? — наигранно удивилась Ольга.

— Не знаю, как это назвать, но что-то абсолютно ему противоположное, — наморщив лоб, произнесла Людка. Ольга хотела подсказать ей на выбор несколько определений, но Людка продолжила. — Я посмотрю, — сказала она. — Понаблюдаю со стороны, как ваша любовь, как ваша с ним сраная любовь уничтожит вас, уничтожит и заведёт в могилу, обоих вас — в могилу. — Говорила это Людка абсолютно размеренно, без всяких эмоций, но глаза её при этом источали такую дикую ненависть, что Ольга ужаснулась. «Откуда появилось в ней это? — спрашивала она себя. — Что так изменило её, эту глупую добрую болтушку? Жизнь, что же ещё, тотчас последовал ответ. — Наша с ней жизнь».

— Ты отдаёшь нам свою мечту, — сказала Ольга, понимая, что говорит неуместную глупость.

— Нассы на пол и перди в эту лужу, — сказала Людка, ложась на кровать и отворачиваясь к стене.

Ольга промолчала, не видя смысла в дальнейшей дискуссии.

«Сильно же ей смерть Борьки мозги свихнула, — подумала она. — Считала, что вижу в ней всё, как в аквариуме, а нет, подруженька-то, оказывается, далеко не стеклянная. Надо же, после перенесённого дикого надругательства осталась прежней, а от потери мужа — переменилась, выставила на витрину свою тёмную сторону. Может, это с ней временно, хотя не похоже. Значит, решено, нет у меня больше подруги, обойдусь. Есть Вова, и это главное».

Здесь мысли Ольги оставили «раскопки» неизвестных особенностей Людкиной натуры и полностью сосредоточились на Вове. «Как хорошо, что он именно так узнал о моей беременности, — улыбаясь, думала она. — Теперь не надо голову ломать, как ему рассказать, серьёзная проблема отпала. А воспринял-то как, поднимем, говорит, и воспитаем. А кто отец — так у меня и не выяснил, смятение у него в душе, х*ли там. Я скажу ему, конечно, тем более — ребёнок от законного мужа, а в этом нет ничего позорного. Да нам ли с ним рассуждать о позоре, с нашими-то подноготными».

Здесь Людка захрапела, возвратив тем самым Ольгины мысли к своей особе. «И положили же с ней вместе, в одну келью, б*я, — раздражённо подумала она. — Надо было Вове сказать, чтобы организовал мне другое койко-место. Это ведь ему раз плюнуть, его все боятся… эх, не догадалась».

Мысль, что она является обладательницей такого крутого мужчины, вызвала у Ольги ощущение собственной значимости, давно забытое ею. Потому когда в палату вошла молоденькая медсестра, она хотела нагрубить ей, упрекнуть в том, что та вошла без стука или что-нибудь вроде того, но, видя робость и деликатность девушки в белом халате, сдержалась.

— Ой, она спит, — тихо и растеряно произнесла девчонка и посмотрела при этом на Ольгу, как бы спрашивая у неё совета.

— Да, даёт храпака, — подтвердила Ольга. — Даже штукатурка на потолке трясётся, вот-вот начнёт отваливаться, и тогда больнице придётся делать внеплановый ремонт, а средств на это в бюджете не предусмотрено, и их будут изыскивать, изымая из зарплат сотрудников, в том числе и из твоей. Так что — если не хочешь попасть на деньги, иди и доложи о её вопиющем поведении главврачу.

Растерянность медсестры переросла в панику.

— Что? А… почему, — стала заикаться она.

— Да шучу я, шучу, — успокоила её Ольга. — Пришла-то чего?

— Врач велел отправлять её домой, — сказала медсестра.

— Она что, выздоровела? — рассмеялась Ольга, злорадно подумав, что время-то уже ночь.

Медсестра пожала худыми плечиками.

— Тогда буди её, — сказала Ольга. — Команды докторов следует безукоризненно исполнять.

— Вставайте, вставайте, — почти шёпотом произнесла медсестра, подойдя вплотную к кровати Людки.

Храп, как и следовало ожидать, продолжился.

— Да ты так её и до утра не разбудишь, — сказала Ольга. — Смотри, как надо. Подъём, сука! — заорала она что было мочи.

Медсестра испуганно отскочила к стене, а Людка разлепила глаза, в которых читалось недоумение.

— А что такое, я что, уснула? — растерянно поинтересовалась она.

— Вас выписывают, — робко и лаконично доложила ей медсестра.

— Какая же ты везучая, — злорадно рассмеялась Ольга. — Часов через десять окажешься дома, в тёплой компании мамы, дочки и пушистого котика.

— А сколько время? — спросила Людка.

— Почти восемь вечера, — ответила медсестра, взглянув на ручные часики.

— Машин в Ольгино сейчас катит полно, — ухмыльнулась Ольга.

— Ну куда же я на ночь! — с мольбой посмотрела на медсестру Людка.

— Не я, доктор, — с искренним сочувствием произнесла та.

— Им, светилам, виднее, — иронично добавила Ольга.

Людка молча встала, взяла пакет и небрежно стряхнула в него с тумбочки расчёску и полотенце. «Позвонить, что ли, Вове, пусть организует ей машину, — промелькнула у Ольги жалостливая мысль. Но её затерла другая, злобная. — Пускай добирается, как хочет, — решила она. — А то задрала гриву чуть ли, б*я, не в стратосферу».

Людка вышла, не попрощавшись. Ольгу почему-то продержали ещё два дня, не совершая с ней абсолютно никаких процедур. Доктора будто бы забыли о ней. Вова за это время не появлялся и на звонки её не отвечал, так что после выписки она приехала домой — как и всегда — на попутке.

«Он, бл*дь, как чёрт из табакерки, — негодовала Ольга. — Пропал — возник, возник — пропал. И да кой поры так будет продолжаться?» Сама не осознавая того, она уже относилась к Вове как к своей собственности, как к мужу. Десятки раз на дню Ольга набирала его номер и десятки раз выслушивала циничные гудки. Вова снова исчез.

Негодование и злость Ольги стали перевоплощаться в страх, как и в предыдущее исчезновение Вовы. «А вдруг он больше никогда не приедет? А вдруг он пропал навсегда?» В общем, её грызли банальные сомнения влюблённой по уши женщины. Прежнее одиночество тягостно наполняло её душу с каждым новым днём тщетного ожидания. С потерей Людки Ольге даже поговорить было не с кем.

Постепенно у неё начала развиваться депрессия. Радостное вдохновение, царившее в ней, когда Вова был рядом, упорхнуло как дикая канарейка. Ольга лежала на диване, даже не включая телевизор, и при каждом раздавшемся с улицы звуке нервно вскакивала и подбегала к окну, а затем разочарованная снова ложилась.

Она не знала и не могла знать, что Вова не просто где-то прохлаждался, а решал вопросы, касающиеся его и её будущего. Он планомерно объезжал региональных авторитетов и с каждым из них вёл долгие беседы на предмет своего выхода из темы. Вова, как было принято выражаться в его кругах, имел намерение «отойти». Дело это сразу пошло у него с большими пробуксовками, а потом и совсем увязло в тягучих хитросплетениях из теневых коммерческих связей и уголовных понятий. Некоторые из воротил его мира по причине личной дружбы соглашались пойти ему навстречу, но таковых было абсолютное меньшинство. Большая часть серьёзных людей негативно отнеслась к его желанию и ответило категорическим отказом. А один старый вор в законе, окинув Вову испепеляющим взглядом, вообще посоветовал ему застрелиться, при этом подробно расписав, как лучше осуществить акт суицида технически.

— Сними носок, — холодно сказал вор. — Привяжи к большому пальцу ноги суровую нитку, другой её конец привяжи к курку автомата, потом открой рот, упри ствол себе в нёбо и потяни ногой за нитку, делай всё вышеозначенное на улице, потому что если ты произведёшь это в помещении, его владельцам придётся соскребать твои мозги с потолка, хотя… (здесь вор не надолго задумался) пусть соскребают, их проблемы.

Так, попытка Вовы отойти оказалась тщетной и не привела ни к чему, кроме подрыва его авторитета в среде соплеменников.

* * *

После недельного отсутствия он предстал перед Ольгой в образе побитой собаки.

— Нагулялся, а! — непроизвольно натянула на себя личину обманутой жены Ольга, выскочив ему навстречу.

— Нагулялся, — угрюмо, но без вины в голосе вторил ей Вова.

— Ты почему на звонки не отвечал? — в истерике прокричала Ольга и, не удержавшись, отпустила возлюбленному тяжеленную пощёчину.

— Перестань, не до тебя, — сказал Вова и прошёл мимо неё в комнату, даже не прикоснувшись к ушибленной щеке.

— Чего же припёрся, раз не до меня, — уже спокойно ответила Ольга.

Она поняла, что у Вовы серьёзные неприятности.

— Похоже, скоро мне податься вообще некуда будет, кроме как к тебе, — грустно произнёс Вова, укладываясь на диван.

— А пока мест, где можно припарковаться и хорошо провести досуг, у тебя, судя по всему, не счесть! — язвительно сказала Ольга.

— Пока что — да, — невозмутимо сказал Вова. — Пожрать сообрази.

— Я сейчас соображу, глотать зае*ёшься, — сказала Ольга, но всё же пошла на кухню.

«Вернулся, — с улыбкой думала она, раскалывая яйца на сковородку. — Не порвалась верёвочка, зря опасалась, увяз он во мне, крепко увяз».

— Иди жри, — крикнула она, когда глазунья была готова.

— Будь добра, принеси сюда, — крикнул в свою очередь Вова.

— Наглец, — сказала Ольга и, нарезав хлеб, выполнила просьбу любимого.

— Наглец, — согласился с ней Вова, за обе щёки уплетая яичницу.— — Но я по крайней мере этого не отрицаю и не пытаюсь маскировать. А вот ты строила из себя тихую овечку, а на поверку оказалась вздорной истеричкой.

— Такой милёнок, как ты, из любой сделает истеричку, — сказала Ольга и села рядом с Вовой, невзначай коснувшись его.

— Погоди, доем, — сказал Вова. — И, по чести сказать, это я должен тебе сцены закатывать.

— Это ещё почему? — Ольга нахмурилась и отстранилась.

— А то не знаешь, — обиженно произнёс Вова. — Беременность-то от меня скрыла.

— Не скрыла, а упустила из виду, — парировала Ольга.

— Ну ты сказочница, — чуть не подавился Вова. — Тебе надо было в аферистки, ты специализацию неправильно выбрала.

— По-твоему, как проститутка я ни на что не гожусь? — откровенно посмотрев на него, сказала Ольга.

Вова сжался, словно его огрели кнутом.

— Не напоминай мне об этом, — сухо произнёс он, выдержав долгую паузу.

— Сам начал, — сказала Ольга.

— Да ты хоть знаешь, падла, на что я ради тебя пошёл! — взорвался Вова. Он схватил опустошённую сковороду и замахнулся ею на Ольгу.

— Да я тебе её сейчас в задницу затолкаю плашмя, — вскакивая, заорала Ольга. — Герой, б*я, засранный, думаешь, я тебя боюсь, да вертеть я тебя хотела, извращенец припиз*нутый.

— Замолчи, замолчи, замолчи, — Вова выронил сковороду и ладонями закрыл уши, вжимая при этом голову в плечи. В его слезящихся глазах пылало беспомощное бешенство. — Я всё по твоей милости на кон поставил, а ты…

Ольга попыталась обнять его, но Вова не дался, отскочив к стене будто кузнечик.

— Уйди от меня, сука, не трогай, уйди...

«А ещё меня называл истеричкой, — озадаченно подумала Ольга. — Да мне до тебя плыть многие вёрсты, любовь моя. И ведь нет ни валерьянки, ни корвалола — не держу».

— Ты такая же дрянь, как и все вы, — орал тем временем банальности Вова. — Ни на одну из вас нельзя положиться, ни одной из вас себя доверить нельзя.

«Вероятно, под определением «вас» он подразумевает всё женское племя, — слегка поднатужившись, догадалась Ольга. — «Доверить себя нельзя», надо же — какое сокровище невзъе*енное, привередливо ищет, кому бы себя доверить. Ну, со мной-то ты не ошибся, тебе комфортно будет в моих руках».

— А ну, успокоился, б*я, — закричала она так, что, показалось, стены затряслись.

Вова затих на полуслове очередной своей истерической фразы. Сержантская команда Ольги присыпала его нервные проявления? словно сорбент. Он молча смотрел на Ольгу, и она, уже хорошо его изучившая, явственно прочитала в этом взгляде желание утончённого удовольствия.

— На пол лёг, — включилась в игру Ольга, игнорируя всякие преамбулы.

Вове было пока не совсем до игр, поэтому он подчинился с заминкой.

— Какой ты непослушный! — сказала Ольга, полностью войдя в роль. — Ты меня здорово разозлил, так что моли бога, чтобы я не отправила тебя в травматологию.

— Можешь даже убить, — хрипло и страстно произнёс Вова.

— И не надейся, — сказала Ольга, снимая стринги и садясь на корточки над его лицом. — Так просто ты не отделаешься.

Позже, когда взмыленный и изнурённый Вова с трудом поднялся с пола и взобрался на диван, Ольга спросила его:

— У тебя случилось что-то плохое, да?

— Не порть мгновение, — укрощая сбившееся дыхание, произнёс Вова. — Давай спать.

— Это всё из-за меня, — не унималась Ольга.

— Прошу тебя, давай спать, — повторил Вова.

Ольга больше не спрашивала, ей и без вопросов стало ясно, что из-за связи с ней над Вовой навис дамоклов меч. И ненавистное чувство щемящего беспокойства стало наполнять её. Вова уснул. Ольга долго смотрела на него, хрупкого и тощенького, с выпирающими коленями и локтями. «Пунктирное счастье и то ненадолго, — с грустью думала она. — И ничего ведь не противопоставишь, не изменишь ничего, стезя, б*я».

По телу Вовы пробежала судорога, такая резкая, что Ольга испугалась. «Нервы-то как у него изъедены, — подумала она. — Да у меня и самой-то они, наверно, не лучше».

Спать не хотелось. Нежно накрыв Вову одеялом, Ольга прошла на кухню и поставила чайник, впервые за долгое время ей вдруг захотелось курить, причём очень сильно. «Взять что ли у него в кармане сигарету? А стоит ли… сделаю затяжку — опять на постоянку начну, а во мне ведь ребёнок, ой, б*я, ещё этот ребёнок». Перебороть никотиновое желание ей с сильным напряжением, но всё же удалось, благо воля её за последнее время значительно окрепла.

Прихлёбывая из бокала горячий несладкий чай, Ольга размышляла о будущем. «Живот уже начинает обозначаться, — ощупала она свою талию. — Скоро вообще выпучится как горшок. А там и роды не за горами, ой, б*я, об этом лучше не думать».

С появлением в её жизни Вовы отношение Ольги к грядущему материнству претерпело кардинальное изменение. До связи с Вовой ребёнок представлялся ей манной небесной, в мыслях её и мечтах он был единственной её надеждой на что-то иное, правда, чем являлось это другое — она объяснить даже самой себе не могла, но ждала его, как ждут птицу счастья погрязшие в неудачах люди. Все помыслы, мечты и желания Ольги были сфокусированы на зреющем внутри неё существе, на крохотном придатке к ней, на том, ради которого только и стоило жить.

Вова же, хотя и не без оригинальных нюансов, но всё же лишь мужичонка. Лишь мужичонка. Но, как выяснилось, для одинокой бабы (пусть и не имеющей недостатка в физическом общении с мужиками) слово «лишь» перед словом «мужичонка» является чрезмерным шапкозакидательством. Сработал у Ольги встроенный в абсолютно каждую бабу механизм гипервлюбляемости — и всё. Её всё — милёнок Вова. А ребёнок… ребёнок теперь только помеха, разрастающаяся неприятность. Не будь поздно, Ольга, не задумываясь, «выдрала» бы его, но... «Видать, предъявили ему за меня, — перескочила на другую ветвь терзания Ольга. — Расползается, значит, слушок о слишком тёплом отношении блатного к шалаве. Что ж, того и следовало ожидать, в таких вещах глупо надеяться на вечную конфиденциальность. Сплетни похлеще воды имеют свойство просачиваться. И если течь из них пошла, её уже ничем не замажешь, не залудишь, не запаяешь. По уму, бросить бы ему меня в прорубь, по лету всплыла бы где-нибудь в Волге, если бы раки не съели. Эх, не потянет он этого, любит, б*я, сильно любит. А что если самой? — тут Ольга улыбнулась и, поставив бокал на стол, сделала фигу сразу на обеих руках. — Не дождётесь, товарищи мазурики. Бежать нам отсюда надо, уезжать… вот что нам с ним надо, вот здравомыслие, вот проблем разрешение. Но пойдёт ли он на это — вопрос. Проснётся — предложу, как проснётся — сразу и предложу».

В своих умозаключениях Ольга преувеличивала опасность, которая пока что была не так велика, как ей представлялось. Мир Вовы, его окружение ни сном ни духом не ведали, что он глубоко влюблён в проститутку. Зачинателем размолвки с братвой являлся сам Вова, нежданно-негаданно обозначив своё желание выйти из дел.

Естественно, у воровского сообщества такое поведение вызвало серьёзные подозрения. Как так — блатной с незапятнанной репутацией, успешный авторитет с огромными карьерными перспективами, собрался вдруг на покой. Причём, мотивацию своего решения обосновал расплывчато, туманно и неконкретно. На встречах с ворами одним он говорил, что у него проблемы со здоровьем (в частности — закрытый туберкулёз, до ранга которого им возводился обычный бронхит курильщика), другим же говорил, что просто устал и переутомился, прежде всего — психологически.

Таких людей — на такой мякине, Вова даже не злился, а удивлялся на себя за свой необдуманный демарш. «Ну не дурак ли я, — с усмешкой думал он. — На что я рассчитывал, на что?! Сбор с коммерсов из пяти районов на мне завязан, да ещё бухло левое, да ещё в нефтепровод ё*аная «врезка», и ещё шелухи всякой гора, альпинист х*й залезет. Ну кто тебя отпустит — кто! О синей короне теперь навсегда забыть можно, доверие к себе если не уничтожил совсем, то подорвал капитально. Эх, ну не дурак ли я?! Нет, не дурак, е*ись эта корона вместе со всеми её чахоточными носителями, единственное, чего я хочу, это быть с ней… Какие же у неё глаза, какое лицо, и ждёт, наверно, меня… конечно, ждёт, вон — непринятых вызовов от неё сколько. Полюбила же, по-настоящему полюбила».

Так жонглировал мыслями Вова, когда возвращался к Ольге.

Плана предстоящих действий у него пока ещё и в зародыше не было. Поэтому угадать, как бы пришлась ему идея Ольги бросить всё к е*еням и бежать, не представлялось возможным.

Пока он спал, спал нервно и беспокойно, поскольку по-другому уже давно не мог. На один вдох во сне у него приходилось несколько выдохов, а тело то и дело вздрагивало от пробегающих по нему судорог.

Допив чай, Ольга вернулась к нему и, стараясь делать это как можно тише, легла рядом. Уснуть в эту ночь она так и не смогла.

На этот раз Вова задержался у неё надолго. Он отключил свой мобильник, точнее — тот у него сел, а Вова его не заряжал.

— Пускай как хотят там, — повторял он почти ежечасно и вяло взмахивал при этом рукой. — Пусть разруливают, пусть разъё*ываются сами.

От такого его поведения беспокойство Ольги лишь возрастало. Она видела, что сложившееся положение сильно гложет Вову. Даже к своим излюбленным утехам, которые Ольга предоставляла ему без всякого лимита, он относился без прежней искры. Она писает на его лицо, а он лежит без эмоций как растение под летним дождиком. Было ясно, что отшельничество Вовы ни к чему хорошему не ведёт, и чем дольше оно длится, тем сильнее усугубляется ситуация. И Ольга решилась.

— Послушай и, пожалуйста, не сердись, — сказала она к концу первой недели их напряжённого уединения.

— Я не могу на тебя сердиться, — серьёзно произнёс Вова и нежно погладил её по распущенным волосам. — Давай, озвучивай.

—Может, с моей стороны предлагать такое тебе… — начала Ольга и запнулась.

— Ну-ну, смелее, развивай тему, — подбодрил её Вова. — Наглость города берёт.

— Не наглость, а смелость, — поправила Ольга.

— Нет, любовь моя, именно наглость, а смелость — это та же трусость, только в усиленном её варианте. Если человек проявляет героизм, значит, что он трус.

«Опять он со своей замысловатой блатной философией, сбивает меня», — с досадой подумала Ольга, но всё же, заинтригованная, поинтересовалась:

— Как так — если человек герой, то он же и трус, что-то я не поняла.

— Сейчас распишу, любовь моя, — воодушевляясь, произнес Вова. — Ты удивишься, насколько общение со мной расширит твои познания жизни.

Ольга уже пожалела, что спросила, Вова же продолжал:

— Ты слыхала пословицу: удачно сколоченный понт — те же деньги? — спросил он. Ольга отрицательно покачала головой. — Ну, про это потом растолкую, — энергично произнёс Вова. — А пока про геройство и трусость. Так вот, все без исключения носители ярлыка «герой» на деле — самые последние трусы. Знаешь, почему?

— Откуда… — устало буркнула Ольга.

— А потому, — игнорировал её безразличие Вова, — что геройствовать героев заставляют. Геройство, выражаясь мягко, занятие препротивное, идущее вразрез с человеческой природой, с самой сутью её. Никогда ни один человек в здравом рассудке не полезет под танк со связкой гранат по своей воле. Совершить такое — безумие, где шансы остаться в живых не превышают одного из семи, человека можно только заставить. А заставить можно кого?

— Кого? — с ещё большей усталостью чем прежде произнесла Ольга.

— Труса, любовь моя, труса.

— Так под танки вроде бы солдаты лезут, а им положено выполнять приказы, — возразила Ольга.

— В этом-то и весь нюанс, любовь моя, что солдат солдату рознь, — воскликнул Вова. — Ты думаешь, каждый солдат, которому офицер отдаёт команду подорвать танк, безропотно соглашается и тут же, набив гранат за пазуху, идёт на таран бронированной громадины? Да девяносто девять процентов из них посылают этого офицерика на х*й. И не страшен им ни трибунал, ни штрафбат. Как ни орёт какой-нибудь лейтенант или капитанишка, как ни выпучивает глаза, как ни брызжет соплями и слюнями, рядовые ему на всё это: «Пошёл на х*й, тебе надо — ты и взрывай, а нам этот страшный трактор в рыло не ё*ся».

— И кто же тогда, по-твоему, уничтожил эти несметные тысячи танков? — спросила Ольга, хотя её совсем не интересовала развиваемая Вовой теория.

— Так трусы и взрывали, — с наметившимся раздражением сказал Вова. — Я же тебе это уже почти полчаса вдалбливаю. — Тот ничтожный процент людей, на кого ужасный вид и крики начальника, да и не только начальника, а и равного по официальной иерархии, производят такое воздействие, что у них затухает инстинкт самосохранения, и они жизнь готовы отдать только потому, что от них этого требуют в жёсткой словесной форме, даже не привлекая пиз*юли для весомости убеждения.

— То есть войну выиграли те, кто вёлся на понты, — уточнила Ольга.

— Умница, умница, — вскочил и поцеловал её в лоб Вова.

— Думаешь, только они? — с иронией спросила Ольга.

— Конечно, не только, — грустно и серьёзно произнёс Вова. — Про войну я так, она как пример проще. На зоне взаимоотношения между людьми куда сложнее, но основной принцип тот же, что и на войне. Чем слабей у человека характер, тем он ближе к параше.

— У тебя характер самый твёрдый, — сказала Ольга, обнимая Вову, ласкаясь к нему.

— Характер самый обычный, — сказал Вова, не реагируя на её заигрывание. — Просто никто не решался испытывать его на прочность, потому что я с детства обладаю гениальной способностью впадать в резкое беспричинное бешенство, а оно действует на людей как гипноз. Главный козырь в моей колоде, от мамы по наследству передался.

— У тебя живы родители? — спросила Ольга.

— Давно уже упокоились, — помолчав, ответил Вова.

— Мои тоже, — сказала Ольга.

— Круглые мы с тобою сиротинушки, — громко, но невесело и натужно рассмеялся Вова. — Так что ты, любовь моя, собиралась мне предложить? Я, честно сказать, отчего-то испугался, когда ты начала употреблять речевые обороты — пожалуйста, не сердись, и — с моей стороны может быть наглость. Забеспокоился я, почувствовал, что ты задвинешь сейчас что-то революционное, поэтому и ознакомил со своими измышлениями о человеческой психологии. Это я время тянул, или финт делал, или сам не знаю, что, короче — мозги е*ал. В общем — я весь в внимании.

Ольга медлила, опасаясь, как наложится её идея на непонятное настроение Вовы. Она уже хорошо его изучила и поняла, что он сейчас серьёзно выбит из колеи.

— Что, с духом собираешься? — догадался Вова. — Да, видно, твоё предложение действительно полный пиз*ец. Не мучь меня, говори уже.

— Ты перестал получать наслаждение от мучений? — спросила Ольга, вместо того чтобы сказать главное.

Вова промолчал, лишь глаза к потолку закатил. Почему-то именно такая его реакция и придала решимости Ольге.

— Давай уедем отсюда, — произнесла она так, словно из ружья выстрелила, и тут же умолкла.

Молчал и Вова. Сердце Ольги колотилось в возникшем безмолвии так, что ей казалось, будто Вова слышит его удары и даже покачивает головою им в такт. За это она приняла нервный тик, ненадолго возникший у Вовы.

«Всё, он меня бросит! Сказать, что пошутила? Объявить ему, что беременна от него? — рождались у Ольги и тотчас умирали несуразные мысли. — О чём он сейчас думает, о чём, господи, почему же он молчит, почему молчит».

— Знаешь, — произнёс наконец Вова и остановился. Ольга перестала дышать, ожидая его последующих слов. — У меня тоже пробегала такая фантазия, — продолжил Вова и снова замолчал, точно в стену врезался.

— Ну и что, что, что, что? — не сдержалась Ольга, поскольку сил сдерживаться у неё уже не было.

Вова не глядел на неё, всё тело его вздрогнуло, и ей показалось, что он сдерживает смех.

— Я дура, да? — обречённо произнесла Ольга.

— Отнюдь, — неровным голосом ответил Вова. — Ты кто угодно, только не дура.

— Но ты смеёшься, — без всякой укоризны сказала Ольга.

— Ты так посчитала, потому что меня слегка потряхивает, — улыбнулся Вова и посмотрел на Ольгу, впервые после начала разговора. — Это не смех, любовь моя, это я так плачу. Большинство людей плачут стандартно, а я плачу вот так.

— Почему же ты плачешь? — замявшись, спросила Ольга. Вова молчал, продолжая смотреть на неё. И сколько же всего, схожего и противоположного, было намешано в этом его взгляде. Ольга читала в нём и решимость, и нерешительность, злость и любовь, ярость и умиротворение, жёсткую волю и полное бессилие. «Как же он отличается от других, — думала она. — До чего же он сложно устроен». У неё вдруг возникло непреодолимое желание кинуться на него и целовать, целовать, целовать.

— Это не вариант, — жёстко сказал Вова.

— Почему, — тихо прошептала Ольга, так как больше-то и произнести было нечего.

— Только не сейчас, объясню потом, — сказал Вова и закрыл лицо руками.

— Потом так потом, — холодно сказала Ольга, сама того не желая. — Можешь совсем не объяснять.

— Прошу тебя, давай остановимся, — хрипло сказал Вова, не отрывая рук от лица.

— Остановимся! — свела брови к переносице Ольга. — И что — будем просто молчать или, может, споём дуэтом пару-тройку частушек?

— Хочешь — пой, — сказал Вова. — Только без меня, я послушаю и даже поаплодирую, если понравится.

Он отнял наконец руки от лица и посмотрел на Ольгу. Теперь это был наполненный несчастьем взгляд, какой бывает у бездомной больной собаки. Наглый тон его последних слов шёл в какой-то неправдоподобный, противоестественный диссонанс с этим взглядом. «А в душе-то у него бушуют куда более лихие шторма, чем у меня, — подумала Ольга. — Безусловно, он прав, надо данный разговор прекращать, за себя-то я спокойна, а у него дамбу вот-вот прорвёт».

— Приготовить тебе что-нибудь? — спросила она с натянутой нежностью.

— Ты думаешь, мне сейчас до жратвы? — грубо рявкнул Вова. — И тут же стал извиняться: — Ой, извини, извини, — он сложил руки на груди как мусульманин во время молитвы.

— Тебе не за что извиняться, — улыбаясь, произнесла Ольга. — Это я туплю.

— Самокритично, — рассмеялся Вова.

«Вроде повеселел, — с облегчением подумала Ольга. — Больше к этой теме и близко не подойду, пусть всё идёт как идёт, а там будет видно». Но Вова вопреки своей же просьбе не стал выходить из русла ведомого разговора и продолжил, резко оборвав возникший было смех:

— Если мы с тобой встанем на лыжи, то у нас не останется никаких шансов, — грустно произнёс он. — Поверь мне, поверь мне.

— У нас не будет денег? — робко спросила Ольга. — Я могла бы… — она запнулась.

— Ты могла бы снова выходить на трассу? — довершил её мысль Вова и вновь рассмеялся, но рассмеялся по-другому, злобно или, скорее, даже ожесточённо. — Ты будешь «подворачивать» шоферне где-нибудь за Байкалом или в Хакассии, и на заработанные гроши мы станем жить-поживать да добра наживать? — Ольга хотела возразить, но Вова не дал ей. — Не бойся, от тебя не потребуется такого самопожертвования. С чем, с чем, а с деньгами-то у меня полный порядок. Общак всех северных районов при мне, — он криво и как-то безнадёжно усмехнулся.

— Ну, а что же тогда? — тихо спросила Ольга. Ответом ей была та же усмешка на озлобленном лице Вовы. — Что же тогда, — повторила Ольга.

— Что тогда? — поднял на неё глаза Вова. — Найдут нас с тобой, вот что тогда, найдут и убьют, меня-то точно.

— Неужели везде найдут? — с недоверием спросила Ольга.

— Вижу — не веришь, — грустно произнёс Вова и стал закуривать, но как только огонь коснулся сигареты, он раздражённо швырнул её на пол. Ольга молчала. — Ты думаешь, такие как я — явление редкое, выражаясь в духе времени, эксклюзивное? — задумчиво посмотрев в никуда, спросил Вова.

— А разве нет? — улыбнувшись, заметила Ольга.

— Представь себе — нет, — Вова тоже улыбнулся. — В каждом городском квартале, в каждом сельском районном центре великой матушки России имеется подобный мне деятель. И все мы связаны между собой в единую систему, как сообщающиеся сосуды. В школе ведь физику учила?

— А ты учил?

— Да так.

— Я тоже особо не усердствовала. Они дружно, но невесело рассмеялись.

— И что, вы все друг с другом знакомы? — закончив смеяться, уточнила Ольга.

— Нет, конечно, — с серьёзностью произнёс Вова. — Но долго утаиваться всё равно не удастся. Наша организация в этом отношении работает куда чётче МВД.

— А если в Казахстан или на Украину? — то ли спросила, то ли предложила Ольга.

— А может, к таджикам? — рассмеялся Вова. — Там можно маскироваться с помощью паранджи. Или рванём в Прибалтику, затешемся среди флегматичных эстонцев. Здра-а-вствуйтэ, я То-о-мас из Тарту. — Ольга рассмеялась. — Поройся в себе, — жёстко оборвал ее смех Вова. — Ты действительно хочешь отсюда уехать?

— Да нет, конечно, — не задумываясь, ответила Ольга. — Это всё так, теории, рассуждения.

— Вот именно, — сказал Вова. — Как ни гнила эта земля, а всё же крепко захрясли в ней наши корни.

«Да ты патриот», — хотела сказать Ольга, но сообразила, что это будет неуместно.

— Оставляем всё как есть? — спросила она. — А там время покажет.

— Оставлять как есть — не совсем правильно, — сказал Вова. — Я малость наломал дров, и теперь надо потихонечку, осторожно выправлять ситуацию. Если продолжим просто плыть по течению, то непременно свалимся в большой водопад.

— От меня что потребуется? — спросила Ольга.

— Делать то, что ты до сих пор делала, — сказал Вова. — Остальное разгребать мне.

— Разгребёшь? — с беспокойством спросила Ольга.

— Должен, — пожал плечами Вова. — Точка возврата пока не пройдена.

— Уверен? — с ещё большим беспокойством спросила Ольга.

— Ни в чём нельзя быть уверенным, — заявил Вова. — Как ляжет карта, так ляжет.

На утро следующего дня Вова зарядил свой телефон и сделал звонок. Вскоре за ним приехал Седой.

— Когда ждать? — заспанным голосом спросила его Ольга.

— К вечеру, — коротко ответил Вова и вышел, не предоставив ей возможности «покусать» себя вопросами типа: «Точно?» или «Не обманешь?»

«Опять исчез хрен знает насколько», — огорчённо подумала Ольга, опираясь на прежний опыт. Но в одиннадцатом часу вечера Вова действительно вернулся, приехал на здоровенном внедорожнике, причём без всяких попутчиков, сам за рулём. Обрадованная и удивлённая Ольга почти набросилась на него и начала целовать. Однако Вова отстранился и, с мрачным лицом пройдя в комнату, лёг на диван, тут же отвернувшись к стене. Радость Ольги сменила досада, смешанная с негодованием на него. Она не сразу осознала, что раз Вова ведёт себя так, то дела его гораздо хуже, чем ему представлялось. Когда Ольга поняла это, по спине её змеящимися струйками побежал нервный холодок.

«Случилось что-то страшное, — думала она. — Что-то очень страшное. Наверно — всё». Она в своём воображении не представляла, что значит это «наверно — всё», но ощущение катастрофы буквально затопило её.

— Тебе когда рожать? — не поворачиваясь, спросил Вова.

«Что рожать, о чём это он, — не врубилась поначалу Ольга. — Ах, да, мне ещё и рожать! Но когда… ой, бл*дь, дай господь соображения. Ну на х*я, бл*дь, он это спросил».

— Оглохла? — подстегнул её Вова, устав ждать ответа.

— В августе, — дрогнувшим голосом произнесла Ольга, посчитав сроки в спешном сумбуре.

— В августе… — задумчиво произнёс Вова, по-прежнему не поворачиваясь. — Ещё долго, ещё ой как долго.

— Не доживём? — не своим голосом спросила Ольга.

Кипение в её мозгу только усиливалось. Вова неожиданно встал и прошёлся по комнате от стены к стене.

— Не доживём, да? — Ольга заплакала. Вова молчал, продолжая прохаживаться. — Говори же, бл*дь! — заорала на него Ольга.

Он остановился, мельком посмотрел на неё, потом сделал ещё один рейс от стены к стене и лишь затем негромко сказал:

— Дожить-то доживём, отчего же не дожить. Только для этого нам придётся воспользоваться твоим вчерашним предложением. Хоть это нам с тобой как серпом по яйцам, ну, в смысле, мне, — тут он неопределённо замахал руками, собрался ещё что-то сказать, но запнулся и умолк.

Ольга ещё никогда не видела его таким растерянным, не испуганным, не беспомощным, а именно растерянным.

— Что, всё так плохо? — спросила она.

— Много хуже, чем я ожидал, — не сразу ответил Вова. — Похоже, насчёт меня уже всё решено.

— Решено? — побелев, произнесла Ольга.

— Да не бойся ты, — раздражённо сказал Вова, заметив это. — Пока что я при своих, даже вон, солидной тачкой обзавёлся, — он кивнул в сторону окна.

— Ты купил её? — механически спросила Ольга, хотя сейчас ей было на это плевать.

— Забрал у одного барыги за долги, — сказал Вова. — Ну, якобы за долги. Написал всё-таки генеральную доверенность, сука, — он похлопал себя по карману.

Вообще прошедший день у Вовы выдался чрезвычайно насыщенным. Кроме получения в собственность джипа, который Вова отжал, опираясь на весьма натянутые доводы, у владельца сети коммерческих киосков, просверлив тому очень кстати попавшейся под руку электродрелью колено (бизнесмен, к своему несчастью, как раз производил евроремонт), он совершил ещё много чего, закончившегося не так успешно. Главным событием дня, отбросившим на задний план все остальные (в том числе и получение джипа), стала встреча Вовы со смотрящим за соседним районом. Своим коллегой, но более мелкого ранга, находившимся у него в неформальном подчинении. Выйдя из затворничества, Вова тут же был осведомлён приехавшим за ним Седым, что Флентя (такое погоняло носил коллега) упорно интересуется его местонахождением и страстно желает повидаться. При слове «страстно» Седой рассмеялся. Рассмеялся и Вова.

— Страстно, говоришь, тогда позвони ему, пусть приезжает, и скажи, чтобы заходил задом, со спущенными штанами.

От этой шутки Вовы Седой, до того умеренно хихикавший, заржал под стать жеребцу, отчего потерял управление машиной, и её несколько раз развернуло на скользкой дороге, благо встречных в тот момент не попалось.

— Ё*аный спичечный коробок, — выдыхая, обругал Седой «Ниву».

— Да, надо пересаживаться на что-нибудь посерьёзней, — согласился Вова, вместо того чтобы задать Седому распи*дон.

Именно этот случай и побудил его начать день с отжима внедорожника, осуществлённого, если говорить начистоту, по беспределу.

После звонка Седого Флентя примчался моментально, словно находился на низком старте, в ожидании сигнала. Вова ещё прессовал бедолагу коммерсанта, а Флентя уже ждал его за столиком единственного кафе райцентра.

— Гляжу, делишки у тебя всё лучше и лучше, — улыбнулся Флентя, обнажив зубы, на коих рандолевые фиксы пребывали вперемешку с железными.

Он небрежно хлопнул Вову по протянутой руке, вместо того чтобы крепко пожать. Это очень не понравилось Вове, но он этого не показал, звериным своим чутьём почуяв неладное.

— Здорово, здорово, бродяга, — как можно деликатнее произнёс Вова. — Слышал, настойчиво меня ищешь, случилось чего?

— Случилось… — сделал вид, что задумался, Флентя. — Да нет, ничего не случилось, всё относительно гладко, только вот… — он остановился и вновь улыбнулся своей цветнометалической улыбкой.

— Что только вот? — улыбнувшись в ответ, уточнил Вова.

— Есть некоторые изменения, — выдержав почти МХАТовскую паузу, произнёс Флентя.

— Изменения? — фальшиво удивился Вова.

— Да.

— И какие же? — он упёр взгляд точно в глаза Фленти.

Тот долго крепился, пытаясь выдержать этот взгляд. Они походили на двух лётчиков, идущих на таран. Наконец Флентя сдался и отхлебнул чай из стоявшего перед ним бокала.

— Не обожгись, горячий, наверно, — презрительно ухмыльнулся Вова, чувствуя себя победителем.

— В общем, не буду ходить вокруг да около, — нервно и, видимо, очень злясь на себя за отведённый взгляд, сказал Флентя.

— Конечно, конечно, — закуривая, подбодрил его Вова. — Чего порожняк-то гонять, мы люди конкретные, ты — так просто кремень, — он нагло выпустил струю дыма прямо в лицо Фленти.

— Кремень — не кремень, — ещё больше нервничая, произнёс Флентя, — но общак тебе придётся передать мне.

— Общак тебе? — Вова беспрерывно смеялся минут пять. Смеялся, возможно, и дольше, если бы не официантка, уронившая пепельницу, стремясь поставить её им на столик.

— Овца рукожопая, — заорал на неё Флентя. Нервы у него если ещё не сдали окончательно, то находились на грани.

— Извините, пожалуйста, — едва не плача произнесла страшненькая нескладная девка. — Я нечаянно.

— А почему ты так грубо разговариваешь с моей девушкой? — спокойно и холодно произнёс Вова. Он откровенно наезжал на Флентю, цепляясь за надуманную причину. В мозгу же его в это время пульсировало: «Значит, всё, значит, всё, значит, всё. Авторитетное сообщество меня списало. Без его одобрения этот чмошник не посмел бы гриву от земли оторвать. Значит — всё. Общак у меня забирают, а это всё. Что следует после — я знаю как никто другой».

— Что, это твоя девушка? — заорал между тем Флентя, совсем потеряв контроль над собой. — Х*ли ты тут гонишь, х*ли с темы съехать пытаешься. Я приехал серьёзно говорить, потому что серьёзными людьми уполномочен. И ты прекрасно понимаешь это, а насчёт тебя и твоих девушек — вообще идут нехорошие слухи.

Не успел он договорить, как поставленная официанткой пепельница прилетела ему в голову.

— Ой, б*я, — закричал Флентя, хватаясь руками за рассечённый лоб, лицо его как-то очень быстро залило кровью.

— Ты кого назвал бл*дью? — заорал, вскочив, Вова. И, схватив стул, огрел им Флентю, на этот раз по затылку.

— Ой, мамочки, ой, мамочки, — завизжала перепуганная официантка.

Съе*лась на х*й отсюда, — рявкнул на неё Вова и снова обрушил стул на стремящегося спрятаться под стол Флентю.

С улицы на шум забежали Седой с Крепышом, за ними вбежал человек Фленти, сопровождавший его в поездке.

— Может, тоже пойдём попинаем, — раззадориваясь, сказал Крепыш Седому. — Переломим по паре рёбрышек каждый.

— Не вздумай лезть, — прошипел на него Седой.

Человек Фленти пребывал в замешательстве. Вроде бы, согласно ситуации, он обязан был всеми силами и средствами спасать руководителя, с другой стороны — он прекрасно осознавал, что если встрянет, то непременно составит ему компанию в приёме пиз*юлей. С собой у него даже ножа не имелось, а огнестрельных устройств не имелось в принципе, ни дома, ни в сарае, ни в тайнике на лесной опушке. Невмешательство означало для парня полный крах карьеры бандита, и он, переборов сильнейший страх, всё же решился.

Вот тут и перед Крепышом с Седым открылись ворота «парка развлечений». За какую-то минуту они отделали быка из соседнего района так, что он более полугода провёл в травматологии, а по выписке получил вторую группу инвалидности, причём — заслуженно, без всяких взяток врачам. Так что с бандитизмом ему волей-не волей пришлось завязать, по состоянию здоровья. Флентя же серьёзных травм избежал. Не столько умный, сколько хитрый от природы он очень быстро смекнул, что сопротивление бесполезно и потому уже в самом начале своего избиения Вовой имитировал обморок. Имитация ему удалась, Вова повёлся и прекратил колошматить его стулом. После официантке было приказано вызвать скорую, а Вова с товарищами уселись в джип и поехали навещать всех подконтрольных коммерсантов. Все трое были разгорячены и довольны собой. О последствиях совершённых подвигов никто из них пока не задумывался, даже знавший больше всех Вова.

Мало какое явление поднимет мужское настроение сильнее, чем выигранная драка (одностороннее избиение победители, как правило, всегда относят к категории драка). Если оставить за скобками химию (алкоголь, наркотики) и рассматривать лишь естественные, заложенные природной программой ощущения, то из всех их, пожалуй, только любовь вызывает более яркие эмоциональные всплески.

Опрессовав ещё несколько людишек, уже в ультраоблегчённом режиме, почти без физического насилия, Вова расстался с приятелями и поехал к себе домой. Там он, не раздеваясь, отодвинул в задней комнате половицу и достал из-под неё пластмассовый дипломат такой, какие были предметом фарса в восьмидесятых годах двадцатого столетия. Открыв его, он равнодушно посмотрел на сильно рознящиеся по толщине пачки долларов и рублей, достал из карманов собранные за день деньги, хотел было пересчитать их, но поленился и небрежно швырнул к уже имевшимся. Затем с грустью оглядел дом, перешедший к нему по наследству от умершей бабки. Подумал: «Ведь не вернусь, может — поджечь?» Но тут же оставил эту идею, разумно сочтя, что её реализация наведёт слишком много ненужного кипиша.

— Ну что, вот и всё, — произнёс он вслух, обратившись к самому себе. И, забрав дипломат, поехал к Ольге.

— И что, куда поедем? — спросила взявшая себя в руки Ольга. — Помню, не далее как вчера ты начисто отмёл всякие варианты.

— В Москву, — уверенно сказал Вова. Ольга посмотрела на него как на умалишённого. — Да-да. В Москву, и не смотри на меня так, улыбнувшись, добавил Вова. — Я пока ехал к тебе, всё обдумал.

— Гениальное решение, — сострила Ольга. — И ты пришёл к нему за какие-то полчаса пути. Да какие полчаса, меньше, на такой технике ты наверняка домчался как вихрь.

— Чувствую, досыта натерплюсь от тебя, — сказал Вова. — Эти твои подъе*ушки.

— А ты предоставляй для них больше материала, выдумывай чаще х*йню всякую, — заметила Ольга примирительным тоном.

— Это отнюдь не х*йня, — сказал Вова. — Вот ты ёрничаешь, насмехаешься, а между тем — абсолютно не знакома с положением дел.

— Откуда мне, глупой дуре, — хотела вставить Ольга. Но Вова заткнул её на первом же слоге.

— Рот закрыла, б*я, — рявкнул он грубо, как никогда раньше. — Слушай, бл*дь, что тебе говорят сведущие люди.

— Слушаю тебя, сведущий человек, — усмехаясь, произнесла Ольга.

— Предоставляй свои доводы.

— Извини, — сказал Вова. — Не сдержался. Но ты тоже хороша, мозг выносишь как никто. Могла бы понять, каково мне сейчас. Я ведь теряю всё.

— Зато приобретаешь меня, — сказала Ольга. — В полное, единоличное и безраздельное пользование.

— Так-то оно так, — сказал Вова, не усмотрев в словах Ольги шутки.

— Ты — приобретение стоящее. Но вот положение-то моё уходит от меня безвозвратно. А человек, видишь ли, такая скотина, что тащится от своего социального положения сильнее, чем от чего-либо.

— Выбор за тобой, — пожала плечами Ольга.

— Ошибаешься, любовь моя, всё, выбора у меня нет, — как-то одухотворённо произнёс Вова. — Пропавший статус не вернуть, и ты теперь единственная моя отрада, ты теперь моё всё. Так что не спорь со мной, а собирай пожитки, едем в Москву.

— Ну что ты прямо как Чехов заладил: в Москву, в Москву, — устало произнесла Ольга. — Почему именно в Москву-то!

«Три сестры», — повеселел Вова. — Видел, видел, в колонии, там у нас был самодеятельный театр, а сестёр играли пид*расы, причём — дырявые, все трое. — Он захихикал.

— И всё же, почему в Москву? — снова спросила Ольга, не видя в рассказанном Вовой ничего смешного.

— А потому, любовь моя, что Москва живёт не по понятиям, в отличие от всей остальной России, — с важностью просветил её Вова. — В Москве, любовь моя, свой особенный коленкор, тамошние воротилы ни за что не снизойдут до маляв от провинциальных и всяких там местечковых авторитетов. Им в лом тратить своё драгоценное время на такую х*йню. Там деньги, деньги, деньги, огромнейшие деньги, — Вова развел руки так, как будто пытался поймать летящую на него флягу. — Там мы с тобой затеряемся не хуже двух песчинок на пляжах Анапы. Там до нас с тобой абсолютно никому не будет никакого дела. И станем мы с тобой там жить-поживать да добра наживать.

— Как будем добро-то наживать? — стараясь скрыть иронию, спросила Ольга.

— Разберёмся, — отмахнулся Вова. — Как говаривал Наполеон, главное — ввязаться в бой, а там будет видно.

— Ага, главное начать, — процитировала Ольга доморощенного политического деятеля, в отличие от Наполеона — пока живого.

— Ну да, — согласился Вова. — Умница, схватываешь на лету.

— И когда выезжаем? — спросила Ольга.

Ответить Вове помешал Муля, беспардонно вломившийся к ним и нарушивший их стратегическое планирование.



* * *

— Светка померла, Светка померла, Светка померла, — с порога заголосил Муля, пребывающий в пьяном и очень сильном возбуждении.

— Это что за чудо? — обратился к Ольге Вова. И, не дожидаясь её ответа, тут же обратился к Муле, — чёртик, ты кто.

— А ты кто? — в свою очередь спросил Муля и тотчас оробел, разглядев, кто перед ним. — Ой извини, извините, просто Светка…

— Что с ней? — злобно спросила Ольга.

— Ничего, просто умерла, — залепетал Муля. — Водкой отравилась или замёрзла, может, лежит вон на том краю деревни, — он неопределённо показал куда-то рукой. — Собачки уже подходят, обнюхивают, возможно, уже и грызть начали.

— Ментов вызвал? — ещё более злобно спросила Ольга.

— Нет, — простодушно покачал головой Муля. — А зачем?

— Да ё*аный в рот, б*я, — закричала Ольга в ярости и бессилии.

— Какого х*я ты ко мне-то припёрся, пошел на х*й отсюда.

— Стоп, стоп, стоп, — абсолютно спокойно сказал Вова, у которого всегда вызывали любопытство подобные моменты. — Будь добра, умерь свои эмоции. А ты, чёртик, давай подробнее.

— Ну что… Светка умерла, собаки обнюхивают, — стал молоть то же самое Муля.

— Какая Светка, чёртик, ты уточняй всё, не е*и мозги, — грозно произнёс Вова.

— Сестра моего бывшего, — ответила вместо Мули Ольга. — Алкашка, допоролась всё-таки, овца.

— Родственница твоя, значит, — с понимающей миной сказал Вова.

— Да-да, родственница, — тотчас закивал Муля. — Вот ты говоришь чего к тебе припёрся, а к кому ещё-то, у неё ведь никого нет.

— Да что вы, бл*дь, заладили — родственница, родственница, — заорала Ольга. — Нет, никто она мне, я её на дух никогда не переносила, звони ментам, б*я, пусть они разбираются.

— Так менты меня сразу на пятнадцать суток, — почему-то с радостью произнёс Муля. — На мне два неоплаченных штрафа, да и выпимши я вдобавок.

— А кого е*ёт, — сказала Ольга, вроде бы успокаиваясь.

— Ну слушай, это как-то нехорошо, не по-человечески как-то, — вставил свою ремарку Вова.

— Что, твоя антенна поймала волну порядочности? — с ехидством произнесла Ольга.

— Усопших надо чтить, — назидательно сказал Вова.

— Вот-вот, — поддержал его Муля.

— И что вы предлагаете мне, оповестить ментов, доложить им, приставив ладонь к башке: «Товарищи милиционеры, мною обнаружен труп», ответить на кучу их злое*учих вопросов, подписать кипу всякой бумажной е*отни и, прокатившись с ними в отдел, вернуться к утру с чувством выполненного долга? Вот уж х*юшки, — Ольга состряпала на каждой руке по фиге.

— Да, вариант не самый блестящий, — согласился Вова.

— Вот ты говоришь, что у неё никого нет, — набросилась Ольга на Мулю. — Но жила-то она последнее время с тобой, ты был ей типа мужем, а значит — и разруливать это надо тебе, как е*ал — так и разъё*ывайся.

— Это бабе говорят, когда она залетает, — удручённо произнёс Муля, чувствовалось, что он трезвеет.

— Неважно, — лаконично сказала Ольга. — В любом случае — разъё*ываться тебе.

Муля хотел что-то возразить, но Вова поставил жирную точку.

— Тебе, чёртик, тебе, — произнёс он тоном, с каким не поспоришь.

— У меня и телефона-то нет, — сказал Муля и, опустив плечи, поплёлся к двери.

После его ухода Ольга и Вова минут пять сидели молча. Прервала молчание Ольга.

— Ни хрена он ведь ничего толкового не сделает, — сказала она.

— Конечно, не сделает, — согласился Вова. — Он баран бараном, я его только увидел — сразу понял, что чёрт.

— Может, действительно… — начала Ольга и замолчала.

— Хочешь разгребать это? — догадался Вова. — Чтобы не было недоразумений, сразу говорю: я пас. Мне контакты с мусорами, сама понимаешь.

— Понимаю, — сказала Ольга. — Ты не вмешивайся, а я, пожалуй... Они снова замолчали. На это раз ненадолго.

— Наверно, ты права, — задумчиво произнёс Вова. — Так будет правильно, по-людски будет.

Они оделись и вышли на улицу. Тихая февральская ночь нежно раскрашивалась светом звёзд, отражающимся от снега и вспархивающим в темноту, словно стая волшебных птиц. В смягчённом, не свойственном февралю воздухе скупо, но всё же присутствовали едва заметные запахи приближающейся весны. Ни Ольга, ни Вова не обратили внимания на прелесть погоды. Им было не до романтики.

— Машину надо куда-нибудь на задворки загнать, — сказал Вова. — Скоро здесь менты начнут шнырять, и такая тачка займёт их умы намного сильнее, чем труп какой-то там колхозанки.

— Вон в тот проулок загони, — показала Ольга на промежуток, темневший между покосившихся изгородей. — Там изредка чистят, а снег вроде бы давно не шёл, не должен забуксовать.

Она мельком, но всё же с любопытством поглядела на чёрный громадный джип. «Да, ментов он действительно заинтригует, — подумала она. — Он тут как алмаз в навозной оправе».

— Застрять на такой технике, — Вова рассмеялся. — Да его на луну вместо лунохода можно.

— Хорошо, если так, — сказала Ольга. — Ну ты спрячь его, да иди домой, а я… — она вздохнула и перекрестилась.

— Только ментов смотри не приведи, — сказал Вова. — А то они любят напрашиваться в тепло, чтобы было комфортней писать протоколы.

Ольга посмотрела на него.

«Ты всё ещё держишь меня за дуру», — говорили её искрящиеся, окаймлённые пушистыми ресницами глаза. Вова поймал её взгляд.

— Какая же ты всё-таки красивая, — сказал он. Затем, продолжая глядеть на неё, переступил с ноги на ногу, захрустев подтаявшим снегом, и как-то по-детски, не по-своему улыбнулся.

«Улыбается, — подумала Ольга. — Даже здесь и сейчас умудрился отыскать и вдохнуть лирический аромат. Повезло ему, умеет мыслить параллельно, не спутывая мысли. Вот бы мне такую способность. А — нет, не дано. Да и вообще, это, наверно, дано лишь единицам».

— Ну пошла я, — сказала она. — Будь аккуратней, постарайся не посносить заборы.

— Удачи, — ответил Вова, отчего-то чуть заикнувшись.

«Ни в одном доме окна не горят, — думала Ольга, идя по пустой улице. — Дрыхнут сельчане, насрать им на происходящие у них под боком трагедии. Завтра начнут сплетничать, языки раздирать до чесотки, а сейчас они просто тихо и мирно спят, похрапывают, пукают и пускают слюни в подушку».

* * *

Мулю она застала сидящим на корточках и поглаживающим крупного лохматого пса, по виду которого сразу было ясно, что он желает оставить нежности и заняться чем-то другим, более привлекательным, более значимым для его собачей души, и лишь природное добродушие мешает ему прекратить лживое заигрывание с ним человека.

Светка лежала с открытыми глазами, широко раскинув руки, будто собиралась принять кого-то в объятия. Пальто на ней было распахнуто, а белая вязаная шапочка сползла с головы и словно вплелась в длинные слипшиеся волосы. Ольга машинально посмотрела на лицо мёртвой золовки. Отражающиеся в её глазах звёзды делали их живыми, сверкая ироническими огоньками на застывшей радужной оболочке. Уголок рта неестественно далеко залез на правую щёку и едва не касался уха, вернее — того, что от него осталось. А осталась лишь мочка, мембрана с хрящами отсутствовала и, как можно было догадаться, находилась в желудке поглаживаемого Мулей пёсика.

— Ладно — успел, — меланхолично произнёс Муля. — А то бы он её всю в лоскуты разорвал, так ещё ничего, волосами прикрыть можно будет.

— И х*ли ты тут высиживаешь! — сказала Ольга. — Ждёшь, когда к этому четвероногому присоединятся несколько приятелей, не таких глупых и деликатных как он? Чего ментов не вызываешь?

— Я же сказал — у меня телефона нет, — с надрывом произнёс Муля и заплакал.

— Напала на юношу скорбь, — пробормотала Ольга и, достав телефон, набрала ноль два.

Наряд ждать пришлось часа полтора. Пёс стал скулить, видимо, исходя слюной, но обнаглеть и приступить к трапезе, проигнорировав всхлипывающего Мулю, так и не решился. Ольга же, пока не приехал патруль, прохаживалась из стороны в сторону, думая о себе и о Вове и лишь немного — о противных предстоящих формальностях, и совсем чуть-чуть — о грядущей весне.

— О, а мы уж думали — шутники нае*али, — хохотнул молодой широкорылый мент, вылезая из допотопного УАЗика. Он дожёвывал что-то хрустящее, скорее всего — огурец.

Мент, не взглянув ни на Мулю, ни на Ольгу, сразу подошёл к трупу Светки и, оставаясь на прямых ногах, лишь слегка наклонив вперёд туловище, принялся осуществлять его визуальный осмотр.

— Ха, молодая, б*я, — заключил он.

Бывший за рулём напарник вышел из машины. До этого он давал знать о себе лишь огоньком сигареты, мечущимся яркой точкой в черноте лобового стекла. Подойдя, он глубоко затянулся и щелчком выбросил окурок.

— Слушай, а её не ё*нули? Что-то физиономия у неё какая то…

— Какая? — простодушно поинтересовался широкорылый.

— Какая-какая, сам что ли не видишь, — раздражённо сказал напарник и снова закурил.

Широкорылый опять уставился на мёртвую Светку.

— Харя как харя, — сказал он секунд через десять. — Только искажённая малость и вроде бы уха нет.

— Ну, а я тебе что говорю, — отпустил ему шутливый подзатыльник напарник. — На лице налицо признаки физического воздействия.

«О, как все х*ёво, — подумала Ольга. — Теперь капитально жилы вытягивать будут, и зачем я в это ввязалась, дура».

— Обнаружил кто? — рявкнул широкорылый, приблизившись к Муле вплотную. До того он, казалось, не замечал ни его, ни Ольги.

— Я, — сипло выдавил Муля и встал с корточек.

— Документы.

— Какие?

— Твои, баран!

Напарник тем временем обратился к Ольге.

— В отдел вы позвонили? — спросил он вежливо и весьма располагающе.

— Да, я, — коротко ответила Ольга.

— Ну, что ж, нам необходимо снять с вас показания, оформить протокол, пройдёмте в автомобиль, — он открыл перед Ольгой дверку.

«Прямо как в кино, плохой и хороший полицейский», — подумала Ольга, усаживаясь на продавленное сиденье и переживая за большой расход нервных клеток. Она прекрасно знала цену этим хорошим манерам.

— Паспорта с собой, конечно же, нет, — сказал мент, открывая папку и доставая из неё лист бумаги.

— Конечно, нет, — не сумев сдержать ухмылки, произнесла Ольга.

— Но если надо — могу принести.

— Потом, — сказал мент и подул на стержень шариковой ручки. — Пока что нет оснований не верить вам на слово. Вопросы его были самые типичные относительно ситуации. ФИО, год и дата рождения, место регистрации. Кто та гражданка, чей труп лежит сейчас неподалёку. Кем она ей приходится, как она здесь оказалась, кто и как обнаружил и т. д. Ольга рассказывала всё как есть, увиливать и лукавить ей было просто ни к чему.

У Мули дела обстояли куда сложнее. Широкорылый отчего-то не торопился снимать с него письменные показания и пока что производил сбор словесной информации.

— Ты её убил, сука, — орал он, тряся тщедушного Мулю за грудки.

— Нет, она сама, она сама, — визжал перепуганный Муля. — Мы с ней от Гульдоса шли, она отстала, я домой пришёл — её нет и нет, думаю — куда делась, пошёл искать, а она — вот.

— Пиз*ишь, падла, — продолжал орать и трясти его широкорылый. — Подписывай чистосердечное, на суде зачтётся. «Интересно, со мной тоже будет осуществляться беседа в подобном режиме или они ограничатся персоной Мули в утолении своей страсти к вые*онам», — равнодушно подумала Ольга и посмотрела на допрашивающего её мента. Тот что-то торопливо дописал и подал ей лежащий на папке бланк протокола.

— Прочитайте, всё ли верно, — коротко сказал он.

Ольга пробежалась глазами. Вроде бы ничего не исказил. Даже странно, какой-то он для мента неправдоподобно порядочный. Послышался звук глухого удара.

— Ой, только не в живот, — заорал Муля. — Пожалуйста, не в живот, у меня печень.

Порядочный не повёл ни ухом, ни рылом.

— Всё так, я ничего не напутал? — спросил он совершенно спокойно, будто рядом не происходило ничего не обычного.

— Печень, говоришь, — с восторженным присвистом орал широкорылый. — Да ты, пи*ор, её у меня через жопу выплюнешь. Муля не возражал, теперь он мог лишь кряхтеть, согнутый пополам.

— Если со всем согласны, то подпишите, — мент протянул Ольге ручку.

Она, не мешкая, подписала и вернула ему, едва удержавшись, чтобы не швырнуть как ручку, так и протокол. А оставленный без внимания пёс между тем вовсю уже лакомился свеженьким мясцом Светки. Его смачное собачье чавканье прекрасно заглушалось всеобщим гвалтом, и он задорно вонзал в мёртвое лицо свои острые зубы. Первой это заметила Ольга.

— Куда вы, бл*дь, смотрите, — эмоционально, не процеживая слова, закричала она и, выскочив из машины, кинулась отгонять собаку.

Но молниеносные менты умудрились её в этом опередить. Получив тяжеленный пинок, пёс с визгом умчался, взметая лапами тяжёлый февральский снег.

— Е*ать мои колёса, Федя, как же это ты так жидко обосрался, — ехидно сказал широкорылому тот, который допрашивал Ольгу.

— А почему сразу я? — парировал тут же широкорылый. — Может, ты! Я занят был, я вон того му*еля раскалывал, — он указал на Мулю, словно это нуждалось в конкретизации.

— А я, по-твоему, что делал?

— Не знаю, чем ты занимался, но труп находился в зоне твоей видимости, я к нему спиной стоял.

— А почему ты к нему спиной стоял?

Менты препирались, а Ольга, склонившись над Светкой, разглядывала итоги собачьего пиршества. «Хоронить тебя будет, скорее всего, сельсовет, — думала она. — Прямо в морге заколотят тебя в голый, не обшитый материей гроб — и сразу на кладбище. Так что из-за отсутствия лица тебе совсем не стоит расстраиваться. Расцеловывать тебя на прощание никто не станет».

<