Book: Роковая ошибка княгини



Роковая ошибка княгини

Ирина Сахарова


Роковая ошибка княгини

Аннотация

Людям суждено совершать ошибки. Порой незначительные, а порой такие, что в корне меняют жизнь. Преследуя исключительно благородные цели, княгиня Юлия Волконская и представить не могла, как высока окажется цена за поступок, совершённый в далёком прошлом. И уж точно она не думала, что расплачиваться придётся не ей одной, но и ни в чём не повинным людям, включая её собственного сына…

Пролог

1915 год

Четыре выстрела прозвучали друг за другом, но в цель попал только один. Схватившись за раненое плечо, молодая женщина продолжила бежать, стиснув зубы от боли. Тёмный, неосвещённый коридор, за ним череда ступеней – скорее, туда, наверх, быть может, ещё удастся спастись!

Хотя кого она обманывала? Обернувшись, женщина заметила своего преследователя всего в нескольких шагах, он снова навёл на неё револьвер, и на секунду остановился, чтобы прицелиться.

Никто не придёт. И никто не поможет. Близится расплата. А она-то столько времени жила надеждой, что возмездия удастся избежать! Но, пожалуй, пора признать, что всё кончено. Час её пробил только что.

Только умирать по-прежнему не хотелось. Забыв про своё кровоточащее плечо, женщина обеими руками подхватила юбки, чтоб не запутаться в них, и стремительно взлетела по ступеням наверх.

Ещё один выстрел, пуля просвистела совсем рядом и вошла в деревянную панель на стене так легко, словно та была сделана из подтаявшего масла.

"Безнадёжно испорчена, – подумала женщина, пробегая под этой самой панелью, венчавшей арочный проём коридора, что вёл к господским опочивальням. – Ваня теперь страшно расстроится, ведь он лично выбирал этот резной рисунок, сам заказывал работу у мастеров!"

И о таких глупостях она думала в последние минуты своей жизни!

Когда она пробежала мимо двери в бывшую детскую, ей показалось, что сердце вдруг перестало биться.

"Господи, что теперь будет с моим сыном?!" – подумала несчастная женщина и резко остановилась. Дальше бежать некуда, коридор заканчивался широкой стеной, украшенной огромным полотном. Его вышивала ещё старая хозяйка, её бабушка, которой давно не было в живых. Услышав приближающиеся шаги за спиной, молодая женщина справедливо подумала, что, наверное, скоро с нею увидится.

– Где моя дочь, Юлия?! – голос за спиной заставил её вздрогнуть. Особенно жутко он прозвучал вкупе со звуком взводимого курка. Это слегка отрезвило загнанную в угол беглянку и она, недолго думая, бросилась в ближайшую комнату, ведомая собственным страхом и желанием выжить.

Это была их спальня. Её и её мужа, милого Вани.

Как символично! Здесь когда-то всё началось, здесь же всё и закончится.

Закрыв дверь на замок, она подбежала к прикроватному столику и достала из ящика маленькую тетрадь в кожаном переплёте. Затравленно оглядевшись по сторонам, женщина попыталась сообразить, куда её лучше спрятать, чтобы не нашли раньше времени. Никакого подходящего места не обнаружилось, и женщина прикусила губу от досады – даже камин и тот не горел, так что её теперь и не сожжёшь, не уничтожишь.

Камин! Ну, конечно! Она просияла, осенённая догадкой, и, болезненно поморщившись от саднящего ранения в плече, бросилась к камину. Маленькая выдвижная панель на изразце слева легко поддалась, стоило только коснуться. Чтобы тайник открылся, нажать нужно было в определённом месте, но в молодости она проделывала этот трюк не раз, потому сейчас всё получилось легко. Небольшая ниша за каминной полкой открылась ровно настолько, чтобы спрятать туда шкатулку с драгоценностями – тетрадь поместилась внутрь без труда.

Мгновение, и всё было готово, тайник закрылся с тихим щелчком, но женщина скорее почувствовала это под своими окровавленными пальцами, чем услышала – звук потонул в раскатистых ударах по двери с той стороны.

– Открывай, чёртова ведьма! Я всё равно до тебя доберусь! – гремел всё тот же голос.

"Господи, где же Ваня? Почему его нет, он должен был давно прийти!" – сама не своя от страха, она подбежала к окну и посмотрела вниз, на дорогу. Но ни экипажа, ни кареты, ни автомобиля нигде не было видно. Только вороная лошадь убийцы лениво щипала траву возле изгороди.

– Юлия, лучше открой по-хорошему! – угрожающе предупредили её из коридора.

"Господи, что же делать?!" – она вновь огляделась по сторонам, словно надеясь отыскать ещё один тайник, куда могла поместиться сама. Может быть, спрятаться в шкаф? Или, под кровать? Глупо, конечно, но это хоть как-то оттянет неизбежное.

Пока она осматривалась, загнанная в ловушку, её преследователь принялся ломать дверь – та предательски поддавалась, жалобно скрипели петли, трещала древесина. Бедная женщина, измученная и ослабленная ранением, закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала.

Это был конец.

Случилось то, чего она боялась добрую четверть века, изо дня в день, из года в год. Она подсознательно ждала этой встречи, но всё равно оказалась не готова. "Господи, я даже не успела попрощаться!" – подумала женщина, отняв руки от лица и взглянув на фотографию, что стояла у прикроватного столика. Ей нравилась эта фотография – они здесь были вместе: она, Ваня и их сын. Счастливая семья. Семья, которую она никогда больше не увидит.

Дверь в последний раз жалобно скрипнула и уступила напору. Петли слетели, и внутрь ввалился высокий мужчина в чёрном одеянии. Он с трудом удержал равновесие и кровожадно уставился на свою жертву.

И ухмыльнулся.

Как боялась она этой ухмылки! Помнится, однажды ей виделось это во сне – она проснулась в холодном поту, а любимый Ванечка потом долго её успокаивал, гладил по волосам и убеждал, что это был лишь плохой сон, который никогда не сбудется, ведь он не даст этому случиться!

И пока он был рядом, всё было хорошо.

"Ах, Ваня, Ванечка, где же ты?" – женщина вновь обернулась к окну, в надежде увидеть карету или автомобиль супруга, но на дороге по-прежнему никого не было. Однако этот жест её преследователь истолковал по-своему, после чего вскинул револьвер и покачал головой:

– Не смей, Юлия!

А что, если и впрямь…? Пока он не сказал об этом, ей бы и в голову не пришло прыгать – слишком высоко! Но если получится приземлиться на клумбу с цветами, это должно смягчить падение. Шансы, конечно, равны нулю – но всё лучше, чем смотреть на жуткую ухмылку преследователя.

Женщина сделала шаг к окну, но второго сделать так и не успела. Раздался выстрел. Последний, шестой.

Её слегка оттолкнуло к окну, и она, ухватившись за подоконник, попробовала удержаться на ногах, но ничего не вышло – вместе с вышитой салфеткой, на которой стояла ваза с цветами, поддерживающая распахнутые ставни, бедняжка съехала вниз и упала на пол, прямо к ногам своего убийцы. Ваза разбилась, точно так же, как и её жизнь, а розы рассыпались вокруг, спутавшись с растрепавшимися от бега волосами.

"Что ж, по крайней мере, я умираю красиво", – подумала она с горькой усмешкой и закрыла глаза, чтобы не видеть жуткого оскала склонившегося к ней мужчины. Тот прорычал что-то, схватив её за ворот платья – и, кажется, приподнял от пола и заглянул в её глаза, но она уже этого почти не чувствовала, всё дальше и глубже проваливаясь в небытие.

– Где моя дочь, Юлия?! – доносились до неё обрывки фраз. Он кричал? Сетовал? Ах, наверное, он и не хотел убивать её, прежде не получив ответа. Выстрелить пришлось, чтобы она не прыгнула. Должно быть, он снова целился в плечо.

А попал в сердце.

И снова она его перехитрила! От осознания этого, ей вдруг сделалось легко и сладко. А ещё, быть может, потому, что прошла эта ужасная боль, и ранение больше не беспокоило. Последним, на что хватило сил, стала улыбка.

Он долго потом это вспоминал. То, как она, в последние секунды своей жизни, вдруг открыла глаза, впервые взглянув без страха, с видом победительницы, и улыбнулась ему. Улыбнулась так, словно это не она умирала сейчас на его руках, истекая кровью, а он.

– Ты никогда не найдёшь своих детей, Кройтор! – отчётливо, внятно и очень убедительно произнесла женщина. – Никогда!

А потом её глаза закрылись, и она обмякла в его руках, но мужчина этого как будто не почувствовал. Он застыл, точно громом поражённый, на несколько секунд, а затем принялся нервно трясти её безжизненное тело.

– Детей?! Ты сказала – "детей"? Так мой сын жив?! Юлия? Юлия?! Не смей умирать, чёртова ведьма, не смей! – он встряхнул её ещё раз и ещё, но ответа не добился. Она больше не реагировала на его присутствие, она больше не дышала.

И когда мужчина осознал это, его охватило отчаяние. "Детей"? Она ведь сказала именно так? Застонав от досады, мужчина сел рядом с её телом, отбросил в сторону револьвер и в отчаянии ударил кулаком по полу. Ярости и сомнениям не было предела – эта ведьма даже умереть умудрилась так, что оставила его в дураках!

– Я всё равно найду мою дочь, куда бы ты её не спрятала! – сквозь зубы произнёс он и стал медленно подниматься. Нужно уходить, пока не вернулся её муж, или кто-то из слуг. Он и так слишком задержался.

Револьвер лежал у кровати, и когда мужчина наклонился, чтобы поднять его, взгляд невольно упал на фотографию, что стояла на туалетном столике. Счастливая семья: она, как всегда безупречная и улыбающаяся, этот её муженёк, чтоб ему пусто было, и…

Странная догадка озарила мужчину, он спрятал револьвер в кобуру под пиджаком и взял фотографию в руки.

Сын. Её сын. Высокий юноша крепкого сложения, удивительной красоты, и, что примечательно, совсем не похожий ни на неё, ни уж тем более на её супруга. Фотография была сделана сравнительно недавно. Полгода, год назад? Сколько ему здесь? Около двадцати, может, чуть больше.

– А ведь я никогда не видел тебя беременной, Юлия, – сказал он и невесело засмеялся. – Как же это так получилось, не скажешь? Разумеется, не скажешь! Вы с Сандой предпочли унести свою тайну в могилу, нежели решить всё по-хорошему! И знаешь, что? Мне вас нисколько не жаль.

Взяв фотографию со столика, мужчина убрал её во внутренний карман пиджака и, перешагнув через тело несчастной жертвы, быстрыми шагами покинул комнату. Раздражение понемногу отступало, когда он вспоминал, как долго мечтал об этом дне – дне, когда он положит конец её существованию, отомстив за всё, что ему пришлось пережить по её воле. Ждать пришлось долгих двадцать лет, и вот, наконец, это свершилось. Но испытал ли облегчение? Увы, нет, спасительное умиротворение так и не пришло. Всё равно кое-что осталось и теперь грызло изнутри, а её последние слова лишь усиливали неприятный осадок.

Но это не так страшно.

Он всё равно найдёт своих детей, детей, которых у него когда-то отняли. И дочь, чей плач до сих пор преследовал его по ночам и, разумеется, сына, которого столько времени считал погибшим. Теперь он знал, где искать. Нащупав фотографию в кармане пиджака, он ухмыльнулся – той самой ухмылкой, которую так боялась Юлия, и поспешил к воротам, чтобы навсегда покинуть это место.

А Юлия теперь уже ничего не боялась. Среди крови и роз, по-прежнему с улыбкой на лице, она смотрела навсегда остановившимся глазами на щербатый дверной проём. Как будто надеялась увидеть там своего мужа, который обещал быть рядом, а сам так и не пришёл.

Глава 1. Александра

Нет ничего хуже, чем ссоры родителей – это вам любой ребёнок скажет. Но когда твоего горячо любимого отца забирают на фронт, а мать, не погоревав и пары дней, вскоре находит себе другое утешение – это совсем никуда не годится. И хотя Александра давно не считала себя ребёнком, переживала она семейный разлад не менее болезненно, чем её младший брат, которому недавно исполнилось девять.

Всё начиналось вполне невинно, как и в предыдущих случаях, и никто даже подумать не мог, что всё обернётся трагедией! А внезапное замужество собственной матери Александра именно так и восприняла, как трагедию, способную перечеркнуть всю её прежнюю жизнь, от которой она вовсе не хотела отказываться из-за дурацких прихотей Алёны Александровны.

По твёрдому убеждению Саши иначе как прихотями это не назвать – никакой безумной любовью там отродясь не пахло. Холодный расчёт – ещё может быть, но уж точно не высокие чувства. Приходилось признать – водился за матушкой такой грешок, она и при отце-то не отличалась особой нравственностью, и за деньги готова была на многое. «При отце» – это когда Иван Фетисович ещё жил здесь, на соседней улице, рядом с городской больницей, где и работал денно и нощно. Сейчас это вспоминалось как нечто очень далёкое и совсем не казалось похожим на правду, неужели и впрямь когда-то было? А Александра помнила и другие времена, когда они жили все вместе, в матушкином большом доме, и были дружной, любящей семьёй. И были счастливы.

Алёна Александровна, конечно, потом говорила, что виноват во всём Иван Фетисович – слишком мало времени он уделял жене, слишком много – своим пациентам, денег в дом не приносил, а для детей и вовсе никогда не был отцом, ибо на воспитание сына и дочери у него попросту не оставалось времени. Это было неправдой. Саша, как всегда эмоциональная и горячая, живо становилась на защиту отца, когда матушка затевала очередной скандал. Она пыталась убедить её, что папу можно понять – там, у себя на работе, он спасает человеческие жизни и совершает благие дела, и ни в коем случае нельзя винить его за это, потому что если бы не он… И так далее, в том же духе, но Алёна Александровна как всегда оставалась непреклонна – никакие доводы на неё не действовали, как бы убедительно они не звучали.

– Его «благие дела» не помогут нам прокормиться, – сказала она однажды и, наверное, в тот самый момент Александра поняла о своей матери больше, чем та хотела показать.

Конечно, вы можете решить, что Алёна Александровна была права, но имелась и другая правда, заключавшаяся в том, что их семья, вообще-то, никогда и не бедствовала. Да, у них не было дорогих украшений из золота и красивых шёлковых обновок на каждый день, но у них всегда была горячая и вкусная еда, хорошо обставленный, уютный дом и, что Александра считала самым важным – образование, за которое дорогой папочка исправно платил. Ах да, была и горничная, правда приходящая, но тем не менее Алёне Александровне никогда не приходилось утруждать себя работой по дому. Но она всё равно оставалась недовольна. Всего этого ей казалось мало.

– Я была рождена для того, чтобы блистать при дворе, а не бездарно растрачивать свою красоту и молодость в какой-то дыре, рядом с мужчиной, который этого не ценит! – кричала она в одной из семейных ссор. Александра, уложив Арсения спать, спустилась вниз, к себе, и стала невольной свидетельницей произошедшего скандала. Она не помнила, что говорил отец, да и говорил-то он очень мало, в основном извинялся перед женой и обещал, что скоро всё изменится, но для Алёны, видимо, было всё решено – она приняла окончательное решение, и никакие оправдания делу не помогли.

Иван Фетисович ушёл в ту ночь, сказав, что переночует в больнице, и Саша ушла за ним. Тихо, бесшумно миновав пустой коридор, накинула плащ с капюшоном на плечи и вышла следом. В городке у них было тихо, по ночам бродить совсем не страшно, все кругом свои, а лихие люди никогда не заглядывали в их края, так что она без малейших опасений дошла до самой окраины, где располагалась больница – высокое, трёхэтажное здание из белого кирпича. Отца она нашла без труда, тот сидел в своём кабинете на первом этаже. Саша часто бывала у него, всегда заходила после школы, чтобы проведать, а по вечерам, когда тот оставался в ночную смену, приносила ужин.

Отца она любила всем сердцем и всегда переживала все его беды, как свои собственные – тем тяжелее было увидеть его плачущим. Иван Фетисович сидел за своим столом, уронив голову на руки, и рыдал как ребёнок. Человек, которого Саша привыкла считать образцом стойкости и мужества, плакал теперь, точно так же, как плакал однажды Арсений, по её недосмотру разбивший коленку, упав на мостовой. И в отличие от того случая с Сеней, Александра не знала, как лучше поступить: подойти и попробовать утешить, или же уйти, оставив наедине со своим горем, никак не обозначив своего присутствия. Наверное, отцу будет стыдно, если он узнает, что она видела его слабость, и, наверное, уйти и впрямь было бы лучше, но доброе Сашино сердце не позволило сделать этого. Так уж она была устроена – не могла терпеть, когда кому-то рядом было плохо.

Решившись, она подошла. Положила руки отцу на плечи и, обняв его, уткнулась в тёмные с проседью волосы. А он даже не обернулся, словно знал, что некому больше прийти к нему в эту холодную, августовскую ночь, кроме любимой маленькой дочурки.

– Я люблю её, Сашенька, – сказал Иван Фетисович, спустя несколько минут полнейшей тишины, которую нарушали лишь отдалённый собачий вой где-то вдалеке, да тиканье настольных часов. – Люблю, а она не понимает!



Саше бесконечно хотелось утешить отца, сказать, что матушка тоже его любит, но, вот беда, она совершенно не умела лгать! А то, что у Алёны не осталось никаких чувств к их отцу, понимал, кажется, даже маленький Арсений. И поэтому Александра лишь тихо вздохнула и не стала ничего говорить.

– Хоть ты у меня осталась, единственное моё утешение, папина гордость! – Иван Фетисович с улыбкой посмотрел на дочь влажными от слёз глазами и, прижав к себе, ласково поцеловал в висок.

– Я всегда с тобой, папочка, – прошептала Саша. – И я никогда тебя не брошу!

И не бросила. Когда Алёна объявила, что не желает больше иметь с супругом ничего общего, Сашенька собрала вещи и ушла вместе с ним. Но это случилось месяцем позже, а в ту ночь произошло ещё одно примечательное событие, здорово повлиявшее на её жизнь.

Едва она собралась уходить, спустя два часа посиделок с отцом в кабинете за чаем, в больницу ворвался Юра Селиванов, ученик Ивана Фетисовича. Глаза его горели безумием, а всклокоченные рыжие вихры торчали в разные стороны. Получасом раньше Юру разбудили, чтобы проводить Сашеньку до дома, и он дожидался её снаружи у калитки, когда заметил приближающуюся карету с взмыленными лошадьми.

– Там… там… – он задыхался, взмахивая руками. – Карета… похоже, герб самих Волконских на двери! Женщину привезли… крови столько… ох, Господи! – и юноша принялся истово креститься, от волнения слева направо, когда входную дверь плечом открыл высокий молодой человек, кажется, самый красивый из тех, что Александре когда-либо доводилось встречать.

До сих пор её идеалом мужчины был драгоценный Серёженька Авдеев, за которого – Саша знала – она однажды выйдет замуж, несмотря на то, что она совсем не его круга, но это неважно, когда двое молодых людей трепетно и нежно любят друг друга! Но той ночью идеалы Сашины слегка пошатнулись: высокий молодой человек был гораздо старше её возлюбленного, на вид около двадцати пяти, хорошо сложен, светловолос, с правильными чертами лица. А ещё у него были голубые глаза! Бог весть как Саша что-то умудрилась разглядеть в полумраке больничного коридора, но глаза у него и впрямь были голубые.

– Князь?! – от изумления Иван Фетисович, всегда казавшийся таким непоколебимым, не нашёл, что и сказать. Хозяина здешних земель, его превосходительство князя Волконского он, разумеется, узнал.

– Где Викентий Воробьёв? Или кто у вас здесь главный? Моя сестра упала с лошади во время вечерней прогулки! – ответил молодой мужчина, поудобнее взяв свою ношу. Бедняжка была без сознания. – Пока её нашли, прошло часа три, если не больше! Плюс ещё полчаса, что я вёз её сюда. Спасите её, доктор, и я озолочу вас! А если она погибнет, я убью вас вместе с ней, – сказал он так запросто, что у Александры едва не остановилось сердце. Отчего-то она сразу поняла, что это были не пустые слова.

– Господи боже мой! – прошептал перепуганный донельзя Юрий, но Иван Фетисович, к таким фразам от любящих родственников своих пациентов привыкший, взял себя в руки и сказал совершенно спокойно:

– Да, конечно, Алексей Николаевич. Несите её в операционную, скорее, – сказал он, приоткрыв ближайшую дверь, и князь занёс бедную женщину внутрь.

Юрий неуверенно последовал за ними, и Сашенька тоже зашла, чтобы не стоять в одиночестве в коридоре. Она не знала, на кого в тот момент было страшнее смотреть – на бледную женщину, чьё платье всё сплошь пропиталось кровью, или на трясущегося от ужаса Юру Селиванова. Особую остроту его положению добавляло то, что он был единственным помощником доктора в эту ночь – никого из медсестёр не было на месте, потому что из больных у них оставалась только парализованная бабушка Ульяна Матвеевна, на днях ухитрившаяся сломать руку, выпав из инвалидной коляски, и девятилетний Костя, сын кузнеца, сильно обжёгший руки о раскалённую подкову. Эти пациенты не требовали особого ухода, поэтому медсёстры, которым сегодня полагалось дежурить, были отпущены Иваном Фетисовичем по домам, под его ответственность, а Юру Селиванову оставили на всякий случай.

Вряд ли кому-либо могло прийти в голову, что именно сегодня, по несчастливому совпадению, в их больницу привезут не кого-то там, а саму княгиню Волконскую! Да ещё и с такими травмами! Александра тогда ещё ничего не смыслила в медицине, но тем не менее одного взгляда ей оказалось достаточно, чтобы понять – княгиня плоха, хуже некуда.

– Выйдите, пожалуйста, ваше превосходительство, – вежливо попросил Иван Фетисович Волконского, как только тот уложил свою сестру на операционный стол. Молодой человек с недоверием посмотрел сначала на доктора, а затем на бедную женщину. Лицо его исказилось от боли, как будто он сам чувствовал всё то, что чувствовала она, после чего князь поднял полный отчаяния взгляд на Ивана Фетисовича.

– Спасите её, доктор! – попросил он. – Верните её мне.

И, резко развернувшись, вышел из операционной, обдав стоявшую у дверей Сашеньку волной холодного воздуха. От него пахло дорогим одеколоном и кровью. Девочка проводила его взглядом, а затем посмотрела на Юру Селиванова, которого била крупная дрожь.

– Юрий, инструменты мне, живо! – скомандовал Иван Фетисович.

– Там… там… – глотая слова, мямлил Селиванов. – У…у…у неё… кровь… кровь…

– Ну, разумеется, у неё кровь, болван! У неё открытый перелом ноги, и сломано несколько ребёр! Давай сюда мои инструменты, Селиванов! – уже громче воззвал к нему Иван Фетисович, но тщетно. Селиванова трясло всё сильнее. – Нет, это никуда не годится! Да что с тобой, Юрий?! Ты думал, быть врачом – это всю жизнь то и делать, что выписывать лекарство от мигреней да считать пульс? Да, вот так тоже бывает, представь себе! Надо же когда-то начинать. Живо инструменты мне, ты что, не видишь, она истекает кровью!

Ох, и не надо было обращать на это внимание бедного Селиванова! Юрий посмотрел на княгиню, очевидно, чтобы убедиться в том, что она и впрямь плоха, и когда взгляд его снова упал на пропитавшееся кровью платье, юношу замутило. Пошатнувшись, он потерял сознание и свалился прямо у операционного стола.

Такого поворота Иван Фетисович явно не ожидал. Следующие три секунды он тупо смотрел на тело своего помощника, растянувшегося во весь рост на полу, и не знал, что делать, но потом опомнилась Александра. С быстротой горной лани она бросилась к длинному столу, что стоял вдоль стены у окна, и схватила оттуда отцовский саквояж. Она привыкла видеть отца с этой старой кожаной сумкой, когда тот ездил на выезды. Иногда он и Сашу брал с собой. Это случалось в дни, когда Алёна уезжала к своим подругам и задерживалась у них, а с маленькой Сашенькой просто некому оставалось сидеть – горничная уходила после трёх, а девочка возвращалась из школы только в половине четвёртого. Но, конечно, когда отец брал её на вызовы, все его пациентки и пациенты были как раз такими, к каким привык бедный Юра: ухоженные, разве что немного бледные? – жаждущие микстуру от кашля или настойку от мигрени. Но уж никак не бессознательные и истекающие кровью княгини – к такому никто оказался не готов. Тем не менее, Александра не испугалась ни крови, ни угрозы молодого князя покончить с её отцом, если дело не увенчается успехом. В тот момент её тревожил единственный вопрос: что нужно сделать, чтобы помочь этой женщине?

– Вот, – сказала она, вручив отцу саквояж.

– Сашенька, ты ещё здесь? – то ли с раздражением, то ли с испугом спросил Иван Фетисович, только теперь заметивший дочь, которой не следовало видеть всех этих ужасов. Зрелище не для тринадцатилетней девочки, коли даже Селиванов, на четыре года её старше, и к тому же мужчина, не выдержал. – Господи, беги за помощью скорее, мне нужен ассистент! Василиса Конеева, медсестра, знаешь, где живёт?

– Папа, ты не успеешь, – категорично сказала Александра. – Я бегаю быстро, но до другого конца города даже на лошади не доеду меньше, чем за двадцать минут. Ты не успеешь. Он же сказал, она три часа пролежала где-то в лесу!

– Ты права, времени терять нельзя, – не мог не согласиться Иван Фетисович, разрезая платье на бедной княгине. На груди её расплывалось большое кровавое пятно, и доктор невольно поморщился. – Но что ты предлагаешь? Аня Исаева живёт ближе, но она ещё третьего дня накупалась в реке и слегла с инфлюэнцей, она и с постели не встаёт, хороша помощница! Она не дойдёт до больницы без посторонней помощи, совсем плохая, я вчера к ней заходил.

– Я помогу, – сказала Александра твёрдо. Она уже знала, что если бедную женщину не удастся спасти, то в этом будет и её вина тоже.

– Саша, тебе тринадцать, и ты понятия не имеешь о том, что такое медицина! – озвучил Иван Фетисович очевидные истины.

– А у тебя на столе сама княгиня Волконская, на чьей земле мы живём, а за стеной – её брат, пообещавший убить тебя, в случае непоправимого! – парировала Александра, закатывая рукава на платье, как будто и впрямь готовилась к операции. – Ах да, и ещё бедный ассистент, потерявший сознание при виде крови! Папа, просто скажи, что делать. Я не боюсь! У меня получится.

Надо сказать, он и раньше в ней это замечал. Но ему казалось, что это отличительная черта всех детей: обострённая жалость к чужому горю. Правда, отдать свою порцию яблочного пирога болеющему младшему брату, или снять с дерева котёнка – это одно, а возвращать к жизни истекающую кровью княгиню – совсем другое. Но взглянув в полные решимости глаза своей дочери, Иван Фетисович вдруг улыбнулся. Как бы он ни любил свою жену, не могло не радовать то, что Александра росла на неё абсолютно не похожей. Драгоценная Алёна ни за что не осталась бы здесь, а Сашенька, как и обещала, не бросила.

И тогда Иван Фетисович решился, тем более выбора особого не было. Аня и впрямь не вставала с постели, а Василиса жила на другом конце города. Вышеупомянутый Воробьёв с супругой уехали в город на выходные и обещались не раньше понедельника, а больше в их городке никто не понимал в медицине. Разве что старая знахарка, что жила в своей лесной избушке? Но не звать же, в самом деле, её? Нет, тогда Волконский точно его убьёт!

Пришлось довольствоваться тем, кто оказался под рукой.

– Хорошо. Тогда слушай, – резко, быстро и уверенно заговорил Иван Фетисович. – Её нужно раздеть, чтобы ничто не мешало дыханию, и остановить кровь. Вот тебе ножницы, сними с неё корсет, ты же в этом наверняка хорошо понимаешь, а я пока займусь сломанной ногой.

Александра послушно кивнула и взялась за дело. Замешкалась она лишь на секунду, когда увидела, с чем придётся иметь дело – внизу, под грудью бедной женщины, красное пятно становилось всё больше и больше: ребро сломалось и порвало кожу и даже тугой корсет, кровь была повсюду.

Иван Фетисович видел, как девочка побледнела, бедняжка, и уже собрался отпустить её, чтобы не мучить почём зря, но в следующую секунду Саша плотно сжала губы и принялась орудовать ножницами. О чём она думала в тот момент? Хотел бы он знать. И ещё интересно, почему у неё было такое бесстрастное лицо? Что-то подсказывало Ивану Фетисовчиу, что молодые девушки уж точно не так должны вести себя при виде истекающих кровью княгинь. Это его и радовало и пугало одновременно. Радовало – потому, что она блестяще справилась со своим заданием. А пугало – потому что, кажется, права была Алёна, из него плохой отец. Он не имел права подвергать свою дочь такому потрясению, после которого бедняжка, наверное, будет отходить ещё год, если не больше! Но одно Иван Фетисович знал точно – эту ночь Александра запомнит надолго. Что ж, он был прав.

Вот только время для самобичевания было не самым подходящим. Он уже закончил с переломанной ногой, велел Александре приготовить новую шину, а сам занялся раной на груди.

– Вскипяти воду. Рану нужно промыть. Она упала на грудь, туда попала земля. Нужно избежать заражения. Саша, и побыстрее, пожалуйста! У нас ни секунды лишней нет!

Дважды её просить не пришлось. Когда вскипела вода, Александра молчаливой тенью встала у отца за плечом, ловя каждое движение, хотя сама же себя умоляла не смотреть.

«Кошмары будут сниться теперь до самой старости», – подумала она, но взгляда всё равно не отвела. Отец был сосредоточен, не обращал на неё ни малейшего внимания и занимался перевязью, и тогда Александра, хоть её об этом и не просили, взяла со стола чистую вату, намочила её и, подойдя к княгине, стала обрабатывать ссадину на бледной щеке.

Иван Фетисович бросил на дочь мимолётный взгляд, на секунду оторвавшись от перевязки, и улыбнулся. Александра тотчас же улыбнулась в ответ, а затем, сделав сосредоточенное лицо, стала осторожно стирать кровь с щеки несчастной женщины.

– Господи, какая же она красивая! – невольно вырвалось у неё. Собственный голос показался оглушительно громким в гнетущей тишине маленькой операционной, и Саша вздрогнула, побоявшись, что отец отругает её. Но он лишь улыбнулся, не поднимая взгляда от своего занятия, и кивнул.

– Волконские все красивые. Порода, стать, древний княжеский род, и так далее. И гордыни, к сожалению, столько же!

– Никогда не видела их вживую, – призналась Александра, рискнув продолжить разговор. Она поймала себя на мысли, что ей почему-то очень хочется поговорить, именно теперь – о чём угодно, о любых пустяках, но только не молчать. У неё начинала кружиться голова.

– Ну вот, полюбуйся, – щедро разрешил отец. – И на братца её тоже можешь посмотреть, поди, скажи ему, что всё готово, когда закончишь обрабатывать рану.

– Всё… готово? – повторила Саша, расширившимися глазами взглянув на отца. – Она будет жить, папа?

– А ты послушай, – Иван Фетисович улыбнулся и кивнул на княгиню, по-прежнему пребывавшую в бессознательном состоянии. – Слышишь? Дыхание нормализовалось.

Александра честно постаралась прислушаться, но опыта у неё не было ни малейшего, она ничего не поняла, но это не помешало ей обрадоваться.

– Папа! – с облегчением воскликнула девочка. Глаза её светились счастьем. А ещё, кажется, она плакала, но он не брался судить наверняка.

– Когда я за операционным столом, я не папа, а Иван Фетисович, – шутливо сказал он, погрозив пальцем.

Закончив со ссадиной на щеке бедной княгини, Саша собралась было выйти к князю, но споткнулась о тело по-прежнему лежавшего под столом Юры Селиванова.

– Иван Фетисович, господин доктор, а не подскажите ли вы, как приводить в чувство бессознательных молодых людей? – спросила она и рассмеялась, нервным, звенящим смехом. Он только теперь вспомнил о Селиванове и тихо выругался. Придётся куда-нибудь его деть, чтобы не увидел князь, когда зайдёт проведать сестру. Господи, какой стыд…

Но Александра, конечно, молодец! Выше всяких похвал, и ведь умудрялась шутить в такой момент! Иван Фетисович заметил, что руки её слегка подрагивают, а ещё она была бледна, неестественно бледна, бедная девочка, но из последних сил старалась бодриться.

Когда Саша вышла из операционной, он ненадолго потерял её из виду, и пока успокаивал Волконского и заверял князя в том, что с сестрой его теперь всё будет в порядке, сам думал только о дочери. Где она, куда пошла? Не дай Бог, вышла на улицу и потеряла сознание – там было холодно, несмотря на август, она ведь замёрзнет, пока он выслушивает слова благодарности от успокоившегося Алексея Николаевича! Бедная девочка, ей ведь всего тринадцать, она не готова была к такому, зачем же он… Взгляд невольно вернулся к княгине, и Иван Фетисович подумал, а что – разве лучше было бы оставить Волконскую умирать?

– Вы позволите? – Иван Фетисович кивнул на дверь и, изъяв свою ладонь из пламенных рукопожатий князя, вышел на улицу, искать дочь. Той нигде не было, но калитка была распахнута. На дороге стояла карета Волконского, лошади лениво махали хвостами, одна из них с любопытством повернула голову к вышедшему доктору. Девочки поблизости не оказалось.

Где же ты, Сашенька? Иван Фетисович огляделся по сторонам, но никаких следов дочери не заметил. Ушла домой? Алёна теперь убьёт его за это, да и самой Саше достанется за то, что ушла без спроса. В очередной раз подумав о том, что он – самый ужасный отец из всех живущих, Иван Фетисович вернулся назад в больницу. Идти в операционную и лишний раз встречаться с Волконским ему не хотелось, потому он направился к себе в кабинет, чтобы посидеть в одиночестве и крепко подумать.

Нужно будет непременно извиниться перед Александрой за эту ночь и за всё то, что ей, бедняжке, пришлось пережить по его милости. Правда, извинениями тут не поможешь. Он же видел, какая она была бледная – это такое потрясение для неё, такой шок! И что ей эти извинения, разве извинениями что-то исправишь? Она-то пришла к нему помочь, утешить после ссоры с женой, а он заставил её пройти через такой кошмар! И что она скажет теперь?

А она сказала:

– Папа, я хочу быть доктором, как ты. – Оказывается, Саша все это время дожидалась его в кабинете, и, едва он переступил порог, она обратилась к нему со словами: ? Я хочу учиться!



Иван Фетисович был готов к чему угодно, но не к этому.

– Сашенька, ты в порядке? – спросил он как настоящий врач, искренне беспокоившийся за её состояние. Кажется, слова дочери всерьёз он не воспринял.

– Папа, ты не слышал меня? Я сказала, что хочу быть доктором! Пару часов назад я это поняла, когда эта бедная женщина лежала на твоём столе, истекая кровью, а я смотрела на неё и не знала, что могу сделать, чтобы помочь ей. Так вот, если такое случится в следующий раз, я хочу, чтобы я могла справиться без посторонней помощи, а не смотреть, как человек умирает на моих глазах!

– В следующий раз, я думаю, княгиня Волконская ещё не скоро сядет на лошадь, так что у тебя будет достаточно времени, чтобы научиться, – пошутил Иван Фетисович, и Александра тихонько рассмеялась. И с надеждой взглянула на него:

– Ты научишь меня?

– Саша… – начал было Иван Фетисович, и по его тону Александра сразу всё поняла, а потому повторила вопрос более требовательно:

– Ты научишь меня, папа? И не надо сейчас говорить, что девице положено сидеть с вышивкой или играть на пианино, а не копошиться в чьих-то внутренностях! Я решила. Я хочу быть как ты!

– Я не думаю, что это хорошая идея, – искренне сказал Иван Фетисович, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не улыбаться. Он так любил, когда Саша показывала свой характер! Этим она, правда, походила на мать. Наверное, умение настоять на своём – то единственное, что ей досталось от Алёны.

– Если ты не научишь меня, я попрошу господина Воробьёва, так и знай! – угрожающе сказала она, подняв указательный палец. – Он лечащий врач родителей Сергея, он не посмеет мне отказать!

Иван Фетисович не выдержал и расхохотался. Наверное, это всё от нервов. А может, ещё и оттого, что он был страшно горд, слыша от Александры эти слова.

– Подумать только, меня шантажирует собственная дочь!

– Я просто хочу помогать людям, вот и всё, – примирительно сказала Саша. – Эта женщина ведь могла умереть, а ты её спас. Она такая молодая и такая красивая! И если бы не ты…

– Мы, Саша. Это сделали мы. Вместе. Ты и я. В одиночку я бы не справился, – совершенно справедливо заметил Иван Фетисович. Александра встала со своего места и, подойдя к отцу, обняла его и прижалась к его груди. – Спасибо тебе, моя дорогая, – прошептал он в её волосы.

– Я не хочу, чтобы люди умирали, – произнесла она. – Особенно такие молодые и красивые, как княгиня. Ты научишь меня, папа? – подняв голову, Александра с надеждой посмотрела на отца. – Научишь?

…надо ли говорить, что эта идея не нашла должного отклика у Алёны? Впрочем, её мнения особо никто и не спрашивал. Спустя четыре недели она потребовала развод и сказала, что уезжает. Так как уезжать ей было некуда, Иван Фетисович сказал, что уйдёт сам – возле больницы сдавался небольшой дом, который он вполне мог себе позволить, ведь Волконский и впрямь щедро отблагодарил его за спасение жизни собственной сестры. Иван Фетисович ушёл, и Александра ушла вместе с ним.

Мать, разумеется, была против, кричала и бесновалась, но Саша всё равно ушла, оставив их с Арсением на попечение горничной, которая готовила не хуже самой Александры, так что девочка была уверена – матушка и брат не пропадут. А вот отец, как будет он один? Совершенно очевидно, что без неё-то он точно не справится, да и она без него не сможет, слишком уж любила его!

Конечно, Иван Фетисович говорил, что ей лучше будет и впрямь остаться с матерью, но говорил не очень убедительно – Сашенька видела, на самом деле отец очень хотел, чтобы она пошла с ним. Чтобы взять с собой напоминание о драгоценной супруге, которую он до сих пор любил, несмотря ни на что.

И даже когда об Алёне начали ходить слухи самого недвусмысленного характера – Иван Фетисович всё равно продолжал её любить. И не верил. Однажды он даже ударил Юриного отца, господина Селиванова, когда тот, в пьяном угаре, посмел высказаться об Алёне Александровне дурно. А впрочем, «дурно» ли, если это правда? Сашенька сама несколько раз видела, как из их дома выходят мужчины, причём каждый раз разные. Когда она возвращалась из школы, то старалась ходить по той улице, на которой раньше жила, но в очередной раз наткнувшись на матушкиного кавалера, вынуждена была выбрать себе другой маршрут. Это могло означать только одно, думала она, и оставалось только радоваться, что Арсений возвращается позже и не видит всего этого безобразия – у Алёны хватило ума не крутить романы на глазах у сына.

– Я не верю в то, что эта женщина – моя родная мать! – пожаловалась как-то Александра своему дорогому Серёже Авдееву, когда тот провожал её до дома. – Иногда мне кажется, что меня удочерили!

Они рука об руку шли мимо Алёниного дома, из которого доносился звонкий смех – женский и мужской. И второй принадлежал кому угодно, но только не Сашиному отцу. Сергей пожалел, что они не свернули раньше, и грустно вздохнул в ответ.

– Не знаю, что было бы, если бы не отец и не ты, – с грустной улыбкой сказала Александра, и тогда Авдеев позволил себе взять её за руку. Это была излишняя вольность, но Сергей был уверен, что эта девушка обязательно станет его женой в будущем, поэтому считал это допустимым, да и Сашенька никогда не была против. Скромно улыбнувшись, она продолжила: – Вы двое – единственные, на кого я могу положиться. Арсений – душка, конечно, но он ещё маленький и не понимает… Господи, Серёжа, как хорошо, что ты у меня есть!

Глава 2. Алёна

По иронии судьбы так получилось, что именно Сергей Авдеев оказался виноват в том, что произошло в дальнейшем.

Лишившись финансовой поддержки супруга, Алёна поняла, что нужно что-то делать, чтобы зарабатывать на жизнь – с сыном Иван Фетисович по-прежнему помогал, но её личные счета больше не оплачивал, и она призадумалась. Любовники – это, конечно, хорошо, но в их захудалом поселении практически не было состоятельных, а деньги, тем не менее, нужно было откуда-то брать. Тогда она начала давать частные уроки музыки. Игра на фортепиано стала тем единственным, что Алёна умела и любила делать, это не слишком напрягало её царственные руки и даже доставляло удовольствие, вот она и решила, что если её любовь к музыке начнёт приносить доход – будет просто превосходно! Однако трудности начались с первого же дня – дело в том, что к Алёне, с её репутацией, не слишком-то стремились отдавать своих дочерей, всерьёз опасаясь, что порочная учительница может сбить их с праведного пути.

Глупо, конечно, но когда ты живёшь в маленьком городке, где все друг друга знают, это может сыграть решающую роль.

Тут надо рассказать немного об Авдеевых, которые являлись довольно современной семьёй, начисто лишённой классовых предрассудков, несмотря на то, что сами были с титулом. Отец Сергея, Константин Григорьевич, был графом в третьем поколении, держал крупную ткацкую фабрику на окраине Москвы и имел несколько магазинов по всей России. Его жена, дочь грузинской княжны и русского дворянина-офицера, имела в собственности целую сеть здравниц в Кисловодске, доставшихся ей в приданое, и неплохо разбиралась в финансах. Говорят, она даже училась за границей, и на неё поглядывали как на диковинку, когда Софья Владимировна проезжала по их захудалому городку в своём белоснежном экипаже с откидным верхом. И это именно она, надо отдать ей должное, убедила Алёну послушать мужа и дать образование дочери – та поначалу была категорически против, потому что девице, по её уразумению, такие обременительные глупости, как знания, были совершенно ни к чему, но Софья Владимировна твёрдо настаивала на своём.

– Если хотите, – сказала она тогда, – мы можем обучать их вместе! Ваша Алекс и наш Серж почти ровесники, он старше её всего на пару лет, но девочки ведь всегда развиваются раньше, чем мальчики, поэтому, я уверена, она быстро его догонит! Это то малое, чем мы могли бы отблагодарить вашу семью за то, что Иван Фетисович вылечил моего драгоценного Костеньку от чахотки…

Правда или нет – Александра не знала, если и правда, то это было задолго до её рождения. Но это было, наверное, единственным объяснением тому, почему дворяне Авдеевы не считали зазорным знаться с семьёй небогатого провинциального доктора. У Авдеевых стояло имение за рекой, а в доме у Алёны Софья Владимировна была частым гостем, они стали подругами, а потом и вовсе перешли на «ты».

Плохо было то, что приезжали Авдеевы лишь на лето, чтобы отдохнуть в доме у реки от «городской суеты и шума», как говаривала сама Софья Владимировна. А потому обучение иностранным языкам, истории и искусствам с настоящим репетитором-иностранцем сводилось всего к трём месяцам в году, но Сашеньке и это казалось большой удачей. Она с самого детства стремилась к любым знаниям, и с жадностью впитывала в себя всё то, что ей давали, и всегда хотела ещё и ещё. Мистер Грей, англичанин, Серёжин гувернёр, не мог на неё нарадоваться и однажды прямо при нём сказал, что охотно поменял бы своего непутёвого Сержа на очаровательную умницу Алекс, которая так старательна и усердна, в отличие от маленького барчука!

Сёрежа не обиделся. Он вообще никогда ни на что не обижался, а в ту пору уже успел окончательно и бесповоротно влюбиться в свою дорогую Сашеньку и с радостью был готов признать, что она в сто, в тысячу раз лучше, чем он сам! Забавно, но Александра даже помогала ему с упражнениями, когда мистер Грей не видел, или нарочно отворачивался в сторону, и за это Сергей любил её ещё больше.

И, разумеется, он всегда желал ей только добра, ей и её семье, о которой в последнее время ходило столько разговоров. Именно своим желанием помочь Сергей и руководствовался, когда однажды утром за завтраком, куда были приглашены и Александра, и её мать, последняя высказала расстройство по поводу того, что никак не может найти себе учениц.

– Волконские, я слышал, ищут преподавателя для молодой княжны, – сказал тогда Сергей, которому очень нравилась Сашенькина мать, симпатичная молодая блондинка тридцати с небольшим. А ещё Алёна говорила так печально, что отзывчивый и чувствительный Авдеев воспринимал её беды едва ли не как свои собственные.

– Волконские? – удивлённо переспросила Александра, услышав знакомую фамилию. Она хорошо помнила красавицу-княгиню, несмотря на то, что прошло уже много времени со дня их последней встречи, и с тех пор она её так и не видела.

Волконские тоже жили по ту сторону реки и были хозяевами всех окрестных земель, но сами в городе никогда не появлялись. Вместо них всегда приезжали слуги, но зато непременно на дорогой карете с фамильным гербом, от которой прямо-таки веяло состоятельностью и достатком. Надо сказать, их за это в городе никогда не любили. А ещё за надменность и за то, что они считали ниже своего достоинства общаться с простыми смертными.

На Авдеевых, в силу их богатства и титула, это не распространялось, поэтому они дружили семьями, и Сергей был в курсе всего, что происходило в Большом доме.

– Ну да, – просто ответил тот. – Катерине Михайловне хотели нанять кого-нибудь из местных, чтобы она не скучала здесь летом. Но не смогли найти никого путного.

Катерина Михайловна? Наверное, это дочь той женщины, подумала Александра.

– Что скажете, Алёна Александровна? – заинтересованно спросил Константин Григорьевич, отец Сергея. – Может, стоит попробовать?

– Они никогда не возьмут под свою крышу человека без рекомендаций, – уныло опустив уголки губ, сказала Алёна. Возможность представлялась донельзя соблазнительной, и упускать её не хотелось, но Алёна всегда была реалисткой. Если всё то, что она слышала о княжеской семье – правда, то её даже за ворота имения не пустят, не то что на порог!

– Почему же без рекомендаций? – Сергей поглядел на свою матушку и подмигнул ей. – Мама, мы ведь можем помочь Алёне Александровне, не так ли?

– Разумеется. Она ведь целых семь лет подряд обучала нашего дорого сына музыке! – и Софья Владимировна очаровательно улыбнулась.

– Но я не… – начала было Алёна, но тотчас замолчала.

– Алёна Александровна, должно быть, просто забыла, – с улыбкой сказал Сергей и, перехватив взгляд Сашеньки, снова улыбнулся, теперь уже персонально ей. Она улыбнулась в ответ и посмотрела на мать. Что скажет?

– Пожалуй… стоит попробовать, – неуверенно произнесла та.

С этого-то и начались все Сашенькины беды, спасибо Сергею Константиновичу!

Алёна была старше дочери на четырнадцать лет, и когда в 1914-м году Саше исполнилось восемнадцать, Алёне миновало тридцать два. Обязательно возьмите на заметку, что выглядела она и того моложе, всё свободное время (а его у неё было немало, в силу того, что домашними заботами она вовсе не была обременена) тратя на свою внешность, плюс природная красота и грация. Представьте себе невысокую блондинку, с осиной талией, которая осталась тонкой и стройной даже после рождения двоих детей, блондинку с удивительными серыми глазами в пол-лица, взглянув в которые однажды, вы уже никогда не сумеете их забыть…

И теперь представьте себе господина Гордеева, совсем ещё нестарого мужчину, крепкого сложения, с широкими плечами и большими, сильными руками, с очаровательными ямочками на щеках и глубоко посаженными тёмными глазами, всегда смотревшими так ласково, по-доброму…

Могли ли эти двое устоять друг перед другом? Ответ вы знаете.

Катастрофа же заключалась в том, что господин Гордеев, или, простите, князь Гордеев, или министр Гордеев? – как лучше? – был мужем княгини Волконской, той самой княгини Волконской, хозяйки здешних земель и имения за рекой. Той самой княгини, которую Сашенька с отцом спасли от верной смерти той холодной августовской ночью…

И этого Александра простить матери уже не могла. Она хорошо помнила красивую, статную женщину, с грустными глазами и тихим голосом. Иван Фетисович потом сказал госпоже княгине, что та осталась жива не только его заслугами, и Волконская немедленно потребовала девочку к себе.

Александра, конечно, пришла. Ей было немного неловко, но она не боялась, да и страсть как хотела ещё раз посмотреть на настоящую княгиню, такую красавицу! Первое, что Волконская сделала – это поблагодарила от всей души, а потом, сняв с шеи цепочку с кулоном, вложила её в Сашенькину ладонь, взяв с неё обещание никому об этом щедром даре не говорить. Это украшение стоило, должно быть, целое состояние, но Александра обещание сдержала и никому не сказала, и с тех пор всегда носила цепочку на себе, под платьем, никогда не вытаскивая наружу. Хотя соблазн похвастаться дорогим украшением, безусловно, был. Но у неё тотчас начали бы спрашивать, откуда оно и, скорее всего, подумали бы на Сергея. И всерьёз озадачились бы, с чего это Авдеев делает ей такие дорогие подарки – мать и так уже косо смотрела, когда видела их вместе, особенно вечерами. Пошли бы ненужные разговоры, а Александра меньше всего на свете хотела бы, чтобы о ней говорили точно так же, как об Алёне, так что драгоценный подарок княгини Волконской пришлось прятать во благо собственной репутации.

Такая щедрая была эта женщина, такая красивая! И такая воспитанная, благородная, с тихим голосом, и… и всё время звала мужа, вспоминала Александра с тоской.

Брата, князя Алексея Николаевича, который неотлучно был с нею, круглые сутки дежуря у её постели, она не замечала – ей был нужен муж, только он и никто больше! Видимо, она его очень любила, раз без конца звала. Он приехал только через неделю, будучи на каком-то очень важном совещании в Москве – ну как же, он же министр, у него же столько дел! А княгиня всё понимала и не обижалась, вот только, наблюдая за тем, как Гордеев помогает её матери выйти из кареты, Саша уже задумывалась, а что это были за дела? Очередная красавица с лёгким нравом? А такая прекрасная женщина, верная, преданно любящая, тем временем лежала переломанная на больничной койке и всё ждала его…

Думать об этом было невыносимо. Но ещё невыносимее было наблюдать за тем, как развивается роман её матери с Гордеевым, в то время как его жена, наверное, опять ждала его, совсем одна в своём огромном имении за рекой.

– Ты поступаешь неправильно, – сказала Александра матери, когда господин министр удалился из её дома, прежде проведя там ночь. И хорошо, если одну – предыдущие сутки Александра была в больнице, дежуря вместе с Аней, так что наверняка судить не могла.

– О чём ты? – как ни в чём не бывало спросила Алёна, перелистывая страницу в модном журнале. Заграничном, отметила Саша. Стало быть, это он ей привёз, чтобы не скучала в его отсутствие.

– О чём я? – повторила Александра, чувствуя, что клокочущая ярость наполняет всё её естество. – Изволь, о том мужчине, которого я видела сегодня выходящим из твоего дома! С рассветом. Что это было, позволь узнать? Вечерние посиделки затянулись до пяти утра? Что же он на завтрак не остался?

– Не смей говорить со мной в таком тоне! – резко сказала Алёна, отложив журнал и посмотрев на дочь в высшей степени неодобрительно. Так, как будто это Саша провела ночь с другим мужчиной при живом муже, а не наоборот. – И, позволь спросить, ты что же, следишь за мной? По просьбе своего отца, или по собственной инициативе?

– Я всего лишь возвращалась домой после ночной смены, после того, как проводила Аню к ней на квартиру. Ей нужно было помочь донести вещи, которые она берёт к себе, чтобы постирать. Ей отдельно за это доплачивает господин Воробьёв, а одна она бы всё не унесла – пришлось бы ходить по нескольку раз.

– Это чудовище заставляет тебя работать по ночам у Воробьёва в больнице, а ты по-прежнему продолжаешь его выгораживать! – констатировала Алёна. – Я надеюсь, ты хотя бы стирать эти больничные пелёнки вместе с нею не стала?

– А даже если и стала бы – что в этом такого? – полюбопытствовала Александра. – Не вижу здесь абсолютно ничего зазорного!

– И тебе нравится такая жизнь? – не без укора спросила её мать.

– Мне нравится то, что люди искренне улыбаются мне, мама! И они ждут меня с радостью, и когда я прихожу к ним, они становятся счастливее, понимаешь? Потому, что я помогаю им! Потому, что я даю им надежду. Потому, что без меня они не справились бы!

– Он сделал тебя такой же рабыней, как и он сам. Это петля, из которой нет выхода, Алекс, а ты зачем-то полезла в неё добровольно!

– Затем, что я убеждена – я поступаю правильно. И спасённые жизни лучшее тому подтверждение. Их уже четверо, мама! Четверо, представляешь? Четыре жизни я спасла, сама! Троих в больнице и четвёртого, совсем недавно, на реке. Это был маленький мальчик, он чуть не утонул. Серёжа вытащил его, едва тот ушёл под воду, но малыш больше не дышал. А я сделала ему искусственное дыхание, и он снова ожил! Бедняжка был так напуган, что мать узнает и отругает его… Но мы пообещали никому ничего не говорить, вот только строго-настрого запретили ходить на реку одному.

– «Мы» – это ты и твой Авдеев? – уточнила Алёна, сдвинув брови на переносице. Из всей истории дочери она услышала только то, что хотела услышать.

– Да. «Мы» – это я и мой Авдеев.

– Мне не нравится, что ты столько времени проводишь с этим молодым человеком! – сказала Алёна тогда.

– А мне не нравится, что ты спишь едва ли не со всем городом, мама! – воскликнула Александра, поднявшись из-за стола. – И раз уж мы заговорили о кавалерах, то давай лучше поговорим о твоём драгоценном министре!

– Не смей мне дерзить, нахальная девчонка!

– Да что из этого неправда, мама? Ты ведёшь себя, как… как… Господи, это всё неправильно! И Арсений… где он был, когда вы… когда ты… Господи, неужели он всё это слышал? – она закрыла лицо руками и отвернулась к окну, но Алёна успокоила её:

– Сеня попросился в ночное со своим другом, сынком пастуха. Я отпустила. А вернулся он не раньше, чем пришла ты, и сразу лёг спать. Измучился, бедняжка, всю ночь пас лошадей.

– Спасибо, – кое-как собравшись с силами, сказала Александра. А потом обернулась на мать и покачала головой. – Мама, но так всё равно нельзя! Ты поступаешь неправильно. Гордеев – это… это уже слишком, в самом деле! Остановись, прошу тебя, остановись, пока не поздно!

– Считаешь, твоя мать не достойна министра? – смеясь, спросила Алёна, откинувшись на спинку стула и приняв расслабленную позу. Похоже, происходящее её ни в коей мере не беспокоило.

– Считаю, что проводить досуг с чужими мужьями – это самое последнее, до чего может опуститься женщина! – твёрдо произнесла Александра, поймав её взгляд. Алёна лишь усмехнулась в ответ и повела плечом. – Ты знаешь его жену? – спросила Александра тогда.

– Волконскую? Кто ж её не знает?

– Это достойная и благородная женщина, мама! И то, как вы поступаете с ней – это низко, подло, лицемерно! Господи, я могла бы ещё простить тебе её брата, или её сына, в конце концов – я слышала, он чудо как хорош собой и тоже не женат – но только не Гордеева! Только не Гордеева, мама, только не её мужа!

– Ты заступаешься за неё так, как будто это она – твоя мать, а не я, – отметила Алёна, без особой, однако, печали по этому поводу.

– Мама, я люблю тебя и от всей души желаю тебе счастья! И именно поэтому я здесь сейчас стою и говорю тебе всё это. Я прошу тебя, я умоляю тебя, если хочешь – я встану на колени – но, одумайся! Ради всего святого, одумайся! Вернись к отцу. И пусть всё будет как раньше. Я прошу тебя, мама, пожалуйста, пусть всё будет как раньше…

Но Алёна лишь рассмеялась ей в лицо, в ответ на самые благие побуждения. Вернуться? К этому чудовищу? Иначе она не называла его с тех самых пор, как Иван Фетисович съехал, не забрав с собой ничего, кроме своего докторского саквояжа, пары пиджаков и рубашек… Чудовище? Он?

С некоторых пор Александра убеждалась в том, что если и есть чудовище среди её родителей, то это уж точно не отец. Этот памятный разговор их случился тридцатого июля, а на следующий день началась война.

Это было самым страшным, что только могло случиться. Слава Богу, Арсений был ещё маленький, а родители Сергея Авдеева имели достаточно влияния, чтобы выправить для сына документ, освобождающий от военной службы. Если бы и их отняли у неё, Александра бы этого не пережила. За доктора Воробьёва, формально являющегося хозяином больницы, тоже похлопотали – Софья Владимировна хотела сама, но княгиня Волконская её опередила, и господина Воробьёва признали непригодным к службе, так он остался при больнице.

А вот за Ивана Фетисовича похлопотать оказалось некому. Полгода спустя его призвали на фронт, хотя Александра до последнего надеялась, что этого не случится. Но два доктора на одну городскую больницу – это уже слишком. На войне, как известно, доктора нужнее, чем где бы то ни было ещё, а у Воробьёва была наивысшая протекция, так что у отца Александры попросту не было шансов. Да и не слишком-то он хотел оставаться, как ей казалось. С тех пор, как они с Алёной расстались четыре года назад, жизнь для него утратила всяческий смысл. Иван Фетисович продолжал любить её, а она его будто не замечала, и что ему оставалось делать? Дочь стала единственной его отрадой, но, посмотрим правде в глаза, что он мог дать ей? Так и жила бы всю жизнь при нём и при больнице – как Аня Исаева, хорошенькая девушка, молодая и симпатичная, но точно так же лишённая шансов на счастливое будущее, вынужденная тяжким трудом зарабатывать себе на хлеб.

И Сашу ожидает та же участь, если она останется, часто думал Иван Фетисович. В случае, конечно, если не выйдет замуж за Авдеева. Но в это как-то слабо верилось, это было бы слишком хорошо. Хотя, кажется, Сергей Константинович и впрямь влюблён в неё и имеет серьёзные намерения, и даже его современные родители, которых не испортило ни их дворянское происхождение, ни их деньги, вроде бы смотрят на это с одобрением… Но всё равно не верилось. Кто он и кто она? И Софья Владимировна, как бы она ни любила Александру, женщиной была мудрой и понимала, что дочка бедного доктора и местной учительницы – далеко не самая лучшая пара для её сына.

И что её ждёт? Аня Исаева росла у Ивана Фетисовича на глазах – наглядный пример того, во что превратится Александра к двадцати семи годам. А с Алёной… может, у неё и есть шанс? У Алёны хватит изворотливости, хитрости и чего там ещё – чтобы выдать её замуж за хорошего человека, и тогда, быть может, Саше не придётся по стольку работать, бедняжке. Да и на Воробьёва оставить Александру не страшно – он ведь его лучший и теперь уже единственный друг, он не даст его дочери пропасть, если та не послушает мать, когда Алёна запретит ей работать в больнице… По крайней мере, у Саши будет надёжная опора, если его не станет.

Они вдвоём и провожали Ивана Фетисовича – только он и она, лучший друг и любимая дочка. Алёна, конечно, не пришла, и сына не пустила, хотя Иван Фетисович очень просил прислать Сеню попрощаться. Но, видите ли, у них на этот день была запланирована прогулка – надо думать, вместе с её новым покровителем, господином Гордеевым, и перенести эту прогулку никак невозможно, так что, «Ваня, извини».

А впрочем, к лучшему, что он не пришёл, думал Иван Фетисович, обнимая дочь в последний раз. Это Саша всегда была твёрдой и сильной духом, а Арсений расчувствовался бы и, не дай Бог, стал бы плакать… Иван Фетисович поймал себя на мысли, что до сих пор думает о нём как о ребёнке, а ведь сейчас ему четырнадцать! Он большой мальчик, почти мужчина, а Сашенька его и подавно совсем взрослая. Он так и сказал ей напоследок:

– Надо же, какая взрослая ты стала! Я только сейчас это заметил. Викентий, дружище, береги мою дочурку как зеницу ока! Чтоб когда я вернусь, в целости и сохранности мне её передал, договорились? – они с Воробьёвым обнялись, и тот пообещал, что сохранит и в обиду не даст, тем более без Александры больница рухнет в одночасье, ведь на её хрупких плечах там всё и держалось – так они всегда шутили между собой.

Саша улыбалась сквозь слёзы, слушая их, а сама смотрела на отца – так, как будто они прощались в последний раз. Так, как будто она уже и не чаяла увидеть его больше. И потом, вновь обняв его, прошептала срывающим голосом:

– Папа, не бросай меня… я же тебя тогда не бросила…

Воспитанная в духе своего времени, Саша понимала, что необходимо с должным смирением отнестись к случившемуся, но собственное неприятие войны мешало ей сделать это. Да и отца она слишком любила и не желала отпускать, и всеобщий дух патриотизма, коим дышала вся империя, и в частности их городок, ни в коей мере не менял её убеждений. В особенности теперь, когда она провожала его в этот долгий и опасный путь, откуда, может так статься, возврата уже и не будет.

– Сашенька…

– Поклянись, что вернёшься, папа. Поклянись! – прошептала она, сжав его руки.

– Конечно, милая, – он поцеловал её в лоб, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать вместе с ней. Но Александра вдруг успокоилась, как будто эти его слова и впрямь могли что-то значить против пули или гранаты, и кивнула ему. Иван Фетисович видел, как она мучается, и прекрасно понимал, каких трудов ей стоит держаться, и в душе не переставал гордиться ей.

И потом ещё долго смотрел, когда поезд медленно увозил его от родного города, смотрел на их силуэты. Они стояли с Воробьёвым, обнявшись, старина Викентий махал ему рукой, с зажатой в ней кепкой, а Саша просто неотрывно смотрела вслед, ловя каждое движение, словно стараясь побольше запомнить.

А потом она подняла руку и перекрестила его. И прошептала что-то, он не слышал, но по движению губ понял: «Я люблю тебя, папа».

Я тоже тебя люблю, милая, подумал Иван Фетисович. И надеюсь, что у тебя всё будет хорошо! Алёна, какой бы продажной и мелочной она ни была, дочь свою всё же любила. Да и Авдеев её не бросит, он хоть и молод, но всё же парень ответственный и надёжный. Хотелось бы верить. Не говоря уж о Воробьёве, который всегда был Александре нечто вроде родного дядюшки – этот-то тем более не даст пропасть! Так что, самое драгоценное сокровище Ивана Фетисовича осталось в надёжных руках, дожидаться его возвращения, если ему когда-нибудь суждено будет вернуться…

Но кто ж знал, что всё так выйдет!

Нет, конечно, изначально всё шло как раз по его сценарию – всё, как Иван Фетисович и предполагал: сначала Алёна настояла на переезде Александры из их с отцом домика обратно к ней, хотя та уверяла, что в состоянии жить одна и платить аренду. Жалованья её хватало, а отец уже уплатил за полгода вперёд, но Алёна была непреклонна. И, вообще-то, она была права: девице негоже жить одной, тем более при живой матери, имеющей большой дом на той же улице. Правда, Алёна куда больше переживала, что к Саше начнёт захаживать Авдеев, пользуясь отсутствием отца, но слишком дурно она думала о Сергее и о его трепетной любви.

Александра как-то в сердцах сказала ей, чтоб не судила по себе, но Алёна в этот раз не обиделась, а, наоборот, успокоилась. Чем чище будут их с Авдеевым отношения, тем выше вероятность выдать её впоследствии замуж за какого-нибудь достойного молодого человека. Как и Иван Фетисович, Алёна не слишком верила, что Сергей однажды женится на Александре. Хотел бы жениться – уже давно сделал бы предложение, именно так думала Алёна. Парню двадцать один, а он всё медлит! Чего, спрашивается, ждёт? Ясное дело, чего. Влюбить в себя девушку, очаровать, соблазнить, а там и жениться не обязательно. Радовало то, что Александра была крепким орешком и на сладкие речи никогда не велась – то есть, это Алёна так думала, а что там на самом деле между ними было или не было, наверняка она знать не могла. Но, спасибо, что Саша не стала настаивать на отцовской каморке у больницы и согласилась переехать назад – так Алёне было гораздо спокойнее.

Однако переездом их перемирие и закончилось. И началась война, ещё одна война, на этот раз уже между матерью и дочерью, каждая из которых могла бы выиграть приз за звание самого упрямого человека планеты. Александра заявила, что не собирается уходить из больницы, мотивировав это тем, что «Когда твой министр тебя бросит, должен же кто-то нас содержать!», за что едва не получила по голове хрустальной вазой, которую Алёна бросила в неё в сердцах. Бедняге Арсению не посчастливилось присутствовать при семейной ссоре, и он сидел, зажмурившись и зажав уши, пока две злобные фурии – мать и сестра – метали молнии, кричали и били посуду.

– Подумала бы о сыне, в конце концов! – не унималась Александра. – Это сейчас у тебя есть деньги, а когда мы останемся на мели – что с ним будет? Кто будет оплачивать ему образование?! Или ты опять скажешь, что оно не нужно?! Так давай, почему нет, через пару лет пусть идёт за отцом, на фронт! Тогда тебе не придётся тратить лишние деньги на его содержание, и ты сможешь купить себе ещё одно платье или пудреницу!

– Замолчи, неблагодарное создание! Я думаю только о вас, а вы этого совершенно не цените! Особенно ты! Это чудовище окончательно испортило тебя, убило в тебе всяческое уважение ко мне!

– Не смей так говорить об отце! Он был в тысячу раз лучше, чем ты! Он… – Александра замолчала, испугавшись тому, как это с её уст сорвалось это самое «был», в прошедшем времени, как будто отца уже не было в живых. Она писала ему письма каждый день, а в ответ не пришло ни одного, но Воробьёв утешал её, что почта в военное время работает из рук вон плохо, и нужно лишь немного подождать.

Совсем не ожидав такого от себя, Александра вдруг расплакалась. В бессилии упав на стул, стоявший у рояля рядом с дверью, она спрятала лицо в ладонях. Алёна тотчас же подлетела к дочери, упала перед ней на колени и взяла её за руки.

– Доченька, милая, прошу тебя, перестань… успокойся! – сбивчиво говорила она, мигом позабыв про свою ярость. – Он… он вернётся, я знаю! С такими, как он, никогда ничего не случается…

Слабое утешение, подумала Алёна и добавила:

– Если хочешь, можешь оставаться в этой чёртовой больнице, сколько твоей душе угодно! Но у меня одно условие: я хочу, чтобы ты ночевала дома каждый день. Пусть Викентий избавит тебя от ночных смен, я поговорю с ним, если будет нужно, – произнесла она примирительно. – Девушка должна спать по ночам, а иначе под глазами появятся тёмные круги, и ты состаришься раньше времени!

«Ничего подобного, просто ты боишься, что я останусь ночевать у Сергея, а не в больнице», – подумала Александра, но спорить не стала и лишь кивнула в ответ. Этот бой она выиграла.

Но победа была кратковременной, ровно до следующей весны, когда неожиданно выяснилось, что княгиня Волконская покончила с собой. Сергей ошарашил Александру этим известием, тихим майским вечером, придя в больницу с дружеским визитом.

– Это они её довели, – твёрдо произнесла Саша. – Она наверняка узнала об их связи, и вот… Она же так его любила!

– Я бы не был столь категоричен, Сашенька. Не суди их. Не хочу тебе этого говорить, но такое случается на каждом шагу… мужья изменяют жёнам… и далеко не каждая из них накладывает на себя руки. Коли так, количество вдовцов выросло бы вдвое, – с грустной улыбкой добавил Авдеев. Недавно выяснилось, что и Константин Григорьевич тоже не без греха, его зазноба и вовсе ровесница самого Сергея, и тот очень переживал по этому поводу.

– А из-за чего тогда она? – спросила Александра задумчиво. – Что ещё, по-твоему, могло стать причиной? Если ты красива, богата, и у тебя есть всё, о чём можно только мечтать…

– Я не знаю, – вздохнув, сказал Сергей и опустил взгляд.

– Мысли о самоубийстве никогда не возникнут, если у тебя всё хорошо! – философски произнесла Александра. – Я завтра схожу и поставлю свечку за упокой её бедной души. Она была хорошей женщиной.

Сергей согласился, что это было бы правильно, и выразил желание сходить вместе с нею. А Саша вдруг спросила:

– А что её брат?

– Брат? – Авдеев не сразу понял.

– Да, брат. Князь… Алексей Николаевич, кажется?

– Я думал, ты скорее спросишь про её сына.

– Я совсем не знаю её сына, не считая того, что он у неё есть. А вот брата помню хорошо! Когда княгиня упала с лошади, он привёз её к нам. И всё время спрашивал, как она, волновался, места себе не находил! Сразу было видно, как она ему дорога.

– Думаю, это известие его убьёт, – вздохнув, сказал Авдеев. – Его не было в стране, когда это случилось, как и Мишеля. Но за ними послали, за обоими. Мишель приехал, но на похороны всё равно опоздал, а Алексей Николаевич ожидается только в конце следующей недели.

– Откуда? – спросила Александра, расправив складки на платье. Память подсказала ей, что Мишель – это и был сын княгини, тот самый, сказочно красивый и неженатый. И где это, интересно, их с дядей носило, пока бедная женщина страдала от горя и довела себя до самоубийства?

– Как это, откуда? – опять не понял Сергей. В последнее время Сашины вопросы положительно ставили его в тупик. – С фронта, разумеется! Идёт война, Саша, если ты вдруг забыла.

Ах, нет, об этом она как раз помнила хорошо! Непонятно ей было другое – как это вдруг эти люди, покупающие за деньги всё и вся, никогда не показывающиеся в городе и не желающие иметь с чернью никаких дел – как это вдруг они не остались в городе, а пошли на войну, с этой самой чернью бок о бок?

Волконских всегда не любили за их заносчивость и надменность, и Александра, услышав ответ Сергея, задумалась – а заслуженно ли? Сам он вот, к примеру, не пошёл на войну, хотя обязан был. Но не пошёл, и слава Господу, лично она была этому только рада!

Вспомнив красавца-князя, так поразившего её тогда, ещё девочкой, Александра грустно улыбнулась и, обернувшись на Сергея, спросила:

– А сколько лет этому Мишелю?

– Он старше меня на два года. Стало быть, прошлой осенью исполнилось двадцать три.

– И как это батюшка-министр не поспособствовал и не задержал его в городе? – спросила Александра не без ехидства. Всё, что было связано с Гордеевым, неминуемо вызывало у неё раздражение.

– Он, хм, способствовал, – для Сергея это была больная тема, ибо он очень сильно переживал по поводу того, что Мишель-то ушёл, а с ним и многие другие их знакомые, а сам Серёжа предпочёл трусливо остаться в тылу. – Да этого разве удержишь! Тем более, Алексей Николаевич взял его под своё крыло. Он любит его как родного, так что у Гордеева не осталось выбора.

– Княгиня, наверное, была не в восторге, когда сын ушёл на войну, – подумав немного, сказала Александра. – Неудивительно, что так всё закончилось. Это же… это такая мука – жить, и не знать, что с твоим близким человеком, жив ли он? Тем более – если это сын! Наверное, это ещё хуже даже, чем потерять отца.

– Саша, ты его не потеряла. Он вернётся, – вздохнув, Сергей неуверенно обнял её, но она не отстранилась и, прижавшись к его груди, закрыла глаза и тоже вздохнула.

– Спасибо тебе, Серёжа. Ты один меня понимаешь… – они некоторое время так и стояли, обнявшись, слушая, как постреливают поленья в камине. На улице было тепло, но ближе к вечеру Александра всё равно разжигала камин в отцовском кабинете – так всегда делал Иван Фетисович, а ей не хотелось нарушать традицию, да и доктору Воробьёву, который потом придёт в ночную смену, приятнее будет сидеть в тепле. Потом, открыв глаза, Александра посмотрела на Авдеева и сказала тихо: – Мне страшно, Серёжа.

– Не бойся, милая моя. Я же рядом, я же всегда с тобой!

– Я знаю, но у меня нехорошее предчувствие. Что-то будет, Серёжа. Я уверена, что-то случится…

Случилось, не далее чем в конце следующей недели.

Пришла похоронка на отца.

И почему-то, прочитав её, Александра ни единому слову не поверила. Или же не захотела верить? И пока она стояла в прихожей, держа злосчастную бумагу в руках, входная дверь позади неё распахнулась, и вошли эти двое – счастливая парочка, которой всё было нипочём.

Гордеев даже не соизволил надеть траур по жене, пришёл в бело-сером пиджаке и алом галстуке поверх красивой рубашки с пёстрым рисунком. Александра хмуро посмотрела на него – до сих пор она никогда не видела знаменитого министра так близко, Алёна старалась не приводить его, когда она была дома, но сегодня, по-видимому, был особый день.

День, когда она уже ничего не боялась.

День, когда он сделал ей предложение.

– Алекс, милая, спеши быть первой, кто меня поздравит! – прощебетала она, подходя к ней – танцующей, грациозной походкой. Министр шёл следом, глядя на Александру с интересом – он тоже впервые в жизни видел её, ему было любопытно.

Он красив, отметила про себя Александра, и перевела взгляд на мать, молчаливым вопросом требуя продолжения.

– Иван Кириллович сделал мне предложение! – пропела она, в порыве безграничной радости прижав руки к груди. Глаза её блестели. – Скоро мы поженимся!

– Что, простите, сделаете?! – вырвалось-таки у Александры, хоть она и пообещала себе молчать в присутствии этого подонка-министра.

– Свадьба, Саша, свадьба! – пропела Алёна. – Ты будешь свидетельницей!

– Я?! – ужаснулась Александра, прижав руку к груди. – Ох, Господи! А свидетелем, наверное, сделаем вашего сына? – обратилась она к Гордееву. – Не сомневаюсь, он будет в восторге! Не успел он схоронить мать, а тут такие чудесные новости!

– Александра! – воскликнула Алёна громовым голосом, но Сашенька её не испугалась. И злобно сузившихся глаз господина министра она тоже не испугалась. Ей уже было всё равно.

– И, напомните мне, с каких пор у нас в стране разрешено двоемужество? Ах да, господин министр, должно быть, изменил законы, данной ему властью! Потому что ты, мама, насколько я знаю, ещё замужем за отцом! По крайней мере, когда ты давала своё согласие, ты ещё была замужем, – с этими словами она всунула в руки Алёне похоронку, после чего сделала реверанс Гордееву – как же, дворянин, им подавай хорошие манеры! – и вихрем вылетела из комнаты.

«Ненавижу их, ненавижу, ненавижу!» – думала она, упав на подушки в своей спальне. Как ни странно, её утешил Арсений. То ли она так кричала, что он всё слышал, то ли он стоял на лестнице и стал невольным свидетелем их разговора – так или иначе, он пришёл к ней. Саша думала, что это мать, и хотела прогнать, но увидев брата, смягчилась. Он забрался к ней на постель, сел рядом и, обняв, стал молча гладить по волосам.

– А может, это и к лучшему? – спросил он, когда прошло достаточно времени для того, чтобы сестра перестала плакать.

– Что к лучшему?

– Свадьба мамы. Он богат. И мы тоже будем богаты. А если он усыновит нас, у нас будет титул! У тебя и у меня. Это же здорово!

– Что ж хорошего? – спросила Александра с грустной улыбкой.

– Тебе больше не придётся работать, – подумав немного, ответил мальчик. Это были слова матери, словно Алёна сейчас говорила его устами.

– Я работаю не для того, чтобы зарабатывать деньги, а потому что мне нравится то, что я делаю, милый, – сказала ему Александра.

– Мама говорит, что ты делаешь это назло ей.

– Мама думает, что весь мир вертится вокруг неё одной. Знала бы она, как ошибается!

– Саша, он ведь любит её! Этот человек, Иван Кириллович.

– Господи, Сеня, ну что ты-то в этом можешь понимать? – с раздражением спросила она и, уткнувшись в подушки, крепко зажмурилась. Думать обо всём этом было невыносимо.

– Когда мы катались на лодке, он так красиво говорил… обещал устроить меня в пажеский корпус, представляешь? Я буду военным, как всегда мечтал!

– Здорово, учитывая нынешнее военное положение! Что, не нашлось у него другого способа от тебя избавиться?

– Ты злая, – вздохнул Арсений, но всё равно продолжил гладить её по голове, как Саша сама часто делала, когда он был совсем маленький. А теперь Арсений чувствовал себя взрослым и понимал, что сестра нуждалась в утешении. – Саша, он искренне желает нам добра. Подумай, стал бы он жениться на ней, если бы не любил?

Вопрос, такой наивный и детский, учитывая обстоятельства, прозвучал по-взрослому. Действительно, а зачем? Гордеев – уважаемый в стране человек, дворянин, в конце концов! Зачем ему какая-то учительница, ещё и замужняя, ещё и не самой лучшей репутации? Зачем, если он в самом деле не был в неё влюблён?

«Так-то оно, может, и так, вот только мама его не любит, – подумала Александра с тоской. – Она с ним только из-за денег! И потому, что ей нужно как-то ставить на ноги нас. А потом ещё и упрекать будет, что она нарочно легла под министра, чтобы за счёт его денег вывести нас в люди! А-а, Господи, папочка, ну на кого ты нас покинул?»

– Она говорит, он просил развода у жены, но та отказала.

– Я бы на её месте тоже отказала, – зло произнесла Сашенька. Думать о покойной княгине, которая наложила на себя руки из-за её матери и этого подонка Гордеева, ей было невыносимо.

– Он любит её, Саша. Правда, любит! Ты видела, какие он подарки ей дарил? Одно кольцо она продала – а ему сказала, что потеряла, и купила мне новенький костюм. Тот, с золотыми позументами, тебе ещё понравился – ты помнишь?

– Если бы я знала, на какие деньги он куплен, он бы мне не понравился. Лучше пусть оставался бы старый! Ещё на год-два хватило бы тебе.

– Перестань! Ты напрасно злишься. Он хороший.

Хороший?! Он?! Он был бы хорошим, если бы это он был с княгиней тогда, когда она чуть не погибла, упав с лошади. Был бы хорошим, если бы оставался с ней и впредь. Был бы хорошим, если бы не отпустил сына на войну. Был бы хорошим, если бы не спал с чужими жёнами и не довёл до самоубийства свою собственную! И если бы не был министром! – почему-то этот факт особенно задевал Александру, которая всей душой ненавидела политиков.

– Господи, чем мы это заслужили? – спросила она, сжимая кулаки от отчаяния. Ей нужен был Сергей. Или Воробьёв – кто угодно свой, а не эти представители вражеского лагеря, куда они умудрились завербовать её наивного братишку. Арсений просидел с ней до самого вечера, потом ушёл и вернулся с подносом, полным сладостей.

– Мама собрала, – сказал он, и от этого у Александры начисто пропал аппетит, но обижать мальчика, так искренне желающего, чтобы сестра порадовалась, она не стала. Пришлось на пару с ним уговорить шоколадный торт, яблочный пудинг, клубнику со взбитыми сливками и орешки в меду, запив всё это мятным чаем с маковыми сушками и пряниками. И только под конец этой сладкой трапезы Александра вдруг подумала, что раньше, при отце, таких лакомств у них на столе не водилось. Разве что сушки с пряниками – немое напоминание о прошлом, где они были счастливы.

А остальное наверняка куплено на его деньги. На деньги этого подлого, лицемерного человека, за которого её мать собиралась замуж! Кусок встал комом в горле, но ради Арсения пришлось сделать вид, что всё хорошо, и Саша почти успокоилась.

Она пообещала, что ляжет спать, а сама, стоило ему уйти, вышла из своей комнаты и бегом спустилась вниз по лестнице. Схватив плащ, Саша взяла со стола похоронку, которую Алёна даже не удосужилась убрать, и направилась в сторону больницы. На часах было восемь – обычно к этому времени Сергей приходил за ней, чтобы проводить домой. Независимо от того, её была смена, Анина или Василисина, Александра всегда ходила в больницу часам к шести: помочь девочкам, если нужно, проведать своих пациентов, которые называли её исключительно «доктор», и если всё в порядке, попить чай с Воробьёвым, в кабинете её отца, который тот занял, когда Иван Фетисович уехал воевать.

И сегодняшний день не должен был стать исключением. Они были нужны ей, оба. И это хорошо, что Серёжа снова пришёл. С ним легче.

– Как думаете, они нарочно это подстроили? – спросила она, когда, собрав обоих в кабинете, рассказала всю историю от и до. – Пока отец жив, ей ни за что не выйти замуж вторично, но как только его объявят погибшим…

– Печать на обороте смазана, – доложил Сергей, первым делом взявший похоронку в руки, чтобы проверить на подлинность. – Трудно сказать, настоящая ли, или любая другая… Министерская, например? Свеженькая такая, размазанная пальцем, чтобы невозможно было ничего разобрать.

– Её без труда признают подлинной, когда понадобится, – вздохнув, сказал доктор Воробьёв. – Тут мы, к сожалению, ничего не сможем изменить. Она всё равно выйдет за него замуж. Он министр, влиятельный человек, и встать у него на пути мы не сможем, даже если очень постараемся.

– Да чёрт с ним, с министром, Викентий Иннокентьевич, – отмахнулась Александра, – вы мне скажите, мой отец жив или нет? Действительно ли это письмо с фронта, или же Гордеев это нарочно подстроил, чтобы освободить мою мать от замужества?

– Мишеля бы спросить, – задумчиво сказал Сергей, передав записку Воробьёву. – Он воевал, знает, наверное, как такие записки должны выглядеть. Уж он-то оригинал от подлинника без труда отличит!

– Господи, спаси меня и сохрани! – вдруг прошептала Александра и перекрестилась. – Я представляю, как он отреагирует на новость об этой свадьбе! И княжна, его сестра… Спаси и сохрани, Господи! А получится, интересно, у меня с ними не встречаться? Так, чтобы прямо никогда в жизни?

Сергей хотел бы успокоить любимую и сказать, что брат и сестра Волконские – милые, добрые и пушистые, но солгать Александре не посмел. Они и до самоубийства княгини были довольно тяжёлыми в общении личностями, что он, что она, а после того, как станет известно о свадьбе… Страшно представить, что ждало Александру с Арсением. Неудивительно, что она не хотела с ними встречаться.

– Я боюсь, дорогая, что тебе придётся смириться, – подал голос Викентий Иннокентьевич, нарушив воцарившееся в кабинете молчание. – Записка, скорее всего, поддельная. Козни этого негодяя, чтобы освободить твою мать от уз первого брака. Но что мы можем против этого?

– Главное, чтобы с папой всё было в порядке, – прошептала Александра. – Остальное не так важно! Со всем остальным я справлюсь, – она подняла взгляд на Сергея, ища поддержки. – Справлюсь ведь?

– Мы вместе со всем справимся, – заверил он её, а доктор Воробьёв подумал, что Сергей Константинович – определённо, очень достойный молодой человек, и Саше с ним здорово повезло. Сам Сергей Константинович в тот момент подумал, что Саше повезёт ещё больше, если Мишель уедет на фронт сразу же после похорон матери. Тогда останется одна Катерина, а с ней, Сергей не сомневался, Александра найдёт общий язык, пусть это и будет непросто. В противном случае, Авдеев даже представить боялся, как отреагирует Мишель на такую новость.

А отреагировал он вполне однозначно, как и ожидалось. На следующий день после того, как было объявлено о свадьбе, Иван Кириллович пришёл к Алёне с букетом цветов, а также с огромным синяком в пол-лица и с переломанным носом. Александра уже собралась было спросить, кто это так искусно разукрасил личность господина министра, но её опередил Арсений, на что недовольный Гордеев ответил, что просто неудачно упал.

Уже потом, вечером, когда Сергей провожал Александру до дома, он рассказал, что Мишель, узнав о грядущей свадьбе, спустил отца с лестницы самым бесцеремонным образом и, наверное, убил бы совсем, если бы не вовремя разнявшие их слуги.

– Сам Волконский при этом не пострадал, досталось в основном Ивану Кирилловичу, да и немудрено – куда ему, конторскому чиновнику, против боевого офицера! – рассказывал Авдеев, пряча улыбку. Очевидно, он за товарища был горд, хотя повод для гордости был сомнительный.

Александра, с одной стороны, едва сдерживала смех, а с другой, ей делалось дурно, когда она думала о том, что этот человек может сделать с ними, если он запросто посмел поднять руку на родного отца.

– Почему ты всегда говоришь о нём – Волконский, Волконский? Почему не Гордеев? Разве он не сын Ивана Кирилловича?

– Сын, но у Мишеля фамилия матери. Это она так настояла, бог знает зачем, ну, а Иван Кириллович не стал спорить.

– Что ж, понятно. Но я в любом случае не хочу встречаться с этим человеком! Поди объясни ему, что я точно так же против этой свадьбы, как и он… ведь ни за что не поверит! Для таких, как он – такие, как мы, все одним миром мазаны. Я боюсь, – искренне призналась Александра.

– Да поздно уже бояться, Сашенька, – сурово, но справедливо сказал Сергей. – Нужно брать себя в руки и плыть по течению. Викентий Иннокентьевич правильно сказал, мы ничего не сможем изменить. Если уж даже Мишель не смог, а у него влияния-то побольше будет, чем у нас всех вместе взятых. Что уж тут поделаешь? У Гордеева связи в министерстве, половина Москвы под ним. Как бы мы с тобой не хотели обратного, но эта свадьба всё-таки состоится.

– Это всё большая ошибка, огромная ошибка, которую моя матушка не должна совершать! – произнесла Саша в отчаянии. – Но знаешь, что самое страшное, Серёжа? Что мы действительно ничего не можем сделать! Нам то и остаётся, что плыть по течению.

А оно совершенно неожиданно привело её в Москву.

Глава 3. Гордеев

Конечно, она была против. И, конечно, с её мнением никто считаться не стал – тремя голосами против одного решение было принято в пользу немедленного отъезда. О да, именно тремя голосами – предатель Арсений живо переметнулся на сторону сильных, похоже, проникшись к Гордееву искренней симпатией. Министр купил ему игрушечный пистолет и принёс новенькую форму пажеского корпуса, и мальчик был на седьмом небе от счастья – много ли надо ребёнку?

Александру поначалу тоже пытались подкупить: ей в подарок он преподнёс отрезы на платье из нежнейшего шёлка, жёлтого и бирюзового, а так же целых шесть коробок с модными шляпками различных цветов и фасонов. Надо ли говорить, что девушка восприняла это как оскорбление?

– Вы не купите меня за ваше золото, господин Гордеев, – сказала она, швырнув коробки с подарками прямо на стол, перед министром, который пил чай в обществе Алёны и Арсения. – Можете даже не пытаться. В отличие от Алёны Александровны и Арсения, я ещё помню, что у меня есть отец, которого вы мне никогда не замените!

В ту ночь она осталась ночевать в больнице, вопреки данному матери обещанию проводить ночи дома. Алёна сначала послала за ней брата, но Арсений вернулся ни с чем – Юра Селиванов, по просьбе Александры, даже внутрь мальчика не пустил, и тогда мать пошла за ней сама.

Вопреки её ожиданиям, Саша сидела в отцовском кабинете одна. Ни Авдеева с ней не было, к великой Алёниной радости, ни даже Воробьёва, который вроде бы чаще остальных дежурил по ночам.

– Что тебе нужно? – спросила Александра устало. – Домой я не вернусь, пока он там. И ни в какую Москву я не поеду, так и знай!

– В тебе говорит детский эгоизм и нежелание признать свою неправоту. Это глупо, Саша, тебе уже не десять лет, ты не в том возрасте, когда дети ради самоутверждения перечат родителям и стараются делать всё наперекор! Арсений, который моложе тебя на четыре года, и тот понимает, что так будет лучше для всех нас! А ты упрямо не желаешь…

– Если ты пришла сюда, чтобы обсуждать это, то лучше сразу уходи, – попросила девушка, взявшись за ноющие виски кончиками пальцев. – Я не хочу разговаривать на эту тему!

– Саша, послушай! – Алёна обошла вокруг стола, выдвинула стул и села напротив. – Это такой шанс для нас! Это то, о чём я всегда мечтала! Богатство, почёт, любящий, щедрый муж! Вы с ним подружитесь, если только ты перестанешь быть такой колючкой!

– О, это вряд ли. Я не имею ни малейшего желания дружить с человеком, доведшим до самоубийства свою жену, святую, между прочим, женщину!

– Не надо так о нём, – попросила Алёна. – Он хороший. Ты же видишь, как он относится к нам. Ко мне, к Сене. И тебе он тоже пытался угодить, а ты так бесцеремонно вернула его подарки! Неужели ты не понимаешь, как обидела его этим?

– Предлагаешь извиниться? – изогнув бровь, спросила Александра. Взгляд её был преисполнен безграничного презрения, и Алёна поняла, что к делу нужно подходить с другой стороны. Переубеждать её было бесполезно, доводы она использовала не те. И, вздохнув украдкой, она сказала тихо:

– Я говорила с Викентием…

– М-м, просила его уволить меня? – тотчас же спросила Сашенька, не дав ей договорить.

– Нет, – покачала головой Алёна. – Просила его устроить тебе практику в Басманной больнице, в Москве.

Поначалу Александра не поверила собственным ушам. О практике в одной из самых известных московских больниц она и мечтать не могла! И откуда, интересно, мать узнала о том, что она мечтала туда попасть? Ах, нет, не тот вопрос Саша задавала себе – гораздо уместнее было бы спросить: а с чего это вдруг такая щедрость? Помнится, Алёну никогда особо не интересовали её успехи на медицинском поприще. И, разумеется, дорогая матушка никогда не делала ничего просто так.

Тут-то всё и стало на свои места – Сашенька натянуто улыбнулась, перехватив взгляд матери. Всё с вами понятно, драгоценная Алёна Александровна!

– Пытаешься меня купить? – полным презрения голосом, поинтересовалась она.

– Я из последних сил стараюсь не отдаляться от тебя, Саша! А ты по-прежнему не желаешь слушать. Если ты хочешь учиться, если хочешь быть врачом – пожалуйста, делай как пожелаешь! Ты не представляешь, с какой охотой Воробьёв возьмёт тебя под свою опеку там, в городе. Он и сам сказал, что для тебя это будет следующим шагом, а здесь, в этом захолустье, пропадёшь и ты сама, и твой талант.

– С каких это пор тебя стал волновать мой талант? Помнится, раньше тебя это совсем не заботило! Первые три года ты и вовсе была уверена, что я состою нянечкой при больных, меняю пелёнки и выношу помои! Странно, откуда ты вообще узнала, что я медсестра?

– Саша, перестань! Воробьёв обещал устроить тебя туда в конце следующей недели. А Иван Кириллович пообещал позаботиться о твоём дальнейшем образовании и определить тебя в институт.

– Бог ты мой, какие привилегии!

– Перестань иронизировать, – резко сказала Алёна. С каждой секундой у неё оставалось всё меньше и меньше сил на то, чтобы вести себя непринуждённо и не сорваться на крик. – На твоём месте я не стала бы разбрасываться такими возможностями. Если не хочешь по-хорошему, ты знаешь, что может быть в противном случае!

– Да неужели? – с усмешкой спросила Александра. – Брось, мама, не пытайся меня запугать. Ты знаешь, что силой ты меня не заставишь. Я сбегу, если потребуется. Одной мне и то будет лучше, чем с вами! С тобой, и с этим твоим… министром.

– Одной, или всё же с Авдеевым? – спросила Алёна, надавив на больное. – Забудь на время про свою строптивость, Саша, пока решается твоя судьба! В наших силах сделать так, чтобы вы с Сергеем никогда больше не увиделись. Иван Кириллович – очень влиятельный человек, и одного его слова будет достаточно…

Александра слушала её с тем же презрительным выражением на лице. Слушала и пыталась понять, где здесь правда, а где блеф. Убежать с Сергеем было бы и впрямь заманчиво, но он пока не звал, а сама Саша ни за что бы ему такое не предложила. Запретить им общаться? А как, простите, он может им помешать? А впрочем, если все те слухи, что она знала о министре Гордееве – правда, то, наверное, и впрямь может.

Подставлять под удар Сергея ей ужасно не хотелось, но ехать в Москву… жить под одной крышей с ним, с этим отвратительным человеком! Она всерьёз задумалась, а не сбежать ли и впрямь, одной. Но куда? К отцу, сестрой милосердия на фронт?

– Подумай, Саша, это твой шанс, – приговаривала тем временем Алёна, точно дьявол, нашёптывая с левого плеча. Соблазнительно, но, увы, слишком подло и грязно. – Жить в роскоши, в богатых апартаментах, иметь свою личную горничную, наряды новые каждый день и даже работать в престижной Московской больнице, как ты и хотела!

– Увы, мама, я не продаюсь, – категорично сказала Александра. – И тебе не советую.

Этого Алёна стерпеть уже не могла и наградила дочь звонкой пощёчиной. Александра дёрнулась на своём месте, но взгляда не отвела и, потирая ладонью ушибленную щёку, сказала:

– Я запомню это, мама. Твои уроки, определённо, жизненны, и, наверное, пригодятся мне, когда я решу стать такой же продажной, как ты, – после этой фразы, разумеется, предполагалась вторая пощёчина, слишком наивно было думать, что Алёна спустит подобную дерзость. Но Александра просто не могла смолчать, уж очень ей хотелось высказать матери всё то, что накопилось на душе.

На этот раз правую щёку обдало жаром, но девушка и тогда не отвернулась. Вскинув голову, посмотрела на мать с невесёлой улыбкой. И сказала:

– А папа никогда в жизни не поднимал на меня руки!

Алёна резко встала со своего места, ненавидя себя за этот порыв, за то, что посмела ударить её, за то, что перешла все границы и вышла из себя, и самое главное, за то, что Александра кругом была права, с какой стороны ни посмотри. Остановившись у дверей, прежде чем уйти, она отчеканила ледяным голосом:

– Больницу закроют завтра же, если ты не захочешь по-хорошему. Иван Кириллович уже пообещал наслать на твоего Воробьёва санитарную инспекцию, а они-то найдут, к чему придраться. Вот и выбирай, Саша. И подумай, будет ли счастлив бедный Викентий получить от тебя такую благодарность взамен того, что заботился о тебе столько лет!

– Я всё равно никуда не поеду, – сказала Александра ей вслед. Будь что будет, но терпеть это унижение она не могла. Купить они её хотели, подумать только! А когда поняли, что не выйдет – решили взять шантажом! Чёрт возьми, ну до чего мерзкие люди! – Добровольно я и шагу из города не сделаю, чем хочешь мне угрожай, хоть геенной огненной. Мне всё равно!

– Значит, придётся увозить тебя силой, – просто заключила Алёна и на этой славной ноте покинула кабинет, оставив за собой витать в воздухе аромат дорогих духов и отчаяния.

Александра посмотрела на закрывшуюся дверь и, уронив голову на руки, крепко задумалась. Так она просидела в одиночестве около часа, в полнейшей тишине и безмолвии, обдумывая слова матери и взвешивая все "за" и "против", но только – увы, всё равно не смогла переступить через собственные принципы.

И почему-то испытала невероятное облегчение, когда поняла это. "Я не такая, как она, – с грустной улыбкой подумала девушка, – я не уеду. Нет, не уеду. Господи, что же теперь будет?" Потом пришёл доктор Воробьёв и, заняв место Алёны за столом, взял Сашины руки в свои. И ещё около часа провёл с ней, занимаясь ненужными убеждениями и рассуждениями о том, что для неё самой так будет только лучше.

– Да не лучше это, Викентий Иннокентьевич, не лучше! – простонала она. – Как вы не понимаете, этот человек – чудовище! Его жену не успели похоронить, ещё и девяти дней не прошло, а он уже сделал предложение другой! Господи, а когда она ему надоест – что будет? Позорное возвращение в наш старый дом и снова работа учительницей музыки?

– Сашенька, твоя мать – умная женщина. Она этого не допустит. А он, похоже, и впрямь любит её. Да, это всё слишком поспешно, но ты лучше других должна понимать, что такое любовь.

– Нет там никакой любви, и не было никогда! Эта женщина вообще никого не способна любить, кроме самой себя. А Гордеев… не знаю, зачем вообще с ней связался, как будто не понимает! Я, конечно, его жутко не люблю, но не могу не признать, что он далеко не идиот. И что же, неужели не видит, какая она? Неужели не понимает, что она его попросту использует?

– Саша, такие речи уместно было бы слышать от Волконских, но уж никак не от тебя! Ты на другой стороне, девочка. Ты-то от этого только выиграешь! Попробуй посмотреть на ситуацию иначе: сколько перспектив появится у тебя, когда ты уедешь из этого захолустья! И Серёжа, я уверен, поедет вместе с тобой, он же московский сам. Ни к чему ему торчать здесь, на даче, одному, пока ты – там. Вы сможете видеться хоть каждый день, и твоей матери не обязательно будет об этом знать. Москва – большой город, там никто никого не знает, никто не доложит ей, что вы были вместе.

Алёна кидалась козырями в виде учёбы и практики в больнице, Воробьёв же избрал другой путь: надавить на её мягкое, влюблённое девичье сердце. О-о, был бы здесь её отец! Посмеялся бы вместе с нею над их жалкими попытками!

– Викентий Иннокентьевич, ну как же вы не понимаете? Есть такие вещи, которые не купишь за деньги! И как бы господин министр не старался скупить весь мир, к счастью, не всё в этой жизни продаётся и покупается!

Видимо, она жестоко ошибалась. В опровержение этих её слов ночью к больничным воротам подъехала именная карета Волконских, оттуда вышел сурового вида мужчина с обвисшими седыми усами и велел перепуганному Юре Селиванову немедленно позвать доктора на улицу. Викентий Иннокентьевич послушно вышел, как будто бы совсем не удивившись, и, обернувшись на больничные окна, горевшие жёлтым светом в сумраке ночи, помолился о том, чтобы на шум не выглянула Александра. Не заметив её силуэта, он поспешно сел в карету, где уютно расположился господин Гордеев, с сигарой в зубах.

– Изволите? – тот предложил портсигар, но Воробьёв, будучи доктором, ратовал за здоровый образ жизни.

– Благодарствую, Иван Кириллович, но я не курю.

– Как знаете. Ну, что там наша непокорная мадемуазель?

– Колеблется, – нагло солгал Воробьёв. – Но я сделал всё, что мог, использовал самые убедительные доводы, всё, как вы и просили.

– Молодец, Викентий, – крякнул довольный министр, выпуская клубы голубоватого дыма. С непривычки Воробьёв закашлялся и попросил разрешение открыть окно, но когда в ладонь его лёг узелок, набитый, судя по тяжести, самыми что ни на есть настоящими золотыми империалами, недуг его как рукой сняло. Он кисло улыбнулся.

– Пару дней ещё дайте, ваша милость. Глядишь, и удастся её убедить. Авось и согласится.

– У меня нет пары дней, Викентий, – сказал Гордеев, поглядев на желтеющие в темноте окна больницы. – Придётся использовать другие методы, раз эта маленькая строптивая негодница не хочет по-хорошему.

– Только, прошу вас, не причиняйте ей вреда! – с отчаянием взмолился Воробьёв. – Она мне как дочь родная, я не хочу, чтобы она пострадала, Иван Кирилыч…

– Дочь родную ты тоже продал бы за тридцать серебряников, Викентий? – министр невесело рассмеялся, а господин Воробьёв почувствовал, что узелок с империалами вдруг начал давить на его ладонь, как будто осознание этого подлого предательства сделало его тяжелее. По этому поводу полагалось тяжко вздохнуть, что он и сделал, но перечить Гордееву не посмел.

Александра об этой их встрече так и не узнала. Ту ночь она провела на удивление спокойно, сидя возле кровати несчастной купчихи Захаровой, которую немного лихорадило, меняя ей холодный компресс и размышляя о жизни. Под утро Захаровой стало легче, женщина благодарила её, называла спасительницей и всё пыталась изловчиться поймать Сашину руку, чтобы поцеловать – до того безграничной и искренней была эта признательность.

С рассветом пришёл новый день, а что делать дальше, до сих пор не было ясно, и Александра всерьёз задумалась, чтобы не возвращаться домой совсем, а прилечь отдохнуть в одной из свободных больничных палат. Ни мать, ни министра, ни даже братика Арсения видеть ей не хотелось.

Утро было чудесным, тёплым, а рассвет над рекой с малиновой дымкой, таким прекрасным, словно в сказке! И даже неумолкающая Захарова не могла испортить иллюзию безмятежности, но от её бесконечного щебетания у Александры, и без того не спавшей целую ночь, начинала болеть голова. Купчиха обещала отдать её замуж за своего среднего сына, имевшего рыбный промысел на Волге, сказочно богатого и такого же красивого, как его мать. Александра, глядя на Захарову, поймала себя на мысли, что подумала бы трижды, прежде чем соглашаться, если он и впрямь хоть чем-то напоминает полную, крючконосую Марфу Ильиничну, но вынуждена была лишь улыбнуться и пообещать непременно дождаться, когда же её сынок заедет с визитом, а заодно и познакомиться с "госпожой доктором". Её так здесь все называли, хоть она и была обычной медсестрой, и до доктора ей было расти и расти. Но то ли это Воробьёв постарался, то ли люди и впрямь чувствовали в ней внутреннюю силу и стремление помочь окружающим – так или иначе, к ней всегда обращались почтительно. А заносчивые богачи, как Захарова, смотрели с уважением.

Это не могло не радовать. И вообще, тем утром всё было настолько чудесно, что подозрительное затишье начинало неминуемо попахивать грозой. Чутьё Александру до сих пор не подводило ни разу, она с тринадцати лет тренировала его в больнице и никогда прежде не ошибалась. И поэтому, возвращаясь домой уже ближе к обеду, она прямо-таки сердцем чуяла – быть беде.

Многое она могла предположить, но никогда в жизни не подумала бы, что Алёна не шутила, когда говорила о применении силы.

Когда Александра зашла в дом, её сразу поразила пустота, царившая вокруг. Матушкины любимые вазы, столовые сервизы, вышитые ею салфетки с диковинными узорами – всё это отсутствовало, пустой сервант сиротливо стоял, мелькая отражениями в зеркалах, а кресла и диваны прятались под белой драпировкой. И Александра подумала бы, что выиграла этот бой, если бы не Иван Кириллович, гордо восседавший возле незажжённого камина.

Он ждал её.

– Вы сидите в кресле моего отца, – сказала Александра вместо приветствия, снимая с шеи свой шёлковый шарф и проходя в гостиную.

– А ещё я сплю в его постели и люблю его женщину, – ответил министр с пугающей бесцеремонностью. Впрочем, если он хотел смутить Александру этой резкой фразой, его ждало разочарование. Девушка невесело усмехнулась уголками губ и, распутав шарфик, осторожно повесила его на треногу возле двери. И начала неспешно расстёгивать пуговицы на пальто.

– И где же, собственно, она сама? – полюбопытствовала Александра.

– Они с Сеней уже уехали.

"С Сеней", подумать только! С каких это пор он стал для него просто Сеней? А впрочем, и для Арсения Иван Кириллович уже давно стал сначала просто Иваном, а потом и вовсе – дядей Ваней.

Фу, какая мерзость, подумала Александра и продолжила расстёгивать пуговицы.

– Я бы на твоём месте не раздевался, – предупредил её министр. – Нам сейчас ехать, через четверть часа.

– Нам? – переспросила Александра. – Хорошо же вы о себе думаете, если считаете, что я куда-то с вами поеду!

– Не куда-то, а в твой новый дом, – поправил её Гордеев. – Где тебе будет гораздо уютнее, чем здесь, в этой глуши.

– А мне, может быть, нравится эта глушь? Об этом вы не подумали?

– Прости, но твоё мнение меня не интересует. Мне важно исключительно то, что думает об этом Алёна. Хотя, если начистоту, мне самому было бы куда спокойнее, если бы ты осталась здесь. А ещё лучше, если бы уехала вслед за отцом, и уж совсем хорошо, если б сгинула там благополучно. А что, ты же медсестра! А медсёстры на войне нужны, равно как и женщины, которых так не хватает солдатам. Ты хорошенькая, и вполне сгодишься им для любых целей. Но, к сожалению, нельзя! Алёна хочет, чтобы ты была при ней в Москве. А значит, я исполню её желание, даже если ради этого придётся везти тебя силой.

От такой наглости Александра не сразу нашлась, что ответить. На языке, кроме оскорблений, не вертелось абсолютно никаких слов. А ещё она увидела, как нехорошо блестят холодные глаза министра Гордеева, и сглотнула ком, подкативший к горлу.

– Я вас не боюсь, – сказала она твёрдо, хотя на самом деле в тот момент ей сделалось страшно. С каким чудовищем связала свою судьбу её мать?!

– А мне и не нужно, чтобы ты меня боялась, – совершенно спокойно сказал министр. – Я вообще не хочу войны, мне хватает моей войны с сыном. Так что, Сашенька, я предлагаю тебе решить всё миром.

– Я вам никакая не Сашенька, и миром решать я ничего не буду! Хотите – увозите силой, коли хватит совести. Добром не поеду, так и знайте!

– Какой пыл, какая самоуверенность! – с усмешкой произнёс он. – Ты так напоминаешь мать! А поначалу ведь кажется, что вы с ней совсем не похожи. Впрочем, неважно. Георгий!

За её спиной материализовалась молчаливая тень, на две головы выше её ростом, широкая в плечах, и с длинными усами, свисающими до самого подбородка. Кучер? Но, судя по тому, как прытко он сделал три шага в её сторону, таинственный Георгий исполнял при Гордееве не только обязанности кучера.

– Да пошли вы к чёрту со своей Москвой! Уберите от меня своего палача, вы меня всё равно не запугаете и не сломите! – Александра посмотрела на Ивана Кирилловича, но тот лишь ухмыльнулся и сделал Георгию знак – мгновение, и его цепкие холодные пальцы сжали её запястье с такой силой, что Саша невольно вскрикнула. – Господи, мне больно! Помогите! Аглая! Викентий Иннокентьевич! Серёжа!

– Можешь кричать сколько угодно, никто тебя всё равно не услышит. Горничной дали расчёт, Воробьёв на службе, а твой Сергей вряд ли придёт тебя спасти.

– Я вас всех ненавижу, боже мой, как я вас ненавижу! – изловчившись, Александра больно пнула Георгия прямо в коленную чашечку и, несмотря на то, что тот был вдвое шире в плечах и значительно выше, этого хватило, чтобы ослабить хватку – девушка тотчас же вырвалась.

Иван Кириллович встал со своего места, как будто собирался последовать за ней, остановился потому, что слуга опомнился в следующую секунду и ринулся вдогонку за своей жертвой. Александра вильнула в сторону, обогнув диван с другой стороны, и получила фору в несколько мгновений, но у лестницы Георгий всё равно нагнал её, однако схватить успел только за правую руку – левой Сашенька сняла бюст мраморного льва, стоявший на полке у перил, и изо всех сил ударила преследователя по лицу. Похоже, она сломала ему нос.

И, похоже, она только что совершила преступление. В законах говорилось, что ни в коем случае нельзя бить незнакомого тебе человека статуэткой по лицу, это же уголовная статья. Теперь она преступница! Но Александра осознала вдруг, что не задумываясь убила бы его совсем – а заодно и Гордеева, если потребуется – до того сильна была её ненависть к ним в тот момент. Георгий зажал перебитый нос обеими руками и невольно выпустил её, и Сашенька, не дожидаясь, пока тот придёт в себя, взметнулась вверх по лестнице.

– Георгий, чёрт возьми! – выругался Гордеев, кинувшись за нею следом. Но потом слуга вспомнил о своём долге и, зажимая рукой кровоточащий нос, с молниеносной скоростью взбежал вверх.

Он почти догнал её у второго этажа, но она снова вырвалась и побежала дальше. Он успел лишь схватить её за волосы, и этого оказалось достаточно, чтобы Саша резко затормозила и, запутавшись в своих юбках, рухнула вниз вместе с Георгием. С ним-то, великаном, ничего не сталось, кроме пары шишек, а вот она ударилась виском о деревянный край ступени, разбив себе лоб, и потеряла сознание, недвижным телом скатившись прямо к ногам Ивана Кирилловича.

Господин министр побледнел, сглотнул и промокнул платочком тотчас же вспотевший лоб, после чего перевёл взгляд на поднявшегося Георгия и прорычал:

– Ты что наделал, ублюдок?!

– Она умерла? – с опаской спросил тот, вытирая кровь со своих длинных усов. И на всякий случай толкнул её ногой, несильно, чтобы проверить, однако девушка никак на эту бесцеремонность не отреагировала.

Гордеев собрался с мужеством, присел подле неё на колени и потрогал пульс.

– Вроде дышит, – с облегчением сказал он и посмотрел на Георгия, в растерянности хлопающего глазами. – Я с тебя, сволочь, три шкуры сдеру, если с ней хоть что-нибудь случится! Я поклялся Алёне, что доставлю её в целости и сохранности, а ты что сделал?!

– Иван Кирилыч, ну вы же сами видели! Она ударила меня статуэткой! Я не хотел, я… я…

– Кончай оправдываться и неси её в карету. И молись, сукин ты сын, чтобы она пришла в себя до приезда в Москву и ничего не вспомнила!

– Как скажете, ваше благородие, – пробубнил Георгий, склонившись над бездвижным телом Александры.

– Кровищей своей её не заляпай, – предупредил господин министр. – Ещё не хватало, чтобы Алёна что-то заподозрила! На, возьми платок.

…когда Александра пришла в себя, карета Ивана Гордеева уже уносила её прочь от родного городка, стремительно приближая к Первопрестольной. С трудом открыв глаза, девушка поначалу не поняла, где находится, но заранее решила не обольщаться, заметив напротив недовольную личность господина министра и этого его усатого Георгия, очень напоминавшего палача средневековой инквизиции. Первый сидел, неотрывно глядя на неё, второй хмуро смотрел в сторону, зажимая правой рукой перебитый нос. Александра собралась было озадачиться, что такое с ним произошло? – а потом страшная боль в голове отдалась у виска сотнями молоточков, и она тихонько застонала.

– Вы что, били меня? – спросила она, коснувшись кончиками пальцев раны на лбу. Господи, зеркало бы сюда! Страсть как хотелось посмотреть, во что её превратили эти два изувера, один другого злобнее.

– Упаси Господь, Александра Ивановна! – с чувством сказал Гордеев. – В жизни никогда не поднимал руки на женщину!

– Он, стало быть? – Сашенька кивнула в сторону угрюмого Георгия, который злобно ощетинился, а потом вдруг разом всё вспомнила. Как будто белую пелену забвения сдёрнули с её кружащейся головы, и события последних минут до потери сознания резко встали перед её глазами. Она растянула губы в усмешке. – Аххх… лестница! Ваша семья, я погляжу, особой оригинальностью не блещет! У сына научились?

Упоминание о своём позоре, о котором, несмотря на все попытки его скрыть, уже знал весь город, и даже поговаривали в Москве, заставило Гордеева поморщиться.

– Я бы на твоём месте прикусил язык, – сказал он недовольно.

– А не то что? Снова примените силу? – дерзко спросила Александра. Красноречивый взгляд был ей ответом, да жуткая усмешка Георгия, страшно сердитого на неё за сломанный нос. Саша перевела взгляд с его оскаленной физиономии обратно на министра и спросила: – Куда вы меня везёте?

– А сама как думаешь?

– Не знаю. В лес? Или к реке, быть может? Не вижу верёвки и мешка с камнями. Или как вы там избавляетесь от своих врагов?

– Господи, твой отец совсем не занимался твоим воспитанием! – вздохнул Иван Кириллович, покачав головой. Он из последних сил сдерживал раздражение, и было видно, что эта поездка доставляет ему ровно столько же удовольствия, сколько самой Саше.

– Намереваетесь это исправить? – снова с вызовом спросила она.

– Ещё одно слово, и я прикажу Георгию заткнуть тебе рот.

– Зубы выбьете?

– Более гуманно, – покачал головой министр, не сдержав усмешки. – Кляп, например. Прокатишься до города в тишине, может, станешь чуточку послушнее?

– Кто нас везёт? – неожиданно спросила Александра.

– Что?

– Кучер, этот ваш, больше похожий на палача – едет с нами. Кто тогда правит лошадьми?

– У меня есть другой кучер. Не думала же ты, что он у меня один? А Георгия опасно сажать на козлы, после того, как ты огрела его статуэтк… – он не договорил, не сразу спохватившись, что эта дрянная девчонка попросту заговаривала ему зубы, и стоило ему отвлечься – она тотчас же распахнула дверь и на полном ходу выпрыгнула из кареты. Хорошо ещё Георгий, которому наобещали много неприятностей в случае, если девчонка пропадёт, успел среагировать и, ни секунды не мешкая, сиганул следом за ней.

Спустя пару минут, они вновь сидели вдвоём теперь уже рука об руку, точно влюблённые на венчании. Иван Кириллович с неодобрением покачал головой.

– Чуется мне, с тобой будет много проблем, Александра, – озвучил он свои мысли. – Я бы настоятельно рекомендовал тебе не дёргаться и не совершать впредь таких манёвров. Прыгать из кареты небезопасно, можно ногу повредить… или шею сломать, чего доброго.

– Угрожаете?

– Предупреждаю, – сухо сказал Гордеев. – Я тебе не подружка, чтобы со мной играть. И терпеть выходки твои я не намерен. Я сказал, что отвезу тебя в Москву, и я отвезу, потому, что этого хочет Алёна. Но не думай, что я буду со всем этим мириться. Я найду способ сделать тебя покорной.

Подумав немного, Сашенька решила, что терять уже нечего, и высказалась о господине министре в фразах, далёких от цензуры. Как-то раз к ним с отцом попал местный сапожник, Демид Ильич, по пьяному недосмотру вбивший гвоздь себе в руку вместо подошвы сапога. Ох, как красноречив он был! Александра в жизни не слышала таких речевых оборотов и даже не думала, что так вообще можно сплести меж собой столь разнообразные слова! Как мы уже упоминали, девушкой она была любознательной и всегда тянулась к знаниям самого разнообразного характера, так что речитативы сапожника Ильича запомнила все до одного.

Кто бы мог подумать, что это ей однажды пригодится! Низко конечно, некрасиво, недостойно молодой барышни, но что ещё оставалось? Молча признать своё поражение? О, нет, так она не могла. Она вообще не умела проигрывать. Не научили.

Иван Кириллович, будучи сорокапятилетним мужчиной, с годами военной службы за спиной, разумеется, тоже много чего знал, но от юной барышни нежного возраста подобных слов явно не ожидал и до глубины души изумился. Георгий, в свою очередь, подавил истеричный смешок, но под суровым взглядом хозяина тотчас вернул своему облику прежний мрачный вид.

– Бог ты мой, и это создание будет жить под одной крышей с нашей Катериной! – воскликнул господин министр и сокрушённо покачал головой, выражая бесконечное сожаление по этому поводу. Александра подумала, что это, кажется, её последний шанс проиграть достойно, и сразу же уцепилась за эту фразу:

– Так отошлите меня назад!

– Алёна ясно сказала, ты нужна ей в Москве. Она категорически против того, чтобы ты оставалась одна в глуши без родительского контроля.

– Тогда позвольте мне жить отдельно! Пусть там, пусть в этой чёртовой Москве, будь она неладна, но только не с вами!

– А я смотрю, ты быстро осознала выгоду своего положения, – хмыкнул Иван Кириллович.

– Вы меня не так поняли, – Александра покачала головой. – Я не прошу вас снимать мне жильё, и в жизни никогда не возьму ваших денег! Я вполне в состоянии сделать это сама, у меня есть кое-какие сбережения. Да и в больнице, если всё получится, надеюсь, я буду работать не бесплатно. Уговорите мать дать своё согласие!

Предложение было заманчивым, не считая того, что Алёна в жизни на это не согласится. Но, быть может, и впрямь стоило попробовать? Иван Кириллович крепко задумался. От девчонки слишком много проблем, пока она рядом, она не даст им спокойной жизни, почему-то Гордеев в этом ни минуты не сомневался. А если убрать её с глаз долой, быть может, станет лучше?

Только вот, слишком много «но» было у этой затеи.

– Где это видано, чтобы молодая девица твоих лет жила одна, без присмотра? – со скучающим видом спросил Иван Кириллович, дабы не показать Александре, как он на самом деле заинтересован.

– Я на что угодно согласна, подселите ко мне какую-нибудь свою старую родственницу! Я буду за ней ухаживать, если понадобится, а она пусть следит, чтобы ко мне под покровом ночи не проник ненароком Сергей Авдеев, коварный обольститель. Родственница, компаньонка, я на что угодно согласна, только бы не с вами под одной крышей! – последняя фраза прозвучала на удивление беззлобно, просто как констатация факта, и господин министр усмехнулся.

– Твоя мать ни за что на это не пойдёт.

– Никогда не поверю, что вы не смогли бы её убедить, если б захотели! – настаивала на своём Александра. Пару дней хорошего поведения, а потом, быть может, ей удастся сбежать? В том, что бежать в любом случае придётся, она уже ни секунды не сомневалась. А сделать это, когда ты одна, в разы проще, нежели когда ты денно и нощно находишься при матери, на виду у служанок и этого противного Георгия.

– С какой стати, скажи на милость, мне тебе помогать? – лениво изогнув бровь, полюбопытствовал Иван Кириллович.

– Я скажу, что вы меня ударили, – быстро нашлась Александра и продемонстрировала Гордееву рану на своей голове, приподняв волосы. Она не знала, насколько ужасно всё это выглядит, но пальцы вмиг стали липкими от крови, а это о чем-то да говорило.

– Мой тебе совет на будущее, девочка: прежде, чем шантажировать кого-то, для начала узнай, с кем имеешь дело. Ты скажешь, что я ударил тебя? А я скажу, что на тебя напала твоя обезумевшая пациентка, и тогда Алёна ни на шаг не подпустит тебя к больнице. Как тебе такой вариант?

– А ваш храбрый молодец Георгий так отчаянно защищал меня, что не пожалел своей личины ради сохранности моей жизни! – парировала Александра. – Прелестно, не так ли? Как думаете, поверит?

– Хорошо, – сдался Гордеев, которому, на самом деле, идея с её переездом понравилась сразу же, но он не привык соглашаться без уговоров. – Будем считать, что ты меня убедила. Но учти, Александра, малейшее отступление от нашего с тобой маленького плана, и ты очень пожалеешь, что вообще родилась на свет, – усмехнувшись, он протянул ей руку. – Идёт?

– Идёт, господин министр, но вот беда, я не пожимаю руки подлецам! – упрямо подняв подбородок, сказала Сашенька. – И угроз ваших я тоже не боюсь!

– Интересно, а не боится ли их твой обожаемый Сергей? Возможно, он так же храбр и смел, как ты, дорогая, но учти, что кое-кто обладает достаточной властью для того, чтобы положить конец его карьере вообще и их семейному делу в частности.

– Блеф, – с недоверием взглянув на Гордеева, сказала Александра, но по глазам поняла – о, нет, он говорил вполне серьёзно.

– Хочешь проверить? Милости прошу, – гостеприимно разведя руками, министр улыбнулся ей.

«Чёрт подери, зажали со всех сторон, ироды! – думала Александра, скрестив руки на груди и глядя за окно. Там проносились красивые пейзажи: густые леса и изумрудные поля, но она ничего этого не видела, полностью уйдя в себя и с головой погрузившись в размышления. – Я не нужна ему в их супружеском гнёздышке, он поэтому так легко согласился. Угрожать ему было, конечно, глупо, моих угроз он не испугался. Просто понял, что так будет лучше. Мы не будем видеться и, как следствие, не будем ссориться, и матушке станет спокойнее жить. Господи, а дальше-то что? Нужно что-то делать, нужно как-то пытаться выйти из этой дурацкой ситуации!»

Хуже всего, что Москва неминуемо приближалась, а выхода Саша по-прежнему не видела. Ну ничего, подумала она тогда. Потом что-нибудь обязательно решится! А сейчас нужно взять себя в руки.

Москва, в конце концов! Она же никогда прежде здесь не была! Почему бы не полюбоваться на город из окна дорогой и красивой кареты, пока имелась такая возможность? И, несмотря на то, что настроение у Сашеньки было безрадостным, любопытство всё-таки взяло верх.

– Я не сбегу, – предупредила она обеспокоившегося было Георгия, когда потянулась открыть окно, а затем выглянула наружу, с безграничным интересом оглядываясь по сторонам.

Иван Кириллович наблюдал за ней, спрятав улыбку. Он помнил свой первый приезд: и он вёл себя приблизительно так же искренне удивляясь и по-детски радуясь всему новому, потому её чувства он, как ни странно, понимал.

Сашенька вспомнила, как совсем недавно купчиха Захарова сказала забавную фразу: если не можешь никак повлиять на ситуацию – расслабься и наслаждайся происходящим! Глупо, конечно, но в данном случае Саша решила поступить именно так и хотя бы попробовать насладиться городскими красотами в полной мере.

Столица встречала её высокими многоэтажными домами, яркими вывесками магазинов и гостиниц, шумными вокзалами и привокзальными площадями, переполненными людьми, разномастными торговцами и красивыми экипажами, проносящимися мимо. В них сидели женщины, одетые до того прекрасно, что у Александры захватывало дух. Их городок, кажется, на несколько лет отставал от столичной моды! – она прежде не видела таких платьев и шляпок нигде, даже в матушкиных журналах. Ах, до чего красиво здесь было!

Правда, спёртый воздух всё равно пах конским навозом, но к нему всё чаще и чаще примешивались ароматы свежевыпеченных пирожков, которыми торговали прямо на улице, а ещё парфюмерии – это когда они поехали мимо известного дамского магазина, который обшивала сама Н.П. Ламанова, пользующаяся бешеной популярностью у московских модниц. Саша много слышала об этом месте, но никогда не мечтала увидеть собственными глазами.

– Господи, автомобиль! – вырвалось у неё восторженное. – Подумать только, настоящий! Я их раньше только на картинке видела!

Георгий с безнадёжным видом поглядел на Александру и покачал головой, а Иван Кириллович, пригладив усы, с некоторой долей гордости сказал:

– Мой сын любит такие вещи. У него целых два есть.

– Автомобиля? Что, серьёзно? А зачем два? – с детской непосредственностью спросила Александра, по такому случаю даже вернувшись обратно в карету.

– М-м… один чёрный, другой – белый? – засмеялся Иван Кириллович. – Откуда я знаю, зачем ему столько? Я никогда его об этом не спрашивал.

– Это же, наверное, целое состояние стоит, – озвучила свои мысли Александра, а потом вдруг вспомнила, с кем имеет дело, и уже молча укорила себя за глупость. И тут же увела разговор в другое русло: – А я думала, ему больше по вкусу война.

– Хм, – Иван Кириллович задумчиво пожевал губами, но распространятся на эту болезненную тему не стал и лишь добавил: – Видимо, и это тоже.

Александра послушно кивнула, приняв к сведению, и сразу же забыла об этом, вновь выглянув в окно. Георгий беспокойно зашевелился на сиденье рядом с ней, но Иван Кириллович почему-то был уверен – она теперь не сбежит. Ей некуда бежать, её загнали в угол, и она слишком умна, чтобы этого не понимать.

Смирилась? Вряд ли. Обязательно станет искать обходные пути, пытаться выкрутиться… И, если честно, Ивану Кирилловичу было жаль её. Не того противника она себе выбрала, бедняжка. Он-то, с его связями, деньгами и мудростью, всегда будет на шаг впереди. Но ничего, пусть помучается, она это заслужила. Вон как разукрасила Георгия!

«А впрочем, интересно будет за этим противостоянием понаблюдать», – подумал Иван Кириллович и, довольный собой, откинулся на мягкое сиденье кареты, с видом победителя.

«Рано радуешься, упырь, – думала Александра тем временем, заметив его ухмылку, – я тебе этого так просто не оставлю! Всё равно что-нибудь придумаю, вот увидишь, всё равно последнее слово останется за мной!»

Но, как и предрекал Иван Кириллович, он в очередной раз оказался на шаг впереди. При всём своём пессимистичном настрое, заранее уверенная в том, что от Гордеева добра не жди, Александра всё же никак не могла предположить, что он скажет ей, когда карета остановилась:

– Найди горничную, приведи себя в порядок и переоденься. В полдень у нас запланирован семейный обед, приглашены Катерина и Мишель с невестой. Только попробуй не прийти, и клянусь, я собственными руками задушу тебя, – подумав немного, он добавил: – Доченька!

«Вот он, мой бесславный конец», – подумала Александра, чувствуя, как ледяное отчаяние охватывает всю её, клеточка за клеточкой. Кажется, сердце перестало биться в тот момент, когда она услышала эти самые слова.

Глава 4. Мишель

Нет ничего хуже, чем ссоры родителей – это вам любой ребёнок скажет. Мишелю было всего девять лет, когда отец впервые не пришёл ночевать. Он помнил, как переживала матушка, не спала всю ночь и места себе не находила, ведь Иван Кириллович не предупреждал, что задержится! А если что-то случилось? А если на него напали, когда он поздно возвращался домой? Он в последнее время так много работал, бедняжка!

Разумеется, с ним ничего не случилось, в чём они имели возможность убедиться уже на следующее утро, когда доблестный Иван Кириллович заявился на квартиру к собственной жене пьяный в стельку, пропахший женскими духами и весь перепачканный в губной помаде.

После этого случая уехал Алексей. Раньше они жили одной семьёй, квартира была поистине огромная, и места хватало всем, но дядя сказал, что ни секунды не останется в обществе «этого ублюдка», после чего хорошенько врезал Гордееву по физиономии, собрал вещи и пропал на три года. Матушка по этому поводу очень расстроилась, но ещё больше расстроился сам Мишель, которому молодой и весёлый дядя заменял вечно отсутствующего отца.

Иван Кириллович, конечно, был прощён. Матушка слишком любила этого человека и понимала, что «всем мужчинам свойственны порывы», так она сказала однажды своей подруге, когда та задержалась у них допоздна. Надо отдать Гордееву должное, с тех пор подобные выходки практически не повторялись – либо и впрямь завязал с супружескими изменами, либо хватило ума держать их втайне от семьи. Говорили, что Алексей вызывал его на разговор, но Гордеев не пришёл – то ли побоялся, то ли поддался на уговоры заливающейся слезами жены, то ли ещё что – кто теперь скажет, как оно было на самом деле?

Но лучше после этого, разумеется, не стало. А к четырнадцатому году и вовсе сделалось невыносимо.

– Я верну его, – говаривала Юлия Николаевна, не теряя надежды, – я знаю, я верну! Он любит меня, мы двадцать пять лет прожили вместе, скоро серебряную свадьбу отмечать! А это… это пустое! Он остынет. Конечно, остынет! Он ведь тоже любит меня!

В чём в чём, а вот в этом Мишель сомневался. Матушка, обычно такая серьёзная и такая мудрая, в иные моменты становилась непростительно наивной и недальновидной, когда дело касалось её супруга.

– А ты никогда не думала, что, может быть, лучше будет просто отпустить его? – спросил у неё как-то Мишель, уставший наблюдать за её страданиями и попытками собрать воедино куски расколотого семейного счастья.

– Что сделать? – она рассеянно улыбнулась и сделала вид, что не расслышала. Он тяжело вздохнул в ответ, но повторять не стал. Ясно же, что не послушает. Но как она может продолжать унижаться перед этим человеком?! Иван Кириллович откровенно игнорировал её попытки вновь сблизиться – не приходил на семейные обеды, которые супруга устраивала ради него, не разговаривал с ней, даже когда она обращалась к нему с прямым вопросом, не ходил с ней в театр или синематограф, предпочитая её компании вечера в одиночестве с бутылкой виски, а в один прекрасный день попросту забыл поздравить её с днём рождения.

Этого Юлия Николаевна уже не вынесла и, собрав вещи, уехала к матери. И это ещё слава Богу, что Мишеля не было в тот момент в городе – он гостил у Алексея в Петербурге и наслаждался жизнью, на время забыв о семейных неурядицах. Если бы он присутствовал при этом, за судьбу Ивана Кирилловича можно было всерьёз переживать, но Юлия Николаевна и так переживала. Ведь сын всё равно узнает, когда вернётся… и не дай Бог, вернётся не один, а с Алексеем! И тогда дорогому Ванечке точно несдобровать. Нужно было скорее мириться, но как могла она сделать первый шаг?

Хорошо, что Гордеев опомнился вовремя. У него на службе планировалось повышение, и скандал с разводом оказался бы совсем некстати. Он пришёл к ней, да что уж там, приполз на коленях, с цветами, в лучших традициях женских романов о любви – даром что серенаду не спел. Но Юлия Николаевна и так его простила, и, извинившись перед матушкой за неудобства, вернулась к мужу на квартиру.

Правда, она не сомневалась, что Катерина, присутствующая тогда при их ссоре, обязательно доложит обо всём Мишелю – у неё не было секретов от кузена, которого девушка просто обожала, но Юлия Николаевна надеялась на его благоразумие. Что ж, она не прогадала – Мишель в очередной раз промолчал, хотя желание поговорить с отцом по душам в последнее время возникало у него что-то слишком часто.

Особенно оно усилилось, когда ближе к четырнадцатому году стало ясно, что отец снова завёл себе любовницу. На этот раз из простых, какую-то учительницу, которую сам Мишель никогда в глаза не видел, потому что практически не появлялся в загородном имении матери, но Катерина охотно рассказала всё, что знала о ней, и выдала полный словесный портрет.

– Пускай, – сказал на это Мишель и снова не стал вмешиваться. Мать, разумеется, обо всём знала – слухами земля полнится, доложили, не успела и неделя пройти. Знала, но виду не подала. По крайней мере, Мишель никогда не видел её плачущей. Она бодрилась, улыбалась и давала громкие балы в особняке своей матери в Москве, пока её муж крутил роман с учительницей музыки, в её же поместье, на глазах у родной племянницы.

Катерина молча терпела – а что она могла? Она была вовсе не дочерью княгини, как подумала вначале Александра, она была её племянницей, дочерью её старшего брата Михаила, скончавшегося, когда Катя была совсем ещё девочкой. Находясь в особняке на птичьих правах, девушка не считала себя в праве заниматься правосудием, а грозного Ивана Кирилловича всегда боялась, так что некоторое время молчала, не смея высказать ни слова против.

А потом не выдержала.

– Мишенька, забери меня отсюда, умоляю! – взмолилась она, вцепившись в плечи брата мёртвой хваткой, когда Мишель приехал навестить её на выходные. – Я не могу больше этого выносить, мне… мне противно! Она остаётся ночевать в его комнате, как будто Юлии Николаевны и вовсе не существует, как будто она не может вернуться в любую минуту! Забери меня, я этого не вынесу!

Забрал.

Но перед этим всё же поговорил с отцом. Не так, конечно, как мечтал ещё с детских лет, а пока ещё сдержанно, вежливо. Иван Кириллович вроде бы прислушался и даже извинился, пообещав впредь таких вольностей не допускать, а напоследок ещё и попросил войти в положение: «Ты же сам мужчина, Мишель, молодой и здоровый. Должен же понимать!»

Нечестный ход, учитывая то, что сам Мишель был довольно давно помолвлен с Ксенией Митрофановой и при этом, хм, время от времени позволял себе вольности разного рода, особенно когда оказывался в весёлой компании Алексея, с которым они часто ездили кутить, когда бывали в Петербурге.

«Я, по крайней мере, на ней не женат, – подумал тогда Мишель, – да и не думаю, что она хранит мне верность!»

А впрочем, со своей колокольни судить всегда проще. Ладно, подумал он, будь что будет. Отец перебесится да успокоится, как это бывало в предыдущие разы. В конце концов, Мишель не имел права читать ему нотаций, ведь и сам не без греха.

Но время шло, а лучше не становилось. Более того, Иван Кириллович и не думал забывать свою учительницу, а к лету четырнадцатого года вновь попросил у жены развод. Юлия Николаевна снова отказала, заверив дорого Ванечку, что всё это блажь, и несколько дней спустя он ещё посмеётся над самим собой – как это такое решение только пришло ему в голову?

– Он рехнулся, – сказал на это Алексей, к тому времени вновь вернувшийся в Москву. – Других объяснений его поведению у меня нет!

У Мишеля их тоже не было, но он, тем не менее, продолжал смотреть на происходящее сквозь пальцы. Он потом часто спрашивал себя – а что он мог? Был ли в силах повлиять на ситуацию, сумел бы что-то изменить? Если даже Алексей не мог, хотя тот был на десять лет его старше и опыта в подобных делах имел больше!

Но тем не менее оба ничего не предпринимали и терпеливо ждали, чем всё закончится. Что ж, дождались.

Но значительно раньше случилась война. И надо ли говорить, что оба они, донельзя измученные этой неопределённостью, восприняли её как избавление? Особенно Алексей, который задолго до мобилизации грезил военной карьерой и имел определённые успехи на этом поприще. В том, что он, ветеран русско-японской, пойдёт добровольцем, никто и не сомневался, но вот решение Мишеля пойти вслед за ним удивило всех, включая Юлию Николаевну.

Она-то думала, что знает его лучше остальных, но в тот день словно взглянула на сына другими глазами. И рассмеялась – нервно, натянуто, до последнего не веря в то, что он это всерьёз.

– Миша, это всё глупости! Отец без труда добьётся для тебя освобождения от воинской обязанности, и ты сможешь остаться здесь, с нами!

Надо ли говорить, что именно этого он как раз и не хотел? Приходилось признаться самому себе – именно нежелание оставаться в этом кошмаре и послужило главной причиной, а уж потом патриотические мотивы и всё такое, не менее идеалистическое.

Заметим также, что перспектива уйти добровольцем на фронт Мишеля ничуть не пугала. С Алёшкой он и в аду не пропал бы, это он знал совершенно точно, а о возвращении в их квартиру на Остоженке в последнее время он и думать без содрогания не мог. Катерина со скорбным лицом будет делать вид, что ничего не происходит, роняя слёзы украдкой, а матушка по своему обыкновению будет отчаянно бодриться, с широкой неестественной улыбкой на лице распоряжаться насчёт ужина для любимого супруга. Который снова не придёт ночевать и стараний её не оценит.

До чего же всё это было противно! И, признаться, Мишель этих сердечных драм не выносил, потому и предпочёл сбежать. Бегство вышло далеко не трусливым – не каждый побежит от семейных проблем прямиком на войну, но решением своим он, тем не менее, не гордился. Другое дело Володя Владимирцев, с которым они подружились ещё в поезде, тоже из дворян, живой пример оптимистического патриотизма, с ясной улыбкой на лице рассказывал о том, как уехал добровольцем, чтобы защитить страну от неприятеля, оставив в городе свою юную невесту, дожидаться его с победой.

«А у меня всё с точностью до наоборот, – думал Мишель, с натянутой улыбкой слушая его восторженные речи, – и невеста моя дай Бог подождёт хотя бы пару дней, чтобы потом с чистой совестью сбежать к другому»

Насчёт Ксении он никогда особых иллюзий не питал и всё никак не мог взять в толк, за что её так любит Юлия Николаевна, с первых дней знакомства проникшаяся к барышне Митрофановой искренней симпатией и взявшая её под свою опеку.

А впрочем, она всех вокруг любила. А ей платили неблагодарностью, начиная с Ксении и заканчивая собственным мужем.

«И чёрт с ними со всеми, – подумал Мишель тогда, – теперь главное найти Алексея, а там будь что будет».

Как же он потом корил себя за это решение! Уехал, вместо того чтобы остаться, пустил всё на самотёк, вместо того чтобы взять под контроль, оставил мать саму разбираться с семейными проблемами, вместо того чтобы помочь.

И вот результат.

Хотите правду? Он предполагал, что его убьют там, на войне.

Мишель не слишком обольщался на собственный счёт, в отличие от большинства молодых людей его возраста – не стремился к громким победам и героем себя никогда не считал. И трагический финал стал бы вполне закономерным для человека, никогда прежде не стрелявшего в людей, так что надежды на счастливый исход у него не было. Но судьба распорядилась иначе, словно назло.

И полугода не успело пройти, а он уже отличился. Он не знал, как это вышло, и тем более не планировал становиться генеральским любимчиком и геройствовать, рискуя собственной жизнью. Но, тем не менее, по жестокой иронии судьбы, именно Владимирцева тяжело ранило во время атаки, Владимирцева, который с упоением говорил о победе и сражениях, и которого дома ждала любимая девушка… Почему-то именно ему, слывшему душой компании и местным заводилой, перебило ноги, а Мишель, которого дома никто не ждал, кроме вечно ругающихся родителей и тихони-сестрёнки, и которому не было ради кого совершать победы и подвиги, взял и спас целый отряд, едва ли не ценой собственной жизни. Его Алексей прикрыл, когда Мишель возглавил атаку вместо сброшенного с коня Владимирцева – Алексей, тоже по чистой случайности оказавшийся на земле в зарослях травы и подобравший вражескую снайперскую винтовку…

Подобных случайностей набралось столько, что у Мишеля складывалось впечатление, что кто-то оберегает его от погибели, переписывая судьбу на свой лад. Это везение и впрямь начинало казаться фантастическим: Владимирцева не должно было задеть взрывом, Алексей – всю жизнь воевавший в кавалерии, не должен был по случайности свалиться с лошади, да и из снайперских винтовок он никогда не стрелял, предпочитая лихо рубиться на саблях.

Не так всё должно было быть, не так, думал Мишель, когда его представляли к награде, и генерал лично вешал на его грудь Георгиевский крест. А потом Владимирский. А потом Андреевский, уже непосредственно из рук его величества, Николая Александровича.

«Не этого я хотел, не этого добивался», – твердил себе Мишель, глядя в потолок перед тем, как заснуть. Особенно обидно было за Владимирцева – почитай все лавры товарища достались ему, а тот ведь так мечтал о победе, так мечтал быть представленным к награде хоть раз! Где он теперь? Жив ли? Мишель не знал. Почта в военное время работала плохо, если не сказать – не работала совсем. Правда, одно письмо он всё-таки получил. Не от матери, как ожидалось, и даже не от Катерины, а неожиданное – от бабушки.

Старшую Волконскую в миру отчего-то называли «генеральшей», хотя замужем за генералом она никогда не была. И, видимо, недаром называли – по своим генеральским «каналам» та сумела доставить до внука весточку из отчего дома.

Как Мишель и ожидал, дела обстояли хуже некуда.

Отец окончательно съехал от матери, и не куда-нибудь, а в её же собственное загородное имение, и забавлялся там со своей учительницей. Катерину бабушке пришлось взять к себе, чтобы она не видела подобного безобразия. А «Юленька очень плоха», и только приезд дорогой подруги из Букарешта хоть немного скрашивал её одиночество.

«Мишенька, пожалуйста, приезжай, и Алексея привези с собой, хотя бы на пару дней! Ей станет легче, когда вы приедете, вот увидишь», – писала княгиня своим красивым почерком. Мишель без слов вручил Алексею письмо, когда тот попросил прочитать вслух. Увы, повторить это Мишель не решался, а Алексей, завершив чтение, смачно выругался. По-военному, не по-дворянски.

– Ты же не будешь против, если я его однажды убью? – спросил он, обняв племянника за плечи. Голубые глаза дядюшки блеснули задорно, и Мишель невесело улыбнулся в ответ.

– Да я сам убью его скорее, – вздохнул он. – Зря мы её оставили, вот что.

– Мне отпуск полагается к лету. Давай попросим отпустить нас вдвоём, тебе не посмеют отказать, ты ведь у нас герой!

– Тебе, можно подумать, посмеют, – с усмешкой сказал Мишель. – На тебя и дыхнуть лишний раз боятся, князь Волконский, господин полковник, ваше превосходительство! А если серьёзно, я бы съездил. Нехорошо мы поступили, бросив её одну. Надо признаться, я безумно по ней соскучился.

– Я тоже, – вздохнул Алексей, но, так как грустить дольше одной минуты не привык, он поднял задорный взгляд на племянника и спросил с улыбкой: – А больше, Мишель, ты ни по ком не соскучился? Барышня Митрофанова, небось, вся извелась, дожидаясь своего героя! О-о, как я тебе завидую! А мне, видимо, опять придётся идти к актрискам…

Мишель рассмеялся вместе с ним и, кажется, это был последний раз, когда он смеялся. Потом состоялось сражение, кровопролитное и жестокое, во время которого Алексея ранило. Не смертельно, но тот оказался прикован к постели как минимум на месяц из-за перелома: суставы раздробило, и доктора изо всех сил старались сохранить ему ногу. При мысли об ампутации Алексей бледнел, заверяя всех, что делать этого ни в коем случае нельзя – без одной ноги он точно перестанет нравиться девушкам, но доктора попались хорошие, и ногу сумели спасти, правда, не без труда.

Вот почему Мишель вернулся один, когда получил страшное известие о самоубийстве матери. А затем он получил ещё одно письмо.

От самой Юлии Николаевны.

И не где-нибудь, а на почтовой станции по дороге в Москву, как будто она заранее знала, что он именно в этот день и в этот час поедет этим маршрутом. Вскрыв печать, Мишель принялся бегло читать и убедился, что так оно и было – она знала.

«Никого не слушай и никому не верь. Особенно отцу. Если ты читаешь эти строки, то меня, скорее всего, уже нет в живых. Найди Рихтера. Он единственный знает правду. Позаботься о Катерине и Ксению, пожалуйста, не бросай! Она хорошая девушка и станет тебе достойной женой. Береги бабушку и Алексея. И не держи зла на отца, прости его, если сможешь, и – отпусти. Помнишь, ты сам говорил мне как-то: отпустить – это самое лучшее.

С любовью. Мама»

Ну и что он должен был подумать после этого письма? На наш скромный взгляд, всё было очевидно. Мать не давала развода отцу. Отец никогда её не любил. И когда она осталась одна, без защиты в лице сына и брата, Гордеев нанёс удар. Не в открытую, а подло, исподтишка, как он делал все свои дела.

Единственная загвоздка заключалась в том, что Мишель понятия не имел, кто такой Рихтер и где его искать. Но в тот момент такие мелочи его не волновали, им овладела самая настоящая ярость, требующая немедленного вымещения на ком-нибудь вполне реальном, носящим яркие рубашки, дорогие очки в изящной оправе и ухоженные усики домиком.

– Я убью его, – сказал Мишель своей бабушке-генеральше, которую навестил первым делом, приехав в Москву.

– Господи, Миша, не надо, не бери греха на душу! – прошептала генеральша, как будто и впрямь верила в то, что Мишель способен убить родного отца. Хотя, кто их знает, этих военных? Они там, поди, ещё и не на такие ужасы насмотрелись. А тут… ну, подумаешь, отцеубийство? Тем более, у самой Волконской руки чесались придушить подонка зятя.

А он даже не удосужился надеть траур! Это взбесило Мишеля ещё больше. Сидел себе, ублюдок, в плетёном шезлонге, на балконе второго этажа, потягивал сладкий ликёр и щурился на солнышко. Слава Богу, что этой его учительницы здесь не было, а то и ей бы досталось. Мишель пребывал в таком состоянии, что вполне мог забыть, что он дворянин и офицер, и женщин ему бить не положено. Но женщины женщинами, а месть драгоценному родителю никто не отменял. Пускай тоже нехорошо, пускай грех, пускай не по-христиански, однако священное негодование требовало выплеска.

И – о, боги! – с каким наслаждением он это сделал!

– Празднуешь? – спросил он с порога, не обозначив своего присутствия ни приветствием, ни стуком в распахнутую дверь. – Матушкину своевременную кончину, следует полагать?

Иван Кириллович поперхнулся ликёром от неожиданности, пролил несколько капель на себя и, взяв со стола салфетку, принялся вытирать малиновые капли со своего светлого по случаю жаркого дня пиджака.

– Миша, право слово, ну зачем так пугать?! – проворчал Иван Кириллович, спеша вытереть пятна, но напрасно – пиджак был безнадёжно испорчен. И, похоже, дорогого отца кроме этого ничего и не беспокоило. Даже возвращение сына с войны, живого и вполне здорового, к примеру.

– В моё отсутствие, как я погляжу, ты совсем потерял стыд. Красивый пиджак, отец. Очень красивый. И цвет – как раз по сезону, ведь в такую духоту совсем не обязательно рядиться в чёрное!

– Хорошо, – Иван Кириллович поднялся со своего места и, повернувшись к сыну, встал напротив, оказавшись на целую голову ниже. «Господи, какой он взрослый стал!» – подумал Гордеев и продолжил сурово: – Хочешь поговорить об этом? Давай поговорим. Только, боюсь, тебе не понравится то, что я скажу.

Разумеется, не понравилось, по-другому и быть не могло. И для начала, Иван Кириллович Гордеев, многоуважаемый человек, министр и дворянин, получил мощнейший удар в челюсть, который заставил его перелететь вдоль просторного балкона и упасть навзничь, ударившись о балюстраду.

– А теперь самое время начать молиться, папочка, – кровожадно сказал Мишель, подходя ближе. Поначалу у него была идея сбросить Гордеева вниз со второго этажа, но тогда он бы точно умер, а убивать этого мерзавца так быстро Мишель не хотел. Для начала нужно было его помучить.

– Михаил, опомнись! Ты же не станешь! Ты же… – он замолчал, получив ещё один удар, а за ним ещё и ещё. Попробовал оказать сопротивление – но куда там! Мишель был выше и шире в плечах, несмотря на то, что и сам Иван Кириллович сложение имел довольно-таки крепкое, с сыном ему было не совладать.

– На… на помощь! – захрипел Иван Кириллович, поняв, что ещё чуть-чуть, и дело кончится смертоубийством. Ему показалось, что Мишель сломал ему нос. – Фёдор! Георгий! Помогите, убивают! Миша, что же ты делаешь, чёрт бы тебя побрал, немедленно прекра…

Тут он резко замолчал, получив удар под дых, и принялся жадно ловить ртом воздух. Ну, про Георгия-то вы знаете, а что касается Фёдора – это был дворецкий при имении, помнивший покойную хозяйку ещё маленькой девочкой, делающей свои первые шаги под руководством своей красавицы-матери, которую уже тогда величали генеральшей.

Надо отметить, что Фёдор подоспел к самому началу кровопролития, но вовсе не для того, чтобы помешать возмездию. Как раз наоборот, он торопился, потому что боялся пропустить самое интересное, и вот уже несколько минут от души наслаждался гулкими звуками ударов, стонами и криками господина Гордеева, а так же его жалкими мольбами о помощи.

О-о, как зауважал он молодого князя в тот момент! До сих пор Фёдор видел его всего пару раз в жизни – Мишель не любил загородное поместье матери, потому что его уж очень любил Гордеев, и практически не появлялся там. И у Фёдора образ спокойного, молчаливого мальчика, всегда трепетно оберегающего свою младшую сестру Катерину, никак не вязался с образом этого взрослого мужчины, далёкого от сдержанности и смирения. Но старому дворецкому это скорее нравилось. "Молодой-то князь, судя по всему, дельный малый! – подумал он, наблюдая за происходящим безобразием. – Уж точно не в отца!"

– Георгий! – Иван Кириллович тем временем кричал так громко, что имел все шансы быть услышанным на городской площади, за десяток вёрст через реку от имения. – На помощь! Михаил, я прошу тебя, пощади! Георгий! Остановите кто-нибудь этого безумца, он же убьёт меня!

«И хорошо бы», – подумал жестокосердный Фёдор Юрьевич, когда его хозяин выполз в коридор, очевидно, в попытке спастись бегством. Но успехом она не увенчалась – споткнувшись о порожек, Иван Кириллович растянулся на ковре, аккурат перед лестницей. Молодой князь вошёл следом и, склонившись к стенающему батюшке, поднял его за шкирку, точно нашкодившего щенка. Он, конечно, заметил стоявшего в коридоре дворецкого, который на помощь хозяину отчего-то не торопился, но сказать – ничего не сказал, молча сделав для себя выводы.

– Сынок… я прошу тебя… пощади… – умолял Иван Кириллович, вид при этом имея на удивление жалкий. Старый Фёдор вспомнил, как этот самодовольный негодяй срывал зло на прислуге, иногда позволяя себе рукоприкладство в отношении самых нерасторопных, и лишний раз порадовался его унижению.

– Знаете, Иван Кириллович, у меня всё чаще и чаще возникает чувство, что я всё же не ваш сын! Вы меня, часом, не усыновили?

– Что? Миша, как ты можешь! Конечно, ты мой сын! А отцеубийство – это, между прочим, страшный смертный грех, поэтому я рекомендую тебе немедленно прекратить! Да, я виноват, и я готов извиниться, но только…

– Можно подумать, твоими извинениями её вернёшь, – с тоской сказал Мишель, отпустив, наконец, извивающегося Гордеева, как будто передумал творить правосудие. Старый Фёдор не на шутку расстроился, что экзекуция закончилась так скоро, а Иван Кириллович шмякнулся об пол, больно стукнувшись головой, и застонал, потирая ушиб ладонью.

– Ты просто ещё слишком молод, горяч, и не понимаешь! – проговорил министр Гордеев, глядя в пол и сплёвывая кровь. – А я не любил её! Что поделаешь, если я её не любил? Как заставить себя полюбить, когда в мыслях другая? И, между прочим, я не сказал тебе. Я сделал Алёне предложение. Мы поженимся в конце месяца!

О-о, ну это он зря.

Фёдор Юрьевич сразу понял, что говорить этого ни в коем случае не стоило, поспешно охнул и перекрестился, а затем с нескрываемым наслаждением понаблюдал за полётом министра Гордеева со второго этажа на первый. И ведь красиво летел! Каждую ступеньку собрал, а под конец запутался в ковре, укрывающем лестницу, что немного смягчило падение. Повезло, подумал Фёдор и покачал головой, выражая сожаление по этому поводу. Он бы совсем не расстроился, если б Гордеев сломал себе что-нибудь. Можно даже шею.

Мишель, стремительный, подобно молнии, спустился за ним следом, перешагивая через три, а то и четыре ступени и, рывком поставив отца на ноги, заглянул в его глаза и спросил громовым голосом:

– Что сделал?

– Предложение,- пробормотал Иван Кириллович, выплёвывая кровь. – Я сделал ей предложение! И мы поженимся. А ты не сможешь этому помешать! Извини, Миша, но такова жизнь. Я не любил твою мать. Я люблю другую. И… А-а, Господи, прошу тебя, пощади!

На этот раз нос господина министра был сломан без возможности восстановления. Фёдор искривил губы, как будто пытался произнести букву «у», услышав очередной сочный удар, пришедшийся точно промеж глаз господина Гордеева. До чего хорош был молодой князь! И какое представление устроил в особняке – любо-дорого посмотреть! Не каждый день, согласитесь, такое увидишь: как твоего опостылевшего хозяина пинают, точно боксёрскую грушу, а тот визжит совсем как девчонка и даже не пытается сопротивляться.

А потом пришёл Георгий и испортил всю малину. И мы, будучи объективными, всё же скажем, что появился он как нельзя кстати. Что старому дворецкому было весельем, на деле могло и впрямь закончиться смертоубийством, потому что одичавшего от ярости Мишеля было уже не остановить.

Предложение руки и сердца?! Свадьба?! У этого негодяя, что, совсем не осталось здравого смысла? – да чёрт с ним, со здравым смыслом, но уважение-то должно быть! Юлию Николаевну похоронили на этой неделе, а он…

Наверное, Мишель и впрямь убил бы его – до того силён был гнев. Пожалел бы потом тысячу раз, но в тот момент он находился в таком состоянии, когда действия на несколько шагов опережают мысли, так что взывать к рассудку было совершенно бесполезно.

Его поначалу даже оттащить не смогли, Георгий с Петькой, слуги Ивана Кирилловича, оба высоченные, коренастые, их Гордеев часто использовал для самой грязной работы – ну, вы понимаете, для какой. И вот представьте, эти двое наёмников не сладили с княжеским сыном, вдвоём на одного, всё равно не справились! Георгий получил удар в пах и согнулся пополам от страшной боли, а Петьку всего лишь одним движением Мишель отбросил к стене, где тот повалился на пол, уронив на себя книжный шкаф. Пока оба приходили в чувства, молодой князь без малейших раздумий вернулся к прерванному занятию, и к тому моменту, когда опомнился Георгий, Иван Кириллович успел ещё немного помучиться.

Он потерял равновесие, но и это Мишеля не остановило: ну, подумаешь, забыл он о том, что лежачего не бьют – мы же простим ему эту оплошность? Да и не в том состоянии он был, чтобы думать о таких мелочах, потому и не заметил, как Георгий набросился на него сзади. Он заломил ему руки, а там и Петька подоспел, но Мишель вновь оказал несокрушимое сопротивление и здорово приложил последнего чётким ударом головы – прямо в зубы. Получилось болезненно и неприятно, и Петра это остановило. Правда, всего на несколько секунд, Мишелю их, увы, не хватило, чтобы вырваться из железной хватки Георгия. И тогда пришёл черёд Петра впадать в бешеную ярость: выплюнув выбитый зуб, он вытер рукавом окровавленные губы и, обезумевший от боли, кинулся на молодого князя. И быть бы беде, если б не вовремя опомнившийся Фёдор.

Дворецкий понял, что пришла пора действовать, пока двое гордеевских выродков не попортили личность князя Волконского – негоже ему, такому молодому красавцу, ходить с синяками! – и, спустя целых двадцать минут полнейшего бездействия, старый Фёдор напомнил о себе, выступив в роли миротворца.

– Господа, господа, я прошу вас, успокойтесь! – громко произнёс он, привлекая к себе внимание. – Георгий, немедленно отпусти князя! Михал Иваныч, право слово, возьмите себя в руки! Пётр, отойди в сторону, как ты обращаешься с его превосходительством?!

Его превосходительство, ещё полминуты назад нещадно пинавшее родного батюшку, в понимании Фёдора неучтивого обращения никак не заслуживало, и он с поразительной ловкостью для человека его сложения и возраста возник аккурат между кулаком Петьки, направленным в лицо молодого хозяина.

– Не смей, – только и сказал Фёдор. Получилось очень внушительно и проникновенно.

– Двое на одного, какая прелесть! – комментировал тем временем Мишель, всё ещё не оставив своих попыток вырваться. – У тебя даже слуги не менее подлые, чем ты сам, отец!

Иван Кириллович ответил грубостью и стал медленно отползать назад, под широкий деревянный стол, что стоял у самой лестницы. Со стороны выглядело на удивление смешно, но старому Фёдору было, к сожалению, уже не до шуток, нужно было срочно спасать Михал Иваныча, пока эти двое не отомстили ему за своего хозяина.

– Отпусти князя, Георгий, – скомандовал дворецкий.

Георгий молодец, заколебался.

– Не самая лучшая идея, – предупредил Мишель, вовремя вспомнив о том, что он офицер гвардии и дворянин, и счёл своим долгом заранее предупредить о своих намерениях: – В таком случае, я убью его, это я вам гарантирую.

– Михал Иваныч, прошу вас, возьмите себя в руки! – тихо и очень проникновенно сказал Фёдор, которому очень не нравилось, что Михал Иваныча взял в руки Георгий, да по-прежнему не желал выпускать.

– Будьте добры, отойдите с дороги и дайте мне завершить начатое, – очень вежливо, как и подобает дворянину, сказал Мишель. Он подумал, что учтивому старичку-дворецкому грубить совсем не обязательно. Как там его звали? Фёдор, кажется?

Впрочем, неважно. Воспользовавшись тем, что Георгий отвлёкся на разговор, Мишель вырвался из его хватки, резко развернулся и, оказавшись с ним лицом к лицу, для начала мило улыбнулся, а затем отправил в нокаут сильнейшим ударом в висок. Фёдор Юрьевич охнул, посмотрев на упавшего к его ногам Георгия, и снова перекрестился.

«Ну всё», – подумал он, поняв, что молодого князя никакие дипломатические беседы не остановят.

– Петенька! – пропел Мишель, которого эта неравная битва лишь ещё больше раззадорила. – Ну же, чего стоишь, иди сюда, мой драгоценный!

– М-м… – протянул Пётр и задумался. Больно не хотелось связываться с княжеским сыном, которого, совершенно очевидно, голыми руками не возьмёшь. Но навлекать на себя гнев Ивана Кирилловича тоже не хотелось и, вздохнув, Пётр помолился Господу в течение трёх секунд, а потом бросился на Волконского. Хитро бил, исподтишка, используя обманный приём – вроде бы метил в плечо, а сам тем временем стремился ударить в бок, проскользнув под левой рукой князя, чтобы сбить с ног. Попытка замечательная, но у Мишеля после года военной службы все действия оппонента были как на ладони. Так что Петра подвело пустячное мгновение – он и сам не понял, когда и как у Волконского получилось столь быстро увильнуть в сторону: бедный Пётр попросту пролетел мимо него, изо всех сил врезавшись в угол стола прямо лбом, выведя самого себя из строя.

– И если у моего отца такая никчёмная охрана, я, право слово, не понимаю, почему он до сих пор жив, – с философским видом изрёк Мишель и посмотрел на дворецкого, являвшегося теперь той единственной преградой, что разделяла его и Ивана Кирилловича, успевшего уползти под стол.

Фёдор тоже смотрел на князя неотрывно, но, конечно, не потому, что подумывал вступить с ним в единоборство. Это казалось совершенно бесполезным, если даже гора мышц Георгий с юрким и подвижным Петром не имели против него шансов – что говорить о кряжистом, неповоротливом семидесятипятилетнем старике?

– Я бы попросил вас уйти с дороги, – по-прежнему вежливо обратился к нему Мишель, вытерев кровь со лба. Кровь была не его, а Петина, когда он разбил тому губу и выбил пару зубов своим очень точным и неожиданным ударом головой.

«Эх, была не была!» – подумал Фёдор, и… отошёл.

А что же ему ещё оставалось? И хорошо, что этого не видел Иван Кириллович, отчаявшийся в своих попытках спрятаться под столом, а то выгнал бы старого предателя – как пить дать, выгнал бы.

И вот теперь уж точно быть смертоубийству, когда Мишель, преодолев последнее препятствие в виде отступившего назад, съёжившегося Фёдора, уверенным шагом направился к столу, под которым прятался Гордеев.

Но сам Всевышний покровительствовал Ивану Кирилловичу в этот день, дланью своей защищая от смерти.

– Господи Боже, что здесь происходит?! – как гром среди ясного неба, зазвучал в гостиной требовательный и чуть напуганный голос Сергея Авдеева.

Глава 5. Фёдор

Если позволите, немного истории: начиная с пятнадцатого, а некоторые источники утверждали, что и с четырнадцатого века нашим маленьким городком (тогда ещё рыбацкой деревней на побережье) и всеми окрестными землями целиком и полностью владели Волконские, старый княжеский род, славящийся своей беспощадностью к врагам и щедростью к верноподданным. При Иване Грозном и до самой отмены крепостничества в Большом доме творились настоящие ужасы, но у Волконских в округе была абсолютная власть, их беспределу никто не смел перечить. Что касается Авдеевых, дорогих соседей не менее знатного рода – те прославились гораздо позже, при Екатерине, когда предок Сергея Константиновича разбогател на рыбном промысле и построил с разрешения предка Волконских большую усадьбу на их земле.

Году эдак в 1770-м предок Авдеева получил дворянский титул, что отнюдь не улучшило соседских отношений с князьями Волконскими, привыкшими быть единственными хозяевами на этом берегу реки.

Историю эту все прекрасно знали и не забыли даже спустя столько лет, в результате чего Волконские, славящиеся своей заносчивостью и гордостью, всегда с лёгким пренебрежением относились к простецким Авдеевым, которым титул и богатство досталось за тяжёлые труды, а не по праву рождения. И эти две семьи всегда друг друга недолюбливали.

Когда человечество уже вступило в прогрессивное новое столетие, предрассудки практически перестали иметь значение. Старая вражда не мешала им время от времени приглашать друг друга в гости, но Алексей, тем не менее, до сих пор не упускал ни единого случая указать Константину Григорьевичу на его место. Мягкий и добродушный Авдеев молчал, а вот Софья Владимировна, имея горячий нрав, хмурила точёные брови и отвечала Волконскому не менее остро. А он того и добивался, бессовестно заявляя, что в гневе графиня Авдеева делается ещё краше.

У Мишеля порой возникал соблазн спросить – а правда ли, что у дядюшки, никогда не блиставшего нравственностью, был роман с Софьей Владимировной? Но он всякий раз приходил к выводу, что не хочет знать ответ.

До сей поры от откровенной вражды их сдерживало лишь благоразумие Константина Григорьевича, который прекрасно понимал, что Волконских лучше не гневить, да учтивость Софьи Владимировны, которая ставила этикет превыше всего и ненавидела ссориться.

Так что, можно сказать, Мишель с Сергеем не любили друг друга просто потому, что так повелось изначально между их отцами ещё до их рождения, а прежде – между отцами их отцов.

Но это всё до определённого момента, ибо с недавнего времени у Мишеля к Авдееву появилась самая настоящая неприязнь, потихоньку сменяющаяся лютой и страшной ненавистью. Но, наверное, если кто и мог спасти бедного Ивана Кирилловича в тот момент, то это он, Сергей.

Бог его знает, сколько он там стоял и что успел увидеть, но судя по бледному лицу, пропустил совсем немного. И явно догадался, чем вызвана такая бурная ссора, потому его вопрос: «Что здесь происходит?» показался Мишелю в высшей степени лицемерным.

– Свидетели, – сказал он, остановившись в двух шагах от отца, который ещё дальше заполз под стол и смотрел теперь на Сергея Константиновича, как на спасительную соломинку. – Знаешь, Авдеев, что делают со свидетелями? Мне вот они сейчас совершенно ни к чему!

– Мишель, опомнись! Ты… Господи, да как бы там ни было, неужели нельзя уладить всё миром?! – быстро, но уверенно заговорил дипломатичный молодой граф. Фёдор смотрел на него с надеждой, как и Иван Кириллович, и Авдеев, почувствовав прилив уверенности, продолжил: – Ты ведёшь себя недостойно дворянина! И вообще, это дикость! Уж не знаю, что с тобой сделал этот год в окопах, но, похоже, он превратил тебя в настоящее чудовище, раз ты не пожалел собственного отца, чтобы…

– Авдеев, лучше заткнись, пока я не вспомнил, кто познакомил моего обожаемого батюшку с его будущей женой, госпожой учительницей, – посоветовал Мишель, чей пыл начал понемногу остывать в присутствии этого человека. Одно дело Георгий с Петькой да Фёдор – какие-никакие, но свои. А графа Авдеева вмешивать в семейные дела, наверное, и впрямь не стоило.

– Но… – вся уверенность Серёжи, почерпнутая из молящих о помощи взглядов дворецкого и Ивана Кирилловича, вдруг куда-то разом улетучилась, разбившись о тяжёлый, холодный взгляд Мишеля Волконского. – Но я же ни в коем случае не думал, что… Господи, я хотел как лучше! Я всего лишь хотел помочь!

– Помог? – полюбопытствовал Мишель, обернувшись на съежившегося под столом отца. Тот выглядел жалко, зажимал рукой сломанный нос и смотрел затравленно. Мишель поморщился, осознав, наконец, что он перешёл границы. А впрочем, он не жалел.

А если и жалел, то только о том, что Сергея нельзя точно так же… Руки чесались свернуть ему шею за ту услугу, что тот оказал им всем, найдя Катерине молодую и хорошенькую учительницу музыки.

– Но я же… – в очередной раз попытался оправдаться Сергей, но его речей слушать никто не стал. Мишель жестом велел Авдееву замолчать и вышел из гостиной, не забыв напоследок хлопнуть дверью так, что зазвенели стёкла на всём первом этаже.

Бедняга Авдеев проводил его взглядом, понуро вздохнул и, качая головой, направился помогать Ивану Кирилловичу. Выглядел тот, мягко говоря, не очень.

– Я пришёл выразить соболезнования, – бормотал молодой граф, подавая министру руку, ибо без посторонней помощи Гордееву оказалось сложновато подняться. – А тут такое… как с цепи сорвался, в самом деле! Совсем бешеный стал…

– Ничего, Серёжа, ничего. Хорошо, что вы пришли! – приговаривал министр, ни в каких соболезнованиях не нуждавшийся, но, тем не менее, появлению соседа обрадовавшийся как манне небесной. Неужели сын и впрямь убил бы его, если бы не этот добродушный мальчик, явившийся так вовремя?

А что, с него станется! Поди, не раз уже убивал на этой своей войне, думал Иван Кириллович, вытирая с лица кровь платком, который Сергей любезно ему протянул. Да уж, не так себе он представлял встречу с сыном после столь длительной разлуки!

Впрочем, и Мишель представлял её иначе. И если б в день отъезда он знал, что видит мать в последний раз… Если б только мог он всё вернуть, если б только мог хоть что-то исправить! В немом бессилии он сжимал и разжимал кулаки, глядя рассредоточенным взглядом на пустующее сиденье кареты, где обычно ездила Юлия Николаевна. Она всегда садилась спиной к движению, клала руку на обитый бархатом подлокотник и смотрела в окно. Всегда спокойная, задумчивая и такая красивая…

И её больше не было. И не было, скорее всего, из-за этого человека, которого Мишель категорически не хотел называть своим отцом, пускай и в мыслях. Это он убил её. Даже если это и впрямь было самоубийством, в чём Мишель теперь уже сомневался, всё равно в этом была исключительно его вина. Дорогого батюшки Ивана Кирилловича, неблагодарного ублюдка!

Жениться он надумал, чёрт возьми! Мишель едва ли мог скрыть своё негодование и ярость, просыпающуюся в душе от этой мысли. Возникало желание приказать кучеру развернуть лошадей и вернуться, чтобы придушить мерзавца, невзирая на присутствие Авдеева. В конце концов, Авдеева тоже можно придушить, чтоб неповадно было впредь заниматься сводничеством!

В чём-то, однако, Сергей был прав. Эта война сделала Мишеля жестоким и, похоже, заставила потерять человеческий облик. Не так нужно было действовать, понял он, когда карета уже подъезжала к Москве. О, нет, не так!

Нужно вернуться назад в усадьбу.

Вот только желательно сделать это так, чтобы не наткнуться на «дорогого отца», а иначе он опять не совладает со своим гневом и история повторится. Потихоньку приходя в себя, Мишель попытался рассуждать трезво и кое-что у него получилось.

Для начала он распорядился вывезти все его вещи из отцовской квартиры на Остоженке, куда со дня на день переедет гордеевская будущая жена со своим выводком – Мишель уже пообещал себе, что ни на секунду не останется под одной крышей с этими людьми. Катерина давно жила под опекой бабушки-княгини, ей не о чем было волноваться, а вот он, уезжая на войну, как-то не задумался о том, что по возвращении придётся заниматься вещами столь нелепыми, как переезд из отчего дома. И хорошо, что нашлось, куда съехать: у него оставалась квартира в элитном доме на Садовой, прощальный подарок от Алексея, перед тем, как тот окончательно перебрался в Петербург. Квартира была просторная и большая, и Алексей Николаевич, в бытность свою двадцатилетним юношей, занимался тем, что водил туда сговорчивых барышень втайне от матери-генеральши. Впрочем, Мишель после его отъезда занимался тем же самым, но вот теперь шестикомнатным апартаментам в центре Москвы нашлось более достойное применение. И пока слуги приводили его новое жильё в божеский вид, отчищая от годовалого слоя пыли, Мишель занимался поисками. Нужен ему был не кто иной, как генерал-майор Дружинин, заправляющий некоторой частью московской полиции и имеющий обширные связи при царском дворе, а также являющийся крёстным Мишеля и Катерины.

Однако почти целый день поисков прошёл впустую – Дружинина не было ни на службе, ни во дворце, куда Мишель сам не поехал, но послал своего человека. Ни тем более дома, где дворецкий с сожалением сказал, что их превосходительство генерал-майор уже третий день не приезжают ночевать, и застать его в чертогах собственных апартаментов практически невозможно. «Война, сами понимаете», – со значением добавил дворецкий. О, да, Мишель понимал, вот только плевать он хотел на войну. Ему нужно было узнать, что на самом деле случилось с его матерью и, что главное, с чьей подачи это случилось. И уж только потом, получив неопровержимые доказательства…

…что сделать? Чем больше Мишель остывал, тем крепче становилась уверенность в том, что он абсолютно никак не сможет повлиять на ситуацию. То есть, убить Ивана Кирилловича, это, конечно, вариант, а публично обвинить его в убийстве матери – и того лучше, тогда его сразу лишат должности в министерстве и, а то и под суд отдадут. От возможных перспектив замирало сердце: расстрел, виселица, или даже высылка на фронт, в самое пекло сражений, где Гордеев не протянет и дня.

Главное, вовремя опомниться и спросить себя, а действительно ли он желает остаться сиротой в двадцать три года? Действительно ли ненавидит отца настолько, чтобы так с ним поступить?

Увы, несмотря на весь свой гнев и жажду справедливости, ответ был слишком неоднозначен. С одной стороны, Гордеев заслуживал наказания, но с другой – по-прежнему продолжал быть родным отцом Мишеля, этого никто не отменял.

И он решил для начала всё-таки разобраться в произошедшем, а уж потом подумать, что будет делать, когда узнает правду, к которой так стремился. Положение спасла Ксения, очень вовремя приехавшая, как раз когда слуги закончили с уборкой и были готовы удалиться по одному лишь слову хозяина. Мишель их, разумеется, отпустил.

– Как ты узнала, что я здесь? – спросил он, когда девушка бросилась в его объятия, скрестив свои тоненькие ручки у него на шее, как только они остались одни.

– Я справедливо подумала, что ты не останешься в доме отца, после того как он приведёт туда свою мамзель, и захочешь уехать от них подальше! – прошептала она, трепетно касаясь губами его щеки. – И, как видишь, не прогадала… Господи, Миша, любимый мой, как я по тебе соскучилась!


Вообще-то, конечно, это было немного кощунственно – в конце концов, он потерял мать, которую всей душой любил, и ему полагалось как минимум следующие сорок дней провести в скорби и трауре, но в голове был полнейший сумбур, в связи с событиями последних дней. Ах да, и не забудем про длительное воздержание: к счастью или к сожалению, но Мишель был слишком брезглив, чтобы пользовать солдатских женщин, часто заглядывающих к ним в лагерь по вечерам как раз с этими целями – терпеть не мог эту общность и разнузданность, так уж его воспитали. Но, тем не менее, насущные мужские потребности дали о себе знать, и он забылся.

Опомнился лишь глубокой ночью, когда стрелки часов уже сошлись на двенадцати, а Ксения мирно заснула на его груди, чему-то улыбаясь во сне. Она была прекрасна, и Мишель некоторое время просто любовался ею, слушая тиканье часов в коридоре. Потом понял – надо ехать, он же собирался вернуться в имение сегодня, быть может, сейчас как раз самое время? Отец наверняка останется у этой своей учительницы, вряд ли посмеет привести её в дом покойной жены. Хотя у него совести хватит и на такое, но Мишель отчего-то не сомневался – побоится. Он со своей стороны показал, на что способен, так что вряд ли батюшка осмелится. На глазах у своей пассии рисковать авторитетом Иван Кириллович точно не станет – дешевле обойдётся остаться на ночь у неё, раз ему так не терпится. Заодно и вылечит его раны, подумал Мишель с усмешкой.

Он тихо встал с постели, стараясь не разбудить Ксению, затем оделся и, поцеловав её в щёку, бесшумно покинул квартиру. Нужно будет вернуться до её пробуждения, чтобы не объяснять лишний раз, куда он отлучался посреди ночи. Ему не хотелось, чтобы Ксения знала. Чтобы хоть кто-то знал…

Ввиду грядущих событий такие знания могли стать опасными, Мишель это прекрасно понимал. И также понимал он, что Гордеев не знал о письме, которое Юлия Николаевна послала сыну. Если б знал – не вёл бы себя так нагло, поостерёгся бы.

А что, если он ни при чём? – спрашивал себя Мишель по дороге в имение. В своём прощальном письме матушка просила не судить его строго и обязательно отыскать некоего Рихтера, который знает правду. Значит, Юлия Николаевна хотела, чтобы её сын эту правду узнал. А значит, за этой правдой никак не мог стоять Иван Кириллович. Как мать она знала Мишеля лучше других, она не могла не догадаться, как он к этому отнесётся! И, если Юлия Николаевна так любила своего непутёвого мужа, в её же интересах было сохранить это в тайне в первую очередь от Мишеля, с его-то пылким нравом.

«Я и так чуть было не убил его сегодня», – подумал он. И вновь пришёл к выводу, что в этом деле не так всё просто, как кажется на первый взгляд.

И ещё вернее он убедился в этом, когда увидел горящий в гостиной свет. В усадьбе его ждали, и Мишель догадывался, кто именно.

– Доброй ночи, ваше благородие, – улыбнулся ему Фёдор, одетый по-прежнему в ливрею, с серебряным подсвечником в руке вышедший встречать молодого хозяина на террасу. Он не был удивлён столь поздним визитом, да и Мишель не слишком-то удивился, заметив дворецкого на ступенях. Старик, похоже, не собирался спать, несмотря на глубокую ночь за окном.

– Доброй, – отозвался Мишель, спрыгивая с подножки кареты. – Я погляжу, тебе не спится, Фёдор Юрьевич?

– Вас дожидался, – не стал спорить Фёдор.

– А я, кажется, не говорил тебе, что вернусь, – с улыбкой сказал он, и дворецкий тоже с пониманием улыбнулся ему в ответ. – Где этот… где отец? – в последний момент поправился Волконский, сдержав грубость. Фёдор неопределённо махнул в сторону реки, подтвердив предположения Мишеля. Что ж, к лучшему.

Распорядившись напоить лошадей и подготовить их к обратной дороге, Мишель последовал за дворецким в дом, где горел яркий жёлтый свет электрических ламп. Это покойный князь Михаил Николаевич, брат матери, в честь которого назвали Мишеля, провёл электричество в имение. До него обходились свечами, по старинке, а прабабушка князя Николая Волконского сломала себе шею, спускаясь по ступеням в сумерках, и выпавшая из её рук свеча едва не сожгла весь особняк… С тех пор много воды утекло, и дом был полностью электрифицирован, но Мишелю он всё равно казался бесконечно мрачным. Не любил он это место, несмотря на воспоминания о детстве, проведённом здесь. Счастливом детстве, надо сказать. Ещё до той поры, когда отец начал изменять матери. Ещё когда у них была настоящая крепкая семья.

– Её похоронили на следующий день после того, как Иван Кириллович обнаружил тело, – без всяких вступлений начал Фёдор, решив не спрашивать, зачем молодой князь приехал на ночь глядя и не желает ли он отдохнуть с дороги или выпить вина? Всё и так было очевидно.

– Как это случилось?

– Он сказал, она выпила таблеток…

– Нет. Это-то мне как раз известно, Катерина уже рассказала. Я имел в виду, как он нашёл тело? Когда?

– Ох, в этом-то и вся беда! – вздохнул Фёдор, затушив свечи в подсвечнике и поставив его на стол – тот самый, под которым ещё сегодня прятался Иван Кириллович. – Странно всё это, ваше благородие. Я ещё с самого утра чуял: что-то не так. А потом, когда Юлия Николаевна отпустила нас всех на целый день…

«То есть, это всё-таки самоубийство? – озадачился Мишель. – Но письмо…»

– Она раньше так никогда не делала?

– Никогда. Да и куда нам идти? – Фёдор Юрьевич пожал плечами. – Сами знаете, я всю жизнь при имении, другого дома у меня нет. Мы с Машенькой, нашей кухаркой, решили съездить к свояченице за реку, раз уж Юлия Николаевна дала нам выходной. Мы… мы, конечно, поняли, что она это неспроста, но чтоб наложить на себя руки… О таком никто и не мыслил! – он замолчал, и Мишель, скрестив руки на груди, скептически посмотрел на него.

– Продолжай, что же ты?

– Я… да, – немного замешкавшись, дворецкий покорно продолжил, но голову на всякий случай всё-таки опустил. – Мы с Машенькой подумали и решили, что хозяйка просто захотела побыть наедине с Иваном Кирилловичем. Совсем наедине, понимаете? Поговорить с ним без слуг, без посторонних, и попробовать помириться. Она попросила Марьюшку накрыть ужин на двоих. Я уверен, она хотела тихого семейного вечера, чтобы, как бы это получше выразиться… Чтобы вправить ему мозги, вот что! Потому что его поведение уже ни в какие рамки не укладывалось, в самом деле! Я, наверное, не буду доносить вам на князя, Катерина Михайловна и без моего ведь рассказала уже? – с надеждой спросил он, но Мишеля интимные подробности отцовских бесчинств как раз не волновали.

– Когда вы вернулись?

– К вечеру. Когда всё уже случилось. Часов в одиннадцать, если не позже. Сейчас темнеет поздно, мы с Машей и её родственницей вспоминали молодость за ужином и спохватились, лишь когда начало смеркаться. И потом, увидев карету скорой помощи у ворот…

– Кто осматривал тело?

– Викентий Воробьёв, местный доктор из больницы за рекой. Хотя, что же я, вы ведь должны его знать, он у вашей матушки ещё при жизни был лечащим врачом и не только здесь, но и в Москве.

– И заключение…? – подтолкнул Мишель к самому любопытному, но Фёдор категорично покачал головой.

– Отравление таблетками, ваше благородие. Слишком большая доза успокоительных, содержащих опий. Точно так он и сказал.

– Она оставила записку?

– У Ивана Кирилловича, – послушно кивнул Фёдор.

Надо будет взглянуть, подумал Мишель. И, похоже, только теперь начал всерьёз сожалеть о своей горячности. Взглянуть на записку следовало сразу, желательно прежде, чем спускать отца с лестницы.

– Что потом?

– К телу никого не пускали, – продолжил дворецкий. – Закрыли её в комнате и сами занялись подготовкой к погребению. Иван Кириллович вызвал священника из приходской церкви и дал ему денег, чтобы тот провёл отпевание как положено. Самоубийц, вы же знаете, принято хоронить за оградой… Князь этого не хотел, поэтому договорился с отцом Иоанном, чтобы Юлию Николаевну похоронили со всеми почестями.

– Как благородно! – не сдержался от сарказма Мишель. – Пожму отцу руку за такой щедрый поступок! А что же на следующий день, а не на третий, как положено?

– Михал Иваныч, не в наших правилах задавать вопросы. И потом, я очень сомневаюсь, что ваш батюшка стал бы отчитываться передо мной. Но это не могло не вызвать подозрений, как у вас, так и у меня, – покачав головой, Фёдор опустил руки в карманы своей ливреи и послушно поглядел на молодого хозяина. – Особенно странным показалось то, что они никого не подпускали к телу. Моя Машенька знала Юлию Николаевну ещё девочкой, мы вместе с вашей бабушкой княгиней учили её делать первые шаги… Так вот, Машенька одна из первых вызвалась омыть тело и…

– И ей, конечно, отказали, – предрёк Мишель с усмешкой.

– Они вообще никого не впускали в западное крыло! – кивнул Фёдор. – Пётр Ильич, ну, тот, которому вы давеча выбили зубы, стоял в коридоре точно часовой, и всю ночь так и простоял, с места не сдвинулся. А наутро тело княгини забрали и увезли в Москву хоронить.

– Ты был в комнате после этого? – спросил Мишель, помрачнев, после упоминания о похоронах.

– Разумеется, был, – покаялся Фёдор. – Хоть ваш батюшка и запретил мне туда ходить, любопытство-то взяло верх… Ясно же, что там что-то нечисто, да вот только – что? Комнату они убрали, уж не знаю кто – Пётр сам, или одна из тех женщин из монастыря, что приезжали омыть тело. Там всё осталось так, как при Юлии Николаевне, как будто она просто вышла на минутку и вот-вот вернётся… Но есть ещё кое-что.

– Я почему-то и не сомневался, – хмыкнул Мишель и взглядом велел ему продолжать.

– Господин Дружинин, ваш крёстный батюшка, приехали сюда на следующий день после похорон и устроили скандал.

А вот это была уже новость!

И новость хорошая, подумал Мишель. Плюс один союзник у него теперь, кажется.

– Они с Иваном Кирилычем ругались так, что стёкла звенели, и, как я понял, главной претензией Владислава Павловича было то, что ему не дали попрощаться с Юлией Николаевной как подобает. Хотите знать моё мнение? Её специально похоронили поскорее, чтобы не дать Дружинину это сделать! Потому, что тот мог что-то заподозрить – что-то, что ваш батюшка отчаянно старался скрыть, – Фёдор доверительно понизил голос и, подойдя поближе к Мишелю, произнёс совсем тихо: – В правоте этого суждения я убедился окончательно, когда нашёл вот это…

Он вынул руку из кармана, и на его широкой, потрескавшейся ладони Мишель, к своему удивлению, заметил три пули. Револьвер системы «Наган», шестизарядный. Ему после года военных действий одного взгляда было достаточно, чтобы определить.

– Откуда? – спросил он тихо, подняв взгляд на дворецкого.

– Самую первую я нашёл в деревянной панели перед аркой, что ведёт в коридор к господским спальням на втором этаже. Там узоры, знаете, такие резные, по дереву, переплетаются и извиваются меж собой – ни за что не углядел бы, если б не стал вытирать с них пыль! Её-то я, кстати, и не вытащил: это привлекло бы внимание, да и не так-то просто это сделать, роста никакого не хватит, нужна лестница. А дважды ставить лестницу и протирать уже начищенную до блеска панель я не стал – Иван Кириллович или его люди непременно заметили бы, а мне не хотелось, чтоб они поняли, что я о чём-то догадываюсь, – Фёдор перевёл дух и продолжил: – Достать я её не достал, но с неё начал свои поиски. Подумал, что раз есть одна, должны быть и другие. Я начал с коридора на втором этаже, изучил каждый угол, под предлогом генеральной уборки, но так ничего и не сыскал. Зато внизу, у лестницы… Не у этой, где мы с вами сейчас стоим, а у дальней… Ещё одна. Застряла в прямо книжном шкафу. Коридоры у нас тёмные, сами знаете, её бы в жизни никто там не увидел, если б я намеренно не искал. Третья – в стене, прямо рядом со шкафом. Четвёртая врезалась в обивку двери в кладовой. Вы знаете, там из коридора такая маленькая неказистая дверца ведёт в комнатку для слуг. Там всегда темно, так что никто ничего не заметил. И хотел бы я знать, Михал Иваныч, что всё это означает?

– Ты кому-нибудь об этом говорил? – для начала поинтересовался Мишель.

– Нет, что вы! Святой истинный крест, я был нем, как рыба! Я же всё понимаю, ваше благородие! Ясно же, для чего здесь эти двое, Георгий с Петькой. Раньше Иван Кириллович своих головорезов никогда в дом не приводил, они на конюшне оставались, если вдруг требовались для каких поручений. А теперь живут здесь хозяевами, ходят да вынюхивают! Боюсь, как раз по мою душу. Или, не дай Бог, на счёт Машеньки – она же тоже догадливая у меня, а когда её к барыне-то не пустили, так она сорвалась и накричала на них. Сказала, мол, что они нарочно Юлию Николаевну погубили…

– Ничего не бойся, Фёдор. Я позабочусь о том, чтобы никому из вас не причинили вреда. Ноги этих людей больше не будет в имении, понравится это отцу или нет! Усадьба принадлежит Волконским, так что распоряжаться в ней до приезда Алексея Николаевича буду я, как прямой наследник.

– Очень вы нас этим выручите, Михал Иваныч! – с благодарностью произнёс старый дворецкий и не сдержал вздоха облегчения. – А то совсем боязно стало, знаете ли. Юлия Николаевна нас ещё хоть как-то оберегала, а этот… Ох, то есть, простите, я хотел сказать… м-м… что батюшка ваш… ну… в общем…

– Можешь не продолжать, я и так всё прекрасно понимаю. Спесь с него мы, конечно, собьём, но вот бы ещё узнать, что произошло на самом деле? – Мишель с надеждой посмотрел на Фёдора, но у того, к сожалению, ни малейших предположений на этот счёт не нашлось.

– Святой истинный крест, не ведаю! – поклялся он, осенив себя крестным знамением. – Но одно ясно: с гибелью Юлии Николаевны связана какая-то тайна, которую Иван Кириллович очень хочет скрыть!

– Послушай, Фёдор… – Мишель на секунду замешкался, а потом решил, что хуже уж точно не сделает, и задал-таки интересующий его вопрос: – А где был отец, когда всё это случилось? Я хочу сказать: матушка ведь собиралась провести вечер с ним, романтический ужин, возобновление отношений и так далее… Они встретились тогда или нет?

– Михал Иваныч, в этом-то и самое главное! – воскликнул Фёдор весьма и весьма эмоционально. – Я ж тоже поначалу так и подумал, ну а разве по-другому можно было подумать, глядя на его поведение?! Но в том-то и соль, что Иван Кирилыч приехал уже после того, как всё случилось. Его не было целый день, как и нас.

– И кто же может это подтвердить, если матушка отпустила всех слуг до единого?

– То, что его не было в имении, не может подтвердить никто, потому что, не считая Юлии Николаевны, дом был пуст. Но кое-кто может подтвердить, что Иван Кириллович всё это время был со своей люб… со своей дамой, учительницей, в её доме на Речной улице.

– И кто же?

– Её горничная, Аглая, – послушно ответил Фёдор. – Моя племянница. Она при Алёне Александровне не первый год служит.

– Ах, вот как, – произнёс Мишель задумчиво. Разочаровало его известие о том, что отец ни при чём, или обрадовало? Трудно было сказать что-то по его лицу – не в пример сегодняшнему утру, Мишель сохранял полнейшую невозмутимость.

– Он был там целый день, с тех пор как уехал, – кивнул Иван Кириллович. – Сначала они с Арсением Ивановичем упражнялись в фехтовании на заднем дворе, целых два с половиной часа, ожидая Алёну Александровну, которая должна была вернуться к одиннадцати, но задержалась на час… Потом они все вместе обедали, потом Арсений Иванович ушёл гулять с разрешения матери, и они остались вдвоём, и уединились на втором этаже. И, м-м, пробыли там до самого вечера.

До чего всё это мерзко, подумал Мишель. «Алёна Александровна», стало быть? А Арсений Иванович, получается, её сын? Отвратительно, подумал он снова. И немного обидно, потому что лично с ним в фехтовании всегда упражнялся дядя Михаил Николаевич, а после его смерти – уже Алексей. Но отец – никогда. Вот оно как, чужие дети сделались ближе своих собственных!

Господи, что за чары навлекла на него эта женщина?!

– Хорошо, у отца алиби, но никто и не говорит, что он действовал в одиночку? – спросил Мишель у Фёдора. Вопрос был скорее риторический, но старый дворецкий, тем не менее, ответил:

– Если и так, то своих Петра и Георгия он к этому не подключал. Доподлинно известно, что они тоже были там, в доме на Речной.

– Я даже не хочу спрашивать, что они там все вместе делали! – скрыв усмешку, сказал Мишель, но дворецкий выставил руки вперёд ладонями и невесело улыбнулся.

– Нет-нет, ну что вы, я не так выразился! Иван Кирилыч, знаете, никогда не ходит без охраны, особенно в последнее время. В стране неспокойно, митинги, забастовки, революции, эсеры, покушения… Он всерьёз опасается за свою жизнь, так что эти двое всегда с ним. Они оба ждали в карете на улице. Георгий у него обычно замаскирован под кучера, а Пётр – под лакея. Я это знаю, потому что, как жаловалась моя Аглая, они приставали к ней безбожно, когда она выходила развесить бельё или покормить кошку. Так что, увы. Всё время были на виду. А от города до имения путь неблизкий, уж она бы их отсутствие заметила, ежели что. Я спрашивал, говорит, не отлучались.

– Это, тем не менее, ничего не доказывает, – огорчил его Мишель. Фёдор Юрьевич согласно кивнул и с надеждой взглянул на молодого хозяина. Мишель перехватил его взгляд и заверил: – Я этого так не оставлю, не волнуйся. Но мне нужно время, чтобы разобраться. И отец. Без него, как я понимаю, правды мы не узнаем.

– Не думаю, что он захочет откровенничать, – предупредил его Фёдор Юрьевич.

– Со мной – захочет, – с усмешкой произнёс Мишель. – В противном случае, придётся применить парочку приёмов, которым меня обучили в окопах.

Дворецкий невесело рассмеялся – кажется, впервые с тех пор, как похоронили горячо любимую хозяйку, а потом вздохнул, выражая свою безграничную скорбь по поводу сей непростой ситуации, но Мишель поспешил его успокоить. Уж если за дело взялся он, значит, всё выяснится, дайте только срок. И почему-то старый Фёдор Юрьевич ему поверил. Что-то такое было в голосе и во взгляде молодого князя, что не оставляло никаких сомнений – этот точно доведёт дело до конца! Такие, как он, слов на ветер не бросают.

И, провожая Мишеля к карете, Фёдор поймал его руку в дружеском рукопожатии и сказал проникновенно:

– Я рад, что вы вернулись, ваше благородие!

А вот Мишель был совсем не рад. Эта поездка ему ровным счётом ничего не дала, а лишь прибавила вопросов, ответов на которые по-прежнему не было. В комнату матери он так и не смог заставить себя подняться – Фёдор ничего про это не спрашивал, хотя было видно, что хочет спросить, но чувство такта победило любопытство: он прекрасно понимал, каково сейчас мальчику, потерявшему любимую мать и столкнувшемуся с таким подлым предательством собственного отца. Если бы Мишель пошёл туда, наверх, где всё напоминало о ней – не выдержал бы, право. А по нему видно было, что он не привык чувствовать себя слабым и беспомощным, война закалила его характер, без того сильный и волевой.

Напоследок Мишель спросил, сам не зная зачем, а не пропало ли чего из имения? Конечно, на фоне отцовских подвигов скорее верилось в то, что Гордеев сам способствовал убийству жены, чтобы беспрепятственно жениться на своей любовнице, нежели в то, что Юлия Николаевна могла стать жертвой банальнейшего разбойничьего нападения. Между прочим, в другой ситуации это выглядело бы вполне правдоподобно – молодая женщина осталась совсем одна в огромном доме посреди леса, до отвалу набитом ценнейшими раритетами, дорогими картинами, а также столовым золотом и серебром. Находка для грабителя, не так ли? И почему такая версия абсолютно никому не пришла в голову?

Однако стоило Мишелю спросить, как выяснилось нечто ещё более удивительное: в Большом доме действительно заметили сразу три пропажи. Бесследно исчезла фотография, некогда стоявшая на туалетном столике в хозяйской спальне, дневник Юлии Николаевны и – Адриан Кройтор, преданный слуга, неотлучно находящийся при княгине столько, сколько Мишель себя помнил.

И вот это уже было по-настоящему странно.

Глава 6. Ксения

– Поедем, прошу тебя, это обещает быть интересным! – настаивала Ксения, теребя в руках записку, полученную утром от Ивана Кирилловича.

Интересно? Единственное, что было интересно Мишелю – узнать, где черти носят дорогого крёстного, генерал-майора Дружинина, за беседу с которым он готов был дорого дать. Но, увы, Дружинина по-прежнему не было, и никто не знал, где он, а дворецкий сегодня с утра получил записку с указаниями и намекнул, что раньше конца недели генерал-майор в городе не появится.

Безопасность столицы, оставшейся без своих лучших сыновей, да ещё и во время военного положения и накануне революции – дело серьёзное, но, чёрт возьми, неужели он не мог подождать хотя бы пару дней?! У Мишеля имелось к нему дело не менее серьёзное, и отлагательств оно точно так же не терпело, пока ещё не исчезла возможность узнать правду по горячим следам.

Но Дружинин Дружининым, а вот Иван Кириллович обозначился сам, прислав эту самую записку с приглашением на семейный обед, которую Ксения теперь зажимала между своих тоненьких пальчиков.

Мишель, конечно, сразу же послал его к чёрту со своим семейным обедом, едва сдержавшись, чтобы не продолжить и не рассказать дорогому батеньке, где он видел и его самого и его плебейскую любовницу и обоих её детей, привезённых с собой в Москву.

Самым обидным ему показалось то, что сын этой женщины теперь жил не где-нибудь, а именно в его бывшей спальне. Нарочно, что ли, Иван Кириллович это делал?

Мишель решил не обращать внимания на подобную несправедливость и, позвонив отцу, потребовал от него немедленной встречи наедине, без лишних свидетелей. А заодно и предсмертную записку матери, которую он, согласитесь, имел право прочесть. На что Иван Кириллович заявил, что встречаться с сыном «без свидетелей» после вчерашнего инцидента попросту боится, но насчёт записки тот абсолютно прав. И если он хочет её получить, с него только и требуется – прийти сегодня в назначенный час в их квартиру на Остоженке, если он ещё помнит, где это находится.

Ах да, и не просто прийти, захватив с собою Ксению, но и быть так же сдержанным и вежливым в присутствии его дорогой невесты и её дочери. Сына, как выяснилось, они решили пока с Мишелем не знакомить, то ли во избежание последствий, то ли по случайности именно в это время отправив мальчика на первое занятие в школу при пажеском корпусе.

Быть вежливым? С ними?! О-о, отец, похоже, окончательно сошёл с ума, раз просил невозможного! Мишель уже без угроз попробовал спокойно поговорить с Гордеевым и убедить того, что будет гораздо лучше, если они с этой Алёной никогда в жизни не пересекутся, но Иван Кириллович остался глух к этим вполне здравым аргументам.

«Я за себя не ручаюсь», – сказал Мишель тогда, потому что он и впрямь за себя не ручался. И если Иван Кириллович думал, что его хоть как-то должны были сдержать Ксения и Катерина, то он очень заблуждался.

Поэтому Мишель решил не идти.

Он не хотел войны, не хотел возиться в этой грязи и тем более не хотел сидеть за одним столом с этими жалкими плебеями, убеждая их, а заодно себя, что он безумно счастлив долгожданному знакомству. И, наверное, вы уже достаточно хорошо узнали его, чтобы понять – Мишель ни за что в жизни не стал бы. Он слишком прямолинейным был для этого.

Но предсмертную записку всё-таки нужно было раздобыть. Не говоря о приват-беседе с отцом, раз кроме него никто не знал всей правды. Мишель сомневался, что это к чему-то приведёт, но попробовать, несомненно, стоило. Отец будет оберегать свои секреты до конца, но может проговориться, обронить какую-то фразу, да даже одно слово – если будет хоть одна зацепка, Мишель был уверен – он поймёт и докопается до правды.

– Пожалуйста, давай съездим! – Ксения ещё раз прочитала послание от будущего тестя и улыбнулась. – Здесь написано: в шестнадцать ноль-ноль, а значит, у меня есть ещё целых четыре часа, чтобы убедить тебя! А ты же знаешь, какой я могу быть убедительной? – проворковала она, вплотную подойдя к нему. Мишель взглянул на неё сверху вниз и кое-как улыбнулся.

– Прошу тебя, не заставляй меня хоть ты терпеть этот фарс! Ты не представляешь, как я от него устал.

– Но, дорогой, это неправильно! – Ксения поджала губки, изображая неодобрение, и положила руки на его плечи. – Не должно быть никаких недомолвок между вами, вы просто обязаны поговорить начистоту. И если этот обед – условие, что ж, прими его. Будь хотя бы ты выше этого, раз Иван Кириллович не желает!

– Поверить не могу, что слышу это от тебя.

– На самом деле, я просто очень хочу сходить и посмотреть на них, – призналась Ксения, хихикнув в кулачок. – Я представляю, как это будет выглядеть! Две деревенские курицы, не знающие, как обращаться со столовыми приборами… не обученные манерам… на званом обеде у князя! Боже, какой пассаж!

– Ты забываешь о том, что он – мой отец, – вздохнул Мишель. – И его позор, к сожалению, ложится на мои плечи.

– Ты здесь совершенно не причём! – заверила его Ксения. – Тебя все как раз понимают, поддерживают и жалеют. А вот он… Господи! Интересно, что это за женщина такая, как ей удалось околдовать его? А вдруг она ждёт ребёнка? Этим может быть вызван столь поспешный брак?

Вот уж чего не хватало, подумал Мишель с содроганием. А вслух сказал:

– Ты ведёшь пугающе откровенные разговоры. Слышал бы тебя твой отец!

– Прости, прости, я знаю, я ужасно испорченная! – она рассмеялась и, обняв Мишеля, прижалась губами к его губам. А затем, распахнув глаза, глянула исподлобья. – Но, Мишенька, быть может, всё же съездим? Мне так любопытно на них посмотреть! Да и тебе необходимо поговорить с отцом. Убьём двух зайцев одним выстрелом, а заодно и укажем им на их место, дадим понять, что им никогда не стать такими, как мы… Ведь не обязательно грубить им, можно сделать это и тактично. Ты можешь, я знаю! Тебя уважают и боятся. Ну, так что тебе стоит? Глядишь, отобьёшь желание у этой потаскушки соблазнять чужих мужей и отцов!

Записка, записка, думал Мишель. Как достать записку? Как заставить отца рассказать всё, что ему известно? Существовала вероятность того, что Иван Кириллович вообще не захочет разговаривать, если Мишель не примет правила игры и не явится сегодня. Записку-то можно будет забрать и так, проигнорировав этот дурацкий обед и приехав к вечеру, но вот разговор действительно должен состояться, тут Ксения права.

А времени в запасе было пугающе мало, и отсутствие Дружинина в городе уже начинало казаться подозрительным.

Решено, подумал Мишель, скрепя сердце. Но только ради дела. Исключительно ради этой чёртовой правды, которую он поклялся узнать! Он поедет и встретится с ними, и вытерпит целый час в их обществе – или сколько там отец планирует трапезничать? Но, увы, он не обещал, что будет вести себя хорошо. Это было бы выше его сил.

– Хорошо, – на радость Ксении, Мишель наконец-то сдался. – Я попробую.

Обрадованная, она нежно поцеловала его в губы в очередной раз, а затем сообразила, что для званого обеда ей придётся изысканно одеться, чтобы произвести неизгладимое впечатление на эту деревенщину!

Такой подход требовал немедленного отъезда: четыре часа – малый срок, чтобы успеть, но Ксения пообещала себе постараться. Пришлось признаться, что Мишелю её поспешный отъезд стал только на руку: за время, остававшееся до этого проклятого обеда, нужно было обязательно сделать ещё кое-какие дела. Война приучила его не терять времени попусту.

И поэтому, для начала он послал своего слугу на Остоженку, с просьбой привезти к нему Семёна, отцовского управляющего, известного своей фанатичной преданностью отнюдь не хозяину, а как раз Юлии Николаевне.

Там тоже была какая-то история, но Мишель её плохо помнил, поскольку был совсем ещё мальчиком, когда Семён перешёл на службу к его отцу. Но, кажется, раньше он работал на его деда, мужа генеральши Волконской и отца Юлии Николаевны. После смерти князя старая генеральша отчего-то не захотела видеть Семёна в своём доме, и чтобы не давать расчёт хорошему специалисту, Гордеев взял его к себе, по протекции самой Юлии Николаевны.

Она с детских лет считала Семёна едва ли не вторым папенькой и очень любила его. Он платил ей тем же, да и сына её просто обожал, поэтому у Мишеля имелись веские основания полагать, что Семён захочет помочь ему и сделает это по мере возможностей. Хотя, безусловно, Гордеев мог заткнуть ему рот. Угрозами, шантажом, обещаниями уволить и вышвырнуть на улицу – чем угодно. Оставалось надеяться, что не все друзья покойной матушки были такими же продажными, как Викентий Воробьёв – а в том, что он подделал заключение о смерти, Мишель уже не сомневался.

Вот почему вторым пунктом в списке его дел значился визит в Басманную больницу, куда Викентий Иннокентьевич уехал ещё вчера, если верить информации Фёдора.

Проводив Ксению, Мишель послал за Семёном своего человека, а сам вышел из апартаментов и направился на Басманную, пешком. От его дома до больницы идти было не более десяти минут, брать карету не имело смысла, если только он не хотел громко и помпезно заявиться к Воробьёву – здравствуйте, Викентий Иннокентьевич, а вот и я!

А Мишель не хотел. Он хотел наоборот, поговорить тихо и мирно, с глазу на глаз, но всё же очень сомневался, что получится. И даже если Воробьёва не предупредят о его визите, и подлый предатель не успеет сбежать, то откровенничать по-хорошему он наверняка не станет. Ясно же, что Гордеев ему заплатил.

А может, и не из-за денег даже, размышлял Мишель по дороге. Скорее всего, из одного лишь страха перед тем, что может сделать и непременно сделает с ним министр за разглашение их маленькой тайны. А значит, этот визит заранее не имел смысла. Но не попытаться Мишель не мог.

«Не получится с Воробьёвым – хоть Владимира навещу» – подумал он оптимистично. А Владимира стоило навестить. Ещё в первый день своего приезда в Москву Мишель навёл справки о боевом товарище, который сейчас должен был быть где-то в столице. Если, конечно, его довезли до города живым…

Довезти-то довезли, но это было единственной хорошей новостью для бедного Володи на тот момент. Когда доверенный человек Мишеля сообщил, что Владимира Петровича определили в Басманную больницу, где тот пребывает и по сей день, он здорово удивился. В больнице? То есть, всё настолько плохо? Уже больше трёх месяцев прошло, за такой срок заживут любые раны, так почему же он…

– Дело в том, ваше благородие, что матушка-то его скончалась от сердечного приступа, когда получила преждевременную похоронку на сына, – объяснил всезнающий слуга. – А Владимиру Петровичу, как вы, наверное, знаете, перебило ноги, и он теперь совсем неходячий. Матушки-то нет, ухаживать за ним некому.

– У него же вроде как невеста была? – вспомнил Мишель. А ещё он вспомнил живейший восторг, глубочайший патриотизм и широкую улыбку Владимирцева.

– Была да сплыла, – с сочувствием сказал слуга. – Кому он теперь нужен такой, искалеченный? Говорят, она не дождалась его и сбежала с то ли актёром, то ли цыганом… А Владимир Петрович совсем плох. То есть, здоровью-то его ничего не угрожает, но он замкнулся с тех пор, ни с кем не разговаривает. Наверное, сошёл с ума от горя.

«Нет, – подумал Мишель уверенно. – Такие не ломаются!»

И окончательно убедился в том, что Владимирцева нужно непременно навестить. Это будет человечно. Тем более, он сам недавно потерял мать, и знает, какая невыносимая это мука. Правда, Мишелю ещё повезло – он остался невредим, а ещё у него до сих пор была невеста. Только вот, чего всё это стоило? – думал он, подходя к дверям больницы. Осталась бы Ксения с ним хоть на минуту, если бы ему не повезло, как бедному Володе? Мишель в этом очень сомневался.

Чтобы не тревожить себя лишний раз пустыми думами, он поскорее миновал широкий больничный двор и, поднявшись по ступеням, быстро вошёл в здание. Он только спросил у вышедшей навстречу медсестры:

– Викентий Иннокентьевич у себя? – и когда девушка кивнула в ответ, уверенными шагами направился к его кабинету. Без доклада, безо всяких формальностей: внезапно и неожиданно, как снег на голову. Это было лучше всего – так, по крайней мере, он лишил Воробьёва возможности придумать достойную ложь.

Вероятнее всего, она была заготовлена заранее. Не мог же Воробьёв решить, что Мишель не явится за объяснениями, после того как отвергнет басни своего отца?

Разумеется, Викентий Иннокентьевич ждал чего-то подобного. Но ждал с содроганием, до последнего надеясь, что младший Волконский всё же не явится, что беседа с Иваном Кирилловичем охладит его пыл, что Гордееву удастся убедить сына смириться…

Не тут-то было.

– Михаил Иванович! – Воробьёв попытался скрыть свой ужас за наигранной любезностью, когда посмотрел на открывшуюся без предупреждения дверь и увидел воплощение своих ночных кошмаров, что преследовали его уже который день кряду. – Гм, какой сюрприз! – он снял очки, рассудив, что так, по крайней мере, не пострадают глаза, когда Волконский надумает съездить ему по физиономии. И, поднявшись со своего места, сделал несколько неуверенных шагов. Только – не вперёд, к Мишелю, а назад – к стене. Такая реакция князя позабавила, но улыбку свою пришлось спрятать, разговор предстоял серьёзный.

– Мне нужно заключение о смерти моей матери, – сказал Мишель. По-военному коротко, отчеканив каждое слово. Прозвучало как приказ, а требовательный взгляд исключал всякое неповиновение, и бедняга Воробьёв почувствовал острую необходимость сделать всё так, как он скажет.

Потом он вспомнил Ивана Кирилловича и передумал. Волконский не станет его убивать, он благородный, он дворянин, он не так воспитан! А вот Иван Кириллович может. Пусть не он сам, пусть его Георгий или Пётр, какая разница? Умирать всё равно не хотелось.

«Этот мальчик моложе меня на двадцать лет, – напомнил себе Воробьёв, отчаянно пытавшийся храбриться. – Я помню его ещё совсем крохой, в колыбели… он не посмеет!»

Скажем сразу, Воробьёв его недооценивал. Забыл, очевидно, что «этот мальчик» пришёл с фронта, где церемониться с противником было не принято.

– Позвольте, зачем вам? Ваш батюшка уже всё проверил, не извольте беспокоиться, никаких нарушений там не…

– Вот только не надо мне сейчас говорить про батюшку! Я знаю, что и как он проверял. Поэтому повторю свою просьбу ещё раз и по-хорошему: мне нужно заключение о смерти моей матери. Настоящее.

– Михаил Иванович, я прошу вас…

– Нет, господин Воробьёв, это я прошу вас. Пока ещё прошу, а не требую, заметьте.

– Вы… вы не в себе! – проговорил он, хотя Мишель-то как раз был абсолютно спокоен и никаких признаков безумия или агрессии не подавал. – Вы подавлены, удручены, шокированы этим известием… Я знаю, я понимаю ваше состояние… Я и сам… Господи, ну кто бы мог подумать, что ваша матушка…

– Воробьёв, вам меня не провести, – устало вздохнув, сказал Мишель. – Не надо этих жалких отговорок и зубы заговаривать мне тоже не надо. Давайте по-хорошему. Отец заплатил вам? Сколько? Назовите цену, я заплачу больше.

– Боже правый, Михаил Иванович, как вы можете?! – опасливо оглядевшись по сторонам, пробормотал Воробьёв. Чего это он так боялся, интересно? Уж не того ли, что кто-то узнает правду? Мишель усмехнулся.

– Сколько?

– Я… – набравшись мужества, Воробьёв гордо изрёк: – Я попрошу вас немедленно покинуть мой кабинет! Вы оскорбили меня, обвинив во взяточничестве! Я такого не потерплю, ваше благородие, даже от вас! А теперь уходите.

– Вы же, разумеется, не думаете, что я уйду? – полюбопытствовал Мишель, изогнув бровь. – Я всего лишь хочу узнать правду, только и всего. Что на самом деле случилось с моей матерью, доктор? Кому как не вам это знать.

– Ваша мать покончила жизнь самоубийством, выпив смертельную дозу таблеток. Она оставила предсмертную записку, в которой объяснила причины. Иная правда мне неизвестна.

– А по-моему, вы лжёте, – обманчиво мягким тоном произнёс Мишель и сделал шаг в сторону Воробьёва – доктор тотчас же сделал два назад и поднял ладони, словно в попытке защититься.

– Не подходите! – произнёс он. – Я позову на помощь!

– Что, серьёзно? А может, вы лучше сразу скажете мне правду, и мы избавим друг друга от ненужных неприятностей?

– Я прошу вас… – простонал Воробьёв в отчаянии. – Я здесь совершенно ни при чём! И как бы вам не хотелось думать иначе… ваша мать действительно покончила с собой… Вам проще винить во всём отца, это понятно… но он не виноват… – говоря всё это, доктор пятился к стене, и чем ближе подходил Мишель, тем дальше Викентий Иннокентьевич отходил назад. В конце концов Мишелю всё это надоело, и он, в два шага преодолев разделявшее их расстояние, заломил Воробьёву руку за спину и хорошенько приложил его об стол. Викентий Иннокентьевич жалобно вскрикнул и крепко зажмурился, но не от боли, а скорее от ужаса.

– У вас есть три секунды на то, чтобы хорошенько обдумать ответ на мой вопрос, – произнёс Мишель.

– Вы сломаете мне руку!

– Сломаю, если потребуется, – не стал спорить Волконский. – Но мы же с вами культурные люди и не потерпим таких дикостей, не правда ли? Поэтому советую вам быть предельно искренним. Что случилось с моей матерью, доктор?

– Боже правый, Михаил Иванович… пощадите, умоляю! – набрав в лёгкие побольше воздуха, Викентий Иннокентьевич принялся увещевать: – Она покончила с собой, сколько можно повторять, выпила таблеток, слишком большую дозу, и… сердце остановилось… она умерла… Это всё, что я знаю, а теперь, молю, отпустите…

Он ничего не скажет, понял Мишель. Грубой силой дело не решишь. Деньгами, видимо, тоже. А чем тогда? Хитростью? Чем же взял его отец? Что такого он ему посулил, что Воробьёв так рьяно оберегал их общую тайну?

Дверь в кабинет открылась после короткого стука, на пороге возникла миленькая девушка в белом фартуке поверх серого платья – помощница Воробьёва, медицинская сестра. Заметив устрашающую сцену, разыгравшуюся прямо на рабочем столе её начальника, девушка ахнула и прижала руки к груди. Видимо, она хотела позвать на помощь, но не смогла, впав в полнейший ступор.

И хорошо, подумал Мишель, тотчас же отпустив доктора.

– Вера, ты не вовремя! – проворчал опозоренный Воробьёв, потирая разболевшееся запястье. – Волконский, чёрт бы вас побрал, вы вывихнули мне руку!

– О-о, мне жаль, – без особого сожаления произнёс Мишель. И, подойдя к девушке, взял её за плечи, развернул к выходу и вышел вместе с нею. – Отведи меня к Владимирцеву, дорогая. И желательно побыстрее, у меня не так много времени.

С порога он обернулся и послал Воробьёву такой красноречивый взгляд, что у доктора тотчас же свело зубы.

«Чёртов безумец!» – подумал Воробьёв, прекрасно понимая, что эта встреча далеко не последняя. С тоской вздохнув, он уставился на своё покрасневшее запястье и осознал, что в ближайшие недели две точно не сможет взяться за скальпель. И ведь надо же было, именно правую руку, до чего некстати!

Мишель тем временем шёл следом за миленькой светловолосой медсестрой, провожавшей его к палате офицера Владимирцева, уже давно ставшего местной легендой. Девушка хорошо знала историю Владимира Петровича, восхищалась им и жалела, как и весь больничный персонал. Ещё бы, настоящий герой, не пожалевший своей жизни за родину! И такой бесславный конец… хуже участи не придумаешь, когда тебе двадцать пять лет и ты сказочно красивый богатый дворянин.

– Только я должна вас предупредить, он ни с кем не разговаривает вот уже два месяца как, – с печалью в голосе сказала блондинка-медсестра, которую Воробьёв назвал Верой. – Поначалу в бреду всё звал какую-то Наташеньку, а потом… Потом, когда понял, что она не придёт, и вовсе замолчал. Даже когда о самочувствии спросишь – всё молчит.

– Почему он у вас до сих пор? – этот вопрос всё не давал Мишелю покоя. То, что Владимира некому было забрать из больницы – не оправдание. Его бы не стали держать здесь на добром слове: сдали бы в богадельню, где занимаются как раз такими, как он, брошенными инвалидами, потерявшими рассудок, и просто никому не нужными людьми, коим требуется уход.

Должна быть какая-то причина, почему Владимирцева оставили здесь. И Вера тотчас же её озвучила:

– Он стреляться пытался. Не так давно. В сердце целился, но чуть промахнулся, это его и спасло. А Викентий Иннокентьевич у нас настоящие чудеса творит, про него говорят, что он и покойника с того света вернёт, если понадобится! Так вот он его и спас. Долго операция шла, часа три, наверное… Но под конец его удалось спасти, благодаря доктору Воробьёву.

«А я думал, он только на подлости способен, – подумал Мишель хмуро. – Выходит, не зря матушка так его жаловала?»

– Где Владимирцев раздобыл оружие? – спросил он, остановившись возле двери, рядом с которой остановилась Вера.

– Слуга его принёс. Я спросила: зачем? А он сказал, барин попросил, дескать, полюбоваться на свой револьвер, который в окопах не раз выручал его, жизнь спасал… ностальгия, и всё такое. Ну глупый старик и не заподозрил ничего. А Владимир Петрович вон чего удумал, бедненький!

А что ему ещё оставалось? Мишель подумал-подумал, и пришёл к выводу, что, как бы чудовищно это не звучало, но он понимает Владимирцева. Понимает прекрасно. Когда ты один и когда ты никому не нужен – это невыносимое чувство. Нечто подобное испытывал он сам в этот момент.

– Впусти меня, – попросил Мишель, видя, что девушка медлит.

– Можно я для начала кое-что спрошу? – робко поинтересовалась она. Ей было жутко в обществе этого человека, который всего пару минут назад заламывал руки уважаемому Викентию Иннокентьевичу, но в то же время Вера понимала: сейчас он делает благое дело. Это был первый посетитель у бедного Владимирцева за целых два месяца!

– Спрашивай.

– Вы его друг, да? Сослуживец? У вас выправка военная, я подумала… – бедная Вера покраснела до корней волос, сама не зная отчего, но Волконский вдруг улыбнулся ей, да так очаровательно, что у неё перехватило дыхание, а робость мигом отступила, сменяясь решимостью. – Я подумала, коли вы его друг, быть может, вы знаете кого-нибудь из его родственников, или… вы же сами спросили, почему он до сих пор у нас, понимаете ведь, что долго он здесь оставаться не может! Ровно столько, сколько понадобится, чтобы вылечить самострел. А рана уже почти зажила, больше она не опасна. Скоро его выпишут, понимаете? И… и, наверное, ему совсем некуда деваться, если он… если к нему, кроме вас да того дурака с револьвером, за всё это время никто и не пришёл! В общем… мне жаль его, очень жаль, но что я могу? Ничего, кроме как порекомендовать дом скорби, где состоит нянечкой моя кузина. Конечно, она будет заботиться о нём, но разве это почёт для героя? И я всего лишь хотела узнать, быть может, у вас есть какие-то мысли насчёт его дальнейшего будущего?

Честно говоря, пока не было.

На фоне мнимого самоубийства матери и фанатичного желания отца жениться сразу после её похорон, проблемы Володи Владимирцева вполне закономерным образом отходили на второй план. Но это ни в коем случае не означало, что Мишель собирался его бросить.

– Что-нибудь придумаю, – заверил он сердобольную девушку, и та с облегчением вздохнула.

– Знала, что вы не останетесь равнодушным! – прошептала она, открывая дверь. – Глаза у вас очень добрые, красивые…

А вот Викентий Иннокентьевич явно считал иначе, с улыбкой подумал Мишель, заходя в небольшую больничную палату за нею следом. Да и Гордеев наверняка поспорил бы с этим утверждением.

А вот девушки просто таяли от одного лишь его взгляда, что верно – то верно, глаза были вторым оружием Мишеля, после револьвера, к которому он так привык. Немало красавиц потонуло в этих погибельных зелёных глазах, немало неприступных крепостей рухнуло, немало сердец разбито… Но об этом после.

Владимирцев сидел в инвалидном кресле напротив окна и безразлично созерцал пейзажи больничного дворика. На звук открывшейся двери он не обратил ни малейшего внимания, продолжая молча смотреть за окно. Взгляд у него был рассредоточенный, как будто Володя не смотрел ни на что конкретно, а просто впал в глубокую задумчивость. Это было бы нормально для любого человека, но Вера-то лучше других знала, что Владимирцев из этого состояния не выходил практически никогда.

– Владимир Петрович, к вам гости! – объявила она бодро.

Похоже, это его ничуть не волновало.

«Совсем плох», – подумал Мишель, проходя в комнату.

– Оставь нас, – попросил он медсестру, и девушка послушно вышла. И когда они остались одни, Владимир позволил себе любопытство – чуть повернул голову на вновь пришедшего и наградил его коротким, ничего не значащим взглядом, после чего вновь отвернулся к окну.

Этого хватило, чтобы Мишель впал в отчаяние. Да-да, именно Мишель, который вернулся с фронта героем, стоял на обеих ногах и выглядел весьма недурно, а не бедный Владимир, которого собрали по частям, как разбитую куклу, потерявший самое дорогое, что было в жизни, и выглядящий теперь точно живой труп. Он на появление Волконского, казалось, никак не отреагировал, а вот Мишель здорово опечалился, в очередной раз подумав о том, как несправедлива порой бывает жизнь.

Владимира было не узнать – от привычного задора не осталось и следа, блеск в добрых серых глазах давно погас, а уголки губ угрюмо опустились вниз, как будто он заранее не ждал от жизни ничего хорошего и не надеялся ни на малейшие поблажки от судьбы. Лицо его, раньше такое симпатичное, осунулось и потемнело, от былой красоты не осталось и следа, а выражение безграничного отчаяния и боли старило Владимирцева на пару десятков лет.

Краше в гроб кладут.

– Здравствуй, – произнёс Мишель, подойдя к нему. И протянул руку. Этот жест заставил Владимирцева улыбнуться, вокруг глаз тотчас появились добрые морщинки, и он на мгновение напомнил Волконскому того парня, с которым они вместе воевали. Но – лишь на мгновение. Он вообще не думал, что Владимирцев ответит ему, раз Вера сказала, что он не разговаривал уже два месяца – но он ответил. Более того, даже руку пожал.

– Здравствуй, Мишель. Не ожидал, честно говоря, тебя здесь увидеть.

Голос его звучал слабо, тихо, приглушённо. Такие места, как больница, обычно не располагают к шумному веселью и крикам, но у Владимира получилось слишком угнетающе. Мишель не знал, что сказать на это и, пододвинув табуретку, стоящую в углу, сел рядом с ним.

– Как дела на фронте? – спросил Владимир, вновь повернувшись к окну. Смотреть туда было проще, чем на Волконского, живого и здорового, на двух ногах, как всегда безупречного. – Велики ли потери? Как наши?

– Победа за победой, – с грустной улыбкой ответил Мишель. – Наш взвод перевели за реку, подальше от Гродно. Там было небольшое сражение. Капитан Роговцев погиб, остальные вроде бы целы. По крайней мере, были целы, когда я уезжал.

– А как твой дядя? – Владимирцев вновь позволил себе улыбнуться. – Всё так же бесстрашен, храбр и падок до женского полу?

– Он никогда не изменится, – со вздохом признал Мишель. – Даже когда его серьёзно ранили в последнем бою, он не потерял присутствия духа, веселился и шутил, заставляя плакать от смеха местных докторов. Всё, как всегда.

– Что с ним приключилось?

– Осколочное ранение.

– Надеюсь, не настолько серьёзное, как моё.

– Врачи обещали поставить его на ноги. Он должен приехать следом за мной, через пару недель, если верить их прогнозам.

– А тебе наконец-то дали отпуск? Или, постой… я не сразу заметил… на тебе чёрное… Я надеялся увидеть тебя в офицерском мундире с орденами на груди. Что-то случилось, Мишель?

– Случилось, – сухо ответил Волконский. – Моя мать умерла.

– Господи Иисусе! – Владимир Петрович повернулся к нему, не забыв перекреститься, и вопросительно поднял брови. – Но как, что случилось? Она же была такая молодая, и Воробьёв, её личный врач, вроде бы отгонял от неё все недуги. Этот не даст захворать, на собственной шкуре убедился.

– Я не знаю, что случилось, – честно признался Мишель. – Я приехал пару дней назад, но выяснить до сих пор ничего не успел. Отец что-то темнит, да и не получилось у нас нормального разговора. Он одержим идеей жениться снова и уже привёз свою любовницу в нашу квартиру на Остоженке, так что я не сдержался, и… в общем, мы с ним не поладили.

– Понимаю, – вздохнул Владимирцев. – В такие моменты я радуюсь тому, что у меня нет отца. Минус один, кто ещё бросил бы меня в моём нынешнем состоянии. Прими мои соболезнования, Мишель. Я так надеялся, что хоть у тебя всё сложится хорошо! А как Ксения?

– С ней-то что станется? – он невесело усмехнулся.

– Дождалась она тебя?

– Да.

– Хоть что-то, – усмехнулся Владимирцев и указал на самого себя. – А я, как ты видишь, и этого лишён. Тошно, Мишель, ты не представляешь, как тошно! Говорила ведь, что любит, что дождётся, а сама…

– Мне жаль, Владимир. И по поводу твоей матери… прими и ты мои соболезнования.

– Спасибо, – Владимирцев вздохнул, низко опустив голову. – Я не хочу больше жить, Мишель. Во всём этом нет никакого смысла. И эта война… подвиги, слава… оно того не стоило.

– Я знаю.

– И что, ты, как и сёстры милосердия, тоже будешь советовать бороться, а сам втайне жалеть меня? Будто я не знаю, что тут обо мне говорят! А я офицер! Мне не нужна жалость! Чёрт возьми, ну почему всё так?! Не знаешь, Мишель?

– Единственное, что знаю точно: сдаваться ещё рано.

– Рано? Ты посмотри на меня! Наталья от меня отказалась и матушка… матушка моя, единственный близкий человек, тоже, выходит, меня бросила? Там ей теперь легче, чем мне здесь, и ты не представляешь, с каким удовольствием я за ней последую! Мишель, я прошу тебя, как друга… окажи мне последнюю услугу! Принеси револьвер. На этот раз я буду умнее и выстрелю в висок, а не в сердце.

Вместо ответа, Волконский лишь скрестил руки на груди и прямо посмотрел на своего несчастного товарища. Взгляд этот говорил краше всяких слов – Владимирцев тяжко вздохнул и, поморщившись, отвернулся в сторону.

– Так я и знал, – коротко сказал он. И замолчал.

Мишелю показалось, что он больше с ним не заговорит – до того удручённым Володя выглядел.

– Тебе скоро двадцать пять, Владимир. И ты единственный наследник немалого отцовского состояния. Не рано ли ты собрался умирать?

– За деньги не купишь новые ноги, Мишель. Посмотри на меня! Я калека, чёрт возьми! Этот очкастый тип, Воробьёв, сказал, что я никогда больше не буду ходить! То есть, он сказал, что шансы у меня – два из десяти, но мне-то всё ясно!

– Два, но всё же есть.

– Он просто не хотел меня огорчать, – хмуро произнёс Владимирцев. – А следовало бы сказать правду! Всё лучше, чем призрачные надежды. Да и зачем это всё теперь? Кому это нужно? Натальи у меня больше нет, я потерял то единственное, чем дорожил…

– Господи, ну нельзя же так убиваться из-за девушки! – произнёс Мишель с тоской. – Забудь и найди другую. Жизнь ещё не кончена, Владимир. Как бы там ни было, жизнь ещё не кончена.

– Ты так говоришь, потому что сам никогда не любил, – сказал на это Владимирцев, и Мишель уже собрался возразить, но потом задумался над его словами.

Ксения-то, конечно, это одно, но вот любовь… любил ли он её? Наверное, любил. Она его не любила – это факт, а вот он… хм. Хорошо бы ещё знать, что такое любовь? И каково это – любить? Он не читал дамских романов, и понятия не имел ни о замирающем в сладостном предвкушении сердце, ни о бабочках в животе, ни о той восторженной эйфории, которая охватывает тебя, когда ты видишь предмет своих воздыханий…

Но какое-то чутьё подсказывало ему, что с Ксенией всё-таки было не то. Просто привычка. Они были знакомы девять лет, и из этих девяти – два года были вместе. И, наверное, Мишель привык к ней просто потому, что она была всегда, и без неё он как-то и не представлял своей жизни. Или просто не думал об этом.

Были и другие, помимо Ксении, но это – так, маленькие мужские слабости, не заслуживающие того, чтобы быть упомянутыми. Мишель затруднялся сказать, сколько их было, не говоря о том, какими они были. Он этого и не помнил вовсе.

– И, тем не менее, отчаиваться рано, – сказал он Владимиру, вместо всего того, что хотел сказать. – Не ты ли всегда повторял эти слова? Да ты же всегда слыл самым главным оптимистом! И что я вижу теперь?

– Брошенного и всеми забытого калеку, – ответил Владимирцев, но всё же с лёгкой улыбкой. Самоиронию не забыл, уже хорошо.

– Стыдно должно быть, – назидательно произнёс Мишель. – Ты никогда не сдавался прежде, почему сдался сейчас? Самоубийство, подумать только! От кого угодно ожидал, но не от тебя. В окопах не боялся, в немецком окружении не боялся, а здесь, в тишине и покое отдалённого от боёв города, взял и испугался?

– Да. Испугался! Потому, что нет ничего хуже отчаяния и безысходности!

– Ты офицер, Владимир. Тебя подобные вещи пугать не должны.

– Думаешь убедить меня в том, что мой случай не так уж плох? – хмыкнул Владимирцев.

– Пытаюсь, – признался Мишель. – По правде говоря, не знаю, что мне ещё с тобой делать.

– Пристрелить. Это было бы по-человечески! Как солдаты, на поле боя добивающие своих же, чтоб не мучились.

– Ты скорее жив, чем мёртв, Владимир, – заверил его Мишель. – Так что такими вещами заниматься я не стану. Тем более, у меня и без тебя целая очередь, и отец, похоже, там на первом месте.

– Глупо прозвучит, но… могу я чем-то помочь? – скромно спросил Владимир, и Мишель, признаться, удивился. Но удивления своего не показал, чтобы не обижать товарища.

– Помочь… хм. Возможно. У тебя есть знакомые в полиции?

– Бог ты мой, всё настолько серьёзно? – обеспокоился Владимир Петрович.

– Пока не знаю. Но мне нужны проверенные люди и желательно юристы. Разумеется, те, до которых ни при каком раскладе не сможет добраться мой отец.

– А юристы зачем? Чтобы признать его брак недействительным?

– Должен же у меня быть хоть какой-то козырь! – с усмешкой сказал Мишель. – Без этого батюшка окончательно потеряет стыд, уверенный в собственной безнаказанности.

– Я могу дать тебе парочку контактов, – с готовностью произнёс Владимирцев. – Но, насколько я знаю, у тебя крёстный – крупный правительственный чиновник, и…

– Я нигде не могу его найти, поэтому пока придётся действовать в одиночку, – пояснил Мишель.

– Помогу, чем смогу, дружище, ты же знаешь! Мой отец довольно часто имел дела с полицейскими и жандармами, так что старые связи остались. Разыщи управляющего в моём имении, скажи, что ты от меня. Я пошлю ему записку. Он не откажет.

Показалось ли Мишелю, или Владимирцев и впрямь оживился, почувствовав себя нужным и востребованным? Часы в коридоре громко пробили два раза, Мишелю пора было идти, и когда он уходил, то готов был поклясться – Владимир выглядел куда бодрее, нежели когда он только зашёл в его палату.

– Вы сотворили чудо, – сказала обрадованная Вера, и Мишель улыбнулся ей в ответ.

Возвращаясь домой, он думал, как ни странно, вовсе не о своём бедном искалеченном товарище и даже не об упрямом молчании Воробьёва, в другой момент претендовавшем бы на геройское – нет, он думал о Ксении. Слова Владимира запали в душу, невольно породив сомнения, доселе отчего-то спящие беспробудным сном. А впрочем, что за нелепые вещи – любовь и чувства – для боевого офицера? Наверное, это нечто несовместимое.

И всё же.

Графиня Митрофанова, бесспорно, кругом хороша, но она часто выводила его из себя невыносимыми собственническими замашками. Мишель молчаливо терпел, но всё равно продолжал делать по-своему, из-за чего у них то и дело возникали ссоры. Но ненадолго – они вскоре мирились, и чаще всего мирились довольно бурно – о-о, по части перемирия этой девушке не было равных! Воспоминания об их жарких ночах заставили его вновь улыбнуться, но впрочем, маску серьёзной невозмутимости пришлось надеть вновь, едва он переступил порог собственной квартиры.

Семён, как и предполагалось, уже ждал его.

– Вы посылали за мной, ваше благородие? – спросил он, когда они обменялись приветствиями. – Вот он я, перед вами, готовый помочь, чем только смогу!

Но он не знал ровным счётом ничего. В отличие от Воробьёва, который знал, но упрямо покрывал Гордеева, Семён пребывал в полнейшем неведении, а также искреннейшем недоумении по поводу того, как такое вообще могло произойти.

Его не было в усадьбе, когда это случилось, что неудивительно, ибо туда он никогда и не ездил, не покидая пределы Москвы, где следил за делами Гордеева: его банковскими счетами, вкладами, теми или иными сделками, а заодно и за огромной квартирой на Остоженке. То есть, он многое слышал, но до последнего не верил в правдивость этих сплетен. Неужто Иван Кириллович мог так нехорошо поступить?

Здесь он солгал. Не стал открытым текстом говорить Мишелю о том, что его отец подонок, каких поискать, и что от такого, как он, чего-то подобного только и ждали. К счастью, это было единственным моментом, когда он сказал неправду.

Устало вздохнув, Мишель посмотрел на часы и подумал, что пора выезжать, если он собирался успеть заехать за Ксенией и Катериной. Оставалось лишь задать Семёну пару вопросов на дорожку.

– Что ты вообще знаешь об этой женщине? – поинтересовался он, поднимаясь со своего места. Семён тотчас же встал следом за ним и с готовностью ответил:

– Местная учительница музыки, по классу фортепиано. Была замужем, но с супругом они не жили лет пять, если не больше. Развода он ей не давал, а просила она не раз. Но потом ей повезло – он ушёл на войну и погиб, а она осталась вдовой.

"Удобно", – подумал Мишель.

– Кем был её муж?

– Местный доктор, мещанин. Правая рука Воробьёва, личного доктора вашей матушки. Он фактически держал на своих плечах городскую больницу, но формально она принадлежала Викентию Иннокентьевичу.

– Да, я помню, мать сначала выкупила её, а потом подарила этому мерзавцу Воробьёву на юбилей. С тех пор у него появилось собственное отделение в Подмосковье.

– Да, но сам-то он продолжал работу здесь, а туда ездил лишь пару раз в неделю. В его отсутствие всем заправлял муж Алёны Александровны.

– Когда, говоришь, его призвали на фронт? – спросил Мишель. Появились у него кое-какие догадки.

– Не сразу, – отозвался Семён, у которого, похоже, на любой вопрос был заранее заготовлен содержательный ответ. – Леонид Иннокентьевич долгое время способствовал тому, чтобы господина доктора оставили в городе. Были у него какие-то знакомые в военном ведомстве… первое время помогали, ну а потом, в феврале этого года, силы их иссякли. А похоронка пришла совсем недавно.

"Очень удобно", – вновь подумал Волконский. Уж не его ли драгоценный батюшка стал причиной отбытия бедного доктора на фронт? Хотелось бы думать, что это не так, но Мишель в подлости господина Гордеева более не сомневался.

– Какая она, эта Алёна? – спросил он, и немалых трудов стоило произнести это имя без презрения. – Способна, по-твоему, на решительные меры?

Решительные меры? Такие, как убийство княгини Волконской, например? – Увы, вопреки скромным надеждам Мишеля, старый управляющий покачал головой.

– Не думаю, ваше благородие. Оно, конечно, кто её знает, но всё-таки непохоже, чтоб могла. Она хваткая, это да, своего не упустит. Неприятная и высокомерная – безусловно, с этим тоже никто не спорит. Но чтоб решительные меры… это, хм, вряд ли, – Семён вздохнул и развёл руками. – Правда, женщины на редкость коварные существа, с ними никогда и ни в чём нельзя быть уверенными. Сегодня улыбаются тебе в лицо, а назавтра всадят нож в спину.

Это определение заставило Мишеля улыбнуться.

– Значит, в нашей квартире на Остоженке теперь командует она?

– Очень вы правильно подметили, ваше благородие. Именно "командует", точнее не скажешь. Не успела приехать, а уже начала устанавливать свои порядки. Господь свидетель, при Юлии Николаевне такого отродясь не бывало, царствие ей небесное! – управляющий перекрестился и, состроив скорбную мину, пожаловался Мишелю: – Она приняла меня за дворецкого и прямо с порога велела идти и готовить комнату для её сына! Ах да, я ведь не рассказал вам о её детях…

– Разве они стоят того, чтобы о них рассказывать? – с сомнением спросил Мишель.

– На мой взгляд, да, – тихонько поведал Семён, отведя глаза, на случай, если молодому хозяину такой ответ не понравится. – Сынок-то, мальчишка ещё совсем, ничего примечательного собою не представляет, а вот барышня уж больно любопытная. Александра Ивановна, стало быть.

– И что же в ней такого любопытного? – с самым искренним безразличием спросил Мишель, спросил исключительно чтобы не расстраивать управляющего, которого прямо-таки распирало от желания передать последние сплетни. А на деле они Волконского мало интересовали, равно как и девушки ниже его по происхождению, и в особенности девушки, имеющие хоть какое-то отношение к этой проклятой Алёне.

– Говорят, она с детских лет работала у отца в клинике. Доктор Воробьёв, по просьбе Алёны Александровны, сопровождаемой звонкой монетой вашего батюшки, пообещал ей практику у себя в Басманной больнице, если она согласится уехать в Москву.

– Согласится? – Мишель подумал, что ослышался.

– Да. Уж больно не хотела она уезжать! Но уговорами они её воли не сломили, и тогда Ивану Кирилловичу пришлось привезти её силой. Говорят, она так сопротивлялась, что сломала Георгию нос.

Сломать нос Георгию не получилось даже у самого Мишеля, потому слова Семёна вызвали у него невольную улыбку.

– Оставили бы её там, раз так, и дело с концом, – сказал он на это, но управляющий покачал головой.

– Алёна Александровна настояла, а ваш батенька не решился перечить. Я так понимаю, она хочет сделать из дочери настоящую девицу на выданье, чтобы впоследствии обогатиться, заключив выгодный союз. Иван Кирилыч это понимает не хуже моего, а потому лично привёз Александру Ивановну в город.

– А тебе-то откуда столько всего известно? – полюбопытствовал Мишель, ибо осведомлённость Семёна, ни разу в жизни не бывавшего в загородном имении Волконских, действительно казалась странной.

– Что-то от Георгия узнал, когда ему горничная помогала кровь оттирать, что-то от Катерины Михайловны.

– От Кати? А она, стало быть, тоже интересовалась нашими будущими родственниками?

– Да. Они же с графом Авдеевым хорошие друзья. Там, в имении, он у неё ближайший сосед и единственная отрада. Да и здесь частенько захаживает на чай. Вот она и выпытала всю подноготную, а я что-то из их бесед подслушал, что-то сам спросил, – признался честный Семён и пояснил: – Вроде как Сергей Константинович с этой Александрой… м-м… в романтических отношениях состоит, поэтому ему больше других об их семье известно.

– Авдеев? – Мишель пренебрежительно фыркнул. – Ему, что ли, делать больше нечего, кроме как путаться с плебейкой? Ах, впрочем, что это я? Дурной пример заразителен, а мой отец вечно маячил у него перед глазами, демонстрируя чудеса безнравственности. Что ж, спасибо, Семён! Мне всё более или менее ясно. Теперь придётся лично познакомиться с будущей мачехой и её семейством. Страсть как я этого не хочу, но я пообещал отцу, деваться некуда.

Семён с пониманием кивнул и пожелал молодому князю терпения. С намёком, что ли? Мишель усмехнулся, но на всякий случай поклялся самому себе до рукоприкладства больше не доходить. Это варварский способ, он прекрасно понимал, но что он мог поделать, если израненная душа жаждала возмездия?

Отец поступил неправильно и подло. И чем ближе была их встреча, тем яснее Мишель это ощущал. Как следствие, ярости от этого меньше не становилось, а чувство безграничной несправедливости больно обжигало грудь.

Его дорогую матушку не успели похоронить, а это ничтожество уже сделало предложение другой женщине, без малейших зазрений совести положило её в постель покойной жены и объявило хозяйкой в их доме!

И плевать на всё и на всех.

Мораль? Муки совести? Помилуйте! Гордеев никогда не знал, что это такое. И его драгоценная Алёна, видимо, тоже не знала. Но ей-то, во всяком случае, не были безразличны собственные дети, раз она настояла на том, чтобы привезти их с собой. А вот Иван Кириллович про родного сына, кажется, забыл, окончательно потеряв голову от роковой любви.

Подумаешь, единственный сын вернулся с войны? И вернулся не просто живым и здоровым, а вернулся героем! Какая разница? Кажется, у батюшки был теперь другой сын. Как его там, Арсений Иванович?

А что касается родного сына, то ему лучше было бы вообще не возвращаться. Никогда. Так у Гордеева значительно поубавилось бы проблем. И, может быть, Мишель за своей безграничной обидой просто приписывал отцу несуществующие грехи, но факт остаётся фактом – он был опасен для отца, опасен в своих попытках узнать правду.

И Гордеев, чёрт возьми, не мог этого не понимать, поэтому принял меры. Купленный и перекупленный доктор Воробьёв, кажется, самая малая из них. Кому ещё Иван Кириллович заплатил, чтобы скрыть убийство собственной жены? Мишель не знал, но в ближайшее время собирался выяснить.

И по дороге на Остоженку, которая была его домом когда-то, он делал вид, что слушает милую болтовню Ксении и Катерины, а сам думал только о том, как сильно ненавидит тех людей, что жили теперь в его квартире и оскверняли его воспоминания.

Глава 7. Катерина

Эту знаменательную встречу Александра запомнила на всю жизнь. Да и Мишель тоже не забыл, несмотря на все дальнейшие попытки стереть этот день из памяти.

Саше казалось, что она была готова ко всему, но действительность превзошла все её ожидания! Горничная, постучавшаяся в дверь, тихонько сообщила о приезде Волконских, и Александра вышла в коридор по её зову, где тотчас же наткнулась на Ивана Кирилловича. На нём был красивый смокинг кремового цвета, пёстрая рубашка, в его извечном стиле, и аккуратный галстук-бабочка. При всей неприязни к этому человеку, Александре пришлось признать, что выглядит он поистине сногсшибательно – увы, он не смог сказать того же самого о ней.

– Чёрт возьми, я же велел тебе переодеться и привести себя в порядок! – сквозь зубы процедил Гордеев, раздражённый до крайней степени её очередным неповиновением.

– Я сочла этот нежно-розовый шёлк недопустимым для сегодняшнего случая, – послушно ответила Александра, вынужденная вложить свою ручку в протянутую министром ладонь. – Насколько мне известно, у вашей семьи всё ещё траур, ни к чему рядиться в яркие цвета, демонстрируя своё неуважение к покойной! – собственные слова показались Александре недостаточно дерзкими, и она добавила: – Не говоря уж о том, что платье, как и украшения к нему, куплены на ваши деньги, а я ваших подачек ни за что не возьму! Кажется, я уже это говорила?

Он ничего не ответил на это, но руку её болезненно сжал, заставив Александру невольно поморщиться. Хорошенькое начало, ничего не скажешь, подумала она, обречённо подняв голову, чтобы взглянуть на вновь пришедших, обоих Волконских и Ксению Митрофанову.

Правда, в конечном итоге это свелось к довольно бесцеремонному разглядыванию молодого князя. То ли потому, что позиция у него для того была очень выгодная – он стоял посередине, между обеими девушками – то ли потому, что Мишеля с такой-то внешностью обойти своим вниманием было весьма проблематично.

А впрочем, не во внешности дело. То есть, Александра отметила про себя, конечно, что он прямо-таки фантастически хорош собой, но с той секунды, как взгляды их пересеклись, она потеряла всяческую способность думать о чём-то другом, кроме как о своём неудержимом желании оказаться как можно дальше от этого человека. Желание это ощутимо росло с каждой секундой, и было просто замечательно, что Гордеев держал её под руку – иначе Саша, не раздумывая, сбежала бы.

Мишель Волконский пугал её. В зелёных глазах горела лютая ненависть, которую тот и не думал скрывать, ибо к лицемерию, в отличие от батюшки, был не приучен.

Гордеев же непринуждённо улыбался, делая вид, что не замечает ледяного взгляда сына. С поразительной теплотой и дружелюбием он произнёс:

– Добрый день, мои дорогие! Как я рад, что вы почтили нас своим присутствием!

Девушки нестройно ответили ему что-то, но Александра не слышала, что именно, по-прежнему во все глаза продолжая смотреть на князя.

"Вот она, моя погибель", – подумала она, не в силах отвести взор.

– Ксюша, милая, в отсутствии Мишеля ты стала у нас редкой гостьей, отчего же? – Иван Кириллович принялся любезничать с хрупкой красавицей-брюнеткой по правую руку от князя.

"Стало быть, они с княжной не дружны?" – попробовала было удивиться Александра, цепляясь за фразу Гордеева, но, увы, удивилась совершенно другому. Господи, какие глаза у него!

Барышня Митрофанова с улыбкой отвечала, что она теперь много времени проводит в Петербурге, ввиду того, что батюшка её практически переехал туда из-за своей службы. Сама же она в Москву вернулась исключительно ради Мишеля, по которому так соскучилась за эти долгие месяцы…

Говоря всё это, Ксения неотрывно смотрела вовсе не на Гордеева, а на Александру. Можно не сомневаться, что она не оставила без внимания ни её старенькое, шитое-перешитое платье, ни огрубевшие от работы руки, ни её никуда не годную причёску. Если, конечно, наполовину распустившуюся косу, перекинутую через плечо, с выбившимися оттуда завитками, вообще можно было назвать причёской. Однако скажем вам совершенно точно, увиденным госпожа Митрофанова осталась довольна и растянула красивые алые губы в презрительной усмешке, в ответ на очередную любезность Гордеева, которую даже не услышала.

Саша по-прежнему продолжала смотреть на Мишеля, а тот в свою очередь смотрел на неё, так же неотрывно, но, увы, с вызовом и ненавистью во взгляде.

И если забыть про её безграничный трепет и ужас перед этим человеком, первое, что сразу бросилось в глаза – молодой князь совершенно не походил ни на мать, ни тем более на отца. Приземистый, темноглазый и русоволосый Иван Кириллович как-то сразу терялся на фоне довольно высокого шатена Волконского, с удивительными глазами цвета весенней листвы.

Нигде, никогда и ни у кого прежде Александра не видела таких глаз! Они могли бы считаться самыми прекрасными в мире, если бы не ненависть, льющаяся из них. А ещё у него были очень красивые, чётко отчерченные губы, высокий лоб, слегка выпирающие скулы и упрямый подбородок – полный комплект для того, чтобы прямо сейчас идти и завоёвывать сердца влюбчивых барышень. Сказать, что Мишель Волконский был красив – не сказать ничего, но всё равно Александре он ужасно не понравился.

Это была нелюбовь с первого взгляда, если хотите. Всё её существо медленно и верно наполнялось отвращением к этому холёному красавцу, и если раньше Саше казалось, что нет неприятнее человека, чем Юра Селиванов, то сейчас она была готова забрать свои слова обратно.

"Мне конец", – подумала Александра и попробовала немного отвлечься, взглянув на миловидную брюнетку слева от него.

Княжна Екатерина собственной персоной.

– Катенька, как я рад видеть тебя в добром здравии! Признаться, когда ты уехала из усадьбы, я был так огорчён! – продолжил любезничать сахарный Иван Кириллович, целуя протянутую ручку в чёрной атласной перчатке.

Княжна Волконская была не такой яркой брюнеткой, как Ксения Митрофанова, но в красоте могла бы с нею посоревноваться. Саша поймала себя на неутешительной мысли, что ей не место среди этих красавиц в любом случае, даже если её отмыть, причесать и нарядить в дорогие шелка – увы, конкуренции им она не составит.

Если барышня Митрофанова была изысканной и искушённой в своей красоте, вкладывая в каждый свой жест соблазн и женственность, то Катерина, будучи младше её лет на пять, привлекала совсем другой красотой – чистой, скромной и непорочной. Она выглядела точно ангелочек, спустившийся с небес, и голос у неё был такой же ангельский, правда, слова, что она произнесла, сразу же развеяли миф о святейшей доброте, вызванный первым впечатлением:

– Вы сами вынудили меня к отъезду, дядя. Позволите напомнить, чем именно? – она обиженно поджала совсем ещё по-детски пухленькие губки. – А впрочем, думаю, не стоит! Не сомневаюсь, что память у вас куда лучше, чем понятия о чести и благородстве.

"Началось", – подумала Александра убито. И взглянула на Ивана Кирилловича – что скажет?

А он ничего не сказал. Для них с Мишелем, хорошо знавших Катерину, этот её выпад показался поистине удивительным. Особенно для Мишеля, привыкшего видеть в сестре маленькую слабую девочку, которую нужно защищать и оберегать.

"Что это с ней?" – не без удовлетворения подумал он, когда Катерина, гордая своей фразой, высоко подняла голову и взглянула на Гордеева с видом победительницы. Стало очевидным, что Иван Кириллович никак не отреагирует на её слова во избежание последствий, иначе Катерина тотчас же пустит в ход тяжёлую артиллерию в лице Мишеля, с которым, это уже всем известно, лучше лишний раз не ссориться.

Поэтому Гордеев без боя сдал первый раунд и сказал:

– Извини, если чем-то обидел тебя, моя милая! Поверь, я не хотел.

"По-другому ты бы говорил, не будь рядом князя!" – подумала Александра с презрением.

"По-другому ты бы говорил, не будь рядом меня, – подумал Мишель, с усмешкой взглянув на отца. – Да и Катя не решилась бы на такую дерзость, окажись с тобой один на один"

Но осмелевшую после первой маленькой победы княжну было уже не остановить.

– У меня будет к вам одна просьба, дядя, – продолжила та, наигранно улыбаясь. – Я бы хотела сохранить наш сегодняшний визит в секрете. Бабушка не знает, куда я поехала, мы с Мишелем ничего не сказали ей, чтобы не расстраивать бедняжку лишний раз. Дело в том, – добавила Катерина, сменив улыбку на горькую усмешку, – что она считает неуместным это бессовестное веселье после похорон, званые обеды, вечеринки и всё такое. Я склонна с ней согласиться, но, увы, приходиться мириться с мнением большинства!

Говоря это, Катерина смотрела тоже почему-то на Александру, словно это именно она была виновницей всех их бед. А Саша подумала: "У них что, ещё и бабушка есть?"

Дверь в коридор, ведущая из гостиной, приоткрылась, и когда к ним наконец-то вышла Алёна, все взгляды устремились к ней. Александра едва ли не вздохнула с облегчением, ибо ей нисколько не нравилось быть предметом всеобщего внимания и ненависти: пусть лучше дорогая матушка сама расхлёбывает ту кашу, что заварила!

Неизвестно, слышала ли Алёна последнюю фразу княжны Катерины, сплошь пропитанную ядом – виду она не подала. Она вообще казалась безупречной во всём, начиная со своего поведения, заканчивая внешностью. На последнее Алёна никогда не жаловалась, ещё с детских лет научившись использовать свою красоту себе во благо. Сейчас на ней было платье из нежнейшего бирюзового атласа, с короткими облегающими рукавами, украшенными жемчужной нитью. Полупрозрачный муаровый пояс-кушак, обхватывал стройную талию и мягкими волнами ниспадал на её широкие бёдра. Светлые волосы, длиною чуть ниже плеч, Алёна заколола жемчужными заколками, открывая чистое, прекрасное лицо, с мягкими чертами. Ярче всего на нём казались огромные серые глаза, обрамлённые густым рядом длинных ресниц.

"Будто сказочная фея", – отметила про себя Александра и жутко расстроилась своей собственной невзрачности на фоне этих красавиц-небожительниц. Может, и впрямь стоило надеть то розовое шёлковое платье, что приготовили для неё по приказу Гордеева?

"Я это всерьёз сейчас подумала?!" – с презрением к самой себе Александра удручённо отвернулась и постаралась убедить себя в том, что так сделала бы только хуже. Она никогда не была похожей на мать, ни в чём, не считая скверного характера. И внешностью своей так мастерски распоряжаться никогда не умела, и не научилась бы, наверное, за целую жизнь! С этим надо родиться, а вот Саша родилась с талантом помогать людям, начисто лишённая таланта обольщения. Но и в этом были свои плюсы, так что оставалось лишь смириться, за неимением других альтернатив.

– Добрый день, – вежливо произнесла Алёна, подойдя к Ивану Кирилловичу и встав по правую руку от него.

– Ну и которая? – лениво поинтересовался Мишель, переводя изучающий взгляд с одной отцовской спутницы на другую. Ему надоело молчать, да и поставить зарвавшегося отца на место страсть как хотелось. Как это так, Катерина сказала своё слово, а он до сих пор нет? Непорядок.

"Полнейшее отсутствие манер, а ещё князь!" – подумала Александра, опустив взгляд. Рисунок на ковре был больно интересный! Куда интереснее и безобиднее, чем этот неприятный зеленоглазый красавец, стоявший напротив.

– Мишель! – попробовал было возмутиться Иван Кириллович, но Алёна призвала его к молчанию, нежно положив руку ему на плечо. Она-то на подобные беседы была мастером и, очевидно, заранее готовилась к самому худшему, а потому изначально пообещала себе не обращать внимания на этого мальчика.

Правда, это было до того, как она увидела его вживую. Попробуй-ка не обрати на такого внимания! Алёна поймала себя на мысли, что, кажется, жестоко просчиталась с выбором и соблазнила не того. Но назад дороги уже не было, а потому пришлось срочно брать ситуацию под свой контроль.

– Позвольте представиться, меня зовут Алёна Александровна. Это я невеста вашего батюшки.

– Что, серьёзно? – переспросил Мишель у отца, очевидно, решив не разговаривать с этой женщиной напрямую. Иван Кириллович коротко кивнул. – М-м, надо же! А я думал та, что посимпатичнее! – Волконский взглянул на Александру, замершую рядом с Гордеевым в ожидании очередной порции гадостей и ехидства. Признаться, он её удивил. Она тотчас же вскинула голову, перехватив взгляд Мишеля, но тот уже ни малейшего внимания на неё не обращал, переключившись на своего разъярённого отца.

– Я бы попросил тебя быть осторожнее в выражениях! – с подобием на внушительный тон, сказал Гордеев, но Мишель его просьбу проигнорировал, продолжив свою жестокую игру:

– В самом деле, как я мог не догадаться сразу! Тебе же никогда не нравились рыжие! Вот блондинки – другое дело, это сколько угодно, – учитывая то, что покойная жена Гордеева была темноволосой, фраза эта прозвучала на редкость двусмысленно, но Мишелю и этого показалось недостаточным. – Помнится, пару лет назад была у тебя одна… очаровательная такая, светловолосая нимфа… кажется, балерина?

– Певица, – пряча улыбку, подсказала Катерина.

– Ах да! Певица, точно. Уж извини, отец, у тебя их было столько, что я поневоле запутался…

– Немедленно прекрати! – скомандовал Иван Кириллович, пунцово покраснев, то ли от стыда, то ли от гнева.

«А на что ты ещё надеялся, когда приглашал его сюда?!» – мысленно спросила его Александра, не зная, куда деться от этого позора и своего собственного безграничного отчаяния. Но хуже всего оказалось осознание того, что этот жестокий и надменный молодой князь был кругом прав.

– Да будет тебе, – равнодушно произнёс Мишель. – Или кто-нибудь из здесь присутствующих до сих пор наивно полагает, что она у тебя единственная?

– Мишель, это невежливо, – осадила его Ксения, подав голос как раз тогда, когда от неё ожидали полнейшего молчания. Неожиданно, не так ли? А это потому, что она, во-первых, была воспитана в наилучших традициях дворянства, и этикет ставила превыше всего, особенно на людях. Во-вторых, к семье Волконских она пока ещё не принадлежала и, как следствие, не так сильно ненавидела гордеевскую любовницу. Ну и в-третьих, она прекрасно знала, что такая фраза Мишеля уж точно не остановит, а, наоборот, раззадорит пуще прежнего.

Что ж, она была права.

– Невежливо? А приводить в дом моей матери свою любовницу – это, по-твоему, вежливо?

«Ну всё,- обречённо подумала Александра. – Не могу так больше!»

Высвободившись из хватки Ивана Кирилловича, она уверенными шагами направилась прямиком к Мишелю. Да-да, именно к нему, а не от него, как хотелось ей в тот момент больше всего на свете.

Но позволить себе трусливо сбежать с поля боя она не могла. Битва была ещё не проиграна, а этот негодяй посмел оскорбить её мать, и она ему это так не оставит!

Притормозив возле Мишеля, Александра вскинула голову и заглянула в его глаза, возвращая князю не меньшие ненависть и презрение. Волконскому, признаться, в тот момент сделалось безумно смешно.

"Это кто же у нас тут такой маленький и агрессивный?" – изо всех сил борясь с улыбкой, подумал он. Картина была на редкость потешная – эта маленькая рыжеволосая бестия, ниже его наголову и вдвое уже в плечах, стояла теперь напротив с столь воинственным видом, словно собиралась броситься на него с кулаками. А в глазах её блестела такая ярость, что он, наверное, и впрямь испугался бы, если б ему не было так весело.

Однако порыв был благородным и заслуживал уважения, поэтому Мишель сдержал-таки своё веселье, и одному Господу известно, каких усилий ему это стоило.

– Послушайте, вы, – сквозь зубы произнесла Александра, вложив в это короткое местоимение всю ту ненависть, на какую только была способна, – вы можете быть хоть трижды сыном господина Гордеева и четырежды – князем и дворянином, но ни то, ни другое не даёт вам права говорить о моей матери в таком тоне!

– Да-а? – протянул Мишель с таким удивлением, словно у него и впрямь было это право. И, поверх её плеча, посмотрел на отца – а что он? Решительные действия ожидались скорее уж от него – Гордеева сам Бог обязал заступаться за свою женщину, но, видимо, переломанный нос пока ещё не спешил срастаться, а болезненные ушибы то и дело напоминали о себе, сдерживая Ивана Кирилловича от поспешностей.

А девчонка-то, конечно, молодец, отметил Мишель, вновь возвращая ей свой ленивый полупрезрительный взгляд.

– Да, – совершенно серьёзно сказала она. – И я советую вам немедленно извиниться!

Ксения с Катериной синхронно ахнули, первая притворно, вторая абсолютно искренне.

"О-о, как мы заговорили!" – отметил Мишель с некоторой долей удивления, однако удивление его носило скорее положительный характер. Давненько ему не встречалось достойного оппонента – как-то так повелось в последнее время, что люди вообще не решались с ним спорить, начиная с бывалых военных и заканчивая такими трусами, как его отец. Но чтобы какая-то плебейская девчонка, без роду и племени?

– А не то что? – на всякий случай полюбопытствовал он. Нет, а что же, ему было интересно! Взгляд его тем временем скользнул по ней, сверху вниз и обратно, уже без былого предубеждения, отмечая детали.

Наконец-то он заметил её никуда не годное платье. Это девушки в первую очередь обратили внимание на наряд, оценив по достоинству его бедное убожество, Мишель же, чисто по-мужски, для начала с удовольствием отметил соблазнительные изгибы фигуры, изящную осанку и миловидное личико, а уж потом обратил внимание на одежду. Что же это, батюшка решил на ней сэкономить? Очень зря, если они собирались разжиться на её замужестве. В таком виде её даже Авдеев, самый большой поклонник медсестёр в мире, замуж не возьмёт! Иронизировать, правда, можно было сколько угодно, на это Мишель был мастер, но внезапно он усовестился собственных мыслей. Особенно когда увидел еле заметную ссадину у неё на лбу, спрятанную за непокорными тёмными волосами, с необычным медным отливом. Били они её, что ли? Совсем потеряли стыд?

А впрочем, отец-то его давно потерял, а Георгий – бывший каторжник, ему стыдиться по статусу не положено.

Хм, подумал Мишель. А затем, ещё раз – хм! – когда Сашенька сдвинула брови на переносице, пытаясь придумать ему достойный ответ. И, к своему стыду, не нашла ничего лучше, чем сказать:

– Ничего, – впрочем, она тотчас же добавила: – Просто советую вам вспомнить правила хорошего тона, которые вы, дворяне, так почитаете!

"Поглядите-ка на неё!" – Мишель едва ли не рассмеялся. Право слово, надо пожать ей руку! Как мастерски она поставила его на место! Он и не нашёлся, что ответить, но на помощь пришла Катерина, которая никак не могла дать в обиду своего любимого брата.

– Подумать только, деревенская медсестра учит манерам самого князя Волконского! – обронила она в пространство. Фраза тотчас же возымела свой эффект – Ксения позволила себе улыбнуться уголками губ, во все глаза следящая за баталией, а Мишель с весёлой улыбкой протянул сестре ладонь, по которой она тотчас же легонько хлопнула, поздравляя его с победой. Это был их старый детский обычай, последовавший за ними во взрослую жизнь. И теперь они смотрели на Александру победителями, оба, брат и сестра, страшно довольные собой и не знающие сомнений. Та лишь вздохнула в ответ и покачала головой.

– Приходится мне, раз уж родители не научили, – сказала она.

– Мой отец был слишком занят совращением учительниц музыки, а мать из последних сил пыталась склеить воедино разбившуюся семью, так что, извини, дорогая, им было как-то не до моего воспитания, – парировал он.

А потом Иван Кириллович неожиданно изрёк:

– Александра, прекрати это!

"Александра?!" – Мишель не поверил собственным ушам, испытав ни с чем не сравнимое желание вновь спустить отца с лестницы. На этот раз с той, что в подъезде. Тут этаж четвёртый – глядишь, Гордеев научится чему-то, пока будет лететь вниз.

"Александра?! – изумилась Сашенька, хмуро обернувшись на Гордеева. – Я же вас, мерзавцев, защищаю, а вы?!"

Господи, а зачем? – вдруг спросила она себя. И приняла поражение.

Протянув руку, она отвела взгляд и сказала:

– Я не представилась. Александра Тихонова.

Несмотря на азартное желание поупражняться с этой смелой барышней в остроумии, Мишелю тоже пришлось поумерить свой пыл. Продолжать сражение после того, как противник добровольно поднял белый флаг, было бы бесчестно. Поэтому он снизошёл до того, чтобы пожать её руку – разумеется, безо всяких поцелуев и прочих элементов вежливости, она не была дворянкой и в его понимании ничего такого не заслуживала. Но уже одно это рукопожатие стоило дорого.

– Михаил Волконский, – с той же лениво-надменной усмешкой представился он. – Надеюсь, не стоит говорить, что я сказочно рад знакомству?

– Зачем же друг друга обманывать? – усталым голосом спросила Саша, поспешив как можно скорее высвободить свою руку из его ладони. Ей показалось, что её окатило жаром, когда он до неё дотронулся. – Не сомневаюсь, что вам оно точно так же приятно, как и мне!

А вы думали, она не оставила бы последнего слова за собой?

Впрочем, и Мишель был не лыком шит, и улыбнулся ей вновь, теперь уже вполне искренне и дружелюбно.

– "Ваше величество", – сказал он, блеснув глазами. – Забыла добавить.

"Ненавижу тебя", – подумала Александра и, улыбнувшись в ответ с безграничной ненавистью, сказала:

– Простите великодушно, ваше величество! Я ведь всего лишь бедная медсестра, откуда мне знать все тонкости дворянского этикета?

И всё равно последнее слово осталось за ней! Но Мишель не стал ничего говорить, изо всех сил борясь с улыбкой, и взглянул на Ивана Кирилловича вдругорядь.

– Александра, немедленно прекрати! – прошипел он.

– А вы не просите, Иван Кириллович. Вас я вашим величеством величать не стану! – сказала она, после чего, остановившись возле двери в гостиную, спросила у Алёны: – Мы собрались здесь для семейного обеда или для семейных ссор?

– Саша, господи, ну что за спектакль?! – громким шёпотом принялась она отчитывать дочь. А Мишель тем временем подошёл к отцу и, скрестив руки на груди, тихо сказал:

– Ты ничтожество. Подумать только, какая-то девчонка оказалась смелее, чем ты!

– Она-то, предположим, знала, что тебе благородство не позволит скинуть её с лестницы! – с не меньшим вызовом ответил Гордеев, провожая взглядом Алёну в её невесомом бирюзовом платье. – А на свой счёт я не был столь уверен.

– А сообразительность – твой конёк, как я погляжу? – с усмешкой спросил Мишель.

– Прекрати паясничать! И если ты думаешь, что все твои выходки я намерен и дальше спускать тебе с рук, то ты ошибаешься! – угрожающе произнёс Иван Кириллович. Мишель наградил его недобрым взглядом и уже собрался спросить, как дорогой отец собирается его остановить, но им помешала подошедшая Катерина.

– Миша, дорогой, проводи меня в гостиную! Я страшно проголодалась и мне не терпится поскорее сесть за стол. Иван Кириллович обещал клубничное мороженное, специально для нас с Ксюшей! – как ни в чём не бывало сказала она.

Со дня её отъезда с Остоженки прошло слишком мало времени, чтобы Катя успела забыть, где в квартире находится гостиная. Разумеется, она сделала это нарочно, не рискнув оставить Мишеля наедине с Гордеевым. Это могло закончиться катастрофой, и девушка прекрасно это понимала. Они с Мишелем всегда были близки, и Катерина чувствовала его настроение, как никто другой, потому она прекрасно видела, что он напряжён, точно натянутая струна, и держится из последних сил, и то благодаря их с Ксенией присутствию.

Мишелю пришлось исполнить её просьбу, но, уходя, он бросил на отца очередной взгляд-молнию, и Ивану Кирилловичу показалось, что горящие глаза сына прожгли его насквозь. Подошла Ксения, улыбнулась и молча взяла Гордеева под руку.

– Ваша пассия не заревнует, надеюсь? – лукаво блеснув глазами, спросила она.

– Ксюша, ну хоть ты не начинай… – простонал Гордеев, и Ксения весело рассмеялась.

Мишель, услышав её смех за спиной, покачал головой, но оборачиваться не стал и прокомментировал:

– Подлая предательница!

– Ну-ну, она на твоей стороне, ты же знаешь! Просто ей хочется немного сгладить ситуацию, вот и всё, – прижавшись к плечу брата, Катерина подняла голову и доверчиво взглянула в его глаза. – И она правильно делает, между прочим. Дядюшка же сказал, что с тебя – безупречное поведение, а с него записка!

– А я, по-твоему, не был безупречен? – с улыбкой спросил он.

– Ты всегда безупречен, – сказала Катерина, но, в противовес собственным словам, тяжело вздохнула и низко опустила голову. – Это не кончится добром.

– Я знаю, – только и ответил Мишель.

Это могло бы ещё кончиться добром, пока была жива его мать. Но с её смертью ситуация обернулась, увы, не в их пользу.

Что касается пары, ушедшей первой, их разговор также вёлся на пониженных тонах, и тоже имел предупредительный характер.

– Чего тебе ни в коем случае не стоило делать, так это настраивать против себя Михаила! – с неодобрением произнесла Алёна, качая головой. Серёжки в её ушах плавно покачивались в такт движениям, это заставило Александру невольно улыбнуться. – Чему ты улыбаешься, несносная девчонка?! Ты меня совсем не слушаешь! Волконский – последний человек, кого бы я хотела иметь во врагах!

– В таком случае, если ты думала, что твоя свадьба с его отцом расположит его к тебе, то это было весьма наивно!

– Прекрати этот цирк! И впредь не смей дерзить ему!

– Он первый начал! – справедливости ради напомнила Александра.

– Он имел на это право, в конце концов, – вздохнув, произнесла Алёна, которую такие мелочи, как уважение к собственной персоне, волновали в последнюю очередь, когда дело касалось денег. – Нужно было дать ему выговориться, и ни в коем случае не будить этого зверя.

– Он назвал тебя любовницей своего батюшки, если ты вдруг забыла!

– Так ли он ошибался? – с тоской спросила Алёна, сжав руку дочери в своей. Саша подумала, что, наверное, матушке в тот момент тоже приходится несладко, но на сочувствие всё же не расщедрилась.

– В таком случае, ему не следовало говорить этого при мне, – сказала она сухо. – Ты моя мать, как бы там ни было, и я никому не позволю тебя оскорблять!

– Спасибо, конечно, милая, но не стоило, – почти ласково произнесла Алёна. – По крайней мере, не с ним. Этот пусть делает, что хочет, пускай бесится сколько угодно, лишь бы только успокоился и не мешал нам.

После её слов стало ясно, что Алёна его попросту боится. Нахмурившись, Александра позволила себе обернуться через плечо и взглянуть на молодого князя ещё раз. Он с обворожительной нежной улыбкой говорил что-то сестре, но, почувствовав на себе взгляд Александры, сменил улыбку на усмешку, полную ненависти и презрения. Саша поспешила отвернуться и спросила:

– Ты думаешь, он может помешать вашему браку? – она хотела сказать «вашему счастью», но в последний момент поправила саму себя.

– Если кто и может, то только он, – отозвалась Алёна, остановившись возле накрытого стола, что стоял в широкой, просторной гостиной. – У этого мальчика огромные связи и власти едва ли не больше, чем у его отца.

«Не такой уж он и мальчик», – мысленно сказала ей на это Александра, вновь провожая взглядом Мишеля, остановившегося с другой стороны, рука об руку с Катериной. Та с любопытством разглядывала изысканное убранство стола, с таким видом, как будто ничто в целом мире её больше не тревожило. В доме у Волконских всегда знали толк в угощениях, а княжна была так голодна, что на время заставила себя позабыть о насущных проблемах.

– Кого посадим во главе стола, на место матушки? – поинтересовался Мишель у подошедшего к ним Гордеева. Алёна закатила глаза, пользуясь тем, что стоит спиной к гостям, и, кроме Александры, никто не видит выражение её лица. Молодому князю было явно мало выяснений отношений на сегодня, и он жаждал продолжения, но Гордеев решил не поддаваться на провокацию.

– Пускай сядет Катерина, наша маленькая хозяйка! – с примирительной улыбкой сказал он.

«А я-то, наверное, со своей стороны и вовсе должна кланяться в ножки и благодарить, что мне позволили присутствовать на званом обеде у господ, – ехидно подумала Александра, глядя на Ивана Кирилловича. – Спасибо, родной, что не заставил сидеть на полу у дверей и подбирать объедки с барского стола! Какая невероятная щедрость с твоей стороны!»

Как следствие, взгляд её плавно перешёл с Гордеева на Ксению. Та по-прежнему кокетливо обнимала его руку, из-под полуопущенных ресниц рассматривая то Алёну, то Сашино скромное платье, и томно улыбалась уголками губ. Теперь, когда удалось, наконец, рассмотреть невесту князя получше, Александра пришла к выводу, что барышня Митрофанова могла бы претендовать на звание самой красивой девушки в мире, если бы не злоба, застывшая в изящных чертах лица.

И ведь, казалось бы, Ксения была единственной, кто пока ещё не подавал явных признаков агрессии, а, скорее наоборот, пыталась утихомирить Мишеля и не дать разрастись конфликту, но, увы, Александре она не понравилась ещё больше, чем острая на язык Катерина.

Княжна была – как там Алёна выразилась? – всего лишь обиженным ребёнком, не получившим свою порцию родительского внимания, но Ксения… нет, Ксения смотрела на них с пренебрежением и брезгливостью, всем своим видом показывая, как ей, столбовой дворянке, претит общество простых смертных.

К величайшему неудовольствию Александры, их посадили рядом. Это, конечно, было в тысячи раз лучше, нежели сидеть с самим Волконским, но Саша в кои-то веки предпочла бы общество Ивана Кирилловича, или Алёны! Но нет, они вдвоём заняли места напротив, Катерина села на место хозяйки во главе стола, а Мишель с Ксенией и Александрой – по левую руку от неё, с другой стороны.

«Из соседства с Митрофановой ничего не хорошего не выйдет, и выйти не может», – подумала Александра и вскоре убедилась в этом, когда, едва обед успел начаться, Ксения с улыбкой попросила:

– Дорогая, будь добра, передай мне консоме портаньер, шнель-клопе и тарелочку с фуа-гра по-парижски!

«А ты не лопнешь, красавица? – мысленно ответила ей Александра, поначалу и не заподозрив подвоха. – Как это в тебя, такую худенькую, столько влезает?!»

Впрочем, когда она поняла, на что рассчитывала Ксения, рука её замерла над тарелками, и Саша невольно усмехнулась. И отрицательно покачала головой, в мыслях своих характеризуя барышню Митрофанову как не самую достойную из живущих.

– О-о, прости, ты же, наверное, не знаешь, что это такое! – рассмеялась Ксения, коснувшись кончиками пальцев своих губ, как будто бы изображая смущение оттого, что поставила Сашу в неловкое положение.

– Да откуда бы ей знать, – не смогла промолчать Катерина, – у них в деревне, поди, таких угощений отродясь не пробовали!

И они рассмеялись друг другу, страшно довольные собой.

«Стерва!» – с чувством подумала Александра и взглянула на Волконского. Тот во всеобщем веселье участия не принимал, но смотрел с улыбкой, очевидно, от души наслаждаясь происходящим. Но ничего-ничего, недолго музыка играла!

Дав барышням отсмеяться вдоволь, Александра выждала несколько секунд, после чего обворожительно улыбнулась обеим, затем персонально Волконскому, и уверенно потянулась к тарелкам, что стояли посередине стола. Тут, надо признать, было столько угощений, что и Алёна-то не сразу догадалась, где что, хотя она лично занималась распоряжениями насчёт обеда. Тем не менее, не дольше, чем через десять секунд перед Ксенией безошибочно появились две тарелки: глубокая со шнель-клопе, мясом в соусе, маленькая с гусиной печенью фуа-гра и супница с консоме портаньер, горячим бульоном. На такой поворот событий графиня Митрофанова явно не рассчитывала, и растерянно уставилась на свой заказ, отчего-то чувствуя себя униженной.

А Александра улыбнулась победной улыбкой и сказала:

– Кушайте, не обляпайтесь, дорогая Ксения Андреевна! – затем она перевела взгляд на князя, спрятавшего улыбку в ладонях, и полюбопытствовала: – А вам что подать, ваше величество? Раз уж я сегодня вместо прислуги!

– Александра! – шикнула на неё Алёна, призывая не цепляться к Волконскому, но той всё было нипочём.

– Спасибо, я сам, – ответил Мишель, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Ксении не понравился его весёлый голос, и она, вскинув голову, прищурилась и с неодобрением посмотрела на него. Волконский тотчас же сделал вид, что покаялся, и накрыл её руку своей в жесте безграничной нежности и заботы. Лишь это заставило Ксению немного успокоиться.

Но, тем не менее, Александру не покидало ощущение, что только что она нажила себе ещё одного опасного врага в лице этой недоброй черноволосой красавицы. А парой минут раньше, в лице её наглого и надменного жениха.

«Вот уж воистину, два сапога пара!» – думала она, глядя в свою тарелку. И впрямь, трудно подобрать кого-то, кто лучше подходил бы ему – Ксения была словно зеркальным отражением Мишеля, точно такая же надменная, неприятная, самоуверенная и бесцеремонная.

«Они не считают нас за людей! И что бы мы ни делали, ничто этого не изменит», – с тоской поняла Саша. А впрочем, никто и не собирался им нравиться. Алёну заботил исключительно Иван Кириллович и возможность за его счёт дотянуться до той жизни, о которой она так мечтала – на мнение его родственников ей было абсолютно наплевать. А сам Гордеев, как видится, влюбился до такой степени, что его и подавно не волновало ничто в целом мире, кроме своей дорогой невесты.

Пока Александра размышляла об этом, некоторая часть трапезы прошла в молчании, а потом Мишель заговорил:

– Совсем забыл сказать тебе, чтобы не утруждался на счёт поминок. Расходы и всё остальное я беру на себя. И девять дней, и сорок. Не то чтобы я думал, что у тебя есть совесть, и ты захочешь лично этим заняться, разумеется… Но, наверное, стоило тебя предупредить.

Он произнёс это на удивление ровно и спокойно, как будто вовсе не желал ссориться, а просто констатировал факт. И Александра с удивлением для самой себя обнаружила, что у Волконского, оказывается, весьма приятный голос. Это заставило её вновь посмотреть на него, игнорируя тотчас же посланный ей взгляд Ксении, подобно щиту, оберегающему Мишеля от любых посягательств. Но Александру это не остановило.

В профиль он казался ещё привлекательнее. Такие правильные черты лица, такой необычный взгляд, хоть и смотрел он не на неё, а на Гордеева, и такие красивые губы, изогнутые в недоброй усмешке. Волосы его были короткими, но чёлка, разделённая прямым пробором, то и дело падала на лоб, Мишель иногда откидывал её назад, неуловимым, машинальным движением, и в этом тоже было что-то незабываемое. Понятно, почему Ксения так ревностно оберегала его от посторонних взглядов, с усмешкой подумала Александра, возвращаясь к своему обеду. Такой красавец-жених, наверное, даёт ей немало поводов для беспокойства, бедняжке, так ей и надо…

– Сорок дней? – Иван Кириллович только теперь догадался удивиться. – Ты останешься в городе так надолго?

– А ты предпочёл бы, чтобы я уехал прямо сегодня? – тотчас же ощетинился Мишель.

– Я думал, военным не положен такой большой отпуск, – пояснил Гордеев примирительно.

– Не всем, – ответил Мишель, но углубляться в подробности не стал, так как о своей военной карьере говорить не слишком любил. – Но я бы на твоём месте не обо мне беспокоился, а о том, что будет, когда вернётся Алексей.

– Ах да, – пробормотал Иван Кириллович, вспомнив о своём шурине. Воспоминания были не из приятных, и он поморщился, как от зубной боли. – Алексей…

– Хочешь совет? – на удивление искренне полюбопытствовал Мишель. – Забирай свою ненаглядную и уезжай из города. Желательно, прямо сейчас. И желательно туда, где он до тебя не доберётся.

– Какие-то мрачные у тебя прогнозы, Мишель! – отметил Гордеев, взглянув на сына с грустью. Но если он надеялся получить сочувствие, то напрасно.

– Мрачные? Да тебе надо благодарить Бога, отец, что его серьёзно ранило, и он с трудом может передвигаться. Иначе он уже был бы здесь, и я на его фоне показался бы тебе дружелюбным и добродушным мальчиком.

«Что же это за Алексей такой, чёрт возьми?!» – невольно заинтересовалась Александра, вспомнив голубоглазого красавца-блондина, как-то принесшего к ним княгиню Волконскую, истекающую кровью.

Он тогда показался ей резковатым, особенно когда угрожал её отцу кровавой расправой, но, наверное, он имел на это право, ведь у него на руках умирала любимая сестра! Но потом-то, Саша помнила, как он приходил к Юлии Николаевне и целыми днями сидел у её постели – он казался таким заботливым, таким тихим и спокойным в те моменты, что они были вместе. И на безумца точно не походил.

«Правда, с тем, как он её любил – а это ещё тогда было заметно – странно, что он до сих пор не добрался до Москвы, до Гордеева. Я не удивилась бы, если бы он приполз сюда на переломанных ногах и задушил бы этого мерзавца!» – резюмировала Александра. А война ведь меняет людей. Так что неудивительно, что нежно любящий младший брат превратился в кровавого убийцу, мечтающем о расправе. Оставалось лишь надеяться, что то время, которое он вынужден будет провести, прикованный к постели, охладит его пыл и жажду мести.

Мишель-то со своей стороны дядю знал куда лучше, поэтому на этот счёт излишних иллюзий не питал. Остудить пыл Алексея было в принципе невозможно. Ничем. Никогда. Поэтому отца в данной ситуации ему стало немного жаль, но он просто этого не показывал.

– Я надеюсь, всё образуется, – подытожил оптимистичный Иван Кириллович. И поднял бокал, наполненный красным вином. – Предлагаю тост!

– За Юлию Николаевну! – ввернула своё слово Александра, подняв свой бокал, пока Гордеев набирал в грудь побольше воздуха, чтобы провозгласить мир во всём мире или что-нибудь не менее пафосное.

В воздухе повисла напряжённая тишина. Иван Кириллович посмотрел на неё с такой ненавистью, что смог бы посоревноваться в этом с сыном, а она лишь пожала плечами в ответ, стараясь игнорировать также горящий неодобрением взгляд матери.

«Ох, и достанется же мне за своеволие!» – подумалось ей.

– Хороший тост, – голос Мишеля, прозвучавший как-то отчуждённо, заставил её на время забыть о своём грядущем наказании. А ещё ей показалось это удивительным – Саша готова была спорить, что Волконский из одного лишь принципа будет говорить и делать всё наперекор ей, и уж точно никогда с нею не согласится, а вот, поди ж ты, опять он её удивил!

Они выпили, не чокаясь: Мишель до дна, Александра лишь немного пригубив. Остальные были вынуждены последовать их примеру, при этом Ксения всячески старалась выразить своё недовольство, хотя, казалось бы, отчего ей не желать помянуть свою бывшую будущую свекровь? Но ведь это было с подачи Александры, которую она теперь уже не просто презирала, а ненавидела лютой ненавистью! И, прежде чем успел закончиться обед, она уже придумала свой план мести – на её взгляд слишком простой, но в простоте своей поистине гениальный.

Поднимаясь из-за стола, Ксения будто случайно задела бокал локтем, опрокинув его прямо на платье Александры. Хрустальный звон разбитых осколков, тысяча извинений и безнадёжно испорченная юбка. А ещё холодный, неприятный взгляд янтарно-карих глаз, посланный Ксении вместо тысячи нелицеприятных слов, которые Саша хотела сказать. Но этот взгляд барышню Митрофанову ничуть не испугал.

– Бог мой, прости меня, милая, я такая неловкая! – неустанно твердила она, пытаясь салфеткой промокнуть пятно, но этим платью было уже не помочь. – Ах, ну как же так могло получиться? О-о, позволь мне искупить свою вину! Я пришлю тебе целый чемодан своих старых платьев! Они вышли из моды, и я их больше не ношу, а тебе сгодятся в самый раз!

«Вот бы сейчас вцепиться тебе в волосы, дрянь, чтобы навсегда отбить у тебя охоту оскорблять меня!» – кровожадно помечтала Александра, а вслух сказала:

– Да что вы, Ксения Андреевна, ваши платья ни за что не сойдутся у меня на груди, даже при большом желании! Да и бёдра мои будут пошире, так что, придётся вам купить мне новый наряд!

«И всё-таки три-два», – подумал Мишель и невольно рассмеялся. Правда, потом, поймав на себе возмущённый взгляд Ксении, тотчас же вернул своему лицу серьёзное выражение, но лукавый блеск в глазах его выдавал. Но, уж извините, он никак не мог сдержаться! Эта Александра на удивление мастерски умела ставить на место зазнавшихся собеседников, пусть и таких, как Ксения. Тем более, она была кругом права – на фоне её женственной фигуры, с радующими мужской глаз округлостями, Ксения казалась плоской худышкой, и сама не могла этого не понимать.

– Непременно так и сделаю, – сквозь зубы произнесла обиженная барышня Митрофанова и быстрым шагом направилась к выходу, подхватив юбки. Александра последовала за ней, но – медленно, плавно, с видом королевы и высоко поднятой головой.

А у дверей ещё остановилась и, придерживая рукой мокрое платье, сделала реверанс, на прощанье улыбнувшись Мишелю, как обычно, с вызовом.

– Ваше величество!

Он кивнул ей и, когда за ней закрылась дверь, перевёл взгляд на Катерину.

– Ступай, догони Ксению, и подождите меня на улице, – велел он сестре. – Я не задержусь.

Девушка послушно кивнула и вышла вслед за Митрофановой. Мишель остался наедине с отцом и его благоверной и для начала позволил себе ещё раз внимательно осмотреть её, словно не насмотрелся за обедом. Они сидели друг напротив друга в течение всей трапезы, и с самого начала и до конца он ловил на себе её жадные взгляды, которые его порядком раздражали.

И пускай Мишель к подобному вниманию от женщин привык, но будущей жене Ивана Кирилловича не следовало так жадно пожирать глазами его же родного сына. Но что взять с такой, как она?

Даже сейчас, стоя рука об руку с Гордеевым, Алёна продолжала алчно изучать Мишеля с ног до головы, боясь упустить какую-нибудь деталь, а когда он перехватил её взгляд – и вовсе кокетливо улыбнулась.

«Что, серьёзно?» – ужаснулся Мишель и с осуждением покачал головой.

Какой кошмар.

Да и потом, она не была в его вкусе, так что чары свои могла приберечь для Гордеева, и не растрачивать почём зря.

– Надо поговорить, – сказал Мишель отцу. И добавил многозначительно: – Наедине.

– Да, конечно, – согласился послушный Гордеев, кивком приглашая сына к выходу. – Алёна, милая, извини нас.

– Я пойду посмотрю, как там Саша, – тоненьким, послушным голоском произнесла эта обворожительная фея, не забыв послать томный взгляд из-под полуопущенных ресниц – правда, почему-то опять Мишелю, а не своему благоверному.

Какой кошмар, в который раз подумал Волконский и вслед за отцом вышел в коридор, а оттуда проследовал за ним вглубь квартиры, туда, где располагался отцовский кабинет. Там сейчас сидел Семён, но при появлении хозяев поспешил откланяться. Проходя мимо Мишеля, он поднял на него многозначительный взгляд. Волконский мимолётно улыбнулся, а затем подошёл к отцовскому столу и остановился напротив кресла, куда уселся Иван Кириллович.

Сытый, довольный и беспечный, он достал сигару из ящика стола, отрезал кончик, и с превеликим наслаждением затянулся. Потом опомнился и кивнул Мишелю на почти полную коробку.

– Не желаешь ли?

– Я не курю.

– Странно. А я думал, в окопах волей-неволей закуришь! – произнёс он, с любопытством поглядывая на сына.

– Как-нибудь на досуге мы с тобой непременно об этом поговорим, – пообещал ему Мишель. – Но только после того, как я перестану тебя ненавидеть. А теперь кончай этот фарс и расскажи, что случилось, отец.

– Ты о чём? – Иван Кириллович сделал вид, что не понял, и вдохнул полной грудью ароматный дым. Сигары были дорогие, стоили целое состояние, и были его роковой страстью, помимо красивых женщин и хорошего вина.

– Ах, ну конечно! О чём же это я? Может, о твоей политике в министерстве? О твоих последних законопроектах? Или о нескольких миллионах, переведённых почему-то на твой заграничный счёт?

– Ты и об этом знаешь? Семён доложил, или генеральша? Так вот, я сделал это на случай непредвиденной ситуации… в стране неспокойно, знаешь ли. Подстраховка не помешает, если начнётся революция и нам придётся бежать из страны.

– Это всё, конечно, очень умно и хитро, но меня в данный момент больше волнует убийство моей матери, – резко оборвал его увещевания Мишель.

– Самоубийство твоей матери, ты хотел сказать? – уточнил Гордеев, ничуть не задетый такой постановкой вопроса.

– Что там на самом деле произошло, отец? – устало спросил Мишель, которому надоели эти бесконечные попытки Ивана Кирилловича уклониться от прямого ответа. – И я прошу тебя, не увиливай и не ври мне. Скажи как есть. Всем будет проще и легче, если ты скажешь мне правду.

Гордеев в ответ на это лишь кивнул и достал из ящика сложенную пополам бумагу, которую вручил сыну. Мишель взял её, развернул и бегло просмотрел.

«Не суди меня, Ваня. Я ухожу, и ты сам знаешь, почему. Я не могу больше терпеть твоего бессердечия, ты совсем не замечаешь меня! Мне тяжело решиться на этот шаг, но так будет лучше для всех. Я терпела столько времени только из-за Мишеньки, но он уже большой мальчик, и сможет понять меня, если только захочет. Больше так продолжаться не может. Я люблю тебя, Ваня. Прости за всё.

Твоя Юлия»

Почерк её, бесспорно. И манера написания, порывистая, резкая, тоже её. Если это и подделка, то на удивление мастерская, подумал Мишель и поднял взгляд на отца.

– Я уже говорил тебе, какое ты ничтожество? – на всякий случай полюбопытствовал он.

– Считай меня кем угодно, твоё право, – тихо ответил Гордеев. – Я виноват перед ней, это факт. Но я не хотел для неё такой участи! Я просил развода, я тысячу раз говорил ей, что у нас ничего не получится, а она всё не отступала, надеялась на что-то! Не хотела понимать, что всё кончено. А потом, видимо, поняла, и… – тут он многозначительно замолчал и позволил себе вздохнуть по этому скорбному поводу.

– Хорошо, – Мишель кивнул. – Сделаем вид, что я тебе поверил. Объясни тогда, почему была такая спешка с похоронами и почему ты никому не дал проститься с ней? Марья Петровна, нынешняя кухарка в имении, была её кормилицей и нянькой первые десять лет жизни, уж она-то, на мой взгляд, имела право быть со своей хозяйкой в её последние часы.

– Похороны были в Москве, – уклонился от ответа Иван Кириллович. – Кухарку туда никто бы не повёз, а самой ей добраться было не на чем. С транспортом, знаешь ли, совсем туго стало в военное время. Поезда отменили, а на перекладных – целых суток не хватит. А куда же имение без кухарки на целый день? Да и потом, старуха была в таком состоянии, что я побоялся – не выдержит, сойдёт с ума от горя. Поэтому попросил монахинь из местного монастыря приготовить тело к погребению. Меньше слёз, больше дела.

Волновался о душевном состоянии старой кухарки? Он? Мишель был готов спорить, что до этого момента Иван Кириллович даже не знал, как её зовут! Так что эти благородные доводы прозвучали на редкость нелепо.

– А почему так поспешно? У тебя должна была быть очень веская причина, чтобы поправ все возможные христианские каноны, взять и похоронить её на следующий день!

– Ты, должно быть, не заметил, какая страшная стоит жара?

– А у твоего любимого Воробьёва, должно быть, не нашлось лишней холодильной камеры для своей благодетельницы?! – тем же тоном поинтересовался Мишель. – Он, конечно, редкостное ничтожество, но я сомневаюсь, чтобы пожалел для неё такую сущую мелочь, учитывая то, что это именно ей он обязан своим процветанием!

– Послушай, ты ещё смеешь осуждать меня? Тебя не было здесь, когда это случилось! – надавил на больное Иван Кириллович. – И все заботы легли на мои плечи, после того как твоя бабка свалилась с приступом! Конечно, дорогая дочка, единственная отрада, любимая и ненаглядная – тут всё как раз понятно, но похоронами-то занимался я! И ты не представляешь, как это было непросто! Ты говорил про христианские каноны? Так вот, она сама попрала их, выпив пригоршню таблеток и написав это чёртово письмо! Самоубийц хоронят за оградой, Мишель. Без отпевания. Как собак. И ты не представляешь, каких трудов мне стоило договориться со священником, чтобы всё прошло как подобает!

– Благодарностей на этот счёт ты от меня не дождёшься, – сразу предупредил его Волконский, хмуро сдвинув брови на переносице. – Ты обязан был это сделать, чёрт возьми, она была не чужим для тебя человеком!

– Я и не хочу от тебя благодарности, я лишь хочу, чтобы ты перестал осуждать меня. Что сделано – то сделано. На улице стоит адская жара, и это не самая подходящая погода для похорон. А я хотел, чтобы Юлия была красива. Как и при жизни. И чтобы красивой ушла в последний путь. А не в закрытом гробу, как хоронили твоего деда, когда служанка по нерасторопности распахнула форточку во время августовского зноя. Я хотел, чтобы всё было по-человечески, сынок, но тебе-то, я понимаю, проще думать, что я намеревался поскорее похоронить жену, потому что нашёл ей достойную замену!

О-о, нет, вот так он как раз и не думал. Гораздо охотнее верилось в то, что с похоронами случилась такая спешка, чтобы не успели приехать они с Алексеем или Дружинин. Потому, что там было что-то такое, на что они могли обратить внимание. Следы от пулевых ранений, например.

И чем больше Иван Кириллович старался уверить сына в своих искренних мотивах, тем больше Мишель убеждался в обратном.

– Допустим, я тебе верю, – произнёс он, когда Гордеев замолчал. – И в таком случае у меня к тебе остаётся два последних вопроса.

– Почему на похороны не пришла Катерина, я не знаю, – ответил Гордеев сразу же, и похоже это было динственной правдой, которую он сказал.

Катерина не пришла по собственной инициативе, для Мишеля это не стало неожиданностью. Девушка призналась, что просто не смогла бы вынести этого в одиночку. Про бабушку было заранее известно, что та не сможет пойти – известие о смерти дочери приковало её к кровати на двое суток, доктора едва вернули её с того света, когда она слегла. А больше у бедной Катюши никого не было, ни единого близкого человека или друга, не считая Сергея Авдеева, но он тоже на похоронах Юлии Николаевны не присутствовал.

Что ж, кузину Мишель как раз не винил. Катя была хрупкой и ранимой семнадцатилетней девочкой, рано потерявшей родителей. Юлия Николаевна, удочерив её, заменила ей и отца, и мать, и была для неё единственным светом в окошке – неудивительно, что её смерть стала для Катерины ударом.

Но Мишеля волновало другое:

– Не о Катерине речь. Меня интересует, куда делся матушкин дневник?

В самую точку!

Иван Кириллович едва ли не подскочил на месте, услышав о дневнике. Сигара чуть не выпала из его пальцев, и он, поспешно определив её в пепельницу, сложил руки на груди, чтобы не выдать своего волнения.

– Д-дневник?

«Странно, – подумал Мишель с удивлением, – он его явно не брал. Но куда же он тогда мог деться?»

– Дневник. Тот самый, который мама всегда возила с собой, и хранила обычно на туалетном столике у изголовья кровати. Ты знал бы об этом, если бы уделял ей больше времени.

– Мишель, я не понимаю! – жалобно пробормотал Иван Кириллович. – Там не было никакого дневника! Слуги тщательно прибрались в её комнате, они сказали бы, если нашли что-то подобное.

Ну-ну, усмехнулся Мишель. И подумал, что, при желании, эту его фразу можно было понять двояко. «Тщательно прибирались»? После того, как матушка невинно выпила горсть таблеток и легла на кровать, чтобы уснуть вечным сном?

Или после того, как кто-то расстрелял её из револьвера, разнеся комнату в пух и прах?

– Тогда второй вопрос, – продолжил он, кивнув отцу в знак того, что принимает такой ответ. – Куда исчез Кройтор, и почему его нигде не могут найти?

И ещё раз – в самую точку!

Иван Кириллович заметно побледнел, широкий лоб вмиг покрылся испариной.

– Кройтор? – повторил он, очевидно, взяв за правило переспрашивать.

– Адриан Кройтор, – терпеливо повторил Мишель. – Правая рука моей матери. Тот самый, что занимался отелями и вёл её дела.

– Ах да, отели! – спохватился Гордеев. – Они ведь теперь к тебе переходят по завещанию. Если ты хочешь, я мог бы помочь, и…

– С отелями я разберусь, не волнуйся, – заверил Мишель. – А ты меж тем не ответил на мой вопрос.

– Я… я не… откуда мне знать? – выкрутился-таки Иван Кириллович. – Я за этим румыном не следил и, если хочешь знать моё мнение, он мне никогда не нравился, и я так и понял, зачем твоя мать пригрела у себя на груди этого аспида! Его не было в имении, когда это произошло. Должно быть, узнал о её смерти, понял, что я его при себе ни на секунду не оставлю, взял деньги и сбежал! Как раз в духе его воровской цыганской натуры!

– Ты? А причём здесь ты, если прямой наследник – я? – снова дело попахивало бесконечными гордеевскими интригами, и Мишелю это всё больше не нравилось.

– Тебя не было в городе, и никто не знал, вернёшься ты с войны или нет, – озвучил Иван Кириллович жестокую правду. – В твоё отсутствие все дела переходили либо ко мне, либо к генеральше. Для Кройтора: одно другого хуже, твоя бабка ненавидела его ещё больше, чем я, и уволила бы без выходного пособия, будь он хоть трижды финансовым гением!

– Что ж, версия имеет право на существование, – подытожил Мишель.

Равно как и другая: то, что Кройтора попросту убрали с дороги, потому что он узнал что-то, чего не должен был знать. Он был привязан к Юлии Николаевне, как никто другой, благодарный за то, что однажды она вытащила его из какой-то неприятной истории, когда проездом оказалась в Букареште, и привезла с собой в Москву, вверив ему распоряжаться своими делами. Надо ли говорить, что Адриан до последнего оставался верен ей, и вряд ли когда-нибудь предал.

Но он в глазах отца, разумеется, был негодяем, а вот продажный Воробьёв, после смерти княгини живо переметнувшийся на сторону её мужа – был большим молодцом и просто умницей, честь ему и хвала!

Кройтор никогда не предал бы мать, подумал Мишель, а значит, причина его исчезновения заключалась в другом. Что Гордеев никогда не любил его – это правда. Мог ли он повлиять на то, чтобы бедного румына никто и никогда больше не нашёл? Почему-то Мишель в этом не сомневался. Как и в том, что дальнейший разговор с отцом не имеет смысла.

Сложив записку, он убрал её во внутренний карман своего чёрного пиджака, кое-как улыбнулся и сказал:

– Спасибо за откровения, пускай они такие же лживые, как и ты сам. Пока это всё.

– Пока?

– Да, пока. До тех пор, пока я не найду доказательств, – совершенно спокойно сказал Мишель.

– Доказательств?! – Иван Кириллович встал из-за своего места, чтобы проводить его, вид при этом имея весьма недовольный. – Доказательств чего?

– Твоей лжи, разумеется, – просто ответил Волконский. – Я же вижу, что ты мне нагло врёшь, но просить тебя откровенничать по-хорошему бессмысленно. Что ж, не хочешь – не надо.

– Миша, я прошу тебя, будь благоразумным! – взмолился Гордеев, сложив ладони вместе. – У тебя паранойя, тебе везде мерещатся заговоры! Я знаю, как ты любил мать, но, увы, это не повод разбрасываться такими сильными обвинениями, и ты не должен…

– Отец, – мягко перебил его Мишель, взглянув Ивану Кирилловичу в глаза, – если вдруг выяснится, что ты приложил руку к её убийству, чтобы жениться на этой учительнице, я клянусь тебе, я превращу твою жизнь в ад.

– Миша, как ты можешь?!

– Я даже Алексея к тебе не подпущу ни на шаг, – заверил его Мишель, – я сам всё сделаю. И ты не представляешь, с каким удовольствием я разрушу ваше счастье, построенное на крови и страданиях моей матери.

Последнюю угрозу Иван Кириллович выслушал молча, с неодобрением нахмурив густые брови. Мишель открыл дверь, кивнул отцу на прощанье с таким невозмутимым видом, словно пожелал ему хорошего дня, а не крупных неприятностей, и вышел из кабинета. Тихонько закрылась входная дверь, стихли его шаги, а Гордееву всё равно казалось, что он до сих пор чувствует его присутствие.

А Мишеля вот уже в какой раз не покидало неприятное ощущение, словно его облили грязью с ног до головы. В последнее время после общения с родителем это чувство только усиливалось, и возникало желание помыть руки, как можно тщательнее, чтобы эту грязь смыть.

Катерина, как и было велено, ждала на улице, возле кареты. Ксения уже сидела внутри, страшно недовольная и обиженная на Мишеля за то, что он посмел по достоинству оценить колкую фразу этой негодной девчонки, Александры. Демонстративно проигнорировав появление жениха, она отвернулась, сделав вид, что изучает оживлённую улицу.

«Ну да Бог с ней», – подумал Мишель и остановился возле сестры, терпеливо ожидавшей его появления. В глазах её застыл немой вопрос, и она тихонечко, чтобы не услышала Ксения, прошептала:

– Ну что? Что он сказал? Отдал записку?

Мишель молча, без слов, протянул сложенный напополам лист бумаги. Катерина развернула его и принялась внимательно читать.

– Что скажешь? – полюбопытствовал Мишель, заметив, как помрачнело её красивое личико.

– Иван Кириллович уверял тебя, что это её предсмертная записка? – уточнила девушка, растерянно глядя на брата.

– Да. Самое интересное, что почерк-то её, ну или, по крайней мере, очень похож.

– Да нет, в самом деле, это её почерк! – уверено сказала Катерина, вернув записку Мишелю. – И писала это послание тоже она, своей рукой. Когда он забыл о дне её рождения, и она решилась уйти от него насовсем, забрав с собой все вещи и заодно меня. Это было полтора года назад, Мишель. Она написала эту записку полтора года назад.

Глава 8. Воробьёв

Александра всегда считала, что главное – уйти с высоко поднятой головой, сохранив достоинство, а потом хоть трава не расти. Верная самой себе, она ушла королевой, но самообладание, к сожалению, за ней не последовало, оставшись где-то там, за дверями, в коридоре.

Её новая комната, просторная и светлая, выходящая окнами на Остоженку, была примечательна тем, что имела собственную ванную – туда-то Александра и направилась, чтобы замыть пятно на платье. Руки подрагивали, от волнения ли, или от ярости, и в холодной воде вовсе отказывались слушаться. А пятно всё никак не желало сходить и, наоборот, ото всех её усилий становилось только больше.

Платье было чертовски жаль, ведь это отец подарил его ей пару лет назад, в качестве поощрения за безупречно проведённую операцию. Саша хорошо помнила тот день, это была её вторая крупная работа после самой княгини Волконской, и отец тогда так хвалил её, так гордился! И Викентий Иннокентьевич, которому она ассистировала, тоже говорил много хорошего. А вечером Саша пришла домой гораздо позже отца и увидела красивое платье, расстеленное на кровати. Батюшка с улыбкой сказал, что это ничего не стоящий подарок, по сравнению со спасением человеческой жизни, но кто бы только знал, как счастлива была Саша в тот момент!

Это было её любимое платье. С той поры она уже успела из него вырасти – фигура становилась всё женственнее и изящнее, но платье исправно расшивалось и подгонялось по её тонкой талии и высокой груди, благодаря чему сидело по-прежнему идеально. Да, оно было старое и давно вышло из моды, но от этого Сашенька любила его не меньше. Оно напоминало ей об отце.

Но в последнее время всё, что было связанно с Иваном Фетисовичем, у неё безжалостно отбирали, словно стараясь навсегда вычеркнуть его образ из памяти, и её работу в больнице, и их старый домик, и даже это платье!

От осознания собственного бессилия, Александра прижалась спиной к стене, разрыдалась в отчаянии и сползла по ней вниз, оставив бесполезные попытки привести платье в порядок. В таком состоянии её нашла Алена, пришедшая следом спустя несколько минут.

Она была настроена отругать дочь за недопустимое поведение, сделать строгий выговор и прочитать целую лекцию по поводу того, как стоит, а как не стоит вести себя в высшем обществе. Однако строгие намерения разом развеялись, когда она увидела плачущую Александру, сидящую в ванной комнате прямо на полу. Боевой настрой сменился безграничным чувством жалости, и Алёна присела подле дочери на корточки, ласково взяв её руки в свои.

– Девочка моя, что с тобой? – участливо спросила она. Александра старательно отводила взгляд, будто ещё хранила надежду, что мать не заметит её слёз, до того ей не хотелось показывать свою слабость.

– Ничего, – недовольно проворчала она и, высвободив одну руку, быстро смахнула слёзы, продолжая по-прежнему глядеть в сторону.

– Ты так расстроилась из-за платья? – попробовала угадать Алёна, оценив огромное пятно на юбке, ставшее ещё больше, благодаря влажным разводам от воды. – Господи, милая, я куплю тебе десяток новых, ещё лучше, чем это!

«А воспоминания мои об отце ты тоже купишь? А спокойную, тихую жизнь, к которой я привыкла, и которой вы меня лишили? Это ты как собираешься купить?»

– Мама, я не могу так! – прошептала она, наконец-то повернувшись к Алёне и встретившись с её участливым взглядом. – Зачем ты всё это затеяла? Зачем мы вообще сюда приехали? Неужели ты думала, что у тебя или у меня получится стать такими же, как они?

– Господи, милая, из-за этого ты так переживаешь? – Алёне, кажется, версия с платьем нравилась больше. – Из-за того, что они нас не приняли?! Пф, какие мелочи, разве стоит обращать внимания на эту зазнавшуюся худышку со злыми глазами и речами, полными яда? И это она довела мою дочку до слёз? Она? Мою самую сильную и самую твёрдую духом девочку?

– Мама, она здесь ни при чём! Хотя кого я обманываю? – Александра отмахнулась. – Да, и она тоже. Но просто всё это… всё это до такой степени не нужно! Ты же видела, как они на нас смотрели!

– Если бы ты оделась соответствующим образом, на тебя бы и смотрели иначе, – напомнила Алёна, со значением подняв указательный палец. – А ты? Кому и что ты собиралась доказать? У них в доме горничные одеваются лучше! И волосы… неужели было трудно заплести волосы? Я могла бы сделать тебе красивую причёску, ты ведь знаешь, мне не трудно. Нужно было только попросить!

– Я не успела, – честно призналась Александра и тотчас же осеклась, моля Господа о том, чтобы мать не спросила, чем же таким она была занята. Не переодеванием – это точно, но не говорить же Алёне, что почти полчаса она смывала запёкшуюся кровь с волос и шеи, а потом ещё обрабатывала рану на голове, начавшую так некстати кровоточить! Хорошо, что Алёна ни о чём не спросила.

– У тебя на всё всегда отговорки! – расстроено проговорила она и встала на ноги, поднимая Сашу за собой. – Милая, я прошу тебя, хоть раз в жизни послушай меня! Не сопротивляйся. Ты делаешь только хуже. Пожалуйста, давай хотя бы теперь поступим по-моему!

– Ты не права, мама. Ты представить не можешь, насколько ты заблуждаешься в своих идеалах! Высшее общество тебя никогда не примет, а меня и подавно. Это первое. Не всё в этой жизни можно купить за гордеевские деньги. Это второе. И третье – на мой взгляд, ты окончательно потеряла человечность, в погоне за богатством и славой!

– А ради кого, по-твоему, я стараюсь? – на удивление спокойно спросила Алёна. – Я хочу, чтобы вы с Арсением жили в достатке. Я хочу, чтобы всё было хорошо в первую очередь у вас, и…

– Зачем же ты тогда ушла от отца? При нём, помнится, мы никогда не знали нужды!

– Я ничего не хочу слышать об этом человеке, – категорично заявила Алёна. – Ни слова о нём, я прошу тебя. У тебя больше нет отца, Саша, но зато у тебя есть мать, которую ты обязана слушаться, чёрт возьми!

– А разве я не слушаюсь? – уныло спросила Александра. – Я же здесь сейчас, а не у себя в больнице.

Она выполнила свою часть сделки и не стала говорить, что Гордеев со своим слугой силой привезли её в город. Оставалось надеяться, что и Иван Кириллович выполнит своё обещание, но, признаться, в его искренность она как-то не очень верила.

– Саша, прошу тебя! – вкрадчиво проговорила Алёна, вновь взяв дочь за руки. – Пожалуйста, послушай! Давай попробуем начать новую жизнь и, вот увидишь, она будет в разы лучше старой, если ты не будешь ссориться с Иваном и цепляться к его сыну!

– К сыну? А разве это был не последний раз, когда мы встречались? Я так надеялась, что больше никогда в жизни его не увижу! – в свойственной ей саркастичной манере произнесла Александра, но, заметив немой укор в глазах матери, вздохнула и сказала покаянно: – Извини, мама. Я, наверное, была не права. Он всё-таки пострадавшая сторона, нужно мне быть терпимее. Но и он не должен был тебя оскорблять!

– Пускай делает что угодно, лишь бы не лез в наши дела, – отмахнулась Алёна, а затем тепло улыбнулась. – А ты не обращай на них внимания, милая. Ни на него, ни на эту куколку Катерину, ни уж тем более на эту мерзавку Ксению! Они просто провоцировали тебя, вот и всё. Знали о собственной безнаказанности, вот и пользовались этим. Но ты у меня молодец, не дала нас в обиду! Конечно, Михаила трогать ни в коем случае не стоило, но вот этих двоих… Всё правильно, не нужно давать им спуску! А знаешь, мне показалось, даже он оценил, как ловко ты поставила Митрофанову на место!

«Тебе видней, это же ты глаз с него не сводила весь день», – подумала Александра и невесело улыбнулась.

– Страсть как хотелось вцепиться ей в волосы! – призналась она. – Но я подумала, ты бы этого не одобрила.

– И правильно сделала, что не стала, – назидательно сказала Алёна, а затем вновь улыбнулась и, легонько взяв Сашеньку за подбородок, повернула к зеркалу. – Посмотри, милая. И скажи, что ты видишь.

– Усталую, растрёпанную и заплаканную девчонку, не спавшую больше суток и постаревшую лет на десять со вчерашнего дня, – послушно ответила Александра. – Боже, эти круги под глазами!

В самом деле, хуже некуда, с расстройством призналась самой себе Сашенька, и поглядела на отражение Алёны, безупречное и прекрасное. И такая её охватила тоска!

Но Алёна не сдавалась.

– Нет. Посмотри ещё. Посмотри внимательнее.

Александра вздохнула, не слишком-то желая разглядывать свой никуда не годный внешний вид, но всё равно вынуждена была вновь сделать это, раз так хотела мать. Лучше сейчас с нею не ссориться, и без того на сердце тяжко.

С гладкой поверхности закованного в резную раму зеркала на Сашу смотрела молоденькая девушка восемнадцати лет: личико сердечком, в обрамлении непослушных вьющихся волос, чуть вздёрнутый курносый носик в светлой россыпи веснушек, да хитрющие карие глаза, опушённые густыми тёмными ресницами. В них обычно искрился задорный блеск, но вот именно сейчас его не было. Хотелось верить, что угас он не навсегда.

Александра снова вздохнула, заметив, что матушка улыбается её отражению.

Может, она и права? Круги под глазами пройдут, дайте только хорошенько выспаться, волосы можно будет собрать и открыть маленькие изящные ушки и тонкую шею, и получится очень красиво, но только когда заживёт ссадина на виске. До тех пор придётся походить с этой небрежной причёской, сбросив несколько прядей на лицо.

А ещё эти проклятые веснушки! С ними Александра вела беспощадную войну начиная с раннего детства, и всякий раз с позором проигрывала: вывести их окончательно так и не получалось, разве что удавалось сделать их менее заметными? Иногда, когда она смотрелась в зеркало, их совсем не было видно – благо, их у неё набралось не так много, как у того же Юры Селиванова, например. Но вот именно сейчас, на фоне болезненно-бледной кожи они проступали так ярко, что Саше вдруг сделалось стыдно собственной внешности. И вот так она появилась перед Волконскими, перед Ксенией? Спасибо, что они вообще согласились сесть с нею за один стол!

Взгляд опустился ниже, и тут Саша улыбнулась: спасибо, Господи, фигурой не обделил! В стройности и изяществе она могла бы дать фору самой Алёне, это точно. Грудь у неё была красивая, высокая и вполне сформировавшаяся для восемнадцати лет, талия стройная и тонкая, а бёдра широкие, но изящные. А ещё у неё были очень красивые стройные ножки, но их под платьем не разглядишь. Также большим плюсом Александра считала то, что кожа её имела оттенок персика и была такой же на ощупь, при этом абсолютно чистая, что довольно редко встречается у рыжеволосых. Проклятые веснушки высыпали только на носу и больше нигде, и иногда это её жутко расстраивало – ну что им стоило переместиться с самого видного места куда-нибудь пониже, где никто не догадается посмотреть! Но потом Саша научилась видеть в этом свои прелести. Юра Селиванов, например, имел ужасно конопатые руки – это выглядело просто отвратительно (как и сам Юра), так что Сашенька не могла не признать, что ей, по сравнению с беднягой Селивановым, просто фантастически повезло.

Завершив детальный осмотр своей внешности, она со скромной улыбкой перевела взгляд на Алёну.

– Такому бриллианту нужна достойная оправа, – сказала матушка и, обняв Сашу за плечи, прижалась щекой к её щеке. В этом нежном жесте она случайно задела разбитый Сашин висок, и та изо всех сил сдержалась, чтобы не поморщиться от боли.

– Путём гордеевских миллионов? Мне такая оправа не нужна, – сразу предупредила Александра и добавила с усмешкой: – Да и какой из меня бриллиант? Мне никогда не стать такой красавицей, как ты!

– Помнится, кое-кто сегодня сказал обратное… – лукаво блеснув глазами, ответила Алёна.

– О, он это нарочно, будь уверена! Ехидничал, мерзавец, – Александра невольно улыбнулась. – Спасибо, конечно, «его величеству», что по достоинству оценили мою убогую внешность, но он же не слепой, и не мог не видеть, как бесславно я проигрываю и тебе, и его Ксении. Вот вы-то – всем красавицам красавицы!

– Никогда не преуменьшай свою красоту, пускай и в собственных глазах, – поучительно сказала Алёна. – Всегда говори себе, что ты самая лучшая. Просыпайся по утрам, смотрись в зеркало, да вот прямо так и говори: я лучшая и достойна самого лучшего! Вот увидишь, в этом и есть секрет успеха.

– Вера в себя? Она помогла тебе окрутить господина министра? – не хотела Саша язвить, но вырвалось как-то само собой.

– Ты мне за это ещё спасибо скажешь, – заверила Алёна, при этом, кажется, ничуть не обидевшись на дочь за столь резкие слова. – А теперь, пока мы снова не поссорились, я оставлю тебя на этой миролюбивой ноте! Мой тебе совет: ложись спать, тебе нужно хорошенько выспаться перед завтрашним днём и набраться сил.

– Господи, я уже боюсь спрашивать! – простонала Александра, но всё же спросила: – А что будет завтра? Очередной банкет, званый ужин или бал аристократов?

– Что за вопрос? – и вновь Алёна великодушно проигнорировала её колкости. – Я думала, ты в курсе, что с завтрашнего дня у тебя начинается практика в больнице. Викентий уже сегодня тебя хотел вытащить, у него там какая-то беда с рукой приключилась, и ему срочно понадобился помощник, но я настояла на отсрочке. Ты после суток работы, столько времени не спала, да и потом, этот семейный обед, на котором так настаивал Иван…

– В… больнице? – кажется, из всего рассказа Алёны, Александра услышала только эти два слова.

– Мы же обещали тебе практику… – с непониманием подтвердила та. – Постой-ка… ты, что же, передумала? Слава тебе, Господи, так даже лучше! Я сейчас же позвоню Викентию, и…

– Нет, нет, мама, нет! – поспешила остановить её Александра, хватая за руку. – Я не передумала, я… я просто… впрочем, неважно!

«Я и не думала, что вы это всерьёз!» – мысленно продолжила она. И тем более не думала, что это случится завтра. Она ведь ещё не успела толком прийти в себя, не успела обжиться на своём новом месте, а эта странная взрослая жизнь уже с бешеной скоростью закрутилась вокруг, с головой окунув в свой бурлящий водоворот.

Растерянно улыбнувшись Алёне, Саша сказала тихо:

– Спасибо. Наверное.

Могло быть и хуже, не так ли? Они вообще могли бы не церемониться с ней… (Гордеев, предположим, и не церемонился, и разбитый висок тупой болью напоминал об этом время от времени!) Но больница… практика… и дорогой Викентий Иннокентьевич! Это было гораздо большим, чем то, на что она могла рассчитывать.

И настолько Саша была окрылена этой новостью, что потеряла бдительность и забыла про возможный подвох, которого от Гордеева только и жди.

– Пожалуйста, – ласково ответила Алёна, погладив её по волосам. – А теперь раздевайся и ложись спать! Вещи твои я собрала, горничная должна была развесить их в шкафу. Но на твоём месте я бы их не носила. Поедем завтра, купим тебе новые? Я заберу тебя из больницы, и махнём оттуда прямо в магазин готового платья! А потом съедим мороженое в каком-нибудь кафе и отметим наши покупки! Как тебе такая идея?

Глаза матери горели так задорно, а улыбка была такой располагающей и мягкой, что у Александры как-то и язык не повернулся сказать, где она видела её магазины, новые платья и уж тем более посиделки в кафе.

Но и промолчать она не смогла.

– Если только я сама оплачу свои покупки, а не ты его деньгами. На такой случай у меня есть свои сбережения, и их довольно немало. На платья должно хватить.

– Ты как всегда упряма, – вздохнула Алёна и растерянно улыбнулась. – И что прикажешь с тобой делать?

– Принять такой, какая есть? – пожала плечами Александра, а затем подалась вперёд и обняла мать, прижавшись к её пахнущей дорогими духами груди. – Я же тебя как-то принимаю!

– Договорились, – прошептала Алёна. – Тогда я заеду за тобой после обеда.

– Хорошо.

Они простились, и когда за Алёной закрылась дверь, Саша ещё долго не убирала усталую, умилённую улыбку со своего лица.

«Неужели и вправду что-то получится?» – задумчиво спрашивала она себя, прислушиваясь к собственным мыслям. Но ответ был, увы, не такой, на какой она рассчитывала. Иван Кириллович нравился ей ещё меньше, чем идея с переездом. В качестве спутника жизни Алёны она упрямо не желала его принимать, и тем более никогда не назвала бы папой, как уже делал это Арсений.

Ему простительно, наверное, ведь он столько времени жил без отца, с одной только матерью, что теперь, поди, и не помнил своего настоящего батюшку, а вот Александра помнила, и помнила хорошо.

И никогда никакой Гордеев его не заменит, пусть и не пытается! Напрасно Алёна вообще с ним связалась. Не кончится это добром, ох, и не кончится! С этими мыслями Александра и уснула, едва коснувшись головой подушки.

Сон был беспокойным, тревожным, как часто бывает, когда спишь днём после суток на ногах. Проснулась она в холодном поту, когда за окном уже стемнело, а на улице зажглись фонари.

Сев на кровати, Саша откинула влажные волосы с лица и, постепенно приходя в себя после ночного кошмара, попыталась вспомнить, что ей снилось, но, увы, так и не смогла. Голова кружилась, снова клонило в сон, но закрывать глаза она побоялась, не желая вновь возвращаться к кошмару, после которого сердце до сих пор бешено колотилось в груди. А ещё ей дьявольски хотелось пить.

Спустив ноги с кровати, Саша попыталась по привычке найти свои любимые тапочки, всегда стоявшие у тумбочки, но не обнаружила их. К тому же в них не было нужды – она почему-то оказалась обута и даже одета в то самое отцовское платье, которое Ксения Митрофанова сегодня нарочно облила вином.

Ксения… платье… "Ах да, я же не дома!" – запоздалая догадка осенила её, и Александра грустно усмехнулась. Вот как бывает – ещё вчера она засыпала в своей уютной комнатке с видом на реку и лес, а потом проснулась в чужом городе, среди чужих людей, преследуемая ночными кошмарами.

Совсем как в детстве, подумала она, вставая с кровати и расправляя измятую юбку. Только тогда рядом всегда был отец, в любую минуту готовый прийти на помощь и утешить. Где-то он сейчас? Жив ли? Сердце отказывалось верить в худшее, несмотря на то что самые большие её страхи нашли подтверждение в этой проклятой похоронке.

Выйдя в пустой тёмный коридор, Александра вдруг осознала, что понятия не имеет, куда идти дальше. Жажда, мучившая её, становилась невыносимой, язык прилип к нёбу, а в горле пересохло так, словно она уже не одну неделю провела без воды.

Но как бы там ни было, она не знала, где у Гордеева кухня. «Чем ссориться с ним из-за пустяков, лучше бы изучила для начала квартиру, где тебе предстоит провести некоторую часть своей жизни!» – с раздражением подумала Саша. Помимо кухни, она хотела также зайти к брату – она часто приходила, ещё до переезда, и сидела на его постели, с улыбкой наблюдая за тем, как спит маленький Сеня. И как теперь осуществить сестринский долг, в кромешной тьме, в чужой квартире? В этом огромном коридоре она и днём-то, наверное, рисковала заблудиться!

«Гостиная должна быть за второй по счёту дверью от моей комнаты, – вспомнила девушка, – быть может, после обеда там осталось хоть какое-нибудь питьё!» Графин с морсом пришёлся бы весьма кстати, и Саша уже собралась пойти в ту сторону, но приглушённый звук голосов за одной из дверей заставил её остановиться.

Она не знала, что удивило её больше: то, что в такое время в особняке кто-то не спал, или то, что один из голосов показался до боли знакомым? Нахмурившись, Саша развернулась и, ступая бесшумно по укрытым ковром половицам, дошла до заветной двери, за которой кто-то отчаянно ссорился.

Это был кабинет Гордеева.

– Да как вы не понимаете, Иван Кириллович, вы губите в ней великого доктора! У девочки редкий дар, с таким раз в сто лет рождаются! Вы видели её в деле? Знаете, какая у неё лёгкая рука? Она никогда не теряется и всегда принимает верные решения, от которых жизни человеческие зависят! Это как сам Тихонов, только в юбке.

Господи, не может быть!

Александра почувствовала, как замерло её сердце.

– Напомнить тебе, чем кончил твой Тихонов? – небрежно полюбопытствовал голос Гордеева из-за двери.

– И всё равно вынужден с вами не согласиться! – в голосе доктора Воробьёва, однако, послышалось смятение. Саша различила его даже со своей неудобной позиции из-за двери, что уж говорить о Гордееве. Уж этот-то никак не мог не сыграть на колебаниях собеседника.

– Хочешь последовать за ним? – напрямую спросил министр.

– Я… ваше благородие, как же вы можете?! – пробубнил Викентий Иннокентьевич, никогда не отличавшийся особой храбростью.

– А может, хочешь чего-то похуже? – всё так же небрежно поинтересовался Иван Кириллович. – Если вскроется наше с тобой общее дело, один я за всё расплачиваться не стану, так и знай. И если хочешь, мне куда проще сделать тебя виноватым, дорогой мой Викентий. Поэтому отбрось возвышенные чувства в сторону и слушай меня. Мне плевать на девчонку и на её талант, будь она хоть величайшим гением медицины! Плевать, понимаешь? По мне, так гораздо лучше отправить её сестрой милосердия на фронт, следом за батюшкой, и пускай сгинет там благополучно. Но нельзя, ведь я дал слово Алёне.

– Иван Кириллович! – застонал Воробьёв, намекая на неуместность подобных речей.

– У неё планы на счёт этой маленькой бестии. Вывести её в свет, сделать из неё благородную даму и так далее. Пускай пытается, если так хочет, её желание для меня закон. Для тебя, как следствие, тоже. И для того, чтобы оставить её в Москве, мы придумали этот план с практикой в больнице под твоим началом, чтобы хоть как-то её заинтересовать. Чтобы эта маленькая дрянь не сбежала от нас при первой же возможности, а оценила свои перспективы и осталась при матери. Но ни о каком высшем обществе и речи быть не может, пока она – простая медицинская сестра. Ты это понимаешь?

– Я прекрасно понимаю вас, ваше благородие, – вздохнул Викентий Иннокентьевич. – Но вы не правы, вы так не правы!

– А это меня мало интересует. Алёна хочет сделать из неё леди – пускай. Но для этого она должна отказаться от своих идей, и уж тем более от работы в больнице. Сама отказаться, Викентий, понимаешь? Если мы грубо подтолкнём её к такому решению, она сбежит. Если мы запрём её в четырёх стенах – она сбежит. А силой в высший свет не затащишь, это не карета, куда Георгий её затолкал, покуда она была без сознания.

– Господь всемогущий! – пробормотал Воробьёв. Александра могла представить, как он осеняет себя крестным знамением – он всегда так делал, когда произносил эти слова.

– Поэтому мне нужна твоя помощь, – резюмировал Гордеев. – Девчонка хитра и далеко не глупа, но мы и хитрее, и умнее, и, что главное, гораздо опытнее. Мы её перехитрим. Ты перехитришь.

– Иван Кириллович, пощадите, она дочь моего покойного друга! Ваня, когда уходил на фронт, взял с меня слово, что я позабочусь о ней, и…

– Ты и позаботишься, – пообещал Иван Кириллович. – Кого, по-твоему, Тихонов хотел в ней видеть больше? Дворянку, аристократку с хорошими манерами, или больничную медсестру?

– Иван Кириллович!

– Слушай меня внимательно, Викентий. С завтрашнего дня она поступает под твоё руководство, и твоя задача быть максимально строгим и придирчивым к ней. Дай ей заведомо невыполнимое задание. Отбей у неё всяческое желание заниматься медициной! Убеди её, что у неё никогда ничего не получится. И когда она вернётся – пусть не прямо завтра, а через неделю или две – вернётся в слезах, разбитая и окончательно разуверившаяся в своих способностях, я достойно отблагодарю тебя.

Ответом была глухая тишина, и Сашеньке на секунду показалось, что они каким-то образом поняли, что она подслушивает их разговор, и потому замолчали. Но потом Иван Кириллович вдруг продолжил, уже совсем другим голосом – ледяным, звенящим:

– В противном случае, Воробьёв, я клянусь тебе – я её убью!

– Что? – ахнул Викентий Иннокентьевич.

– От неё мертвой проблем куда меньше, чем от живой. Если она останется при больнице, я сделаю так, чтобы её случайно сбила карета, когда она будет возвращаться домой. Да и от ночного нападения на улице никто не застрахован, а Георгий будет только рад с ней позабавиться.

– Да как же вы можете?! – выдохнул поражённый Воробьёв.

А он ещё не такое мог!

Как будто не слыша, Иван Кириллович продолжил:

– Друг мой, если у тебя не получится повлиять на её решение отказаться от работы добровольно – я убью её. Если она каким-то образом догадается о нашем заговоре и сбежит – я найду её и убью. Повторю: мне эта девчонка без надобности, её жизнь для меня ничего не стоит, а ты меня знаешь, Викентий, я слов на ветер не бросаю. Мы поняли друг друга? А теперь, прежде чем ответить, вспомни ещё раз, о чём просил твой друг, уходя на фронт? И подумай хорошенько, что ты должен сделать, чтобы выполнить его просьбу.

– Сколько вы мне заплатите? – спросил Викентий Иннокентьевич удручённо, а Сашенька прижала обе руки к губам, чтобы не выдать себя громким возгласом отчаяния. О своей жажде, о ночном кошмаре и о желании навестить брата она давно уже позабыла, превратившись в статую, замершую возле двери в гордеевский кабинет.

Послышалась какая-то возня, это Иван Кириллович доставал деньги.

– Для аванса достаточно? – его голос, всё время такой спокойный, Александра теперь ненавидела ещё сильнее, чем прежде. – Ещё столько же, когда дело будет сделано.

– Хорошо, – сухо произнёс Воробьёв. И судя по звукам шагов, раздавшихся совсем близко, он направился к двери.

– Викентий, постой! – Иван Кириллович задержал его, и это дало Александре несколько лишних секунд на то, чтобы спрятаться – она юркнула в нишу между распахнутой дверью то ли в библиотеку, то ли в большую гостиную, таким образом, открывшаяся дверь кабинета скроет её от посторонних глаз. Полумрак широкого коридора больше не пугал её, теперь он был даже на руку.

– Да, Иван Кириллович, – понуро произнёс Воробьёв. – Я же уже пообещал вам, что сделаю всё, как вы сказали.

– Насчёт девчонки я и не сомневался. Вопрос в другом. Мне по-прежнему нужно дело, – он так многозначительно замолчал, что сразу стало ясно – пахнет какой-то ужасной, отвратительной, грязной тайной. Ещё одной тайной, связывающей Викентия Воробьёва и этого негодяя-министра. Сколько же у них этих тайн?

– Я же сказал вам, как только мне удастся убедить Леонида…

«Леонида Иннокентьевича?! А он-то здесь причём?!» – Александра почувствовала непреодолимое желание прямо сейчас распахнуть дверь и спросить, что происходит, но это стоило бы ей жизни.

– Убедить? Похоже, ты используешь не те методы убеждения, мой дорогой друг, если дело до сих пор не лежит на моём столе! Леонид, быть может, и не вашей продажной, воробьёвской породы, но то, что он твой брат, увы, не обещает ему протекцию от того же несчастного случая или ночного нападения на улице. С ним-то, понятное дело, Георгию будет не так весело, как с девчонкой, но я уверен, он не откажется вспомнить былое и отнять ещё одну жизнь.

– Не смейте трогать моего брата! – не сдержался Воробьёв. В голосе его слышалось отчаяние.

– Я пока и не собираюсь. И, наверное, начну я всё же не с его, а с его жены. Или с сына?

– Иван Кириллович, я прошу вас! – взмолился Викентий Иннокентьевич. – Он сделает всё, как вы скажете… я постараюсь убедить его… только, умоляю, не трогайте Аннушку с Петенькой!

– Я даю тебе ровно два дня на него, и две недели на Александру. – Сухо произнёс Гордеев. Сказал – как отрезал. Сашеньке и самой стало не по себе после этих слов, хоть она и не до конца понимала, о чём речь. Можно представить, каково доктору Воробьёву!

– Иван Кирилович, два дня это очень мало, я боюсь не уложиться в такой срок! – запричитал тот.

– Так иди и скажи Михаилу, чтоб подождал, – огрызнулся Гордеев. – Он у меня на хвосте, чтоб его, прямо по пятам идёт! И что самое страшное, он обо всём догадывается.

«Нет, имя-то, конечно, довольно распространённое, – принялась убеждать себя Александра. – И, конечно, совсем не обязательно, чтобы он имел в виду именно Волконского!»

– Он никогда ничего не докажет, – тихо произнёс Викентий Иннокентьевич. – Без бумаг у него связаны руки. Вам незачем его бояться, ваше благородие.

– Боюсь тебя разочаровать, Викентий, но ему и не потребуется ничего доказывать, – сказал Гордеев. – И поэтому нам нужно сбить его со следа, лишить всяческой возможности узнать правду, понимаешь? Было бы гораздо проще и его убить, но ситуацию усугубляет то, что он мой сын.

«Значит, всё-таки о нём», – убедилась Александра, окончательно переставшая что-либо понимать. Надо бы удивиться тому, как спокойно говорил Гордеев столь ужасные вещи, но она уже привыкла к его бесчеловечности. К тому же это, по-видимому, была шутка, если судить по невесёлому смеху господина министра.

Слышал бы всё это Волконский, помечтала Александра. Он бы сразу понял, о чём речь! Интересно, что же дорогой папенька так отчаянно пытался от него утаить?

– Я достану вам дело в ближайшие сроки, только, пожалуйста, не нужно никого убивать! – с мольбой в голосе произнёс измученный Воробьёв. – И если у меня не получится за два дня, то дайте мне три, умоляю! Не трогайте моего брата. Я сделаю всё, что в моих силах, и даже больше, но, я прошу вас, не трогайте Леонида и его семью!

– Это дело должно было лежать на моём столе ещё вчера, чёрт возьми! – воскликнул Гордеев. – Если Михаил доберётся до него раньше, нас обоих ждут очень большие неприятности, Викентий!

– Я это понимаю. Но, простите, о чём вы-то думали, когда затевали всё это? Неужели надеялись, что он не догадается?

– Я не думал, что он вернётся с фронта так скоро, – мрачно ответил Гордеев.

– Или надеялись, что он не вернётся вообще? – перефразировал Викентий Иннокентьевич.

«Господи, да этот человек – чудовище! С кем связала свою жизнь моя глупая матушка? Боже, он же его сын, его единственный ребёнок, разве можно так говорить?» – беззвучно возмущалась Александра по ту сторону двери.

Впрочем, Гордеев Сашу порадовал:

– Оставь эти глупости. Он мой сын. Но, тем не менее, идёт война. А он ни разу за двадцать два года не проявлял особой страсти к военному делу, не то что Алексей. По тому ещё в детстве было видно – далеко пойдёт, генералом станет, не меньше. А Миша совсем не такой. Он рос спокойным, уравновешенным, сдержанным и мыслил очень трезво. Все были с самого начала уверены, что война не для него, и когда Юлия провожала его, она провожала его на смерть. Кто же мог подумать, что он не просто вернётся, а вернётся героем? Выходит, все мы ошибались на его счёт.

Спокойным? Уравновешенным? Сдержанным? Он?! Александра была готова рассмеяться, но потом вдруг подумала, что это совсем не смешно. Наверное, Волконский повидал за этот год войны немало ужасов, раз из спокойного, уравновешенного и сдержанного стал таким.

А «вернулся героем» – это как понимать? Она подумала, что непростительно мало знает о своём будущем сводном брате, и недостаток этот нужно исправить. "Непременно спрошу у Серёжи, – подумала она, – если доживу до нашей с ним встречи"

– Как бы там ни было, он ваш сын, и я уверен, что он не представляет такой сильной угрозы, как вам кажется. Другое дело – Алексей Николаевич, или госпожа княгиня.

– Княгиня пока не в состоянии выйти из дому без посторонней помощи, к моей величайшей радости. Сдохла бы она совсем, что ли, старая карга! – вслух помечтал Гордеев. – Что касается Алексея – и не надейся, Викентий, я не продлю тебе срок до его возвращения! Я сказал: два дня. Максимум три. На четвёртый начинай искать трупы.

– Я постараюсь сделать всё возможное, – вздохнул Викентий Иннокентьевич. – Но всё-таки надеюсь на ваше великодушие!

– Ты можешь идти, Викентий, – сказал Гордеев, услышав фразу о великодушии. Прозвучало грубо, но уж на это-то обижаться Воробьёв не стал: имелись и другие причины для обид, куда весомее непочтительных слов на прощанье.

Он вышел, не заметив Александру, на что та и рассчитывала, спрятавшись за дверями. И когда закрылась входная дверь, она ещё на несколько секунд задержалась в своём убежище, на всякий случай.

Как оказалось, не зря.

– Что думаешь обо всём этом? – голос Ивана Кирилловича за дверью заставил её вздрогнуть. Так они были не одни?!

"Господи, сделай так, чтобы это была не моя мать!" – взмолилась Александра, но напрасно она так плохо думала об Алёне.

– Сломался, – последовал ответ. Александра прислушалась, пытаясь угадать, кому принадлежал голос. – Как пить дать – сломался. А на счёт Леонида… я хоть сейчас могу наведаться в гости, скажите только слово.

Георгий, поняла Саша. Она не узнала голоса, так как с нею он и не разговаривал никогда, но она догадалась. Георгий, точно он. Гордеевский головорез.

– И как это будет выглядеть? Пожар из-за халатного обращения с огнём? Или, может, массовое самоубийство? Нельзя привлекать внимания, пойми. Леонид Воробьёв – правая рука Дружинина, а Дружинин – крёстный моего дорогого сына, все свои сорок пять лет жизни влюблённый в мою жену. Он души не чает в Михаиле, и по первому слову перевернёт Москву с ног на голову. Так что лучше нам сейчас сидеть тихо и не высовываться. Доверимся Викентию, он меня ещё ни разу не подводил.

– А я ему не доверяю, – поделился своими мыслями Георгий.

– Отчего же? Он очень хорошо продаётся и покупается. Я люблю таких людей.

– Вот именно. Вчера он был предан Тихонову, сегодня – продал вам его дочь. Вчера он был предан вашей жене, сегодня – вы его лучший друг, опора всей жизни. А завтра?

– Он не переметнётся на сторону Михаила, если ты об этом. Нас с ним слишком многое связывает, Викентий не посмеет меня предать.

– Несладко нам придётся, когда генеральша встанет на ноги и вернётся старший Волконский, – предрёк Георгий. – Нужно что-то делать, пока этого не случилось.

– Обрубать концы. А что ещё делать? – Иван Кириллович вздохнул. – Отыщи Кройтора. Этот сукин сын не даёт мне покоя! Пока он жив, мы очень сильно рискуем. С бумажками – полбеды, я уверен, Викентий добудет их в срок, но вот Кройтор – живое свидетельство нашего преступления. Кройтор должен умереть, Георгий. Что угодно сделай, но найди мне этого человека и принеси мне его голову!

«Господи, помоги!» – прошептала Александра побледневшими губами, так и представив, как Георгий с кровавой ухмылкой несёт отрубленную голову бедного Кройтора на серебряном подносе. Ей стало дурно.

– Как прикажете, ваше благородие, – только и сказал верный слуга.

Ещё некоторое время они провели в кабинете, как поняла Александра, Гордеев отсчитывал денег и ему, очевидно, на поиски и поимку несчастного человека с нерусской фамилией.

Саша не стала дожидаться, когда они распрощаются, и медленно-медленно стала отступать назад, стараясь двигаться осторожно, производить как можно меньше шума и ни в коем случае не наступить на скрипящую половицу. Но, благо, в гордеевской квартире половицы не скрипели, в отличие от их с Алёной дома, и Александра мысленно записала это Ивану Кирилловичу в плюс.

У самого коридора она случайно задела высокий подсвечник, и тот чуть было не упал на пол – в последний момент Саша успела его подхватить в нескольких дюймах от пола. Не приходилось сомневаться, что на шум сбежались бы все обитатели квартиры, включая горничных и кухарку – посмотреть, что это за слон в посудной лавке гремит посреди ночи? Георгий с Гордеевым, конечно, тоже захотели бы посмотреть – ой, что тогда было бы!

Хорошо, что у неё оказалась блестящая реакция. Переведя дух, Александра поставила подсвечник на место и вернулась в свою комнату, забравшись с ногами на кровать. Совсем как в детстве – закроешься у себя, и никакие мирские заботы уже не беспокоят!

А потом придёт папа и прочитает добрую сказку.

Но, увы, детство закончилось. И юность, вопреки девичьим мечтам, оказалась не такой уж сказочной.

А шаги в коридоре и впрямь послышались – Александра, поддавшись истинно детскому порыву спрятаться ото всех бед, укрылась одеялом, натянув его до самого носа, и притворилась спящей. К её величайшему страху, дверь приоткрылась.

Георгий, подумала она, с замиранием сердца. Пришёл, должно быть, «позабавиться», или как там выразился Иван Кириллович? Но по запаху дорогого мужского парфюма она поняла, что это и был Гордеев собственной персоной.

И чего это он забыл в её спальне? Пришёл удостовериться, что ей удобно и комфортно? Или по-отечески подоткнуть одеялко? Оставалось только удивляться, откуда у неё в таком состоянии нашлись силы на иронию, когда страх сковал всю её, с головы до пят.

Но нет, Иван Кириллович не сделал ничего подобного. Конечно, даже читатели с хорошей фантазией вряд ли могли бы представить, как Гордеев, пару минут назад в красках описывающий её смерть, заботливо поправляет одеяло у своей падчерицы. Но и плохого он ничего не сделал. Просто постоял несколько секунд в дверях, ни шагу в комнату не сделав – постоял и понаблюдал за ней, съежившейся под одеялом от страха и бессилия. Ему всего лишь требовалось убедиться в том, что она спит.

Просто у него появилось какое-то предчувствие. Выходит, показалось? С кем не бывает? Но не проверить он не мог – привык полагаться на интуицию, за столько-то лет в политике она редко его подводила.

Проверил. Пришёл и посмотрел. И, убедившись в том, что всё в порядке, ушёл, тихонько прикрыв за собой дверь.

– Отец небесный, заступник и спаситель! – прошептала Александра, когда шаги стихли в коридоре. Она откинула одеяло, набрала в грудь побольше воздуха и принялась молиться, глядя в угол комнаты – туда, где должны были висеть образа. В темноте она их не видела, но была уверена: они там, внемлют её молитвам.

На них-то и оставалась вся надежда. Больше рассчитывать Саше не на кого. Единственный человек, кого она считала своим другом, практически родственником, бессовестно продал её сегодня. Продал и её, и её талант, который сам же восхвалял – но, что самое плохое, он продал память об её отце, своём лучшем друге! Бывшем лучшем друге. Мерзавец!

Гордеев, конечно, тоже хорош, пошёл на шантаж, но с него-то и спрос не велик – его Александра всегда считала ничтожеством, а вот ощущать предательство Викентия Иннокентьевича было весьма болезненно.

Никому нельзя верить, никому! Разве что дорогому Серёже? Вот кто никогда не предаст и не обманет! Но где он, Серёжа? За много вёрст от города, в своём дачном имении, радуется жизни и, наверное, ещё даже и не знает про её отъезд в Москву.

Хуже всего, что помощи попросить было не у кого. Сергей далеко, Воробьёв оказался предателем, Арсений ещё слишком мал, а Алёне всей правды не скажешь. Она попросту не поверит, решит, что строптивая дочь нарочно всё придумала, чтобы очернить светлое имя господина министра. И хорошо, если так. А вдруг она скажет, что Гордеев прав? Чем он руководствовался, убеждая Воробьёва? Что «отец хотел бы видеть её дворянкой, а не доктором»?

О-о, это вы, Иван Кириллович, просто не знали всей истории!

А зря.

Как там вы говорили? «Прежде чем шантажировать кого-то, для начала узнай, с кем имеешь дело». Золотые слова, что же сами не следовали собственным заветам?

Храбриться можно сколько угодно, но всякий раз, когда Саша вспоминала, как бесстрастно звучал голос, пророчивший её смерть, сердце сжималось от страха. И за себя, и за мать, и за младшего брата, всё больше и больше попадавшего под влияние этого человека.

И как теперь быть, что делать? Александра закрыла глаза и, как всегда в трудных ситуациях, попыталась представить, что сделал бы на её месте отец. Как ни странно, ей полегчало в ту же минуту. Сковывающий грудь страх мигом отступил и развеялся.

«Я не сдамся, – поняла она, неожиданно для самой себя. – Что хотите со мной делайте, но вам меня не сломить! Я пойду до конца, но по вашим правилам играть не стану!»

Открыв глаза, она глубоко вздохнула и стала смотреть в потолок. Было ясно, что этой ночью уснуть не удастся.


***


…а на квартире у Мишеля Волконского в ту ночь тоже не спали. Частично из-за Ксении, с которой невозможно было спокойно уснуть, но в большей степени по другой причине. Барышня Митрофанова, безусловно, простила Мишеля за все обиды, и простила не один раз, как всегда страстная и нежная в его объятиях. Но потом, состроив скорбное личико, начала с неохотой одеваться.

– Я не смогу остаться сегодня, – сказала она, чувствуя на себе вопросительный взгляд Мишеля. – Отец прислал телеграмму о своём возвращении. Шестичасовым, должно быть, уже приехал. Ему не понравится, что я не ночую дома.

– Можно подумать, он не знает, где ты и с кем.

– Знает, но… ни к чему волновать его лишний раз, – Ксения вздохнула. – Он в последнее время такой нервный… эта война весьма некстати… он боится… разорения… революции… – последнее слово она произнесла почти шёпотом и, снова вздохнув, быстро просунула руки в рукава тёмного муарового платья. Она не носила ярких цветов из солидарности с Волконскими, но траур, тем не менее, тоже не надевала. Как она сама говорила, это напоминало ей о смерти матери, которую Ксения очень тяжело переживала – с тех пор она не могла спокойно смотреть на траурные наряды.

– Было бы неплохо мне с ним поговорить, – сказал Мишель. – Завтра удастся застать его дома? Я бы приехал с утра, или к вечеру, как удобней?

– С утра он у себя на фабрике, поедет лично проверять дела. Так он сказал. Когда вернётся, я не знаю, но на ужин он заранее обещался Авдеевой.

– Софье Владимировне? А она разве здесь?

– Сергей с отцом уехали в эту вашу глушь, а она осталась. Теперь сходит с ума от скуки в одиночестве и развлекается тем, что даёт званые приёмы каждые два дня. Если тебе нужен мой отец, то лучший способ встретиться с ним – перехватить его у Авдеевой. К вечеру, боюсь, он опять куда-нибудь уедет. Кстати, зачем он тебе?

– Отели, – просто ответил Мишель. На его взгляд, это всё объясняло. Ксения, натянув платье на плечи, принялась быстрыми движениями застёгивать пуговицы. Её красивое лицо приняло задумчивое выражение.

– Ивана Кирилловича, я так понимаю, ты просить не хочешь?

– Шутишь? – он попробовал улыбнуться, а Ксения тотчас же улыбнулась в ответ.

– Прости. Конечно, папа поможет, коли так. Он любит тебя и что угодно ради тебя сделает.

– Вот только к Авдеевой я бы идти не хотел. У меня всё-таки траур, я не расположен сейчас ни к званым ужинам, ни к веселью и танцам.

– Я тебя понимаю, – отозвалась Ксения с печалью в голосе. – Я попробую перехватить его завтра с утра и сказать, чтобы встретился с тобой как можно скорее.

– Буду тебе обязан.

– Мишель, я всё хотела сказать… – она вернулась на кровать, легла рядом с ним поверх шёлковых простыней и, склонив голову к нему на грудь, взяла его за руку. Скрестив его пальцы со своими, Ксения тихо прошептала: – Ты был молодцом сегодня. Да-да, несмотря ни на что, ты… ты выстоял, выдержал, с достоинством принял удар. Юлия Николаевна гордилась бы тобой!

«А они думали, я устрою отцу очередную кровавую сцену?» – едва ли не с улыбкой подумал Мишель и вздохнул в ответ. Ему самому теперь было стыдно за тот порыв, хотя в имении полёт Ивана Кирилловича с лестницы до сих пор обсуждали с восторгом.

– Не поддавайся на провокации, что бы ни случилось, – прошептала Ксения на прощанье, затем, нежно поцеловав его в губы, сделала шутливый реверанс и ушла, тихонько затворив за собой дверь. Её кучер ждал под окном, сквозь распахнутое окно Мишель слышал, как Ксения приказала везти на Неглинную. Тем удивительней прозвучал настойчивый стук в дверь, когда перестук лошадиных копыт растаял в гулкой ночной тиши.

Кто бы это мог быть? Для возвращения Алексея ещё рано, немногие друзья Мишеля были слишком хорошо воспитаны, чтобы приходить в такое время, а Ксения только что ушла. Кто-то от Дружинина? Или, быть может, люди отца?

Гадать можно сколько угодно, но истина всё равно превзошла самые смелые ожидания. Поднявшись с постели, Мишель накинул халат и вышел в коридор, на ходу приглаживая волосы, после сладких мгновений с Ксенией торчавшие в разные стороны.

Посмотрев в дверной глазок, он подумал, что зрение его обманывает. Он поспешно опустил ручку и распахнул дверь перед незваным гостем.

На пороге стоял Адриан Кройтор.

Глава 9. Адриан

Ни единого вопроса не было задано, ни единого слова не было произнесено. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, затем Мишель сделал шаг назад, гостеприимно распахнув дверь перед ночным визитёром. А когда тот зашёл, Волконский на всякий случай выглянул в подъезд и, никого там не обнаружив, плотно закрыл дверь на замок. Назад пути не было.

Адриан Кройтор, смуглый коренастый брюнет лет тридцати пяти, не сводя пристального взгляда с Мишеля, для начала сказал:

– Что бы вам там про меня не говорили, но вашу матушку я не убивал!

И было нечто в его голосе, не оставляющее ни малейших сомнений в искренности этих слов. Впрочем, в нём Мишель и так ни секунды не сомневался, но говорить ничего не стал, мудро решив не тратить слова. Адриан сам всё расскажет, не для того же он пришёл, чтобы помолчать в хорошей компании?

– Я знаю, у вас нет причин верить мне, но, клянусь, всё было не так, как говорит ваш отец! – принялся увещевать бывший управляющий. – Он очень хорошо всё подстроил, будто я сбежал, прихватив с собой деньги! Теперь меня ещё и полиция ищет, помимо его людей! И приходить к вам, наверное, тоже было ошибкой, но я не мог не предупредить… Юлия Николаевна мне бы этого не простила! – с чувством добавил Адриан, решив, что этот аргумент на молодого князя уж точно подействует.

– Давай с самого начала и по порядку, – попросил Мишель, нахмурившись, услышав последнюю фразу. Его лицо не выражало абсолютно никаких признаков доверия, и несчастный румын тяжело вздохнул.

Единственное, что говорило в его пользу, это то, что Адриан пришёл сам, а не стал дожидаться, пока его найдут и приведут силой. На это он и ставил, вспоминая о знаменитой рациональности молодого князя, которую так хвалила княгиня Юлия Николаевна.

Вздохнув, Адриан сказал:

– Это я нашёл тело.

Повисла пауза, Мишель нахмурился ещё сильнее.

– Дворецкий в усадьбе сказал, что тело нашёл мой отец, – справедливости ради сообщил он.

– Дворецкого не было там, когда это случилось.

– А ты, выходит, был?

– Я приехал слишком поздно! – Адриан покачал головой. – Я не успел… на каких-то полчаса! По нелепой случайности опоздал на утренний поезд! У кареты сломалась ось, пришлось ловить извозчика, а свободных, как назло, не сыскалось! Пока дошёл до площади, пока поймал экипаж до вокзала… поезд уехал. Пришлось ждать следующего, и… Матерь божья, если бы я только приехал раньше! – простонал он в отчаянии, в мыслях снова вернувшись в тот день.

Он выглядел разбитым. А ещё при более детальном рассмотрении выяснилось, что Адриан имел на удивление непрезентабельный вид. Мишель всегда привык к его безупречному образу: накрахмаленная белая рубашка, галстук, строгий костюм и прилизанная шевелюра. Сейчас перед ним стоял измученный человек и вовсе без пиджака, зато с недельной щетиной, в мятой изодранной жилетке поверх сорочки сомнительной свежести, а спутанные кудри его торчали в беспорядке и больше напоминали воронье гнездо. Видимо, в бегах он был с того самого дня, как нашли Юлию Николаевну.

– Какая нелёгкая вообще понесла тебя в особняк? – наконец-то додумался удивиться Мишель. – Насколько я знаю, ни ты, ни Семён никогда не выезжали за пределы города. Какая бы катастрофа не приключилась, вы всегда неизменно оставались здесь, в Москве.

– Я хотел её предупредить, – без колебаний ответил Адриан, глядя Мишелю прямо в глаза. – А теперь, получается, должен предупредить вас! Ваш отец…

"Если он сейчас скажет, что мой отец стоит за всем этим, я такого просто не вынесу", – успел подумать Мишель, глядя на колеблющегося и сомневающегося Кройтора. Тот замолчал, будто ещё не был до конца уверен, что стоит продолжать.

Но потом решился:

– Ваш отец хотел отобрать у неё отели.

Признаться честно, Мишель ожидал чего угодно, но только не этого. Он даже переспросил:

– Отели? Чёрт возьми, я не понимаю, какое отношение это имеет…

– Я вам сейчас всё объясню! – поспешно заверил его Адриан, взмахнув руками. – Вы, наверное, в курсе последних событий и знаете о госпоже Тихоновой? Гордеев просил у вашей матери развод, чтобы беспрепятственно жениться на своей любовнице, но Юлия Николаевна была непреклонна, до последнего уверенная, что это очередная блажь, которая пройдёт, дайте только срок. Но время шло, а блажь всё не проходила. Неделю назад ваш отец поставил ей условие: либо она даёт ему развод, либо он разоряет её подчистую.

"Не может быть, – ошеломлённо подумал Мишель, – не мог же он так низко пасть!"

А потом вспомнил сегодняшний обед, эту его femme fatale с томными глазами, и понял – мог.

– Каким образом? – спросил он тогда.

– А по-вашему, это трудно?! Три из четырёх отелей пока ещё твёрдо стоят, принося ежемесячную прибыль, а вот четвёртый и разорять-то не надо, сам того и гляди разорится! За последние полгода мы от него ничего, кроме убытков, не видели. С остальными проще некуда. На "Центральный" легко натравить охранку, как на прибежище политических преступников, и это будет справедливо, потому что иногда там и впрямь появляются представители тех или иных партий. Ещё пару лет в таком режиме, и этот отель станет излюбленным местом для конспиративных встреч подпольщиков! "Весенняя" у нас без санитарных документов, срок действия истёк в позапрошлом месяце, а новые выправить не так-то просто. Особенно, если кое-кто этому изо всех сил препятствует! "Восход" – единственный отель, без сучка без задоринки, но Гордеев пообещал подкинуть пару трупов в фойе и пустить слух о поселившемся там убийце, чтобы таким образом отбить у нас постояльцев.

– Браво, Иван Кириллович! – хмыкнул Мишель. – Решил надавить на больное, поставить её перед таким жестоким выбором! Он же прекрасно знал, что в этих отелях её жизнь. Вот мерзавец!

На лице Адриана мелькнуло облегчение, и он поспешил продолжить:

– Она ответила отказом, Михаил Иванович. Она просто рассмеялась ему в лицо, она не поверила. А в тот день… в день её смерти, я узнал, что Гордеев принял меры, сделал первый шаг. Охранка и впрямь совершила облаву в "Центральном", проведя там довольно крупный рейд и арестовав нескольких постояльцев. У них обнаружили листовки, прокламации и прочую макулатуру революционного содержания. Завели дело. Был крупный скандал, и это уже потом, благодаря Владиславу Дружинину, удалось всё уладить. Но на репутации отеля, тем не менее, посажено крупное пятно. А соседний с ним "Царьград", вы не поверите, в этот же день по странному совпадению снизил цены! Многие наши постояльцы уехали к ним, дескать, "там не арестовывают и не плодят революционную заразу", а цены не в пример ниже. Я спешил к Юлии Николаевне, чтобы предупредить её. Чтобы попытаться убедить в серьёзности намерений её супруга, пока ещё не поздно, чтобы открыть ей глаза на его подлость, чтобы она поняла… поняла, что всё кончено! Она бы не смогла его вернуть. Единственное, чего она добилась бы своим упрямством – потеряла бы ещё больше.

У Мишеля не нашлось подходящих слов, чтобы прокомментировать ситуацию, но в мыслях своих он бесконечно корил самого себя. Хорош сынок, единственная опора и защита! – уехал, бросил её, оставил один на один с этим подлым ничтожеством, которого Юлия Николаевна до последнего момента своей жизни продолжала любить, бедняжка. Господи, как бесконечно виноват он был перед ней! От осознания этого Мишелю делалось до того тоскливо, что немедленно хотелось бросить всё и вернуться на фронт, назад под пули – туда, откуда нет обратной дороги… и пускай его убьют там. Лучшего он вряд ли заслуживает.

Но потом, посмотрев в полные немой надежды глаза Адриана Кройтора, Мишель вдруг понял, что во второй раз той же самой ошибки не совершит. О нет, теперь он не станет сбегать от проблем, а столкнётся с ними лицом к лицу. И пускай ради этого придётся бросить вызов собственному батюшке.

"Он мне не отец после этого", – подумал Мишель с презрением. А вслух сказал:

– Продолжай.

Адриан кивнул и, набрав в грудь побольше воздуха, принялся рассказывать дальше:

– Когда я приехал, то несказанно удивился: в доме было так тихо! Никого из слуг, вообще никого! Я поднялся наверх, подумав, что Юлия Николаевна, быть может, у себя. Не осуждайте, я знаю, я не имел права, но не было дворецкого, чтобы позвать хозяйку, а дело моё было слишком срочным! А потом я увидел, что двери в комнату нет. Попросту нет! Сорванная с петель, она валялась чуть дальше, возле шкафа. Кругом была кровь. А под окном, среди осколков стекла от разбитой вазы, среди рассыпанных цветов лежала Юлия Николаевна… И это не было самоубийством, ваше благородие! Её убили. Выстрелили прямо в сердце! Я поспешил к ней, надеясь, что она ещё жива, и я, быть может, смогу помочь ей… Но опоздал. Её белое платье всё было в крови, – Адриан перевёл дух. – Две раны. Одна в плечо, несерьёзная. Другая в грудь. Маленькое такое ранение, а сколько крови! Господи, какие холодные у неё были руки!

Дальше, сам от себя не ожидая, Адриан перешёл на румынский, которого Мишель не понимал, но без труда догадался, что Кройтор озвучивал свои сожаления, воспоминания и страхи. Он молча слушал, чувствуя, как замедляется сердцебиение, как противный, замогильный холод охватывает его, как немеют пальцы… Мама-мамочка, как же так?

"Я не имел права тебя бросать", – с тоской подумал Мишель и, сжав руку в кулак, в сердцах ударил по стене. Адриан от этого звука тотчас опомнился, спохватился и замолчал. И сказал по-русски:

– Извините.

– Ты здесь ни при чём, – коротко ответил Мишель. – Что было дальше?

– Я вызвал полицию. Не сразу. Я долго не мог прийти в себя.

– Там разве есть полиция?

– В городе, да. И заправляет ей, знаете кто?

– Представления не имею, – искренне признался Мишель, который и в загородной усадьбе матери был нечастым гостем, а уж в городке через реку и подавно.

– Леонид Иннокентьевич Воробьёв! – с усмешкой произнёс Адриан и решил не продолжать, с удовольствием наблюдая за реакцией молодого князя. Парень сообразительный, догадается, подумал Адриан. Если, конечно, вообще поверит в его ужасающий рассказ.

Поверил.

– Ах, ну разумеется! Один брат пишет фальшивое заключение о смерти, другой брат прикрывает его, заверяя всех и вся, что никакого убийства не было, а за спиной у них стоит мой отец и выписывает им чеки.

– Нет, не так. Он расплачивался наличностью, – спрятав улыбку, сказал Адриан.

– А в остальном я, поди, угадал?

– В остальном – да. Викентий Иннокентьевич постановил смерть от передозировки лекарствами, по просьбе вашего отца. Леонид Иннокентьевич закрыл дело за отсутствием состава преступления. И пока не успели приехать вы с Алексеем Николаевичем, Гордеев решил по-быстрому провести похоронную церемонию. Дружинин ни о чём не знал, занятый с "Центральным", и пока он отстаивал доброе имя вашего отеля, Гордееву удалось провернуть своё дело в тайне ото всех. Княгиня Волконская, ваша бабушка, слегла с сердечным приступом, Катерина Михайловна осталась при ней. На похоронах присутствовали только младший Воробьёв и ваш батюшка со своей свитой. Никто так ни о чём и не узнал.

– А где был ты?

– Охлаждал свой пыл в подвале старой часовни. Сам виноват, с моей стороны было неосмотрительно говорить Гордееву, что он ублюдок, и что я выведу его на чистую воду. Спасибо, что не убили! А знаете почему? Из-за старшего Воробьёва, он не позволил, – Адриан невесело улыбнулся. – Он вообще не хотел им помогать и намеревался докопаться до правды! Сначала.

– Видимо, до того, как мой отец пообещал вырезать всю его семью? – не сдержал иронии Мишель. – А что, вполне в его духе!

– Простите, Михаил Иванович, я всё это время сидел в заточении, пока они договаривались. Я не застал тот момент, когда Леонид Воробьёв согласился. Помню, я стоял в коридоре, когда Гордеев вызвал его к себе на разговор. Он не до конца закрыл дверь, я услышал… пришёл в бешенство… ворвался к ним… стал кричать… Последнее, что я помню – Георгия, его лицо, когда он неожиданно набросился на меня. Потом темнота. Я очнулся в подвале старой часовни, где заброшенные кельи и старая конюшня рядом. Знаете? Это далеко от усадьбы, поэтому мои крики о помощи оттуда никто не услышал.

– Как же ты выбрался?

– Проход в соседнюю келью оказался совсем хрупким, – Адриан продемонстрировал Мишелю свои сбитые в кровь кулаки. Раны хоть и затянулись, но всё равно выглядели жутко. – Пришлось буквально пробивать себе путь к свободе. Кое-как на перекладных добрался до Москвы, здесь легче спрятаться. С тех пор я в бегах.

– Ты сказал, тебя не убили из-за старшего Воробьёва? Расскажи подробнее.

– Прежде, что вам известно об этом человеке?

– Ничего, не считая того, что он родной брат этого предателя Викентия, – честно ответил Мишель.

– Он в прошлом правая рука господина Дружинина, вашего крёстного, – удивил его Адриан. – Когда-то давно они начинали вместе в сыскной полиции. Оба выслужились, но Владиславу Палычу повезло больше, он достиг небывалых высот для человека, у которого даже титула никогда не было.

"Зато у него была протекция моей матери", – мысленно возразил Мишель. Он прекрасно знал, с чьей подачи дела Дружинина пошли в гору. Если бы не Юлия Николаевна, возможно, дорогой крёстный и по сей день прозябал бы в сыскной полиции. Однако, в отличие от Викентия Воробьёва, Дружинин о своей благодетельнице ни на секунду не забывал.

– Если так, то отцу было проще его сразу убить, – сказал Мишель угрюмо. – Не настолько же он наивен, чтобы полагать, что Воробьёв промолчит, когда Дружинин спросит – а его он спросит в первую очередь! Впрочем, на примере Викентия мы выяснили, как хорошо все они покупаются.

– Леонид Иннокентьевич не такой, как его брат! – заступился за хорошего человека Адриан. – Он поначалу не хотел соглашаться, но, видимо, когда на его глазах оглушили и утащили куда-то меня… Да и потом, у него ведь жена и сын маленький. Вряд ли ваш батюшка не сыграл на его любви к семье, как вы справедливо заметили вначале. К тому же у него было время, чтобы узнать о Воробьёве побольше, выведать про его слабые места. Я даже знаю, кто наводил справки – Пётр, слуга вашего отца. У него зазноба в посёлке, местная молочница, все сплетни знает, мимо такой и муха не пролетит.

Единственное, за что уцепился острый слух Мишеля из всей этой содержательной информации, так это фраза о том, что у Гордеева было время, которого, в понимании самого Мишеля, быть-то как раз и не должно.

– Что значит «было время»? – уточнил он, вскинув брови. Адриан Кройтор кивнул, затем улыбнулся и сказал:

– Это случилось только на следующий день, Михаил Иванович! В день похорон вашей матери, когда Гордеев вызвал к себе Леонида Воробьёва и сделал ему недвусмысленное предложение, а меня оглушили и бросили в подвал. На следующий день после её смерти!

И он опять не стал ничего говорить, наслаждаясь реакцией молодого князя.

Тот, разумеется, всё понял без лишних объяснений.

– То есть, изначально делу всё-таки дали ход, – произнёс Мишель задумчиво, затем, подняв взгляд на Адриана, с усмешкой сказал: – Ты же ведь понимаешь, что оно нужно нам сейчас, как ничто другое?

Порадовала его сообразительность, но ещё больше порадовало это "нам". Отрадно было слышать, прямо душу грело! Адриан улыбнулся в ответ и кивнул, но улыбка тотчас же сползла с его лица, уголки губ опустились вниз.

– Знаете, при моём нынешнем положении беглеца, мне довольно проблематично будет его достать. Но ведь и не это сейчас главное! – голос его вновь сделался возбуждённым, а в глазах появился лихорадочный блеск. – Михаил Иванович, вы можете попросту не успеть. Прежде чем спасать память вашей матушки, мы должны спаси вас!

– Отели, – в очередной раз порадовал своей сообразительностью Мишель.

– Да. Отели, – кивнул Адриан в ответ. – "Надежда" по-прежнему на грани разорения, а остальные три долго не протянут без хозяина. Управляющим был назначен я, но, как вы сами видите… – он развёл руками. – Сейчас управляющий из меня никакой. В моё отсутствие дела поручено вести господину Митрофанову. И я бы рекомендовал вам найти его как можно скорее. До того, как его найдёт ваш отец.

– Завтра же поговорю с ним, – решительно сказал Мишель. – Я и так собирался сделать это, а теперь причин вдвое больше.

– Есть ещё кое-что, ваше благородие, – Адриан поморщился и покачал головой. Что поделаешь, сегодня он был как гонец, принёсший дурные вести. Оставалось надеяться лишь на милость своего господина. – Я присутствовал при составлении завещания вашей матушки…

– Только не говори, что она оставила всё своё наследство мужу, а нас с Катериной обошла стороной! – с усмешкой произнёс Мишель, но Кройтор покачал головой.

– Нет. Всё имущество она завещала как раз вам, но что касается отелей… В завещании был пункт, согласно которому вы сможете вступить в права распоряжения только по достижению двадцати пяти лет. Она считала, что к этому возрасту вы женитесь, остепенитесь и превратитесь в делового человека. Такого, каким был ваш дядя, Михаил Николаевич, прежний хозяин.

– Этой осенью мне исполнится только двадцать четыре. А до тех пор, следует полагать, отелями будет распоряжаться мой обожаемый батюшка?

– Увы, ваше благородие. Пункт четыре-четыре-один звучит именно так, – Кройтор сокрушённо покачал головой, выражая своё бесконечное сожаление. – Никто из нас не мог предположить, что всё так сложится! Она писала это завещание два года назад, и, я клянусь вам, она не собиралась умирать и в мыслях не имела обидеть вас этим пунктом! Она просто считала, что вы слишком молоды для таких серьёзных дел, как семейный business Волконских.

– А на деле всё оказалось ещё серьёзнее и хуже в тысячу раз. Адриан, если мой отец завладеет отелями, мы с бабушкой и Катериной натурально останемся без средств к существованию. О да, можно будет заложить имение, к примеру, или продать мою квартиру на Садовой, и таким образом избежать нищеты, но ты же понимаешь, что это не выход? Отдавать отели отцу ни в коем случае нельзя! Чтобы он содержал свою любовницу на прибыль от семейного дела Волконских?! Ну уж нет!

– Завещание ещё не огласили, – вкрадчиво намекнул Адриан. – Дожидаются, пока княгиня встанет на ноги и сможет присутствовать… А это неделя или две, при самом лучшем раскладе, – тут он и вовсе интригующе поиграл бровями.

Мишель не без интереса посмотрел на него и, приметив хитрый блеск в чёрных глазах, невесело улыбнулся.

– У тебя есть какие-нибудь идеи? – он спросил именно потому, что видел, как Адриан жаждет услышать этот самый вопрос. И точно, управляющий мигом просиял и широко улыбнулся.

– Для начала, можно подправить дату рождения в вашем документе, но заниматься подделкой паспорта при батеньке-министре, это как-то не comme il faut! А ещё это наказуемо, и за такое своеволие можно очень надолго сесть в тюрьму, в случае, если Гордеев объявит открытую войну и начнёт под вас копать.

– В чём я очень сомневаюсь, зная его манеру действовать исподтишка, не выходя из тени. На открытое противостояние он вряд ли решится, он же не идиот.

– Я бы всё же не стал рисковать, – посоветовал Адриан. – Есть у меня один план, осуществить который, правда, будет куда сложнее, нежели выправить вам поддельный паспорт. Но если моя задумка по каким-то причинам не сработает, тогда уж с чистой совестью возьмёмся за переделку документов! Благо, и мастера у меня имеются…

Не стоило, наверное, признаваться в своих тёмных делишках, но на лице молодого князя появилась многообещающая и покровительственная улыбка, которая Адриана мигом успокоила.

– Вот только, пока ты будешь спасать от неминуемого разорения меня – кто спасёт тебя самого? – поинтересовался Мишель.

– На вас вся надежда, ваше благородие! Я потому и пришёл… предупредить вас, изъявить желание помочь и выразить робкую надежду на то, что вы, быть может, не бросите меня в беде. Очень надеюсь на ваше понимание и милосердие!

– Разумеется. И, для начала, большое тебе спасибо, Адриан. За то, что пришёл с этим поистине диким рассказом, и за то, что не побоялся. Это очень о многом говорит, поверь.

Адриан улыбнулся с безграничным облегчением и три раза кивнул.

– Вы же знаете, как я относился к вашей матушке. Я просто не мог поступить по-другому! И честно говоря, я до сих пор не могу поверить в своё счастье… вы – и не сдали меня полиции, своему отцу, господину Гордееву… доверились моему слову… звучавшему как полный бред, я знаю, но… Ох, сейчас, когда переосмыслишь всё это, даже страшно становится, как это я вообще решился к вам прийти с такими вестями!

Мишель подошёл к своему пиджаку, висевшему на крючке в прихожей и, пошарив по карманам, достал письмо от матери. И протянул Адриану без лишних слов, а затем, скрестив руки на груди, с любопытством наблюдал за его познавательным чтением.

– Пресвятая дева! – вырвалось у Адриана. Он поднял глаза на Мишеля. – Что это?

– То, без чего мне было бы чуть сложнее поверить в твой сегодняшний рассказ, – ответил Волконский, забирая письмо обратно. – Я получил его на почтовой станции недалеко от Москвы. Моя мать знала, что я буду возвращаться домой этим маршрутом и, очевидно, заранее попросила кого-то из своих людей передать мне записку, если самой её уже не будет в живых. Она предвидела это, потому и не стала отправлять письмо на мой адрес в Москве – почта наверняка проверялась людьми моего отца как раз на этот случай. Передать Катерине или моей бабушке? Тоже не вариант. Им обеим, увы, не чуждо женское любопытство, так что вряд ли конверт дошёл бы до меня не вскрытым, а лишние потрясения сейчас ни к чему ни той, ни другой. Ну а полагаться на своих друзей в Москве, вроде достопочтенного и безгранично уважаемого всеми нами доктора Воробьёва, матушка не стала по каким-то своим причинам. Видимо, всё же, она была не такой наивной, какой всегда казалась нам.

– Алексею Николаевичу она не посылала ничего подобного? – осведомился Адриан.

– Насколько мне известно, нет.

– Это очень странно, – признал управляющий. – И… в виду всех этих событий… Господи, не знаю, что и думать!

– У меня к тебе только один вопрос, Адриан, – как всегда прямолинейный, Мишель спросил прямо: – Это мой отец убил её?

Он ожидал услышать любой ответ. Никакая правда не удивила бы его, он был уверен.

Однако Кройтор, имевший все основания для того, чтобы очернить имя Ивана Кирилловича, оказался слишком благородным. Взявшись за свой заросший подбородок, он задумчиво покачал головой.

– Не похоже, Михаил Иванович, – выдал он, спустя несколько мгновений. Потом подумал ещё немного и продолжил: – Хотя, всякое может быть. Мы все понимали, что дело пахнет катастрофой, но в глубине души были уверены, что ею станет развод. Мы все так думали, и Катерина Михайловна, ваша кузина, и наверняка ваша бабушка – думали, что Юлия Николаевна уступит. Развод, скандал, затем свадьба Гордеева с его любовницей. Низко, пошло, отвратительно, но всё лучше, чем убийство. Да и потом, если бы он планировал убийство, зачем разорять отели? Зачем рубить сук, на котором сидишь? Гордеев далеко не дурак, он же понимал, что всё наследство Юлии Николаевны в итоге достанется ему, так зачем сокращать численность её миллионов? Себе в убыток? Исключено, он не такой человек. Да и афера эта с охранным ведомством, ввалившимся в «Центральный» как к себе домой, тоже стоила немало. И, между прочим, могла бы закончиться полнейшим провалом, вмешайся Дружинин раньше! У них наверняка не было ордера на обыск, я спорить готов, что не было! Если бы Владислав Палыч на ту пору был в городе, он бы приехал и устроил им разнос за самосуд. Так что дело-то было рисковое, ваше благородие, ой какое рисковое! Не стал бы Гордеев затевать такую масштабную операцию, если б знал, что убьёт Юлию Николаевну спустя пару часов после того, как из «Центрального» увезут в кандалах семерых постояльцев.

– Согласен. Шантаж, угрозы, манипуляции – это в его духе, но вот убийство… тем более, убийство собственной жены! Вряд ли он решился бы на такое. А если бы и решился, то и впрямь подмешал бы ей что-нибудь в еду. С Викентием договориться в любом случае вышло бы проще, чем подключать ещё и его брата, как ты говоришь, старого товарища самого Дружинина.

– Вот-вот! – Адриан поднял указательный палец, отмечая этот факт. – Вроде бы всё очевидно: жена не давала развода мужу, а мужу приспичило жениться на другой. Через некоторое время жену находят убитой, и все, разумеется, думают на теперь уже вдовца. Но если разобраться…

«Нет, он не стал бы, – в очередной раз понял Мишель. – Он не стал бы так. Стрелять! В доме, чёрт возьми! Он инсценировал бы несчастный случай на глазах у сотни людей… упала с лошади… попала под карету… отравилась за обедом… есть тысячи разных способов, не таких диких, как прийти и выстрелить в неё! Он бы не пошёл на это… он же всегда думает на три шага вперёд! Он же должен был понимать, что последствия не заставят себя долго ждать»

Старую княгиню весьма своевременно вывел из строя сердечный приступ. Что касается Мишеля – да, допустим, отец мог рассчитывать на то, что он никогда не вернётся домой. Но вот Алексей… стоило вспомнить про старшего Волконского, как всё тотчас же встало на свои места, и Мишель окончательно успокоился.

Гордеев не убивал Юлию Николаевну. Он никогда не осмелился бы сделать это из одного лишь страха перед её братом! Мишеля он тоже побаивался, но Мишель всё-таки родной сын! Алексей же родство с Гордеевым имел весьма поверхностное, а вот сестру до безумия любил. И у Гордеева были все основания полагать, что он в любом случае это так не оставит и устроит кровавую расправу.

«Он пропал», – с некоторой долей жалости подумал Мишель. Он ещё не знал, как поступит сам, докопавшись до правды, но с точностью мог предсказать всё, что сделает Алексей, когда вернётся.

Дорогому батюшке оставалось только посочувствовать. Со всех сторон выходило, что он-то от неожиданной кончины собственной жены выигрывал меньше всех, несмотря на открывшиеся перспективы повторной женитьбы, к коей он так стремился.

Вполне очевидно, почему он промолчал и почему поспешил заплатить Воробьёву за правильноемедицинское заключение. Позорное пятно и так легло на его имя: довёл жену до самоубийства своей связью с любовницей! Но это всё же лучше, чем убить собственную жену ради повторного брака. Наверняка у него, несмотря на все их с Воробьёвыми старания, появятся большие проблемы в министерстве. Он известный человек, он политик, он выступает с трибун и заводит толпу. И ему совершенно ни к чему такой кошмарный скандал, как убийство собственной жены, в котором он имел все шансы стать главным подозреваемым.

В таком случае, следуя логической цепочке, возникал другой вопрос, не менее насущный.

– Кто, по-твоему, мог это сделать, Адриан?

Тишина была ему ответом. Кройтор скрёб обозначившуюся бороду, задумчиво глядя в сторону. Он размышлял. Но, увы, все его мысли сводились к одному: Юлия Николаевна была удивительной женщиной, чуткой, отзывчивой и благородной. Она занималась благотворительностью и не мыслила жизни без своих отелей – чудесная и прекрасная, она всюду имела друзей, но чтобы врагов…

– Увы, здесь я бессилен, ваше благородие, – не найдя ни единого объяснения случившемуся, изрёк Адриан. – По всему выходит, что кроме вашего батюшки и не было у неё врагов, но – не он это, как сердцем чую, не он!

Не было врагов? Напрасно. Мишель мог бы прямо сейчас назвать парочку. Интересно, насколько хорошо уважаемая Алёна Александровна знакома с огнестрельным оружием? Или нет, не так – насколько сильно она хотела выйти замуж за Ивана Гордеева? Что ей мешало ускорить ход событий? Ничего.

Правда, эфемерное белокурое создание как-то не представлялось Мишелю безжалостной убийцей, но нам ли не знать, на что готовы люди ради денег?

– Тогда, может быть, ты скажешь мне, кто такой Рихтер? – поинтересовался Мишель, решив, однако, не посвящать Адриана в свои догадки насчёт будущей мачехи.

– Да я уж думал, ваше благородие, всю голову сломал! Чёрным по белому написано – спросить Рихтера! Но, увы! – Адриан развёл руками. – Я впервые слышу эту фамилию и не помню, чтобы ваша матушка упоминала её при мне.

А вот это было плохо.

Но, с другой стороны, Адриан и так во многом помог, наивно было предполагать, что он знает всё на свете! Разумеется, в чём-то матушкин управляющий был так же несведущ, как и сам Мишель. Адриан ведь никогда не жил с ними, да никогда и не вникал в дела, не касающиеся непосредственно отелей, да и лишнего любопытства не проявлял. Но, увы, если любому другому человеку это делало честь, то Адриану, в данной ситуации, когда ответы были на вес золота, подобное безразличие к хозяйским секретам шло только в минус. И Мишелю пришлось с этим смириться.

– Значит, нам придётся это выяснить, – сказал он просто. – И как можно скорее, потому что отец заметает следы. Нам нужно его перехитрить, но для начала не помешало бы решить что-то с твоим положением беглеца.

– Да уж, в непростую ситуацию я попал, – хмыкнул управляющий и растерянно посмотрел на своего благодетеля.

– Ничего, выкрутимся как-нибудь, где наша не пропадала! – в зелёных глазах Мишеля зажёгся озорной блеск. – Говоришь, у тебя остались знакомые, занимающиеся подделкой документов?

– Да, но вам я не советовал бы…

– Не мне, – покачал головой Мишель. – Тебе. Нужно будет сделать тебе паспорт на другое имя. Кажется, я знаю, где и как можно спрятать тебя от моего отца.

Ещё издавна известно: если хочешь что-то хорошенько спрятать – попробуй положить на самое видное место! Туда, где ни у кого и в мыслях не возникнет искать.

План был чертовски смелый, дерзкий и опасный. Как раз в духе молодого двадцатитрёхлетнего парня, привыкшего к подвигам и геройствам, но ведь эта тактика Мишеля ещё ни разу не подводила! И поэтому Адриан ему доверился. Не то чтобы у него был выбор, но он вдруг поймал себя на мысли, что с удовольствием и без малейших оговорок сделает всё так, как скажет ему Волконский. Было в нём что-то такое, располагающее к себе, как и в его покойной матери. Один раз увидишь и уже не забудешь.

"Из него получился бы неплохой генерал", – подумал Адриан с почтением, когда пожимал Мишелю руку в знак своего безоговорочного согласия к сотрудничеству.

…а утром следующего дня, через парадные двери известного в Москве отеля "Центральный" проходил невысокого роста мужчина, лет тридцати с небольшим, коренастый, смуглый и черноволосый. Он выглядел безупречно в своей светло-жёлтой чесучовой тройке, а изысканный цилиндр, галстук-бабочка и дорогая трость выдавали в нём настоящего франта. Двое носильщиков несли следом массивные чемоданы из чёрной кожи, а новый постоялец направился прямёхонько к метрдотелю за стойкой, при этом раздаривая белозубые улыбки спускавшимся навстречу барышням.

– Доброго вам вэчэра, любэзный! – с кошмарным акцентом произнёс франт, невзирая на то, что огромные часы на стене показывали девять утра, и не заметить их было невозможно. – Позвольтэ прэдставиться, князь Нижарадзе, прямиком из Тифлиса! Мнэ сказали, что ваш отэль самый лучший в городэ, и сохрани вас Бог, если это окажэтся нэ так! Комнату на мэсяц! Номэр-люкс! И, пожалуйста, с собствэнной ванной и шампанским!

Метрдотель, на своём веку повидавший разного, поначалу подумал, что новый постоялец, несмотря на дорогой костюм, больше похож на беглого цыгана-конокрада, чем на грузинского князя, но услышав про номер люкс, тотчас же переменил своё мнение. Очевидно, слухи разносятся медленней обычного, иначе грузинский князь выбрал бы "Царьград", который, надо признать, репутацию имел получше, а после недавнего позора, обрушавшегося на «Центральный», ещё и цены снизил. Вот почему появление грузинского княжича казалось таким удивительным, но в то же время не могло не радовать старого служащего. Он широко улыбнулся и пообещал господину Нижарадзе лучший номер-люкс с видом на набережную.

Тогда князь, деликатно покашляв и зачем-то оглядевшись по сторонам, перегнулся через стойку и, склонившись к уху старого метрдотеля, громким шёпотом спросил:

– А девочки у вас здесь есть?

Его услышали, кажется, даже кухарки на кухне и горожане на улице. Один из носильщиков громко хихикнул, но, впрочем, тотчас же посерьёзнел под суровым взглядом метрдотеля, брошенным из-под сдвинутых бровей.

– Ваше благородие, как можно! У нас приличное заведение! Но, если вы впервые в городе, могу порекомендовать вам парочку мест…

Не стоило, Адриан их и так знал все наперечёт. Ему просто хотелось проверить, не злоупотребляют ли служащие в "Центральном" своим положением, что в последнее время, увы, не было редкостью и в самых элитных отелях. Ответ его порадовал, хоть какая-то хорошая новость за последние несколько дней!

Глава 10. Сидоренко

В Басманной больнице всё было совсем не так, как у них в городке. Пациентов оказалось гораздо больше, иногда на всех и вовсе не хватало мест, но это чаще всего в те дни, когда приходили воинские эшелоны с ранеными солдатами. Тогда некоторых размещали в подсобных помещениях, ординаторских или прямо во дворе, если позволяли погода и состояние больных. Но ненадолго, до ближайшего перераспределения в другую больницу или госпиталь. Обо всём этом Саше рассказывала Вера, светловолосая молодая медсестра, помощница доктора Воробьёва, пока они вместе шли в его кабинет.

– Ты не бойся, – напутствовала она, хотя Александра и не показывала абсолютно никаких внешних признаков тревоги, – коллектив у нас дружный, со всем справляемся. Если что, ты спрашивай – помогут, не откажут! Правда, к Сидоренко не ходи, этот старый алкоголик ничему хорошему не научит, кроме грубости и матерщины! Этот вредный старик не пользуется любовью, поэтому его и определили в анатомическое отделение. Сидит там, в своём подвале, с трупами, да попивает время от времени. Викентий Иннокентьевич не допускает его к пациентам после одного случая, когда Сидоренко пришёл пьяный и по ошибке задел артерию во время операции… Кровь хлестала ручьём, залила его с ног до головы, пациент скончался, а этот накрыл несчастного простынёй и пошёл пьянствовать дальше, не удосужившись даже снять с себя окровавленный халат.

– Как его вообще оставили в больнице после такого?! – с удивлением спросила Александра.

– Влиятельные родственники, – фыркнула Вера. – У него то ли дочь, то ли племянница замужем за каким-то большим человеком. Его не то что не уволили – они и расследования никакого не провели! Дескать, пациент был в тяжёлом состоянии и уже прибыл к нам с пробитой артерией. Максимум, чего добился Викентий Иннокентьевич для Сидоренко, так это ссылки в подвал, резать трупы. Но тот и рад до смерти, сидит там, в подземелье, как крот, и пьянствует в одиночестве. Ох, напугала я тебя, наверное, своими сплетнями? Ты не думай, он у нас тут только один такой! Остальные хорошие, вот увидишь. Я тебя потом со всеми познакомлю, когда Викентий Иннокентьевич тебя куда-нибудь определит и даст первое задание. Не переживай, я тебя точно не брошу.

Какая милая девушка! Александра улыбнулась, поблагодарила вежливо и постучалась в кабинет к Воробьёву, возле которого они остановились. Надо ли говорить, что Вериного краткого рассказа было достаточно, чтобы заранее угадать, к кому из докторов Саша попадёт на стажировку?

Ночной разговор Воробьёва с Гордеевым она помнила хорошо, потому ничуть не удивилась, когда Викентий Иннокентьевич, после фраз приветствия и вежливых вопросов о том, как ей на новом месте, сказал:

– Поздравляю тебя, Сашенька, сегодня первый день твоей практики здесь, это большой шаг и впоследствии большие перспективы для такой трудолюбивой и способной ученицы, как ты. Твоим наставником и учителем станет доктор Сидоренко, Ипполит Афанасьевич, наш анатом. Я думаю, тебе будет полезно практиковаться в этой сфере, ввиду того, что ранее у тебя не было ни малейшего опыта в подобных вещах. А доктор, как всегда говорил твой отец Юре Селиванову, доктор – это не только выписывание микстур и сердечных капель, это ещё и работа с человеческим телом! В том числе, и с мёртвым человеческим телом.

"Подлый предатель, – думала Александра, – чёртов мерзавец! Иуда! Ничтожество!"

И, тем не менее, она широко улыбнулась, прижала руки к груди в имитации безграничного восторга, и сказала:

– Господи, Викентий Иннокентьевич, я так благодарна вам! Я… я и не знаю, что сказать, вы просто представить себе не можете, как я рада! Отец никогда не позволял мне… если вы понимаете… он считал, что это совсем не женское дело! А я всегда так хотела попробовать! Расширить свои познания, научиться чему-то новому! Да и с мёртвыми, признаться, попроще будет, чем с живыми! Не так страшно ошибиться.

Говоря всю эту чушь, она была так убедительна, что сама почти поверила, что действительно всю жизнь только и мечтала возиться с покойниками. И с довольством наблюдала за Воробьёвым, который явно ожидал другой реакции и теперь попросту не знал, что сказать.

– Я понимаю, я под вашей протекцией, и вы пока ещё боитесь давать мне серьёзные поручения, – продолжила Саша с мягкой улыбкой. – Вы не переживайте, Викентий Иннокентьевич, я не обижаюсь! Я же осознаю, что одна моя незначительная ошибка может стоить вам должности, и поэтому я готова принять любое задание, какое вы мне поручите! И если вы хотите, чтобы я начала со вскрытий – так тому и быть. Тем более, я всегда хотела попробовать…

Ничего подобного, разумеется, она никогда в жизни не хотела. Саша была простой восемнадцатилетней девушкой, с нормальной психикой, безо всяких изуверских наклонностей, и более того – перед мертвецами испытывала тот же трепет, что и любой другой человек.

И положа руку на сердце, Саша плохо представляла себе, как окажется один на один с покойником в холодном подвале, полным крыс и зловоний. Не сбежать бы со страху! А ещё нужно будет взяться за скальпель, и… Ох, её мутило от одной только мысли об этом!

Но Саша была слишком гордой, чтобы показать Воробьёву, как сильно уязвлена. Пусть лучше думает, что она безумно счастлива этому предложению, быть может, это заставит его переменить решение и отправить её к какому-нибудь другому наставнику.

– Я хочу тебя предупредить, что на деле это может оказаться не так заманчиво, как ты думаешь, – справедливости ради произнёс Викентий Иннокентьевич. – Ипполит Сидоренко сложный человек. К нему нужен особый подход. И он не станет с тобой церемониться, если ты вдруг растеряешься, Саша!

– И это тоже прекрасно! – кивнула Александра, ничуть не смутившись таких предсказаний. – Всю жизнь со мною рядом были близкие люди, вы и отец. Вы оба любили меня, и для вас я всегда самая лучшая, вы могли не указывать мне на мелкие ошибки, боясь обидеть. В этом плане ваш Сидоренко намного предпочтительнее, вы уж извините за прямоту. Я лишь хочу сказать, что я для него чужая, и он не станет поощрять меня. А мне, наверное, только это и нужно сейчас. Я очень хочу попробовать сама. Сама, понимаете? Без чьей-либо поддержки! И пусть меня ругают и критикуют! Это очень важно. Это поможет мне понять, стою ли я чего-то, или же вы с папой меня перехвалили, ввиду вашей безграничной ко мне любви.

И она очаровательно улыбнулась в завершение своего монолога. Воробьёв хмыкнул в ответ, лицо его выражало неподдельное страдание. Он хотел сказать, что – о, да, она стоит! И стоит, возможно, гораздо большего, чем им всем кажется. Она находка, удивительно способная ученица, с огромнейшим потенциалом, сообразительная и предприимчивая! И отдавать её Сидоренко, спитому старому алкоголику, это преступление чистой воды!

Но деньги и угрозы Гордеева сыграли свою роль. И ныне Викентий Иннокентьевич искренне желал отделаться малой кровью. Это юное создание, стоявшее перед ним, ещё не нюхало пороху, она была слишком молода, слишком восприимчива, а отец всегда берёг её от потрясений. У неё на столе никогда никто не умирал, она никогда не видела покойников вблизи, а вскрытиями не занималась и подавно. Поэтому, следуя заранее продуманному плану доктора Воробьёва, Александра должна была сломаться в первый же день.

Но это он ещё не знал, с кем связался!

Сидоренко оказался худым долговязым мужчиной, с неприятным, изъеденным оспой лицом тёмно-малинового цвета и крючковатым, заострённым книзу носом. Будь он брюнетом, походил бы на ворона, и голос под стать: низкий, хриплый, каркающий. Сейчас же, на седьмом десятке, волосы его поседели, сделавшись пепельно-серыми, и стало невозможным определить их изначальный цвет.

При первом же взгляде на него, Александра поняла: они не сработаются никогда.

– Если бы не моё опальное положение, послал бы Викентия к чёрту с этими никчёмными учениками! – вместо приветствия объявил он. И в красках озвучил всё то, что он думает о господине Воробьёве, не стесняясь присутствия молодой особы нежного возраста.

Да и глупо, наверное, бояться задеть её нежный слух, с учётом того, чем они собирались заниматься в ближайшие два часа. Это-то, по всем канонам, должно травмировать бедную ученицу куда больше, нежели ненормативная лексика.

– Звать как? – полюбопытствовал он. Не то чтобы вспомнил о хороших манерах – скорее, просто не знал, как к ней обращаться.

– Александра.

– Не женское какое-то у тебя имя! – бесцеремонно ответствовал Сидоренко, оглядывая свою ученицу с ног до головы. Она лишь вздохнула в ответ. Имя и цвет волос являлись теми двумя вещами, что с самого детства не давали Саше покоя, заставляя почему-то неизменно смущаться. Особенно тяжко становилось в те моменты, когда ей с пугающей бесцеремонностью указывали на это, вот как сейчас.

– В честь дедушки назвали, – попыталась оправдаться она. – Впрочем, можете называть меня Анной. Или Викторией! Или Марией? Как вам больше нравится?

Сидоренко весело рассмеялся в ответ, заставив громко ахнуть подслушивающую под дверью медсестру Веру. Той было любопытно, как пройдёт знакомство новенькой с самым отвратительным доктором Басманной больницы, вот она и позволила себе вольность, нагнувшись к щёлочке.

– С юморком девка, погляди-ка! – хмыкнул Сидоренко.

– Куда деваться… – пробормотала Александра, опустив взгляд. Созерцать недовольную крючконосую физиономию Ипполита Афанасьевича у неё не было ни малейшего желания.

– Ну, тогда пошли, красавица! Поработаем немного, хе-хе.

– Что, прямо сейчас? – с ужасом спросила Саша, тотчас же подняв глаза.

– А что, испугалась? – Сидоренко неприятно осклабился, продемонстрировав жёлтые от табака зубы, и подмигнул ей. – Не бойся, солнышко! Бояться надо живых, а не мёртвых.

«И ничего я не боюсь! – упрямо поджав губы, убеждала себя Александра, пока они с доктором шли вниз, в полуподвальное помещение, служившее мертвецкой. – Просто для начала не помешало бы подготовиться… я не думала, что так скоро… я не… Господи боже мой, крысы!»

Несколько жирных, упитанных крыс сбежало с лестницы и спряталось по углам, одна же остановилась в нерешительности, в тусклом пятне электрического света, точно в лучах софитов, и с интересом уставилась на вновь пришедших.

– Это Авдотья, – то ли в шутку, то ли всерьёз представил Ипполит Афанасьевич. Крыса пискнула что-то в ответ и сбежала, последовав за своими товарками. – Эй, Авдотья, ну куда же ты?! – он рассмеялся, и смех его был противным и скрипучим.

Никогда прежде Александра не бывала в столь жутких местах. Это больше походило на пыточную камеру, чем на морг. Правда, в пыточной камере Саша не бывала и подавно, но отчего-то ей казалось, что выглядеть она должна именно так: сырое, мрачное помещение с низким потолком, гулкое эхо отдаётся от сдавливающих стен, а когда оно умолкает, растворяясь в спёртом воздухе, на несколько секунд наступает удручающая тишина. И сначала кажется, что эта тишина вот-вот поглотит тебя, но потом она вдруг отступает, и тогда становится слышно, как где-то в отдалении капает вода, да скребутся по углам жирные, откормленные крысы. Саша поймала себя на мысли, что предпочитает не знать, чем именно они здесь питаются. Ей сделалось дурно от таких размышлений, а ещё от этого невероятно тяжёлого, зловонного воздуха, и она испытала одновременно и головокружение, и безграничный позор.

Хуже всего, что Воробьёва-то винить не в чем. Она будущий доктор, чёрт возьми, и она обязана была, как сотни докторов до неё, пройти все семь кругов ада, начинающиеся с больничного морга! Спасибо любимому папочке, уберёг. А если бы сразу привёл её в прозекторскую, глядишь, начисто отбил бы желание заниматься медициной! Они ведь такие страшные, эти покойники! Землисто-серые, иссиня-серые, желтовато-синие, серо-жёлтые, и ещё серо-голубые, утопленники. Голова закружилась сильнее, и Саша ощутила острый приступ тошноты.

– Вот с этого, пожалуй, начнём! – бодро сообщил Сидоренко, остановившись перед одним из столов.

Как он только их различает? Все ведь одинаковые, лежат в один ряд! Ах да, номерные бирки на пальцах! Господи, да что же это, где её внимательность?

– Халат накинь, – скомандовал доктор, кивнув в сторону шеста, где висело несколько халатов. Все они оказались ей велики, и Александре захотелось сказать об этом своему наставнику, чтобы, сославшись на отсутствие нужного размера, сбежать из этого ада как можно скорее.

Но вместо этого она лишь потуже повязала пояс да рукава закатала так, чтобы руки остались свободными.

«Я что, всерьёз собираюсь это делать?!» – с ужасом спросила себя Саша. Сглотнув подкативший к горлу комок, она подошла к столу, у которого стоял Сидоренко.

– Не делала вскрытия прежде? – полюбопытствовал он, когда девушка остановилась рядом.

– Нет, – утаивать правду не имело смысла. Александра не сомневалась, что все её чувства в тот момент были написаны у неё на лице.

– Ха. Значит, этот у тебя будет первый! Его ты надолго запомнишь. Это как первый мужчина или первая женщина, хочешь не хочешь, а помнить будешь всё равно! – тут он замолчал, надеясь, очевидно, что Александра подтвердит его рассуждения или хоть как-то отреагирует на них. Но она пропустила бестактность мимо ушей, глядя на совсем ещё молодого юношу, лежавшего на столе.

Отчего он умер? Молоденький какой, надо же! Сердце вмиг наполнилось острой жалостью, Саша даже успела предаться возвышенным размышлениям о том, как это несправедливо, когда умирают молодые, прежде чем Сидоренко вложил скальпель в её руку и сказал:

– Вперёд.

«Он что, издевается надо мной?» – мысленно возмутилась Александра, затем вскинула голову и посмотрела на Сидоренко с безграничным недоумением.

– Что-то не устраивает? – с деланным добродушием спросил тот, после чего сел прямо на один из пустых столов, с которого не так давно убрали покойника, снял свои очки и начал с усердием протирать стёкла. – Ах да, я забыл предупредить, если ты вдруг ошибёшься с заключением, я скажу об этом Воробьёву, и на этом твоя практика закончится.

– Это нечестно! – вырвалось у неё. Пусть Саша и поклялась не показывать никому своего возмущения, но это уже переходило все границы.

А Сидоренко просто не нужны были ученики. Он хотел остаться один, королём в этом царстве мёртвых, и предаваться пьянству в тишине и спокойствии больничного морга. Новенькая ученица ему в этом только мешала, если, конечно, не решилась бы составить компанию в распитии крепких напитков, пока не видит Воробьёв.

Чёртов Воробьёв, который прекрасно об этом знал! Он знал, к кому отдавал её, заранее всё продумал, предатель! И что интересно, если бы не тот подслушанный разговор, со стороны всё и впрямь должно было выглядеть невинно: бедная девочка, никогда не видевшая покойников, испугалась проводить вскрытие, провалила задание и с позором сбежала. Сидоренко здесь ни при чём, за что его винить? Да и с Воробьёва спрос невелик, если она сама, по своей собственной глупости, не справилась с элементарным поручением! Результат: позорное возвращение домой, со слезами на глазах, и перемирие с Алёной – прости меня, мама, ты была права, из меня никогда не получится настоящего доктора!

Интересно, а сработал бы его план, если бы этой ночью Саша не слышала их задушевной беседы с Гордеевым?

Она посмотрела на бедного юношу, лежавшего на столе перед ней, и ярость вдруг отступила. С нею вместе ушёл и страх, а когда Саша вспомнила отца, стало совсем легко. На секунду закрыв глаза, она попыталась представить, что Иван Фетисович сейчас рядом с ней, стоит за её плечом, как раньше, когда они вместе проводили сложные операции, он руководил, а она ассистировала… И ведь тогда было совсем не страшно!

«Да и чего бояться? Сама же говорила сегодня, с мёртвыми проще, нет риска навредить или сделать больно», – сказала она себе, стараясь быть очень убедительной. Оставалось преодолеть последний барьер, носящий скорее эстетический характер, и Саша вновь подумала об отце. Он же не раз проводил вскрытия, а раз мог он, значит, она тоже должна научиться, коли во всём хочет быть на него похожей!

И тогда она улыбнулась.

«Я не подведу тебя, папочка, – мысленно обратилась к нему Саша, – я всё сделаю, как нужно! Он хочет заключение о смерти? Я сделаю ему заключение, или я не твоя дочь!»

Сидоренко, когда увидел эту её улыбку, едва ли не выронил свои очки. За почти тридцать лет практики в больнице у него бывало довольно много учеников, но ни один из них никогда не задерживался надолго. Как правило, девять из десяти срезались на самом первом испытании, его любимом, ну а остальных он теми или иными способами отваживал от себя, используя никуда не годный характер.

Ипполит Афанасьевич всякий раз с истинным наслаждением наблюдал за безграничным страхом, охватывающим каждого, кто заходил в его царство, за их брезгливостью, когда они впервые видели трупы так близко, и за тем, как эти бедные студенты брали скальпель в свои трясущиеся ручонки… Как веселился он, глядя на их лица! Его любимым был момент, когда они осознавали, что должны сделать то, о чём он их просит, если хотят и дальше практиковаться под его началом. Выдерживали единицы. Барышни падали в обморок, юноши мало чем от них отличались, но те, кто покрепче, доходили порой до начальной стадии вскрытия, но потом их самих выворачивало наизнанку от непрезентабельности увиденного. На этот случай Сидоренко всегда с любезностью подавал им таз, в котором частенько, будто по случайности, оказывались внутренности только что вскрытого покойника. Тогда студентам становилось ещё хуже, и они убегали прочь с позором и повторяющимися приступами тошноты, а он зловеще смеялся им вслед.

И до сей поры никогда ещё Ипполит Афанасьевич не видел, чтобы кто-нибудь из них улыбался, беря в руки скальпель. Это показалось ему жутким. Сам он и то никогда не улыбался, да чему же улыбаться, прости Господи?

Но на этом сюрпризы не закончились. Вместо того чтобы согнуться пополам от дурноты, или разрыдаться, или потерять сознание, эта решительная молодая особа без лишних колебаний взялась за дело. Ипполит Афанасьевич поспешил надеть очки, чтобы убедиться, что глаза его не обманывают, но заметил лишь удивительную твёрдость её рук и уверенность движений.

«Белая горячка, – подумал он тогда, ошарашено наблюдая за работой Александры. – Допился!»

А ведь предупреждал Викентий, что его дружба с абсентом добром не кончится!

Саша тем временем пребывала в том же странном состоянии, не обращая на изумлённого наставника ни малейшего внимания. Перед глазами вставали недавние картины из журнала по медицине, что она читала накануне. Но мысли расплывались, разбегались куда-то, и ей стоило немалых усилий собрать их воедино и сосредоточиться.

«Надо же, как мне повезло, совсем недавно читала о точно таком же случае, – с очередной нервной улыбкой подумала Саша. – Открытый артериальный проток… совсем как в том журнале! Спасибо, Господи, за эту маленькую победу!»

Собравшись с мыслями, она произнесла как можно твёрже, чтобы Сидоренко не заметил её истинных чувств:

– Врождённый порок сердца. – И, обернувшись, попросила: – Дайте мне иглу с ниткой, я зашью.

– Я… я сам, – кое-как выдавил Ипполит Афанасьевич, чувствуя себя на редкость глупо оттого, что разговаривает со своими горячечными галлюцинациями. А они ещё оказались с характером и смели ему возражать:

– Это мой пациент. Я начала, мне и заканчивать! Тем более, у меня всегда получались аккуратные швы. Правда, на пяльцах. На человеке я никогда не практиковалась, но, я думаю, этот милый юноша не станет возражать! – тут она нервно, коротко усмехнулась и добавила: – Я пошутила. Как его зовут?

– Григорий Павлович Устинов, – сам не зная зачем, ответил Сидоренко, подав ей нитку с иглой. – Сын Наташки Устиновой, у неё кафе через дорогу. Хороший мальчик был, только в голове всякая дурь про революцию. Студент, – зачем-то добавил он, наблюдая, как Александра делает аккуратные стежки.

– Вряд ли его можно было спасти. Операций подобной сложности делают только за границей. Но это сколько нужно денег! Да и потом, военное положение… Сомневаюсь, что у него что-то вышло бы. Прости, милый наш Григорий Павлович, но ты, похоже, был обречён.

– Странно, что вообще до своих двадцати дожил, – вставил своё слово Сидоренко, до сих пор не понимая, зачем он разговаривает сам с собой. – Ему пророчили умереть раньше, и он об этом знал, а потому всегда мечтал уйти красиво. Взорвать себя рядом с царской каретой, например.

– Что же в этом красивого? – вздохнула Александра. Закончив свою работу, она аккуратно отрезала нитку ножницами, любезно протянутыми доктором, и положила их на стол, где Сидоренко по-прежнему горделиво восседал. – Я могу идти?

– Д-да, ступай, – неуверенно пробормотал он. – Раковина там, у входа, можешь помыть руки. На сегодня достаточно.

Александра только кивнула в ответ. На слова больше не было сил. Уходя, она из последних сил старалась гордо нести голову, при этом сохраняя медленный, уверенный шаг, а не нестись сломя голову подальше от этого ужаса, как требовал её внутренний голос.

«Мне срочно нужно на воздух», – поняла она, наблюдая за тем, как с её рук в раковину стекает кроваво-красная вода. Головокружение вернулось, несмотря на то что самое страшное вроде как осталось позади.

Но насчёт этого она ошибалась.

Поднявшись из подвала, Сашенька вышла в просторный и светлый больничный коридор и лицом к лицу столкнулась с Мишелем Волконским. Как ни странно, о дурноте своей она мигом позабыла, когда увидела его, а вот головокружение не прошло, скорее, только усилилось.

«Этот-то здесь откуда?» – удивилась она, а потом бесконечно расстроилась, под ироничным, изучающим взглядом зелёных глаз. Она не сняла халат, когда выходила из морга, она совсем забыла про халат!

Час от часу не легче, то Саша предстала перед ним в старом платье, сшитом по моде прошлого столетия, то в перепачканном кровью халате, грязном и несвежем. И что он о ней подумает после всего этого?

«Как будто бы мне есть до того дело!» – раздражённо сказала себе Александра и сделала шаг в сторону, давая Мишелю возможность пройти.

Он, однако, уходить не поспешил и, кивнув на её перепачканный кровью халат, с усмешкой спросил:

– Что, убила своего первого пациента, сестрёнка?

Мерзавец! Да как он смел?! Заметив, как вспыхнули гневом её глаза, Мишель весело рассмеялся, даже не думая скрывать, что откровенно издевается над ней.

– Очень смешно! – только и сказала ему Александра. После чего, презрительно усмехнувшись, добавила: – Ваше величество! – И, сделав реверанс, такой же изысканный и такой же демонстративный, как вчера, обошла Волконского стороной и быстрыми шагами направилась к выходу.

Никогда ещё она не была так зла, как в тот момент! И без него было невесело, так тут ещё, нате, пожалуйста, явился со своим чёртовым остроумием! Что он вообще здесь забыл?

На этот незаданный вопрос ей ответила Вера, спустя пару минут вышедшая следом. Саша успела отойти от парадных дверей, сесть на лавочку за кустами акации, откинуться на деревянную спинку и нервно закурить. Так всегда делал отец после сложных операций, и она переняла у него эту вредную привычку. Это помогало унять дрожь в пальцах, проснувшуюся в ту секунду, когда она вернула скальпель Сидоренко.

– Саша! – Вера, такая оживлённая, опустилась рядышком на деревянную скамью и, прижав руки к груди, воскликнула: – Господи, он говорил с тобой? Что, что он тебе сказал?!

– Кто? – поначалу не поняла Александра, ожидавшая скорее уж вопросов о том, как всё прошло, нежели… – Волконский?

– Вы ещё и знакомы? – ахнула Вера, прижав ладони к щекам. Глаза её выражали самое что ни на есть искреннее изумление.

– К сожалению, да, – мрачно отозвалась она, выдыхая дым. – Это мой… сводный брат, если я не ошибаюсь. Моя мать собирается замуж за его отца.

– Ох! – Вера, видимо, хотела спросить о покойной Юлии Николаевне, но постеснялась. Решив не поднимать нехорошую тему, она заговорила о насущном: – Какой красавец, правда? Боже, я влюбилась в него с первого взгляда! А его глаза… ох, какие глаза! Тебе сказочно повезло с братом, Саша, вот что я тебе скажу!

«С этим я бы поспорила», – устало подумала Александра и, вытянувшись на скамейке, подставила лицо тёплым солнечным лучам, блаженно закрыв глаза. Здесь, на свежем воздухе, наполненном ароматами цветущих деревьев, ей сделалось легче.

Если бы Вера ещё не болтала о Волконском и не портила настроения, стало бы совсем хорошо!

– Он приходит сюда проведать своего друга, Владимирцева Владимира Петровича, – с улыбкой на лице продолжала Вера. – Это наша местная легенда. Он инвалид. Парня серьёзно ранило на войне, и теперь он не может ходить. Матушка его недавно умерла, а невеста сбежала к другому. И никто, кроме князя, не навещает этого несчастного.

– Хм, – только и сказала Александра в ответ. Она не хотела ни слышать о Волконском, ни тем более говорить о нём. Не открывая глаз, она сделала ещё одну затяжку и попыталась отвлечься на другие мысли.

Об этом самом Владимирцеве, например. Надо же, как получилось… и матушка умерла, и невеста бросила, остался совсем один! И молодой ведь, наверное, раз дружен с Волконским.

«Ещё пару мыслей о том, как несправедлива эта жизнь, и я пойду да утоплюсь, прямо сейчас», – пообещала себе Саша и попыталась уловить нить Вериных рассуждений. Та всё говорила без конца о Волконском, но, заметив, что Александре эта тема не слишком интересна, спохватилась и спросила о главном:

– Как всё прошло? Я так обрадовалась встрече с князем, что совсем забыла справиться, прости!

– Хорошо, – ответила Александра тихо.

И пускай это будет первое и последнее «хорошо» в её жизни! Вряд ли она решится повторить тот же подвиг завтра. Непременно сорвётся! Это сегодня, когда её загнали в угол, не оставив выбора, у Саши непроизвольно открылось второе дыхание.

Завтра, она была уверена, такого не повторится.

Оставалось надеяться, что Воробьёв придумает для неё какое-нибудь другое наказание.

Что ж, он и придумал. Ведь никто и не сомневался, что Викентий Иннокентьевич поставит перед Сашей ещё парочку невыполнимых задач? Вот только предыдущие он отчего-то не отменил.

– Как твой первый день, Сашенька? – спросил Воробьёв, воплощение участия и заботливости, когда Александра пришла к нему полчаса спустя. До полудня, когда по договоренности с Алёной заканчивалась её работа, оставалось немного времени, и она решила узнать, не пригодится ли ещё для чего-нибудь Викентию Иннокентьевичу, а заодно и доложить о своих успехах.

– Хорошо. Немного непривычно, ведь раньше я работала только с живыми. Но такой опыт никогда не будет лишним.

– Вот и замечательно! – проговорил Воробьёв, внимательно рассматривая бумаги, лежавшие перед ним на столе. – Завтра продолжите заниматься. Сидоренко сказал, ты установила, от чего умер пациент? Завтра подготовишь мне заключение по новому покойнику, Ипполит Афанасьевич покажет тебе, как оно составляется.

«О, Господи, нет!» – Александра едва ли не застонала в голос, но вовремя сдержалась, а Викентию Иннокентьевичу всё было мало.

– Я тут приготовил для тебя ещё кое-что.

Чтобы уж наверняка!

– Что же? – упавшим голосом спросила Александра, готовая к какой угодно подлости.

– После практики с Сидоренко у тебя ещё останется время до двенадцати, и я хочу, чтобы ты потратила его с пользой, – с этими словами Викентий Иннокентьевич улыбнулся добродушно и протянул Александре две тоненькие папки, взятые со стола. – Я хочу, чтобы у тебя был собственный пациент, как у настоящего доктора.

«Где подвох?» – сразу же задалась вопросом Александра, принимая у Викентия Иннокентьевича папки.

– Ты будешь курировать его, наблюдать и по мере возможности лечить, – продолжил тот. – Если добьёшься прогресса, это будет означать, что ты сдала экзамен экстерном. Как только это случится, я буду ходатайствовать о твоём назначении на должность моей помощницы.

Прекрасные перспективы!

Надо ли говорить, что одним пациентом из представленных Александре на выбор стал обречённый на пожизненную инвалидность Владимирцев, а вторым – девяностосемилетняя старушка Никифорова, пережившая шесть мужей и четыре инфаркта, попавшая к ним в больницу с пятым, парализовавшим всю её левую сторону.

«Мягко стелешь, да жёстко спать, Викентий Иннокентьевич», – с презрением подумала Саша, изучая обе карточки больных.

– Выбирай кого хочешь! – сказал щедрый Воробьёв, но в глаза ей не посмотрел, вернувшись к изучению документов. – Но, должен сразу тебя предупредить, оба пациента сложные. Во всех смыслах этого слова. Владимирцев ни с кем не разговаривает после душевной травмы, а Никифорова выжила из ума и воображает себя наследницей многомиллионного состояния, которое спрятано под её подушкой. Так что, если выберешь её, ни в коем случае не трогай подушку, иначе она обвинит тебя в покушении на её богатства, ха-ха!

«Да вы шутник, батенька!» – подумала Александра, кисло улыбнувшись в ответ, и стала внимательно вчитываться в страницы, исписанные чьим-то аккуратным почерком.

По всему выходило, что предпочтительнее взять Владимирцева – случай, хоть и крайне тяжёлый, но этот-то, по крайней мере, не грозился умереть от старости к завтрашнему утру! А впрочем, когда Сашенька прочитала про самострел, мнение её переменилось. О, нет, оба хороши! Старушка, отчаянно цепляющаяся за жизнь на рубеже собственного столетия, и молодой мужчина, так же отчаянно пытающийся умереть. Его тянуло к неизбежности бесконечное отчаяние, её – собственная старость.

И оба они были по-своему обречены.

«Если добьёшься прогресса, это будет означать, что ты сдала экзамен экстерном», – так сказал Воробьёв? Прогресса? Что он, интересно, имел в виду? Что парализованная женщина, помнившая Наполеона, неожиданно вскочит со своего предсмертного ложа и спляшет ему цыганочку? Или что контуженый офицер с раздробленными ногами вдруг встанет и пойдёт?

«А чего же я хотела? Гордеев ведь просил его дать мне невыполнимое задание!» – подумала Александра, но тем не менее сказала уверенно:

– Я беру обоих.

– Что, прости? – Воробьёв до такой степени не ожидал ничего подобного, что даже оторвался от своего чтения и поднял на Сашу удивлённый взгляд.

– Я бы взяла обоих, если можно, – повторила она, не забыв растерянно улыбнуться, чтобы Викентий Иннокентьевич, чего доброго, не догадался, что ей известно об их с Гордеевым плане.

– Я… я просто не думал, что ты… – осознав собственную выгоду от этого решения, Воробьёв тотчас же просиял. – Впрочем, да! Думаю, это возможно. Старую каргу Никифорову всё равно никто особенно не любит, Вера тебе только спасибо скажет, если ты избавишь от необходимости к ней заходить.

– Вот и отлично! – простодушно заключила Сашенька и, прижав обе папки к груди, спросила: – Я могу быть свободна?

– Конечно. Ровно до завтрашнего утра, – Воробьёв мягко улыбнулся ей. – Не опаздывай.

– Я никогда не опаздываю, – с улыбкой сказала Александра. На мгновение ей показалось, что всё как раньше, ведь в предыдущие разы Викентий Иннокентьевич каждый раз говорил эти слова на прощанье. Но, увы, это была лишь иллюзия, навеянная воспоминаниями.

Как раньше уже не будет.

– Знаю, что не опаздываешь. Но должен же я изобразить из себя строгого начальника?

«А всего остального, по-твоему, мало?!» – едва ли не спросила у него Александра, но вовремя сдержалась. И, попрощавшись, вышла из его кабинета, для того чтобы тут же столкнуться теперь уже с Сергеем Авдеевым.

Ей его послала сама судьба.

Глава 11. Авдеев

– Господи, Серёжа! – с радостным возгласом Саша бросилась к нему на шею, стараясь при этом не помять папки с историей болезни, которые захватила с собой.

– Сашенька, милая, наконец-то я тебя нашёл! – смеясь, Авдеев обнял её за талию, поднял от пола и закружил по коридору, на радость уже немолодой медсестре Клавдии Тимофеевой, более известной как тётя Клава, как раз вышедшей из палаты в эту самую минуту. Пожилая женщина смахнула слезу умиления, наблюдая за трогательной встречей влюблённых, и покачала головой, лукаво улыбаясь Александре за спиной у Авдеева. – Вчера с утра я не стал заезжать, чтобы дать тебе выспаться после ночной смены, приехал к вечеру, и что я вижу? Ворота закрыты, на двери замок! Хорошо горничная ваша по дороге встретилась, рассказала, что вы уехали. Как же так, Саша, почему без предупреждения? Ты могла мне сказать, знала же, как я буду волноваться! Я места себе не находил, переживал за тебя!

Так как тётя Клава по-прежнему стояла чуть поодаль, беззастенчиво подглядывая и подслушивая, Александра взяла Авдеева за руку и взмолилась:

– Не здесь, Серёжа, умоляю! Пойдём на улицу, я всё равно уже освободилась, там и дождёмся мою матушку, она обещала заехать и забрать меня.

– Как скажешь, милая, но я всё равно жду объяснений, – в голосе Сергея звучала какая-то необычайная мягкая строгость, свойственная ему лишь одному. Это заставило Александру улыбнуться.

– Всё произошло так спонтанно! Извини, я виновата, но ведь и меня никто не предупредил, а времени совсем не осталось, чтобы послать тебе весточку. – «Разве что, когда они тащили моё бессознательное тело к карете!» – Но я надеялась, что ты рано или поздно догадаешься, где я могу быть.

– Я бы к Викентию Иннокентьевичу пошёл, если б Аглаю не встретил, – кивнул Сергей и, когда они вышли на улицу, вновь обнял свою возлюбленную, воспользовавшись некоторым уединением. – Саша, я так скучал по тебе!

Вот всегда он так. Двух дней не прошло с тех пор, как они виделись, а для бедняги Авдеева они казались вечностью.

Александра счастливо улыбнулась и, склонив голову на его плечо, прошептала:

– Знал бы ты, Серёжа, как мне не хватало тебя!

Трогательной сцене в очередной раз помешали, на этот раз Вера, вышедшая с тазом чистого белья, которое собиралась развесить на верёвках в саду.

– Ой, – стыдливо произнесла она, но вместо того чтобы уйти, наоборот, осталась и принялась беззастенчиво разглядывать высокого русоволосого красавца, державшего в объятиях Сашеньку. Впрочем, красавец смущённо покраснел, отвёл взгляд и отступил, будто ничего не было, и произнёс сбивчиво:

– Добрый день!

– Вера, это Сергей Константинович Авдеев, Сергей Константинович – это Вера, моя новая подруга и мой лучик света в стенах этой больницы!

– Авдеев? – Вера задумчиво закусила губу, перебирая в памяти воспоминания. – А это не из тех ли Авдеевых, о которых всё время пишут в газетах? Шелка, бархат и самый лучший ситец по два рубля за отрез?

– Боюсь, что да, – сознался Сергей.

– О-о! В таком случае, приятно с вами познакомиться, господин граф! – она кокетливо взмахнула ресницами и сделала реверанс, прямо с тазом в руке. Затем засмеялась и ушла, оставив их одних. Но прежде шепнула Александре: – Ну ты, Сашка, даёшь! Вот это знакомые у тебя! Один другого краше и состоятельнее!

Скажем совершенно точно – Авдеев уступал Мишелю Волконскому, что по состоятельности, что по внешним параметрам, и уступал сильно. Но для нашей Александры всё это не имело значения, она любила Сергея таким, каким он был, пусть он и не так богат, и не так красив, как «его величество» князь.

Впрочем, Сергей Константинович был не так уж и плох, если не сравнивать его с Мишелем, на чьём фоне он безнадёжно терялся. Авдеев имел мягкие черты лица, самые добрые в мире карие глаза и милейшую ямочку на подбородке. Общую картину слегка портил чуть выпирающий нос, наследие бабушки-грузинки, а в целом – образец миловидности и приятности, вот он, перед вами. Ах да, не забудем про пепельно-русые волосы, премило вьющиеся на кончиках, которые Александра так любила ерошить, когда они оставались вдвоём. Мягкая и трогательная манера общения и тихий, вкрадчивый голос довершали общую картину.

Вот какой был Сергей Авдеев. Слишком хороший. Слишком добрый. Слишком мягкий и отзывчивый. Редко когда ещё повстречается вам такой человек, будьте уверены.

– Как всё прошло? – спросил он, заботливый, как всегда. – Переезд на новое место, твой первый день в больнице… расскажи всё по порядку, мне очень интересно послушать!

Врать такому милому и добродушному созданию Александра очень не хотела, но не говорить же, что переезд прошёл в полубессознательном состоянии, после того как Георгий скинул её с лестницы, в отместку за то, что она сломала ему нос?

Вспомнив о том, что лучшая защита – это нападение, Александра спросила:

– Почему ты не предупредил меня сразу, что Волконские – совершенно невыносимые, высокомерные и заносчивые избалованные люди?! Берёг мои нервы, боялся напугать меня? Поверь, уж лучше я бы узнала об этом от тебя, чем вот так, столкнувшись с ними воочию!

– Ох… – протянул Сергей обеспокоенно. – Что, Иван Кириллович вас уже познакомил? Так скоро?

– Вчера.

– И… как?

– Ты ещё спрашиваешь? – облокотившись о перила, Александра горестно хмыкнула. – А как, по-твоему, всё могло закончиться? Эти две мерзавки изо всех сил пытались меня унизить и уязвить, а когда у них ничего не получилось, Митрофанова якобы случайно опрокинула на меня бокал с вином и испортила мне платье!

– Бедная моя девочка! – с сочувствием произнёс Сергей и, подойдя поближе, встал так, чтобы его плечо касалось её плеча, чтобы любимая чувствовала – он здесь, рядом.

Подействовало, как и всегда. Александра немного успокоилась и больше не выглядела такой удручённой. Тогда Сергей осторожно спросил о том, кто, по его мнению, представлял наибольшую опасность:

– А Мишель?

– О-о, этот ещё хуже! – кивнула Александра. – И знаешь что, Серёжа, я совершенно не представляю себе, как ты можешь общаться с этим человеком столько лет! Да он же абсолютно невыносим!

– А я никогда и не говорил, что он милашка, – грустно улыбнулся Сергей. – Но, с другой стороны, не так уж он и ужасен, порой встречаются и экземпляры и похуже.

– Хуже не бывает, – заверила его Сашенька. – Высокомерный, самодовольный, наглый и невоспитанный тип!

– Твоя правда, – не стал спорить Авдеев. – Вот только, Саша, я бы порекомендовал тебе не ссориться с ним лишний раз.

– И ты туда же? Фи, Серёжа! Мне не нравится этот человек ещё больше даже, чем ему не нравлюсь я, и я не собираюсь лицемерно любезничать с ним и выражать раболепный восторг по поводу того, что мне довелось посидеть за одним столом с «его величеством»! Он мне отвратителен! И, пожалуйста, давай не будем больше об этом, – попросила Александра, устало вздохнув. – Сил моих нет, Серёжа. Ещё ничего толком и не началось, а я уже ото всего смертельно устала!

– Тогда расскажи про больницу, – легко согласился Авдеев, решив не мучить возлюбленную мрачными предостережениями и напутствиями. – Ты всегда прямо светишься, когда говоришь о своих успехах!

– Увы, успехи мои невелики, – призналась Александра. И вкратце пересказала события сегодняшнего утра, словно позабыв упомянуть о том, что была готова к ним заранее, подслушав разговор Гордеева с Воробьёвым. Она сама не знала, зачем промолчала тогда, почему не рассказала? Неужели предательство Викентия Иннокентьевича так сильно ранило её, что Саша и вовсе перестала доверять людям, в том числе и любимому Серёже?

Или, может быть, слишком волновалась за него, чтобы посвящать в такие тайны? Кто знает, как он отреагирует на подобные заявления со стороны Гордеева! О нет, Саша вовсе не хотела стать причиной очередной непоправимой катастрофы. Она в жизни никогда не простит себе, если с Серёжей что-то случится!

Нет, нет и ещё раз нет!

Пришлось промолчать, сдержать печаль в себе, в кои то веки не поделиться с милым Серёжей, всегда готовым выслушать и помочь. Но он видел, что с ней что-то не так, он знал её лучше других и всегда безошибочно угадывал её настроение, так что провести Авдеева оказалось непросто.

Потому Саша даже обрадовалась, когда их беседу прервали в третий раз. У ворот остановилась чёрная карета с гербом Волконских, запряжённая гнедой двойкой, и оттуда с помощью Сашиного знакомца Георгия вышла Алёна, в светло-жёлтом платье из шёлка, лёгкая, невесомая и как всегда прекрасная.

– А герб Гордеевых вообще существует? – спросила Саша у Сергея. – По-моему, это отвратительно, что она ездит в каретах его покойной жены! Закрасили бы его совсем, что ли… всё лучше, чем так!

– Не ворчи, пожалуйста. И не ссорься с ней, умоляю! – Сергей решил взять ситуацию в свои руки и спустился по ступеням навстречу вновь прибывшей. – Алёна Александровна, добрый день! Вы чудесно выглядите сегодня. Премилая шляпка, очень вам идёт.

– Серёженька, как всегда галантный, весь в отца! – Алёна протянула руку для поцелуя и рассмеялась. – Рада тебя видеть, милый мой мальчик! Пришёл навестить Сашу?

– Да. Я был очень взволнован вашим внезапным отъездом и приехал удостовериться, что всё хорошо, – ответил Сергей и обернулся на Александру. В его карих глазах было столько невыразимой нежности, что Саша, вопреки своему никудышному настроению, непроизвольно улыбнулась в ответ.

– О, я рада, я рада, – взяв Авдеева под руку, Алёна продолжила дружелюбно: – Серёжа, а как насчёт ужина сегодня? Приезжайте к нам, посидим все вместе, как в старые добрые времена!

«Я убью тебя, если ты согласишься!» – прочитал он в глазах Александры, вновь загоревшихся гневом. Но и отказывать Алёне тоже было нехорошо, так что всё это могло бы показаться двусмысленным, если бы Сергей не обладал замечательным даром оборачивать любую непростую ситуацию себе на пользу.

– Я придумал лучше. У моей матушки сегодня званый ужин, она очень обрадуется, если вы придёте!

«Лучше бы согласился приехать к Гордееву», – обречённо подумала Александра, глядя на Сергея с невыразимой тоской.

– Я познакомлю тебя со всеми моими друзьями, вот увидишь, они понравятся тебе, Саша! – с очень убедительным видом произнёс он, заметив её отчаяние. – Алёна Александровна, голубушка, повлияйте же на неё, прошу вас!

– Серёженька, у тебя на эту своевольную строптивицу влиять получается куда лучше! – невольно рассмеялась Алёна и взглянула на дочь, всем своим видом демонстрирующую крайнее недовольство. – Саша, а ведь Сергей прав! Тебе ни к чему сидеть затворницей – съезди, развейся, заведи себе новых друзей.

– Таких же, как Волконские? – с вызовом спросила она. – О-о, чудесные молодые люди, очень дружелюбные! Так хотели со мной подружиться, Серёжа, ты бы видел!

Господи, а если и они там будут? Ах, исключено! У них траур, вряд ли в ближайшее время кто-то из них станет посещать увеселительные мероприятия. Это Сашу немного успокоило, но, конечно, вовсе не значило, что она прямо сейчас побежит на торжество к Софье Авдеевой.

– Ты преувеличиваешь, – спокойно сказала Алёна, но в голосе мелькнула нотка недовольства.

– Не все мои друзья такие, как Волконские! – сказал своё слово Сергей и весело улыбнулся Александре, безмолвно признаваясь в том, что и он от них тоже не в восторге. На самом деле он был не в восторге только от Ксении Митрофановой, да и то с недавних пор. Что касается Мишеля, о нём Сергей вообще предпочитал не думать лишний раз, а вот Катерина Михайловна ему даже нравилась. Но об этом он ни за что не сказал бы Саше. Бесполезно убеждать её в том, что княжна Волконская – милейшее создание, после того как сама Катенька показала себя с совершенно иной стороны.

– Мы непременно приедем, – ответила за двоих Алёна. – Спасибо большое за приглашение, Серёжа! Это очень мило с твоей стороны, что ты не забываешь старых друзей!

И они принялись любезничать, даря друг другу комплименты и тёплые слова. Александре было попросту тошно за этим наблюдать. Алёна насквозь фальшивая, ей вовсе не так нравится Сергей, как она старается показать, и званый ужин этот нужен ей совершенно в иных целях.

А Авдеев тоже хорош! Пошёл на поводу… да кто его просил?! Неужели он не понимает, что Саше сейчас немного не до праздников? Отец то ли погиб, то ли без вести пропал, дом и любимая работа остались забытыми где-то далеко, а здесь, на новом месте, навалилось всё сразу – и ненавистный Иван Кириллович, и практика в больнице, заранее обречённая на провал…

Какой званый ужин? Какое веселье? Какие новые друзья?! Куда больше Саша обрадовалась бы простой возможности посидеть в одиночестве и вдоволь поплакать. И поразмышлять над своей дальнейшей судьбой – вот что в данный момент волновало её больше всего.

– Поедем, мама. Ты обещала мне прогулку по всем модным магазинам, а они не будут ждать, пока вы тут налюбезничаетесь с Серёжей, – спустившись к ним, Александра протянула матери руку, а та надула губки и взглянула на Авдеева.

– Моя дочь – жутко неприятная особа! – заявила она. – И за что ты только, Серёжа, её любишь?


***


Жутко неприятная особа, спустя полчаса, стояла перед огромным зеркалом в одной из примерочных магазина готового платья мадам Анжу, с любопытством рассматривая своё отражение в зеркале. Прискорбно сознаваться, но до сей поры ни разу за восемнадцать лет в подобном заведении Александра не бывала. Все её платья либо доставались в наследство от Алёны, либо шились на заказ той самой Анечкой Исаевой, коллегой-медсестрой, на все руки мастерицей.

И во все предыдущие разы Саша с благодарностью принимала то, что ей давали, но чтобы ходить и выбирать самой… было в этом что-то волшебное, манящее. А если рассказать вам, как струились нежнейшие французские шелка, как блестел гладкий атлас, как вспыхивала разноцветными сполохами переливающаяся парча, вы непременно поймёте её очарование. А каким мягким оказался малиновый бархат! Так и хотелось протянуть руку и потрогать его ещё и ещё, и снова, и снова…

"У богатой жизни всё же масса преимуществ", – вынуждена была согласиться с очевидным Александра. Когда можешь позволить себе такие маленькие женские радости, как покупка дорогой и изысканной одежды – это прекрасно. Как сказала Алёна, это святое таинство, которое лишь женщины способны постичь.

Саша выбрала себе сразу четыре новых платья: лёгкое ситцевое на каждый день, белое в цветочек, с неглубоким декольте круглой формы и рукавом в три четверти, в последнее время начавшем входить в моду; затем строгое тёмно-зелёное, красиво контрастирующее с её яркими волосами; нежное палевое, со светло-коричневыми вставками и широким поясом цвета кофе с молоком, и это тёмно-синее, что сейчас было на ней. Удивительно глубокий и красивый это был цвет. И фасон очень выигрышный – вроде бы самый простой, но в то же время подчёркивающий фигуру именно в тех местах, где нужно.

Мадам Анжу воскликнула что-то одобрительное, когда Саша вышла из примерочной, и, всплеснув руками, в миг вспомнила, что к этому платью прилагалась ещё и шляпка, и убежала за ней вниз, на первый этаж. Как только за её спиной закрылась дверь, Александра посмотрела на свою восторженную матушку и сказала:

– Тебе не стоило говорить при Сергее о нашей так называемой взаимной любви. Это было некрасиво, с учётом того, что мы с ним пока ещё не жених и невеста.

– Тебя это задело? – Алёна поднялась из глубокого кожаного кресла, в котором ожидала дочь из примерочной, и обошла её со всех сторон, придирчивым взглядом отыскивая недостатки, но так и не нашла. – Могла бы сразу сказать! Бедняга всю дорогу места себе не находил, ломая голову над тем, чем же это он так перед тобой провинился. Хотелось бы знать, если он и впрямь так любит тебя, как хочет показать, почему он до сих пор не сделал тебе предложение?

– Я бы попросила тебя не вмешиваться. Я же не лезу в ваши отношения с Гордеевым. Почему бы тебе не взять с меня пример?

– Потому, что ты моя дочь, и я желаю тебе счастья. И ещё потому, что Гордеев уже сделал мне предложение, и я благополучно приняла его! – Алёна спрятала усмешку. – А твой Сергей… это прямо как в поговорке: благими намерениями выложена дорога в ад! Он погубит тебя, Саша! Эти его напускные нежность и забота – не более чем предлог, чтобы пользоваться тобой. Увы, но это так – все мужчины одинаковые, как ни прискорбно это признавать, но всем им от нас нужно только одно…

«А вот и не все, – мысленно возразила ей Александра. – Отец любил тебя больше жизни, неблагодарная, и пока ты за его спиной спала со всем городом, он всё равно продолжал тебя любить – бескорыстно, безвозмездно!»

Вслух она ничего не сказала, чтобы не начинать ссоры, и ещё раз посмотрелась в зеркало, видневшееся из-за шторки в примерочную, дабы оценить себя издалека, в полный рост. Красиво, подумалось ей. Надо же, как красиво!

– Конечно, я не могу запретить тебе с ним общаться, – продолжила наставления Алёна. – Просто учти, что это не кончится добром, потому что ему уже двадцать один, а тебе восемнадцать! Детство прошло, милая.

– Я учту, – пообещала Александра, рассматривая переливающуюся в свете солнечных лучей юбку. Ах, до чего необычный цвет! Похож на ночное небо.

– Ты меня совсем не слушаешь, а я ведь хочу тебе только добра! Ты подумала о том, кто возьмёт тебя в жёны после Авдеева, Саша? Ведь девушка должна выходить замуж непорочной, в противном случае могут быть некоторые, хм, трудности. А ты и твой Авдеев… вы ведь с ним уже… м-м…

– А если и да, то что? Разве я говорила, что собираюсь замуж в ближайшее время?

– Ты сейчас как раз в том возрасте, когда самое время об этом задуматься, – упавшим голосом сказала Алёна, ничуть не обрадованная словами дочери. – Так значит, вы всё-таки…

– Это тебя Иван Кириллович надоумил? – поинтересовалась Александра, не дав ей договорить. – Хороший способ от меня избавиться: выдать замуж за какого-нибудь своего компаньона, чтобы укрепить деловой союз! Прелестно!

– Перестань. Он мне ничего такого не говорил! Но я бы хотела знать…

– О-о, мама, а вы рискните, попробуйте! – посоветовала Сашенька, с облегчением услышав шаги мадам Анжу на лестнице. Своевременное появление модистки избавит её от ответа. – Только не удивляйтесь потом, если моего жениха в первую брачную ночь будет ждать сюрприз! И не говорите, что я не предупреждала! Но это всё, конечно, при условии, что я не покончу с собой от горя, когда вы решите выдать меня замуж против моей воли. Хотя и на это, я уверена, твой Гордеев не будет возражать!

Алёна хотела сказать что-то в ответ, но вернувшаяся мадам Анжу помешала ей.

– Я принесла целых две шляпки! Обе подходят одна лучше другой, давайте посмотрим, какая больше приглянется!

Разговор прекратился сам собой.

"Вот так-то!" – с самодовольным видом подумала Александра, глядя на Алёну, хмурую и помрачневшую. А потом ещё усмехнулась ей, демонстративно и нахально, как обычно это делал Мишель.

Попытка повлиять на очередной план матушки насчёт её дальнейшего будущего была, безусловно, неплохая, но Сашу не покидало неприятное ощущение, что она с треском провалилась. Это наводило на мысли, ничуть не улучшающие настроения, но Саша старалась убеждать себя, что всё это не всерьёз.

Не могла же Алёна и впрямь принудить дочь к замужеству с кем-нибудь из своих новых знакомых дворянского сословия? Или могла?

И вот, этот мучительный вечер настал. Собственно, мучительным он стал только для Александры, не испытывающей ни малейшего желания веселиться среди молодёжи иного круга. Алёна оказалась менее щепетильной и прямо с порога принялась осыпать графиню Авдееву любезностями, в общем и целом ведя себя довольно непринуждённо, словно они по-прежнему были наедине в их глухой провинции, а не посреди богатого особняка в центре столицы, в кругу великосветских гостей.

"Я никогда не научусь так, как она!" – в который раз подумала Александра, наблюдая за матушкой, по-сестрински целующей в щёку Софью Владимировну. Последняя, впрочем, ничуть не возражала против такой вольности – к чести графини, классовые предрассудки для неё особой роли не играли.

Чего, увы, нельзя сказать об остальных гостях.

Александре не хотелось в присутствии матери говорить Авдеевой о своих волнениях, а ведь участливая графиня, несомненно, спросит! А уж врать такой хорошей женщине не хотелось тем более, поэтому Саша решила избежать этого разговора и решительно зашагала в главную залу в поисках Сергея. С ним, Саша была уверена, ей непременно станет легче, в его обществе и Алёна не посмеет к ней приставать.

Но сбегая от расспросов хозяйки, Александра сделала ещё хуже, угодив из огня да в полымя. Как только она оказалась на пороге широкой залы – а тут ещё и негромко играющая музыка стихла как по волшебству – все взгляды неминуемо обратились к ней.

Девушка почувствовала, как неприятный, холодный страх сковал душу, как противно вспотели ладони в лайковых тёмно-синих перчатках, как затрепетало сердце в груди. Саше казалось, что все они, такие безупречные и утончённые аристократы, смотрели на неё с презрением и ненавистью. Они будто знали, кто она, знали, что она не их круга. Но с этим Саша, определённо, преувеличила – на неё и впрямь обернулись все, как обернулись бы на любого другого вновь пришедшего гостя, из одного лишь любопытства. А что касается презрения – было оно, разве что, лишь в глазах Ксении Митрофановой, которая удивлённо вскинула брови и перехватила взгляд Сергея в поисках объяснений. Авдеев, отдадим ему должное, не счёл нужным ничего объяснять.

"Они ни за что не примут меня!" – с безграничным отчаянием сказала себе Александра, чувствуя, как страх сменяется чувством панической неуверенности в себе, а сердце начинает биться всё чаще.

Ещё бы ей не стушеваться, бедняжке, под этим взглядом черноглазой Ксении! А что касается бешено застучавшего сердца – скажем вам совершенно точно, эти метаморфозы происходили с Сашей исключительно потому, что она увидела Мишеля Волконского.

Да-да, именно его. Искала взглядом Сергея, единственное родное лицо среди толпы любопытных незнакомцев, а нашла совершенно другого. Того, кого вообще никогда предпочла бы в своей жизни не встречать.

– Та-ак… – недовольно протянул Мишель тем временем, резко повернувшись к Сергею, который стоял рядом и как ни в чём не бывало попивал прохладный яблочный пунш, мечтательно улыбаясь своим мыслям. Впрочем, от явно недружелюбного тона Мишеля улыбка в тот же миг исчезла с его лица. – Признавайся, твоя идея – пригласить её?

Авдеев медлил с ответом. Во-первых, он не знал, что на это сказать, а во-вторых, пытался обдумать, насколько безопасно будет намекнуть сейчас заносчивому Волконскому, что он пока ещё хозяин в собственном доме, и это ему решать, кого приглашать, а кого нет. Разрешения он спрашивать не обязан и уж тем более не обязан отчитываться, а если кого-то что-то не устраивает, то…

– А что, это она, да?! Она?! – бесцеремонно влез в их беседу некто Антон Голицын, весёлый двадцатипятилетний парень, который слыл жутким сплетником и всегда старался быть в курсе всех дел. Так же он славился феноменальным успехом у женщин, но куда более знаменит был своей роковой и безответной влюблённостью в Ксению Митрофанову. Это не мешало ему, однако, заводить интрижки налево и направо, а потому новенькой барышней он весьма заинтересовался.

– Даже не думай, – предупредительно сказал Сергей, заметив, что Голицын прямо-таки пожирает взглядом вновь пришедшую, старательно тараща глаза, чтобы всем вокруг было видно, как он заинтересован.

– М-м, а почему нет? – то ли в шутку, то ли всерьёз, сказал Антон, не соизволив даже повернуться к Авдееву. – Вы ведь ещё не помолвлены официально?

– Голицын! – с похвальной твёрдостью в голосе изрёк Сергей.

– Ну будет, будет, не кипятись! Но идея хороша! Породниться с нашим Мишелем через его новоиспечённую сестру, хе-хе!

Волконский никак не отреагировал на ядовитое замечание, лишь нервно дёрнул щекой. Он уже поклялся себе не распускать руки, однако врезать Голицыну по его смазливой ухмыляющейся физиономии страсть как хотелось. И Авдееву заодно.

– Не буди лихо, пока оно тихо, – посоветовал Сергей, и непонятно, Мишеля он имел в виду или себя самого. Но Антон, будучи по природе своей весьма бесстрашным малым, пропустил предупреждение мимо ушей и, по-прежнему не сводя взгляда с Александры, дружески положил руку на плечо Волконскому и сказал:

– Нехорошо, Мишель! Ты не предупреждал, что она красавица!

– Серьёзно? – Волконский перевёл взгляд на Александру, раз уж все смотрели только на неё, но лицо его осталось бесстрастным, в отличие от Голицына, в чьих глазах прямо-таки зажглись два огромных розовых сердечка. – Знаешь, а я за своим презрением этого как-то и не заметил!

С этими словами он снял со своего плеча руку Голицына, при этом вид имея такой, словно это и не рука была вовсе, а нечто ужасно неприятное, и, развернувшись, направился к выходу. А так как выход – он же вход – в главную залу особняка начинался узким коридором прямо у Александры за спиной, то, получалось, направился он прямо к ней.

Что ничуть не добавило Саше уверенности.

"Подорвался-то, как ужаленный! – преисполненная ехидством, думала она. – Что же это, дорогой братец, ниже вашего дворянского достоинства находиться под одной крышей с такой, как я?"

И всё бы ничего, если бы Мишель проявил хоть какую-то учтивость… Глядишь, и обошлось бы ещё – Саша так и осталась бы в своём странном, нерешительном состоянии, дожидаться спасительных утешений Сергея Авдеева, на которые так рассчитывала.

Но у Мишеля получилось во сто крат лучше, ибо там, где есть гнев – нет места страху. Самой большой его ошибкой стало то, что он всерьёз вознамерился пройти мимо, не снизойдя даже до элементарного приветствия. Ни в коем случае не остановиться, дабы любезно спросить, как она поживает или, чего доброго, поцеловать ручку или поклониться – этого-то от него никто и не ждал.

Раз уж он куда-то резко заторопился, мог хотя бы кивнуть, или удостоить её своим царственным взглядом – да что угодно, но только не делать вид, что она пустое место! Какой отвратительный пример он подавал остальным!

Александру подобное поведение просто взбесило. Как ярая поборница справедливости, она была убеждена – это нечестно, неправильно, и он, по её уразумению, не имел ни малейшего права так себя вести! Он же князь, дворянин, мужчина, чёрт возьми!

Ну, а если уж и его величество позволял себе пренебрегать правилами приличий на людях, что говорить о провинциальной простушке? Это было всего лишь одно мимолётное движение, настолько быстрое и неуловимое, что Мишель со своей блестящей реакцией и не сумел заметить его вовремя. Мгновение, и Александра оказалась точно на его пути. Разумеется, остановиться Мишель не успел, в результате чего получил сильнейший толчок в плечо, заставивший его коротко выругаться, в очередной раз нарушая священный этикет.

На удивление Мишеля, после такого жёсткого столкновения эта хрупкая девушка, осталась стоять недвижимо, точно каменная скала, словно не почувствовав удара. Она лишь еле заметно поморщилась на его грязное сквернословие, но не более того.

И даже не повернувшись к нему, сказала, нахалка:

– Осторожнее надо быть, ваше величество! Смотрите, куда идёте, так и шею сломать недолго.

И, шелестя юбками, направилась в залу, к своему дорогому Авдееву, той самой королевской походкой, высоко подняв подбородок. Последнее слово вновь осталось за ней. Мишель лишь долю секунды смотрел ей вслед, но затем решил, что выяснять отношения ниже его достоинства, а разбираться, кто кого толкнул, и вовсе – мальчишество. Неужели неясно, что она сделала это нарочно? Но подобная дерзость с её стороны, как ни странно, вызвала у него улыбку.

Которая, впрочем, сразу пропала, ибо следом за дочерью в залу вышла Алёна, в сопровождении графини Авдеевой. Мишель решил воспользоваться советом Сашеньки и пропустил их вперёд, прежде чем выйти самому. Алёна-то, конечно, на конфликт идти не будет – вон как глазами стреляет! – но Мишелю не хотелось лишний раз сталкиваться с ними – нигде, никак, никогда.

– Уже уходите, Мишенька? – заботливо спросила Софья Владимировна.

Он и ей не ответил. Перехватил взгляд Алёны, которая прямо-таки раздевала его глазами, Мишель демонстративно поклонился обеим женщинам и вышел, так ни слова и не сказав.

– Это из-за нас, – тихонько пояснила Алёна, оглядываясь вслед молодому князю. – Никак не может смириться, бедный мальчик!

– Дай ему время, дорогая, – посоветовала Софья Владимировна. – Этот ребёнок сильно избалован. Трудно понять, трудно принять. И ведь такое горе! Он очень любил покойную княгиню…

В то же самое время, Ксения Митрофанова, подхватившись со своего места, стремительно направилась к Сергею Авдееву, чтобы сказать ему пару слов, а потом, как верная жена декабриста, неизменно последовать за любимым в добровольное изгнание. Надо сказать, отказываться от столь прекрасного вечера ей категорически не хотелось, поэтому на Авдеева Ксения была вдвойне зла. Но о том, чтобы оставаться здесь без Мишеля, и речи не шло.

Возле Авдеева она оказалась одновременно с Александрой – та шла медленно, фланируя сквозь собравшихся гостей, и отблеск света играл с её длинными тёмно-синими, как сама ночь, юбками. Достойно, вне всяких сомнений. А вот Ксения, как какая-то простолюдинка, едва ли не бегом бежала и, остановившись возле Авдеева с Голицыным, вынуждена была перевести дух, набирая в грудь побольше воздуха перед своей гневной тирадой. Присутствие потенциальной соперницы за спиной, которая сегодня была на высоте, не в пример позавчерашнему дню, Ксения ощущала всеми фибрами души.

"Духи, чёрт возьми! Пармская фиалка! Откуда у неё такие дорогие духи?!" – пронеслось в голове то самое, женское, противное, завистливое. А уже в следующую секунду находчивая Ксения придумала, как уязвить неотёсанную деревенщину, и на чистейшем французском сказала Авдееву:

– Serge, il te faut reflechir deux fois avant d’envoyer les invitations a n’importe qui! Tu vois, qu’est-ce que tu as fait! Il m’etait tres difficile de convaincre Michel de venir ici, et maintenant il est parti! C'est un acte irreflechi de ta part! [1] – добавила она уже на выдохе и посмотрела на Голицына, в поисках поддержки.

Увы, Антон не отреагировал. Между ними с Ксенией всегда теплились очень нежные чувства, но в данный момент он её бессовестно предал, во все глаза рассматривая новенькую, подошедшую так близко. Казалось, вот только руку протяни, и сможешь ощутить мягкость её удивительно ярких волос под своими пальцами! Ксения нахмурила соболиные брови и требовательно посмотрела теперь уже на Авдеева, в надежде, что он хотя бы извинится. Это бы ситуацию не исправило, но потешило бы Ксюшино уязвлённое самолюбие, но, увы.

Чистый, без малейшего намёка на акцент, французский зазвучал прямо у неё за спиной прежде, чем Сергей Авдеев успел ответить.

– Il est tres doux et delicat pour un officier, Ксения Андреевна! Si Je sais, qu'il va reagir si vivement a ma presence, Je n’aurais pas venu. Passez s'il vous plait mes excuses les plus sinceres a Sa Majeste! [2]

Ксения резко обернулась, волосы из причёски больно хлестнули её по лицу. Тёмные глаза с яростью уставились на Александру, но та стояла как ни в чём не бывало и мило улыбалась своей побеждённой сопернице.

"Откуда?" – прямо-таки читалось на лице униженной Митрофановой. В её-то понимании нищей медсестре из захудалой провинции совершенно неоткуда было знать французский, да ещё и говорить на нём так великолепно! И её гневное недоумение прямо-таки проливало бальзам на Сашину душу, израненную несправедливыми обидами. Но и этого ей показалось недостаточным.

– М-м, кажется, я поставила вас в неловкое положение, простите. Я, клянусь вам, не знала, что в высшем обществе принято говорить на французском. Как-то это… неожиданно! Русские люди, всё-таки! Ну да ладно, – Александра в очередной раз улыбнулась, работая на публику, и Антон Голицын едва ли не растаял под чарами её нежной улыбки.

Что уж говорить о Серёже, который и без того был давно и безнадёжно влюблён? Вновь вернув свой взгляд Ксении, Александра доверительным шёпотом сообщила:

– Мой вам совет, Ксения Андреева, в следующий раз для начала узнайте, с кем имеете дело, а уж потом умничайте с чистой совестью! Иначе опять попадёте в глупое положение.

Вообще-то это был совет от Ивана Кирилловича, правда, немного перефразированный, но Саша решила не уточнять. Её монолог и так уже произвёл неизгладимое впечатление – Ксения вспыхнула, аки маков цвет, и, подобрав юбки, быстрым шагом направилась в сторону выхода. Сергей зашёлся весёлым смехом, а Антон, пару секунд поглядевший вслед Митрофановой с тоской, впрочем, тоже последовал примеру своего товарища.

– Боже, мой дебют провалился, – резюмировала Александра, понаблюдав за тем, как Ксения вихрем проносится мимо Алёны и графини Авдеевой, не удостоив ни ту, ни другую своим вниманием.

– Позвольте не согласиться! Чтобы у нашей Ксюши не нашлось, что ответить – это нужно было ещё ухитриться! Мы с вами, кажется, не представлены, извольте: Антон Васильевич Голицын.

Молодой человек, отрекомендовавший себя, был встречен тёплой улыбкой, но за ней скрывалось явное недоверие. Впрочем, скрывалось надёжно, Антон ничего не заметил. А вот Александра, отличавшаяся завидной наблюдательностью, наоборот, многое заметила в своём новом знакомом, в частности и то, что предпочла бы вовсе не замечать. Например, его странный, бегающий взгляд. Не то чтобы ей, как молодой барышне нежного возраста, было до невозможного противно, что он ещё ни разу не поднялся выше зоны её декольте, но куда раньше её как доктора, привлёк нездоровый блеск в его глазах, и неестественно широкие зрачки. Они были настолько большими, что натуральный цвет глаз князя Голицына становилось невозможно определить, они казались всё едино чёрными, бархатно-чёрными, неумолимо манящими к себе лихорадочным блеском. Так часто бывает, если человек длительное время употребляет сильнодействующие наркотические вещества.

Не считая этого, Антон Васильевич был недурен собой, вьющиеся рыжеватые кудряшки, торчащие в разные стороны, его ничуть не портили. Саша позавидовала – при таком цвете волос лицо его оставалось на удивление чистым, ни единого признака конопушек не наблюдалось, а уж она-то искала на совесть – но всё равно не нашла. Может, причина заключалась в том, что Антон Голицын был довольно смугл, а на загорелой коже любые веснушки естественным образом терялись – а может, их и вовсе не было, как знать.

Телосложением Голицын отличался богатырским, поспорил бы в этом с самим Мишелем, вот только ростом Антон был ниже. Он и Авдеева был ниже, и ниже заметно, особенно, когда они стояли рядом, как сейчас, но Голицын, похоже, по этому поводу ничуть не переживал. Он вообще никогда ни из-за чего не переживал – такой вот был весёлый и беззаботный человек. Только, на взгляд Александры, слишком манерный и дёрганый. Но, спасибо на том, что не заносчивый и не фамильярный!

– Милая, я так рад, что ты пришла! – как обычно, ласково и нежно, произнёс Авдеев, прежде чем Сашенька успела представиться. "Милая"? Очень сомнительно, чтобы подобный тон был приемлем в присутствии посторонних. Саша, может, и была провинциальной простушкой, но этикет знала не хуже любой дворянки.

И этот грубый способ Сергея продемонстрировать свои права на неё Саша нашла весьма некрасивым. Волнуетесь, стало быть, Сергей Константинович, батюшка? Боитесь потерять своё первенство?

"Неужели получилось?" – спросила тогда Александра саму себя. В победу до последнего не верилось, но взгляд Голицына и поведение Серёжи говорило об этом краше всяких слов. И всё же, Сашенька не спешила радоваться раньше времени. Вся эта игра, весь этот фарс – всё могло рухнуть в любую минуту, и тогда их старания окажутся напрасными.

А ведь они с Алёной несколько часов бились над Сашиным образом, взяв в помощницы гордеевскую горничную, которая тоже кое-что смыслила в нарядах и причёсках.

Девушка помогла подвязать пояс по-модному, а не просто обмотать вокруг талии, как делала Алёна, а ещё рассказала, каким образом лучше вплести ленты в волосы – но взяться за это Александра так никому и не позволила. Не потому, что была вредной, а потому что боялась, что заметят её рану, и придётся потом объяснять, откуда это, и снова врать.

О нет, обманывать никого она не хотела, поэтому волосами занималась сама. В этом здорово помогли былые навыки, приобретённые за годы жизни с отцом. Оставшись без материнской заботы, Сашеньке, чтобы выглядеть красиво, пришлось самой научиться плести изысканные косы и строить замысловатые причёски на своих густых, непослушных волосах.

Получилось у неё великолепно, горничная сказала даже, что и сама не сделала бы лучше, а уж она-то по причёскам была главная мастерица, саму княжну Катерину Михайловну не раз заплетала, да не куда-нибудь, а на императорский бал! Александра скромно выслушивала вполне заслуженные комплименты, а сама тем временем высвободила несколько прядей из высокой причёски. Имитируя лёгкую небрежность, они завивались воздушными локонами вокруг её лица, скрывая ссадины на лбу и виске, которые до сих пор противно ныли, в напоминание о милости Ивана Кирилловича.

Тот, впрочем, тоже остался доволен внешним видом своей будущей падчерицы, одобрительно пробубнив какой-то комплимент в адрес её девичьей красы. Александра не обратила на него внимания, конечно же, но сейчас, наблюдая искренний восторг Голицына и немое обожание Авдеева, невольно вспоминала те невнятные слова. И как Алёна сказала потом: "Вот, даже Иван Кирилыч похвалил, а он-то зря говорить не станет!"

Так что же это… неужели и впрямь получилось?

Глава 12. Антон

– Александра Тихонова, – представилась она, приветливо улыбнувшись. В отличие от Мишеля, Голицын никогда не брезговал общением с плебейскими барышнями, особенно если те были хороши собой.

Как того требовали правила этикета, Антон с почтением поцеловал воздух над протянутой ручкой, не преминув воспользоваться случаем и легко прикоснуться к её пальцам. И сразу отметил, до чего нежная у неё кожа, и как пахнет земляникой!

Это Алёна постаралась, заставив Сашу под угрозой отмены практики в больнице просидеть целых полчаса, делая горячие ванночки для рук, с глицерином и эфирными маслами из аптеки Феррейна. А потом ещё столько же собственноручно втирала в её руки свой земляничный крем, заказанный ею из самого Парижа.

И вот результат, ещё одной безупречностью больше! И если бы узнал Антон, что не далее, как сегодня утром, эти нежные ручки ковырялись во внутренностях бедного студента Устинова, ни за что бы не поверил!

– Серёжа, с вашей стороны было так любезно пригласить нас, – с улыбкой сказала Александра, обернувшись на Авдеева и протягивая руку теперь уже ему. Она не знала, уместно ли будет обращаться к нему на "ты" в присутствии посторонних, и намеренно построила свою фразу так, будто имела в виду их с графиней Авдеевой. – Мама так рада встрече с Софьей Владимировной, словно не видела её тысячу лет!

– Рад, что сумел угодить, – мягко, как всегда, улыбнулся Сергей.

– Вас нужно непременно познакомить с остальными! – встрял в их нежное воркование Голицын, которого конечно же никто не просил вмешиваться, и которому конечно же не было до этого ни малейшего дела. – Вы новенькая здесь, никого не знаете! Серж, позволь исправить это недоразумение? – Авдеев пробормотал что-то невнятное, но Антону и не требовался чёткий ответ. – С кого начнём? Давайте, я проведу небольшой вводный экскурс… чтобы было не так сложно. Обратите внимание, вон та милая мадемуазель за роялем, Катя Савинова. Большая умница, выпускница бестужевских курсов, мать четверых детей. А с виду-то и не скажешь, а? Такая молоденькая, аппетитная… Хм. Я отвлёкся, прошу прощения! Во-он там, позади неё, невысокий господин с круглым животиком и такой же круглой лысиной, купец первой гильдии Лебёдкин, по кличке Слива. Некрасивый, но добродушный. Видите сладкую парочку позади него? Это барон и баронесса Штайгер. Угадайте, кто по национальности, хе-хе. Далее, от окна, слева направо: господин Алеев, Степан Афанасьевич…

– Тот, у которого стеклодувные заводы по всему Подмосковью? – невольно заинтересовалась Александра, услышав знакомую фамилию. – Алеевский хрусталь и всё такое?

– Собственной персоной он, хозяин стеклянного великолепия! Правда, здорово пошатнувшегося с началом войны, но Степан Афанасьевич на этот счёт не волнуется, – Антон перевёл дух и продолжил с улыбкой: – Обратите особое внимание на вон того высокого и статного господина рядом с ним. Он симпатичен, рыжеволос и очень похож на меня! Как думаете, кто это?

– Старший князь Голицын, стало быть, – ответила Александра, пряча улыбку. Антон, несмотря на все свои недостатки, собеседником был отменным и имел хорошее чувство юмора.

– Совершенно верно! Мой драгоценный отец, Василий Васильевич, прошу любить и жаловать! Третий в их компании – полковник Герберт, широкой души человек, скажу вам по секрету. Воевал на западном фронте, но был комиссован по ранению три месяца назад. Начальство пока запрещает ему возвращаться в строй, но полковник до последнего не теряет надежды повоевать ещё немного, пока не кончилась война. Удивительный человек! Вам он понравится.

– Не знаю, не знаю. У меня к военным, видите ли, предубеждение в последнее время! – рискнула не согласиться Александра, и взрыв задорного хохота был ей ответом. Авдеев и тот позволил себе рассмеяться и сказал:

– Я тебя уверяю, он вовсе не такой, как Мишель! Скорее, полная его противоположность, образец галантности, учтивости и хорошего воспитания.

– Да-а? – всё ещё с недоверием спросила Александра, а Антон вновь рассмеялся от души.

– Вижу я, наш Мишель сумел произвести на барышню впечатление!

– Неизгладимое! – не стала спорить Александра, делано нахмурившись.

– О, какая прелесть, они идут к нам! – задорно произнёс Голицын и подмигнул Александре с таким азартным видом, словно затевалось большое веселье. – Сейчас-то я вас и познакомлю! Серж, мой отец неисправим, посмотри-ка, уже и седина в бороду, а всё туда же! Не может пройти мимо хорошенькой девушки, вы уж, Александра Ивановна, не судите строго…

"Отчество моё откуда-то знает", – отметила Александра, оборачиваясь на идущих к ним мужчин. Или не знает, а просто уже заранее приписал ей в отцы Ивана Кирилловича? Эта мысль заставила Сашу задуматься, но напрасно – Антон Голицын, будучи страстным любителем чужих тайн, давно разузнал о ней всё, что можно было.

Когда она обернулась, всё ещё озадаченная, перед ней предстало сразу трое: высокий брюнет с военной выправкой, полковник Герберт, рыжеволосый князь Голицын, и худенький блондин с ястребиным взглядом, про которого Антон ничего не успел рассказать. Первым двум было под сорок, а вот ему не более двадцати пяти. И взгляд у него был на редкость неприятный, ещё хуже, чем у самого Антона.

Авдеев, как обычно уловив и тонко прочувствовав Сашины эмоции, встал между ними и вкрадчиво произнёс:

– Добрый вечер, господа.

– Сергей Константинович, чудесный вечер! Впрочем, как всегда, – глаза полковника, и впрямь на редкость галантного, задержались на Авдееве не долее секунды, и вновь вернулись к Александре, героине сегодняшнего вечера. – Милая барышня, кажется, мы незнакомы? Ваше очарование я бы не забыл, увидев однажды! Позвольте представиться, полковник Герберт, Георгий Альбертович. Не обращайте внимания на имя, я из обрусевших немцев и сражаюсь на стороне Российской империи ещё со времён русско-японской.

Милый он был. Прав оказался Серёжа – не чета грубияну Волконскому, хоть и тоже военный. Саша улыбнулась его шутке, а шикарные усы полковника приятно пощекотали её руку, когда он, разумеется, поцеловал её в знак сердечного приветствия и столь приятного знакомства.

Старший Голицын тоже не побрезговал, хотя прекрасно знал, кто перед ним. Более того, он выразил своё восхищение безграничной красотой "госпожи Тихоновой", а также надежду, что она подарит ему второй танец, ведь первый наверняка уже обещан Сергею Константиновичу.

"Они всё обо мне знают", – поняла Александра, пропустив намёк Голицына мимо ушей.

Хорошо это или плохо? Она ещё не решила, но времени на размышления не было, пришёл черёд знакомиться с худым, долговязым блондином, с неприятными глазами, цвета дождливого осеннего неба.

– Иннокентий Иноземцев, – представился тот, не дожидаясь, пока это сделает кто-нибудь из присутствующих.

Об Иноземцевых по Москве ходила дурная слава, настолько дурная и настолько громкая, что дошла даже до скромного подмосковного городка, где жила Саша. Это был очень богатый и старый род – титула как такового у них никогда не было, но с начала времён Иноземцевы всегда были при власти. Ещё при Иване Грозном, кто-то из их предков, с фанатичной преданностью служивший в опричнине, жестокостью и изуверствами сделал себе имя, и за эти сомнительные заслуги получил хорошую должность при царском казначействе. С тех пор сменилось много правителей, но должность Иноземцевых оставалась бессменной. Они не гнушались никакими поручениями, пускай и самыми грязными, в награду за верность всюду им была слава и почёт, и при любой власти жилось Иноземцевым хорошо.

Их фамилия часто фигурировала в политических хрониках, наряду с фамилией Гордеева, но, к сожалению, блестящей репутацией Иноземцевы похвастаться не могли. О них говорили много и дурно, прокламационные листовки вовсю величали их угнетателями и обманщиками честного народа, чуть реже – ворами и убийцами. Результатом стало то, что семья Иноземцевых обрела едва ли не всероссийскую известность, несмотря на многочисленные обвинения в воровстве и мошенничестве, и обвинения вовсе не безосновательные. Но разве кому-то в высших кругах было до этого дело? Кого удивишь тем, что чиновники воруют? Это давно стало нормой.

А что касается других слухов, куда менее приятных… Наверняка вымыслы, решила Александра. И бояться тут нечего. Иннокентий, например, был совсем не страшным, разве что взгляд неприятный? – но это у каждого второго среди присутствующих, а уж нашего Мишеля в этом и вовсе никто не переплюнет!

Но всё же, несмотря на собственные попытки храбриться, Саше становилось неуютно, когда она смотрела на этого холодного, сдержанного в выражениях блондина. Можно было подумать, что Иноземцев тоже брезгует общением с плебейкой, однако почтение своё он выразил вполне искренне, и более того, позволил себе остаться, когда старший Голицын с полковником, отрекомендовав себя, удалились приветствовать графиню и её новую гостью. Алёна просто обязана была произвести впечатление на этих тонких ценителей женской красоты, неудивительно, что они поспешили завладеть её вниманием как можно скорее.

– Позвольте, а чем вы занимались до приезда в Москву? – спросил Иноземцев, заставив Сашу вздрогнуть от неожиданности. Он выглядел замкнутым, не расположенным к светским беседам, и меньше всего Александра рассчитывала услышать его вкрадчивый голос. Да и вопрос Иннокентия, признаться, поставил её в тупик.

Наученная опытом с Митрофановой, Саша ждала подвоха в абсолютно любой фразе, как случайно оброненной, так и адресованной персонально ей. Она, увы, даже в мыслях не держала, что человеку и впрямь могло быть интересно просто пообщаться.

– Я… – неуверенно протянула она, страшно растерявшись, но милашка Авдеев, как всегда вовремя, пришёл на выручку и ответил за неё:

– Александра Ивановна состоит медсестрой при больнице у доктора Воробьёва.

– Медсестрой? – Иноземцев, казалось, искренне удивился, высоко подняв белёсые брови. – Надо же, как интересно!

– О-о, уверяю, в этом мало интересного, – заверила его Александра, беря ситуацию в свои руки. Видимо, Иннокентий и впрямь не собирался смеяться над ней и ставить её на место тоже был не намерен. – И это совсем не так романтично, как мне казалось в самом начале. А вы? Чем занимаетесь вы?

Что уж греха таить, послушать про знаменитых Иноземцевых было интересно!

– Я… в особенности, ничем, – Иннокентий стушевался и даже покраснел, когда сия прелестная особа обратилась непосредственно к нему. – Всего лишь помогаю отцу.

– Хорошенькое "ничего", – прокомментировал Голицын, – его отец, "всего лишь" большой начальник в казначействе, а Кеша – его верная правая рука, наш финансовый гений. Вот если бы вы меня спросили о роде моей деятельности, милая Александра Ивановна, то моё "ничего", увы, оказалось бы куда тривиальнее!

Бездумная трата отцовских капиталов на собственные удовольствия и другие весёлые способы прожигания жизни и молодости. Это из недосказанного.

Но Антон, определённо, обладал удивительным даром расположить собеседника к себе. Даже недостатки свои он умудрялся обыгрывать так весело, что они немедленно превращались в достоинства. Повеса, ловелас, весельчак и бретер, немного папенькин сынок, но до того простецкий, хоть и князь, что это не могло не вызвать улыбки.

Чего нельзя сказать об Иноземцеве, всю дорогу напряжённом, точно натянутая струна. И смотрел ещё так противно! Вроде и не пялился в её декольте, как этим баловался то и дело Голицын, но всё равно, присутствовало в нём что-то отталкивающее.

– По-моему, ты им увлечена, – выдал ревнивый Сергей, когда Иноземцев увёл Антона на балкон, под предлогом выкурить сигару. А на самом деле: порасспросить о новенькой барышне, о которой не любивший сплетен Кеша пока ещё ничего не знал.

– Кем?! – ужаснулась Саша, в порыве возмущения прижав к груди обе руки. У неё в голове не укладывалось, как это она ухитрилась дать повод Сергею думать о чём-то подобном?!

– Голицыным, ну кем ещё! – с обидой произнёс он, понуро опустив голову. Ещё бы вздохнул, как обиженный мальчик, и тогда Саша точно кинулась бы его утешать, до того жалко бедняга Авдеев выглядел.

– Господи, с чего ты взял?! Он мне совсем не понравился! Ну, если только чуть-чуть.

– Знала бы ты, как я боюсь, что тебя у меня уведут! – с волнением произнёс Серёжа. – Какой-нибудь смазливый и заносчивый князёк, вроде Голицына.

Уверяем вас, насчёт Антона он напрасно переживал. Удар пришёл оттуда, откуда его ожидали меньше всего. Но, обо всём по порядку.

– Уведут! – брезгливо повторила Александра. – Прямо так возьмут и уведут, как собачку за поводок! Словно у меня нет своей воли и желаний!

Вспомнив о пророчествах Алёны насчёт замужества, Александра крепко задумалась, и настроение её, и без того не радужное, сделалось только хуже. Хмуро посмотрев на Сергея, она хотела сказать ещё что-нибудь в знак протеста, но её прервали.

Та самая Катерина Савинова, мать троих детей и превосходная пианистка, объявила, что начинается игра в фанты, и шепнула что-то приземистому старичку с пышными усами (потом выяснилось, что это её муж). Тот послушно кивнул и вышел в фойе, чтобы через минуту вернуться со шляпой в руках, куда Катерина попросила складывать записки. Софья Владимировна, хозяйка торжества, веселясь совсем по-девичьи, упорхнула в одну из дальних комнат в поисках ручек или карандашей, а Катерина прошлась по гостям, собравшимся в круг, раздавая каждому пустые карточки, куда нужно было вписать своё имя.

– Чудесный вечер, неправда ли? – спросила она, остановившись возле Сергея и Александры, но обращаясь исключительно к последней. – Мы с вами ещё не знакомы. Я Катерина Ивановна Савинова, жена купца Савинова, вон того старичка, что беседует с полковником, – по-домашнему представилась она. – Скажу по секрету, милая, Авдеевы не часто балуют меня такими приглашениями, да и сегодня-то вызвали исключительно потому, что пустует рояль.

– Катерина Ивановна, как можно! – попытался было воспротивиться Авдеев, но купеческая жена немедля перебила его, блеснув ясными глазами:

– Разумеется, так! В обычные дни эти негодники приглашают за рояль другую Катерину, вам наверняка небезызвестную… вот у кого талант, так талант!

Волконская?! Александра вскинула голову, во все глаза уставившись на Сергея, но тот и бровью не повёл, продолжая с растерянным видом заверять Савинову, что она в их особняке всегда званый гость.

"Ну а какая же ещё Катерина, умеющая виртуозно играть на рояле, мне небезызвестная?" – продолжала раздумывать Александра, пытливо глядя на Сергея, в то же время ловя себя на другой мысли: а ведь, наверное, это неприлично – так на него смотреть.

Но как же тут не удивляться? Сергей про это не говорил. Или, нет, не так – он ведь и вовсе убеждал, что нигде не пересекается с Волконскими, за исключением редких встреч в их имении за городом. Но в столице никогда.

И тут выясняется…

– Мы по-прежнему не представлены! – снова перебила сладкие речи Авдеева купеческая жена. – Чем рассыпаться в комплементах, Серёжа, познакомили бы нас с вашей новой гостьей!

– Да, конечно, – послушно произнёс Авдеев и, ко всеобщему удивлению, выдал: – Это Александра Ивановна Тихонова, моя невеста.

Он произнёс это запросто и без запинки, как само собой разумеющееся. Александра вновь вскинула голову, с ещё большим удивлением посмотрев на Авдеева, а Антон Голицын, к тому времени вернувшийся с веранды, замер на полпути. И Иннокентий Иноземцев тоже в очередной раз нехорошо посмотрел.

– Вот даже как? – хмыкнула Савинова. – Что ж, поздравляю с выбором, Серёжа. Она просто чудо! А вы, Александра Ивановна, ещё намучаетесь с этим негодником. Дай вам Господь терпения!

Произнеся ещё несколько слов любезностей, она отошла к другим гостям, шлейф длинного платья тянулся следом за нею. И несмотря на дружелюбие и открытость, у Саши сложилось впечатление, что Сергея Авдеева сия дама ненавидит всей душой. Похоже, она даже и не пыталась этого скрывать, равно как не пыталась скрывать совершенно искренней симпатий к Серёжиной «невесте».

– Выдра! – с чувством произнёс Авдеев ей вслед, чем заставил Александру в третий раз удивиться. Никогда до этого она не слышала, чтобы Сергей отзывался о ком-то дурно, тем более о женщине. И она уже собралась было спросить, что всё это означает, но им вновь помешал Голицын.

– Очень точно подмечено! – шепнул он Сергею, однако его услышали и Иноземцев, и Александра. – А где Элла и Ирэн? Я ни ту, ни другую не видел среди приглашённых.

"Элла и Ирэн" – попахивало чем-то неприличным, неминуемо ассоциировавшимся с девочками из борделей, на скромный взгляд Александры, всю жизнь прожившей в деревне, где не было этих дурацких: "Серж", "Алекс", "Ирэн", "Мишель", а были простые русские – Серёжа, Саша, Ирина, Миша…

Но у неё хватило такта промолчать и не оспаривать общепринятые устои. Тем более, так было даже лучше.

"Никогда в жизни не смогу сказать ему: "Миша"! Господи, я его и по имени-отчеству никогда не осмелюсь назвать!" – подумала Саша, тем временем слушая отчёт Сергея о таинственных Элле и Ирэн, коими оказались две знаменитых на всю Москву княжны, невесты на выданье.

– Как же, не смогли приехать? – вдруг подал голос Иннокентий. – Скорее, не захотели! Куда им, таким возвышенным особам, до нашего разномастного общества!

Что это ещё за бунтарские идеи? И главное, от кого! От человека, купающегося в деньгах, заработанных непосильным трудом пролетариата! Вот уж неожиданно. По такому случаю Александра повернулась к неприятному Иноземцеву и спросила с мягкой улыбкой:

– Князь Волконский поэтому ушёл? Компания не понравилась?

Антон в очередной раз расхохотался в голос, да так громко, что на него начали оборачиваться. Он извинительно выставил руки ладонями вперёд и опустил голову, изображая стыд, а сам еле сдерживался, чтобы вновь не рассмеяться.

– Видимо, да, – не стал спорить Иноземцев. – И, знаете, мне так жаль вас! Намучаетесь вы ещё с ним!

Это Антон пять минут назад успел рассказать ему, что к чему, и откуда взялась столь очаровательная особа на приёме у Софьи Авдеевой, и теперь Иноземцев искренне ей сострадал. Иметь в родственниках самого Волконского и врагу не пожелаешь!

Но прозвучало до того забавно, с учётом того, что те же самые слова не так давно сказала ей купчиха Савинова, но уже в адрес Сергея.

– Я, слава Богу, не замуж за него собралась, – смеясь, ответила Саша. – Скажете тоже! Надеюсь, всё обойдётся. Не такой уж он и страшный!

О-о, это она искренне храбрилась! Правда, время от времени поглядывала на Иноземцева, пытаясь разгадать, что означает его загадочная усмешка. С появлением Софьи Владимировны разговор сам собой прекратился – она вручила карандаш Сергею, а Александру взяла и обняла, не стесняясь всеобщего присутствия, и шепнула ей в ухо:

– Ты прекрасно держишься, девочка моя! Твой отец тобой бы гордился!

Саша вымученно улыбнулась, а сама подумала, что бы сказал Иван Фетисович, увидев её здесь. Сердце защемило в приступе невиданной тоски, а на душе вдруг стало так грустно.

"Папа-папочка, где-то ты теперь? – подумала она, растерянно наблюдая за удаляющейся хозяйкой торжества. – Жив ли? Вспоминаешь ли о нас?"

Она опомнилась, лишь когда Антон в третий раз позвал её, смеясь задорно над её странной задумчивостью.

– Всего лишь хотел попросить вас вписать моё имя! – объяснил он, протягивая свою карточку.

– Если бы это сказала Ксения Андреевна, я подумала бы, что она желает проверить, умею ли я писать! – сначала сказала, а потом уже подумала Александра, и прикусила язык, но было поздно. Иннокентий Иноземцев уже зашёлся в приступе неприятного, шелестящего смеха, а Сергей улыбнулся уголками губ. Антон только лишь вздохнул и, блестя глазами, сказал:

– Нет. Просто у меня ужасный почерк, а просить Кешу я не хочу. Я и так должен ему круглую сумму, не хотелось бы в очередной раз тревожить его лишним обязательством! – говоря это, он передал Саше свою карточку и будто нарочно коснулся кончиками пальцев её руки. Саша нашла это примитивным, но улыбнуться улыбнулась, и руки не отдёрнула, к величайшей ярости Сергея Авдеева.

– Серёжа, давайте я и вас запишу! У меня каллиграфический почерк, хотя доктора обычно славятся обратным, – с улыбкой произнесла она, даже и не взглянув на разгневанного Авдеева, а просто протянув руку.

Она всё ещё была сердита на него, за всё сразу: и за то, что умолчал об их дружбе с Катериной Волконской, и тем более за то, что так опрометчиво представил её саму своей невестой, пусть не во всеуслышание, а одной лишь безызвестной купчихе Савиновой, но всё же.

А он ей предлагал?! А она соглашалась?! И с какой стати он начал вести себя как собственник?

Боже, дорогой Серёжа, что с тобою сталось? Неужели дело в этих так называемых конкурентах? Господи, нашёл к кому ревновать! Рыжеволосый паяц Голицын и замкнутая ледышка Иноземцев! Хороши кавалеры, один другого потешнее! О-о, Серёжа, что же делает ревность с лучшими из нас?

Саша подписала карточки всем троим, и вновь Голицын коснулся её пальцев, и задержал их в своей руке дольше положенного, и вновь это заметил Сергей, а она, наоборот, сделала вид, что не обратила на эту якобы случайность ни малейшего внимания. С Иноземцевым приключилось то же самое, но он повёл себя с точностью до наоборот, отдёрнув руку как ошпаренный, это заставило Александру еле заметно улыбнуться.

Хмурый Авдеев отдал карточки вновь подошедшей Савиновой, складывавшей их в шляпу своего мужа, и когда все они оказались собранными, игра началась. Первый фант загадывала хозяйка торжества, пользуясь своим правом, и выпал он, как нарочно, Александре.

Но она уже не волновалась как прежде, с кем-то из присутствующих она успела вскользь познакомиться, а другие не выражали особой враждебности. Разве что один из них? – невысокий тощий господин в чёрном, лет сорока пяти, с родимым пятном на щеке и тёмными усами. Голицын потом сообщил, что это не кто иной, как Андрей Юрьевич Митрофанов, собственной персоной.

"Страсть как похож на дочь, – мысленно вынесла вердикт Александра, – так же волком смотрит!"

Фант оказался лёгким: всего лишь сказать фразу "Доброе утро!" на всех известных языках. Что ж, это вышло даже забавным – особенно видеть, как на лицах некоторых господ, явно знавших о плебейской подружке молодого графа, пренебрежённая ухмылка сменяется удивлением, когда она произнесла вполне уверенно – сначала на французском, затем на английском, затем на итальянском (знание латыни помогло), затем, смеясь, на родном русском. После чего полковник Герберт деликатным покашливанием напомнил ещё кое о какой нации, всем известной, но, увы, не упомянутой в сердечном пожелании доброго утра.

Александра невольно рассмеялась, прижав руку к груди, и громким шёпотом сказала:

– Я думала, не положено. У нас с Германией война, как-никак!

Супружеская чета Штайгеров – и та оценила шутку, и под конец своей маленькой сценки Александра умудрилась очаровать практически всех собравшихся под этой крышей, на радость Алёне и графине Софьи Авдеевой.

– Она просто чудо, – шепнул полковник Герберт князю Голицыну-старшему, а младший Голицын вздохнул и сказал Сергею:

– Тебе страшно повезло, братец. Ох, и повезло же тебе!

И лишь Иннокентий Иноземцев молчал, во все глаза наблюдая за барышней, словно боялся что-либо упустить. Пришла её очередь загадывать, и Александра придумала интересное задание – сплясать венгерку. Выпало исполнять полковнику Герберту, от которого, как от человека военного, никто не ждал особенной пластичности, но не одной Саше суждено было удивлять всех этим вечером.

Вызванный дворецкий вместе с горничной убрали ковёр, освобождая деревянные полы, и в течение следующих пяти минут гости с удивлением наблюдали отменный заводной танец бывалого вояки, выдававшего такие пируэты своими лакированными штиблетами, что позавидовала бы даже таборная цыганка.

– Во даёт!

– Где это он так научился?

– Какая пластика! – слышалось отовсюду, и лишь одна Катерина Савинова догадалась сесть за рояль и аккомпанировать полковнику весёлым мотивом. Собравшиеся хлопали в ладоши в такт музыке, а полковник плясал и плясал, покуда не выбился из сил.

Софья Владимировна тактично напомнила Герберту о его ранении, но полковник лишь отмахнулся. И спросил у Александры, довольна ли она исполнением, или же продемонстрировать ещё? Саша заверила, что довольна сверх меры, но общество потребовало продолжения, и вот полковник отплясывал под весёлые мотивы уже в компании с самой хозяйкой торжества.

И было в самом деле весело! Александра не ожидала от себя ничего подобного, заметив, что и сама она непроизвольно хлопает в ладоши вместе со всеми, в такт музыке, окончательно потерялась в собственных чувствах. Обратиться бы к Серёже, попросить помочь разобраться – но вот беда, Серёжа сегодня сам не свой и, наверное, уже жалеет, что вообще позвал её.

Своему фанту полковник загадал отжаться двадцать раз от пола, и выпало Авдееву.

– Эка ты, братец, попал! – прокомментировал Голицын, но Сергей отказываться не стал, правда, заранее честно предупредив, что все двадцать может и не осилить.

– Ну, сколько получится, – щедро разрешил полковник, подкручивая тёмный ус и хитро поглядывая на Александру. Она осталась стоять возле двери на веранду, вместе с Голицыным, вдвоём. Как только объявили фанты, Иноземцев позорно сбежал, то ли считая буржуйские торжества слишком низменными для своей пролетарской души, то ли попросту испугался опозориться. Его бегство Антон не прокомментировал, а вот после выхода Сергея негромко пояснил Саше:

– Полковник извечно к нам цепляется. Считает, недостойно отсиживаться в тылу, покуда идёт война. Но не все же так яростно рвутся в бой, как он! Большинству из нас есть что терять. А у него никого нет, ни жены, ни детей, и жизнь свою он считай что прожил. Почему бы не повоевать напоследок?

Это была больная тема и, наверное, затрагивать её было неэтично. С любым, кроме Голицына, для которого вообще не существовало запретных тем.

– А вы почему не пошли? – спросила Саша всё-таки. Она была уверена, откровенный и простодушный Голицын не обидится на этот вопрос и лгать не станет. И верно: Антон лишь пожал плечами, поскольку ответ был очевиден.

– Из наших мало кто пошёл. Как правило, выправляются необходимые освободительные бумаги, для тех, кто может себе это позволить, – без малейшего стеснения сказал он и добавил: – У меня, например, закрытый перелом обеих ног, я непригоден к военной службе.

– Как медик могу сказать вам, что кости срослись весьма удачно, – хмыкнула она, наблюдая за тем, как её бедный Серёжа пытается выжать двадцать раз от пола. Он выглядел измученным, от непривычки к таким делам, на лбу выступили капли пота, то ли от жары, то ли от натуги.

– Зря иронизируете, – не стал обижаться Антон. – Думаете, много хорошего на этой войне? Один уже сходил, как видите, до сих пор людей чурается. Он и раньше ангелом не был, но как вернулся – ещё хуже стал. Видать, насмотрелся фронтовых ужасов. Я спрашивал, конечно, да разве расскажет?

– У меня отца призвали в прошлом году. Зимой, – сама не зная зачем, сказала Александра.

– Соболезную, – сказал Антон, который был в курсе дел и не мог не воспользоваться случаем, чтобы вновь коснуться её руки. На этот раз Александра высвободилась, но так, чтобы это получилось непроизвольно. Она подалась чуть вперёд, чтобы коснуться плеча матушки, которая оказалась совсем близко, в компании господина Алеева, Степана Афанасьевича, заводчика.

– Я же говорила – будет весело! – между делом сказала Алёна и вновь принялась наравне со всеми подбадривать изо всех сил трудящегося и пыхтящего Сергея. – Давайте, Серёжа, давайте, мы в вас верим!

– Надеюсь, я тебя не опозорила, – скромно произнесла Александра, наблюдая не без жалости за потугами бедняги Авдеева.

– Ничуть! – заверила Алёна, но распространяться на эту тему не стала. Не самое подходящее для того было время. – Ну же, Серёжа, ну же!

Авдеев молодец, выжал ровно двадцать, сколько и просил полковник. Затем, выдохшись, повалился прямо на ковёр, который по-прежнему лежал скрученным у стены рядом с ним.

– Вас бы, батенька, в пехотный полк, да под моё начало! – помечтал Герберт. – Не желаете ли?

Издевался? Или всерьёз предлагал? Авдеев, конечно, отшутился. И, тяжело дыша, поднялся на ноги. А когда любимая матушка подала шляпу с записками, с наиковарнейшим видом улыбнулся, намеренный всерьёз отыграться на следующем фанте за выходку господина полковника.

Видимо, он надеялся, что снова выпадет Герберту – такое вполне могло быть, потому что Катерина Ивановна вернула карточку с его именем обратно, но так же это могла быть и Александра, так что напрасно Сергей лютовал.

– Следующему фанту велю крепко поцеловать первого же, кто войдёт к нам из коридора! – кровожадно провозгласил он.

– Серёжа, но это неприлично! – попробовала возмутиться Александра, единственная поборница порядка среди этого сборища развратников. А многоуважаемая графиня Авдеева взяла да и заявила во всеуслышание:

– Я сейчас нарочно позову Федотыча, чтобы первым вошёл он, то-то потеха будет!

Она имела в виду старого дворецкого с пушистыми бакенбардами, целоваться с которым было наверняка малоприятно, но Софья Владимировна говорила так уверенно, словно заранее знала, что имя в записке будет не её.

Что ж, она угадала, правда, Федотыча ей позвать так и не дали, сославшись на то, что это против правил. Исполнять выпало Антону Голицыну.

– Эх, была не была! – смеясь, согласился он, взъерошив густую кучерявую шевелюру пятернёй.

Хоть карточка выпала и не полковника, Сергей всё равно остался доволен.

– Так ему и надо! – злорадно сказал он, остановившись между Сашей и Алёной. Последняя произнесла нечто укоризненное, что всегда принято говорить взрослым в ответ на невинные детские шалости – укоризненное, но не слишком.

Малая зала замерла в предвкушении, всем было интересно, чем закончится столь дерзкая шутка молодого хозяина. Казалось, публика застыла, прислушиваясь к шагам в коридоре, словно боясь своим неровным дыханием спугнуть идущего к ним человека. Шаги приближались, а большие часы тикали в такт им – тик-так, тик-так…

И всё бы ничего, если бы этим нежданным гостем не оказалась Ксения Митрофанова, вернувшаяся, чтобы попросить карету у отца. С Мишелем она не поехала, потому что тот был настроен искать Дружинина весь вечер, а возвращаться на наёмном извозчике посчитала ниже своего достоинства, что и сыграло с ней злую шутку.

Ксения переступила порог и тотчас же остановилась в нерешительности, как и Саша, мгновениями ранее. Все взгляды были устремлены к ней, а она понять не могла, отчего все на неё так смотрят, но на всякий случай поправила декольте и лямку своего атласного платья, чтобы предстать перед публикой безупречной.

– Мы в фанты играем, Ксения Андреевна! – миролюбиво сообщила графиня Авдеева, предвидя катастрофу. Кто-то, кажется, чета Штайгеров, высказал робкое предложение отменить желание или загадать новое, но Сергей демонстративно проигнорировал эти слова. И взгляд Антона, полный мольбы, тоже проигнорировал. И даже наоборот, подал товарищу знак, взмахнув рукой – давай-давай, действуй, дружище, уговор есть уговор, что же ты?

Голицын, оставшийся один на один со своей горькой участью, тяжело вздохнул.

– Мишель убьёт меня за такое, – пробормотал он себе под нос, но, тем не менее, решительными шагами направился к вновь пришедшей Ксении. Остановившись перед ней, Антон, как истинный джентльмен, предупредил, чтобы у барышни не возникло лишних иллюзий: – Прости, Ксюша, это всего лишь глупый фант! – после чего взял её лицо в ладони и нежно поцеловал. Прямо в губы.

– Бог ты мой! – вырвалось у Александры, и она поспешила зажать рот ладошкой, чтобы никто не услышал её возмущения, но никто и так не услышал – по толпе прокатился сдавленный гул схожих высказываний, точно пчелиный рой разбередили.

– Так ей и надо, мерзавке! – отчётливо донеслось откуда-то слева. Алёна, кто же ещё? Заводчик Алеев тоже услышал её фразу и спрятал улыбку в усы. Остальные продолжали вполголоса возмущаться, думая и гадая, что теперь будет.

– Ну же! – тихонько подначивал Сергей. – Пощёчину ему, негодяю, чтоб знал!

Он говорил это с таким видом, будто бедный Антон сотворил сие безобразие не с его подачи, а исключительно по собственной инициативе! Это попахивало откровенным лицемерием, и Александра решила, что до конца вечера ни слова больше Серёже не скажет.

Ксения, может, и впрямь стерва и негодяйка, но такого позора явно не заслуживала, да и со стороны Авдеева это было попросту некрасиво, и вообще…

Александра не успела довести мысль до конца, во все глаза наблюдая за реакцией Митрофановой на происходящее безобразие.

Увы, к величайшему расстройству Сергея, она не залепила Антону пощёчины за этот грубый поцелуй, на глазах у всего честного народа, и не высказала ни малейших признаков негодования или возмущения. Она так и осталась стоять, ошарашенная, не понимающая, что происходит, глядя на Голицына во все глаза. Да так бы и до утра простояла, если бы не её отец, воззвавший ко всеобщему вниманию.

– Господа, да это возмутительно! – воскликнул он, ещё минуту назад громче всех кричавший о том, как весело будет исполнять этот забавный фант, и какой молодец Сергей Авдеев, что его придумал. – Где это видано, чтобы… я немедленно сообщу обо всём Михаилу!

– О-о! – с сочувствием к бедному Голицыну протянула Александра, качая головой, но перспектива неминуемо кровавой расправы, которая тотчас же возникла в воображении у всех собравшихся, исчезла без следа, когда в малой зале раздался звонкий смех Ксении, а затем её весёлый голос:

– Господи, папа, вы совсем не понимаете шуток! Это же фанты, всего лишь игра! – она взяла за руку Антона, самого немного опешившего от такой неожиданной реакции, и подвела его к купчихе Савиновой, по-прежнему стоявшей со шляпой, полной карточек, в центре собравшихся гостей. – Но это же не по правилам, Катерина Ивановна, ведь моего имени не было в списке! – смеясь, добавила она, выпустив руку Антона из своей руки, как только они поравнялись с остальными.

Гости вздохнули с облегчением – беда миновала. Ну, кто-то с облегчением, а кто-то с явной досадой, как Алёна, например. Та была бы куда счастливее, если бы Ксения сбежала в расстроенных чувствах, а ещё лучше, разрыдалась у всех на глазах! Но не на ту напали, Митрофанова умела проигрывать достойно, в тех редких случаях, когда вообще доводилось проигрывать.

Имя Ксении вписали в пустую карточку и бросили её в шляпу, и Митрофанова с похвальным рвением подключилась к игре, позабыв о том, что собиралась уезжать. Антон уступил ей свою роль ведущего, сказав, что после столь дерзкой выходки она заслуживает этого в большей степени, чем кто-то другой. Никто не стал с ним спорить.

Ксения принялась загадывать, будто ничего и не было, будто это и впрямь была всего лишь игра. И во всеобщем веселье и азарте никто, кроме Сашеньки, не заметил, что Антон Голицын бесследно исчез. Он вышел на веранду, под предлогом покурить, но так и не вернулся, а вид у него при этом был до того странный…

"Да нет, не может быть!" – сказала себе Саша, с каждой секундой всё больше убеждаясь в собственной правоте, несмотря на попытки убедить саму себя в беспочвенности этих догадок.

Влюблён? В неё? Что, и этот тоже?! Да что же это за барышня-то такая, свет клином, что ли, на ней сошёлся? Взглядом возвращаясь к Митрофановой, Александра понимала – да, барышня, наверное, и впрямь стоит того, чтобы два князя сходили по ней с ума. Правда, на её собственный вкус, слишком плоская, худая, ключицы так и торчат! – но зато собою хороша неимоверно, темноглазая брюнетка, с угольно-чёрными волосами, идеально прямыми и всегда красиво уложенными. И эти брови её соболиные… от природы такие, или искусственно начерченные?

"Эх, мне бы каплю её красоты!" – с растерянностью подумала Александра. Князья, глядишь, тоже сходили бы с ума. Вот только не нужны ей никакие князья! С каждой секундой своих размышлений Саша ловила себя на мысли, что попадает под дурное влияние этого общества.

Алёна оказалась права. Нужно только начать, только попробовать – и неизменно затянет. Иначе и быть не может, если ты молода и красива! Внимание со стороны кавалеров, интересные собеседники, негромкая музыка, всеобщее веселье…

"А ведь совсем недавно похоронили Юлию Николаевну", – напомнила себе Сашенька. А то, кажется, уже начала забывать. И про остальное тоже, поддавшись этому всеобщему сумасшествию. А ведь где-то идёт война, люди проливают кровь! А они здесь веселятся… веселятся, как ни в чём не бывало! И купец Лебёдкин, пожилой и уважаемый человек, стоит на четвереньках, старательно хрюкая ровно четырнадцать раз, по просьбе заливающейся звонким смехом Ксении Митрофановой. А все подначивают его, хлопают и вытирают слёзы от смеха…

Все, да не все. Голицын-старший предельно сдержан и глядит в сторону, да и друг его, полковник Герберт, тоже не надрывает живот от смеха. Смотрит на хрюкающего купца как на идиота, а в глазах такая тоска…

Вот почему Мишель не возжелал задерживаться здесь. Уж если Саша, ни разу в жизни не столкнувшаяся с ужасами войны, сумела ощутить неуместность этого пира во время чумы, стоит ли говорить о нём? Да и о каком веселье может идти речь, после недавних похорон матери? Он-то о ней ещё помнил, в отличие от Александры, которая пришла в ужас от собственной неблагодарности, осознав, что ещё несколько дней назад она держала в руках похоронку на родного отца.

"Я такая же ничтожная, как и все они! – с тоской подумала девушка. – Всю жизнь ругала таких, как они, ругала мать, а сама? Дали только волю… ох, да как же это так выходит-то, Господи?"

Утешало, что она, в отличие от остальных, ещё понимала и задумывалась над этим. Ну и то, разумеется, что другого выбора Алёна с Гордеевым ей не оставили. Но меньше всего Саша ожидала, что ей… страшно признать, понравится это. Это было ново, интересно, и совсем не так, как она привыкла.

"И всё равно я сбегу, – оптимистично подумала Александра, и эта мысль сразу же успокоила её, вселила уверенность. – Сбегу, дайте только срок!»

По всем расчётам, ожидание не должно было продлиться долго.

Но она ошибалась.

Глава 13. Авдеев

На другой день хорошее настроение преследовало её с самого утра и не покидало вплоть до тех пор, пока не случилась очередная катастрофа – но это произошло уже ближе к обеду, так что утро Сашино ничем не было омрачено.

Началось всё с того, что на семейном завтраке, где её заставила присутствовать Алёна, Иван Кириллович похвально исполнил свою часть сделки, и сказал потрясённой до глубины души невесте о том, что он не только поддерживает желание падчерицы жить отдельно, но и готов поспособствовать в поисках квартиры.

У него как раз имелась свояченица, сдающая квартиру, смежную со своей собственной! И приличия соблюдены, и разврата, в случае чего, строгая старушка ни в коем случае не допустит. Алёна слушала его с открытым ртом, не понимая, какая муха укусила обычно чуткого к её просьбам жениха, и почему он вдруг начал потакать не её капризам, а её взбалмошной дочери?! Сама Александра, проявляя чудеса смирения и покорности, еле заметно улыбалась уголками губ. Было удивительно и в то же время приятно, что Гордеев выполнил своё обещание, но она всё равно держала ухо востро, успевшая узнать министра достаточно хорошо, чтобы не заподозрить подвоха.

Наверняка старуха окажется какой-нибудь противной каргой, готовой сделать что угодно, чтобы превратить её жизнь в ад, на радость Ивану Кирилловичу. Но ничего, Саша всё готова стерпеть, лишь бы только не жить с ними под одной крышей, на квартире Юлии Николаевны, и не разделять тот грех, что они добровольно взяли на душу.

Господь им всем судья. А она что угодно стерпит, лишь бы оказаться подальше от Гордеева, хладнокровного и бесстрашного!

Алёна была неумолима, но и Гордеев не сдавался, мягко гнул своё, изредка поглядывая на Александру. Та молчала, словно говорили не о ней, и наслаждалась завтраком: горячей кашей со сливочным маслом и запеканкой с абрикосами. М-м, какая вкуснятина, пальчики оближешь!

– Как тебе удалось склонить его на свою сторону? – спросила Алёна хмуро, когда завтрак закончился, а Иван Кириллович, истратив последние аргументы, вынужден был воспользоваться своим положением хозяина в доме и сказал неоспоримое: "Будет так, как я сказал, и точка", чем расстроил свою невесту едва ли не до слёз. Но он знал – парочка дорогих отрезов на платье или бриллиантовая брошь как рукой снимут её плохое настроение.

– Великая сила убеждения! – с чувством произнесла Саша, подняв указательный палец, и, не раскрывая матери своих секретов, направилась в комнату, чтобы собрать вещи. Гордеев оказался настолько любезен, что предложил помощь в доставке её скудного багажа на новое место жительство, чего от него и вовсе не ожидалось.

"Точно что-то не так, – окончательно убедилась Сашенька. – Иначе с чего бы он ходил такой шёлковый?"

Старая грымза хозяйка, безусловно, прилагалась, но главный подвох заключался в том, что выбранная Гордеевым квартира располагалась на другом конце Москвы, на окраине Марьиной рощи, в спальном районе за рекой. Место хорошее, красивое, но чтобы успеть к началу практики в больнице, вставать нужно засветло, а потом ещё искать извозчика, чтобы ехать через всю Москву. То ещё удовольствие! Но Сашеньку и это не расстроило.

– Учти, всё это до первого твоего промаха! – сказала напоследок суровая мать, пригрозив непокорной дочери пальцем. – Если я узнаю, хоть краем уха услышу, что Сергей был здесь, у тебя, или не дай бог, оставался на ночь…

– Я поняла, поняла, – устало заверила её Александра и попросила разрешения идти – её ждал второй день практики у Воробьёва.

"Практика у Воробьёва" на деле оказалась практикой у Сидоренко, которого почему-то не наблюдалось на месте с самого утра. Викентия Иннокентьевича тоже не было, но если он мог уехать на выезд к пациенту, то куда запропастился Ипполит Афанасьевич, было совершенно неясно, ибо его-то пациенты терпеливо ожидали в подвале больничного морга. Ввиду отсутствия обоих начальников, Александра поначалу растерялась. Вера совершала утренний осмотр, и получить задание было решительно не у кого, больница словно вымерла, и даже привычные стоны не доносились из травматологического отделения.

Полнейшая тишина способствовала размышлениям, и Саша решила, что не будет ничего страшного, если она проявит инициативу – в конце концов, вчера Викентий Иннокентьевич щедро подарил ей двух безнадёжных пациентов, так почему бы не начать с них?

А точнее, с Владимира Петровича Владимирцева, ибо Александра к стыду своему, так и не спросила Воробьёва вчера, где находится палата выжившей из ума Никифоровой, и совершенно не представляла, где её искать.

Про Владимирцева же было известно от той же Веры, девушка упомянула вскользь, что его палата поначалу была у самого входа, на первом этаже, но потом, по настоянию князя Волконского, его товарища перевели в самую дальнюю, где было поспокойнее. Стоны тяжелораненых там не звучали, да и окнами новая палата Владимира Петровича выходила в тихий больничный двор, а не на оживлённую улицу. Всё это было сказано в восторженном запале, исключительно с одной целью: подчеркнуть, какой молодец князь Михаил Иванович, что позаботился о друге!

Вот только Владимирцев этого совсем не оценил. Ему было всё равно, что узенькая комнатушка со стенающими соседями, что личные апартаменты, просторные, почти королевские, в тишине и покое, с видом на цветущий сад. Какая разница, если жизнь для него утратила смысл?

"Неужели и впрямь так плох?" – озадачилась тогда Александра, а ныне получила ярчайшее подтверждение своим самым страшным опасениям. Сказать, что Владимирцев был плох – не сказать ничего.

Она не знала его в прошлой жизни, но нетрудно догадаться, каким он был. Лицо, совсем ещё молодое, хранило следы былой красоты, но она казалась безнадёжно увядшей, чему способствовали тёмные круги под глазами от бесконечного недосыпа, двухнедельная щетина и потухший, безжизненный взгляд. Взгляд человека, потерявшего в жизни самое дорогое.

Сашеньке и без того было безмерно жаль его, а теперь, при личном знакомстве, чувство жалости удвоилось. Она едва сдерживалась, чтобы не выказать своего сочувствия, но таких слов он, должно быть, слышал уже немало на своём коротком веку. Да и что ему теперь слова? Помогут они встать на ноги?

– Доброе утро, – сказала Саша ровным голосом, переступая порог больничной палаты. – Меня зовут Александра, я ваша новая медсестра. Напрасно окно открыли, весна нынче обманчивая, простудиться недолго.

Всё это было сказано на одном дыхании, после чего Саша решительно пересекла комнату и закрыла окно, распахнутое настежь.

– Оставь, – велел Владимирцев.

– Простудитесь! – справедливо заметила она.

– Издеваешься? По-твоему, мне есть до этого дело?!

– Вам, может, и нет, – согласилась Александра. – А мне – очень даже! Вы теперь мой личный пациент, и доктор Воробьёв не засчитает мне практику, если с вами случится что-нибудь ещё, помимо всего того, что уже случилось.

Ну, это она перефразировала. Не говорить же Владимирцеву, что ей велели поставить его на ноги – вот это точно было бы издевательством чистой воды! Достаточно взглянуть на его унылое лицо, чтобы сразу же отбросить эту идею.

– А что, мысль хорошая, – хмыкнул он, откинувшись на спинку своей инвалидной коляски и прикрыв глаза. – Пустить в расход, так сказать. Чтобы рабочий материал не пропадал даром.

– О чём это вы? – не поняла Александра.

– О себе, разумеется. Пациент в любом случае обречён, так пускай студенты потренируются на славу! А после, вероятно, станете практиковать анатомию на моём бренном теле?

Голос у него был крайне раздражённым, что неудивительно. Александра и сама была не в восторге, но не говорить же ему об этом, в самом деле? Тогда он и вовсе перестанет с ней разгова…

Подождите-ка.

А разве Вера не предупреждала вчера, что Владимирцев ни с кем не разговаривает, кроме своего единственного посетителя, князя Волконского? Одно это заставило Александру обрадовано улыбнуться. Хорошо ещё, что Владимир Петрович закрыл глаза, удобно устроившись в кресле, и улыбки этой не видел. А то, как пить дать, понял бы неправильно.

"С Волконским он говорит, а я чем хуже?!" – оптимистично подумала Саша и, казалось бы, совершенно ни к месту спросила:

– Сколько вам лет?

От такой наглости Владимирцев даже глаза открыл, с недоумением уставившись на свою новую сиделку – прехорошенькую девушку, надо отметить! Беда была лишь в том, что он в её участии не нуждался, а иначе, где-нибудь в другой жизни, они непременно поладили бы, это точно.

– Что, прости? – переспросил Владимир Петрович, думая, что ослышался. Предыдущие медсёстры, ни одна на его памяти, не были столь фамильярными и бесцеремонными.

– Вы меня прекрасно слышали, – поразила очередной бестактностью эта удивительная особа. Владимирцев невольно заинтересовался, приняв потребную позу в своём инвалидном кресле, как будто восседал на приёме у какого-нибудь министра, не меньше. И окинул её суровым, оценивающим взглядом, из-под сдвинутых на переносице пшеничного цвета бровей.

Что ж, барышня, бесспорно, хороша. Среднего роста, фигуристая, и такая изящная… она облокотилась о подоконник, взявшись за него обеими руками, и была в этой её расслабленной позе некая грация – Владимирцев невольно залюбовался, но тотчас же прогнал наваждение прочь. Ещё чего не хватало! И нарочито грубо произнёс:

– Бог ты мой, ну и манеры!

– О-о, я это в последнее время слышу всё чаще и чаще! – согласилась Александра и мягко улыбнулась, чуть склонив голову на плечо. Волосы, заплетённые в косу, свесились вниз, и солнце, бившее ей в спину, золотило вьющиеся пряди. Зрелище получилось поистине волшебным, но Владимирцева девичьей красотой было уже не пронять, он лучше других знал, чего всё это на самом деле стоило, и какие лживые натуры крылись порой под миловидным личиком. – А вы, тем временем, не ответили, и это тоже невежливо. Мне простительно, я простолюдинка, а вы-то, кажется, дворянин. Так сколько? Не больше двадцати пяти, ведь так?

– К чему эти вопросы? – хмуро спросил Владимир Петрович. – Посмотри в моей карте, если так интересно!

– Непременно посмотрю, – пообещала Александра, с тоской отметив это самое "ты", болезненно резанувшее слух вот уже в который раз. – А это я к тому, что вам, драгоценный мой Владимир Петрович, рано умирать в таком возрасте. Так что, будьте спокойны, над вашим бренным телом в анатомическом отделении студенты издеваться не будут! Ну, в ближайшие лет сорок, по крайней мере.

Он невесело усмехнулся, не глядя на неё. Очевидно, имел собственное мнение на этот счёт. И больше ни слова не сказал.

"Всё, – поняла Александра, – теперь он будет молчать!"

И перешла в наступление:

– Позвольте осмотреть вашу рану.

Владимирцева как хлыстом ударили – он резко выпрямился в своём кресле, ощутив вдруг острый приступ стыда и противной беспомощности от осознания того, что придётся раздеваться перед этой молоденькой девчонкой-медсестрой.

– Не позволю! – решительно сказал он и на всякий случай скрестил руки на груди, как будто опасаясь, что Александра набросится на него и начнёт раздевать силой.

– Вам нужно сменить перевязку, – как можно мягче сказала она, еле сдерживаясь, чтобы не высказать этому упрямцу всё, что она думает, сопроводив свои горячие высказывания хорошенькой затрещиной. В случае с младшим братом это всегда срабатывало, но от осознания того, что ей действительно пришла в голову мысль поднять руку на инвалида и героя войны, Александре сделалось не по себе.

– Обойдусь! – всё так же упрямо гнул своё Владимирцев.

– Я вас уверяю, это не займёт много времени! И практически безболезненно. Я умею, – на всякий случай добавила она.

– Моя старая перевязка меня вполне устраивает!

– Владимир Петрович, кому вы делаете хуже? – вздохнув, спросила Александра.

– Послушай, милая, как тебя там, я не нуждаюсь в твоих сомнительных услугах медсестры, а в услугах сиделки и подавно! – жёстко, резко и грубо произнёс он.

"Чёртовы дворяне, – подумала Александра с тоской, – с кем поведёшься, как говорится. У Волконского, что ли, научился? Имя он моё не запомнил, как же! И перевязка его устраивает, поглядите-ка на него! Какие мы независимые и гордые, чёрт бы его побрал!"

Получить такой отпор было обидно. И Александра, почувствовав, как неприятно защипало в уголках глаз, собралась уйти, чтобы не разрыдаться от досады, чего Владимирцев, видимо, и добивался своим никуда не годным поведением. Но вовремя она сдержала свой порыв, заметив бурые пятна, проступившие на его груди сквозь плотную ткань рубашки.

Так и есть, рана открылась и начала кровоточить. Наверное, неудачно повернулся во сне. И теперь Александра всё равно не ушла бы никуда, тут уж Владимирцев мог говорить что угодно, её это больше не волновало.

Единственное, что занимало все её мысли, так это его рана, вновь начавшая кровоточить.

– Умирайте сколько хотите, но не в моё дежурство, пожалуйста! – произнесла она и решительными шагами направилась к нему. Такого напора Владимир Петрович явно не ожидал, да если бы и ожидал – что он мог? Разве что откатиться подальше к стене? Будучи прикованным к инвалидному креслу, особенно не побегаешь, тут уж пришлось смириться со своим постыдным положением, а он находил его именно постыдным, и никаким более.

Ничуть не страшась запачкать своё новое платье, Александра присела перед Владимирцевым на корточки и, отведя его руки в стороны, стала уверенно расстёгивать рубашку на его груди. Он окончательно опешил от такого натиска, но потом всё же вспомнил, что он человек военный, и не в его правилах тушеваться перед барышней, и взял ситуацию под свой контроль.

Точнее, думал, что взял. То есть, он решил, что схватить её за запястья будет достаточно, чтобы остановить. И напрасно он так решил.

– Что ты, чёрт возьми, делаешь? – возмутился Владимир, глядя прямо на неё, и их взгляды скрестились, словно сабли во время поединка, когда ни один из противников не намерен уступать.

"Ой, какие глаза у него!" – совершенно не к месту подумала Александра, но нахмуриться недовольно, слава Богу, не забыла. Вид у неё сделался очень серьёзным и решительным, и она, Владимирцев сам не понял как, высвободила руки из его цепкой хватки.

– Собираюсь сменить вам перевязку! – ответила она. – И на всякий случай заранее предупреждаю: я её всё равно сменю. Можно сделать это по-хорошему, если вы не будете сопротивляться, а можно по-плохому. Прямо сейчас пойду за санитарами, чтобы они подержали вас, это они могут, буйных усмирять не впервой!

Она блефовала, конечно. Она и Веру-то не знала, где найти, единственную родную душеньку, не то что санитаров! И были ли они вообще, санитары?

Но план сработал. Владимирцев, представив позорную сцену воочию, мигом растерял свой пыл и прежнюю уверенность. И едва ли не задохнулся от возмущения – чтобы его, офицера Преображенского полка, скрутили какие-то санитары? По воле этой негодной девчонки, абсолютно лишённой хороших манер, да ещё и столь непростительно юной? Краска прилила к его лицу, но не от стыда, а скорее от гнева.

– Вообще-то, – сказал он обиженно, – Воробьёв занимался перевязями сам, из уважения к моему чину!

– К чину? Вы что, генерал?

– Нет, но…

– Тогда сидите и молчите! – заткнула Владмирцева эта неприятная особа, самоуверенная до неприличия и такая же бестактная. Что интересно – подействовало, он и впрямь замолчал, никак не ожидая получить такой отпор. Она мало того, что не признавала его заслуг, так ещё и смела над ним издеваться!

Да кто дал ей право?!

Пока он размышлял над этим, ловкие девичьи пальцы уже расстегнули рубашку на его груди, а взгляд её, совершенно игнорируя мощный торс, покрытый жёсткой порослью кучерявых волос, сосредоточенно изучал бинты, пропитавшиеся кровью. Владимирцев тоже посмотрел на них, и от их вида ему стало дурно. А потом ему стало дурно от собственного вида, когда он осознал, что сидит практически обнажённый перед молодой девицей, малознакомой и к тому же жутко неприятной.

К лицу его вновь прилила краска, самым позорнейшим образом.

– Господи, ну что вы как маленький! – простонала Александра, подняв на него раздражённый взгляд. – В первый раз, что ли?

– Не в первый! – парировал Владимирцев, решив, что потерявши голову, по волосам не плачут. – Но прежде, когда меня так бесцеремонно раздевали девушки, это, как правило, имело совсем иное продолжение!

Опять, с тоской подумала Александра. И ведь ни за что он не сказал бы такой пошлости барышне своего круга, своего сословия! Это было обиднее всего. Обиднее того даже, что он не считал её за доктора.

– Намекаете на неприличное? – она демонстративно улыбнулась, сделав вид, что её совсем не задела этакая беспардонность. – Можно, конечно, попробовать, "из уважения к вашему чину", но, боюсь, я не в вашем вкусе.

«Я действительно сказала это ему?»

Прежде Александра никогда не говорила вслух о таких вещах, и потому испытала вполне объяснимую неловкость от того, что поддалась на провокацию, но это был ответ что надо. Да Саше сейчас и любой сгодился бы, лишь бы его отвлечь, пока она доставала инструменты и бинты из компактного саквояжа, что принесла с собой.

Несколько мгновений спустя она с удивлением обнаружила, что этот непривычный звук за её спиной – не что иное, как невесёлый смех Владимира Петровича. Он смеялся? В самом деле смеялся?

О-о, видела бы это Вера! Или, ещё лучше, Воробьёв!

Неужели получилось обогнать Волконского? При нём Владимирцев начал разговаривать, но чтобы смеяться – это, определённо, что-то новое!

– Это почему же не в моём вкусе? – поинтересовался Владимир Петрович, когда Саша обернулась к нему, вооружённая ножницами, чтобы разрезать старые бинты, и чистой марлевой повязкой, чтобы остановить кровь.

– Хотя бы потому, что я рыжая, – с тоской признала Александра. Против правды не пойдёшь. Володе, конечно, не стало понятнее от этого признания, но мы-то с вами знаем, как тяжело оно далось, ведь Саша, бедняжка, так из-за этого переживала! – А рыжие нравятся далеко не всем. На любителя, так сказать. Вы… позволите? – она слегка приподняла его руку и отвела в сторону. На этот раз Владимирцев сопротивляться не стал.

Дела его и вправду были хуже некуда. Как только Александра взглянула на саму рану, то окончательно в этом убедилась. Благо, у неё имелся большой опыт и лёгкая рука, так что Владимир Петрович мог не волноваться лишний раз.

Впрочем, если он и волновался, то не за это.

Когда всё было готово, он даже удивился.

– Что, это всё?

– А что, недостаточно я вас помучила? Хотите ещё? – она доверчиво взмахнула ресницами, а затем улыбнулась, искренне и дружелюбно. Владимирцев поймал себя на нестерпимом желании улыбнуться в ответ, но вместо этого лишь нахмурил густые брови в явном неодобрении. И принялся с тройным усердием застёгивать пуговицы своей рубашки.

– Если это всё, я бы попросил тебя уйти, – вместо "спасибо" сказал он.

Чёртов грубиян! Но Саша в этот раз на него не обиделась. Ясно же, отчего он такой колючий и неприветливый, и ещё неизвестно, как она бы повела себя, окажись на его месте.

– Как вам будет угодно, – пробормотала она и, подобрав свой саквояж, быстрыми шагами направилась к выходу.

Встреча с Мишелем в дверях была попросту неизбежна.

Сашенька даже не удивилась, когда они столкнулись вновь.

– Господи, ну опять… ну сколько можно?! – простонала она в отчаянии, неизвестно к кому обращаясь.

Волконский был на удивление хмур, и на удивление красив. Как обычно, собственно, но сегодня всё равно как-то по-особенному. Он сначала зашёл в палату своего товарища, а затем демонстративно широко распахнул перед Александрой и без того открытую дверь – не в знак вежливости, а в знак того, что в её присутствии здесь точно не нуждаются. По крайней мере, именно так ей показалось.

– У меня складывается неизменное ощущение, что ты за мной следишь, – мрачно сказал он, и голос его не выражал ничего, кроме той самой злой иронии, так ему свойственной. – Куда не приду – везде ты, что за наказание?!

– Больно надо, ваше величество! – не осталась в долгу Александра и на этот раз горделиво удалилась уже без поклона. Много чести для мерзавца, решила она. И с тоской подумала: "Вот и поздоровались, вот и пожелали друг другу доброго утра!"

С ожесточением стуча каблучками по деревянным доскам коридора, она направилась к сестринской, не удостоив Волконского и взглядом. Мишель посмотрел ей вслед, покачал головой и, закрыв дверь, повернулся, наконец, к своему заинтересованно наблюдавшему эту сцену товарищу.

– М-м, доброе утро, – запоздало произнёс он.

– Ты знаешь её? – не скрывая удивления, спросил Владимирцев. – Этого цербера в юбке? Знаешь?

– К сожалению, да, – признал Мишель. – Это моя… я и не знаю, как сказать… видимо, это моя будущая сестра. Мой отец собирается жениться на её матери.

– А она при этом работает в больнице? Что за бред?

– Господи, ну откуда я знаю? – простонал Мишель с тоской. – Владимир, умоляю тебя, давай не будем об этом с утра пораньше! И так настроение ни к чёрту. Лучше помоги разобраться с бумагами, без тебя никак!

– Хорошо, конечно, – с готовностью изрёк Владимирцев, вновь почувствовав себя нужным, полноценным. Жаль, что это бывало так редко! – Но только для начала одна маленькая просьба взамен. Мишель, пожалуйста, сделай что хочешь, используй всё своё влияние, но позаботься, чтобы её от меня убрали! Мне не нужны сиделки. А такие, как она, и подавно!

Мишель уже собрался спросить, а чем это его "сестра" успела так не понравиться Володе за одно короткое утро, но заметил перевязь под не до конца застёгнутой рубашкой, и спросил другое:

– Кто тебя перевязывал?

– Она, чёрт бы её побрал! – гневно изрёк Владимирцев. – Никакого уважения к офицеру, чёрт возьми! Девчонка! Так меня ещё никогда не унижали!

– На бинтах кровь, – отметил Мишель. – У тебя что, открылась рана?

– Какая разница?! – взбесился Владимирцев и протянул руку. – Давай твои бумаги, я посмотрю.

– Владимир…

– Ни слова больше, Волконский! – предупредительно произнёс Владимир Петрович, но руку протянутую всё же никуда не убрал. – Давай эти чёртовы бумаги, пока я не передумал!

– Хм, – только и сказал Мишель, оценивая на совесть сделанную перевязку, но документы всё-таки отдал.

Положив их на колени, Владимирцев принялся старательно застёгивать пиджак аж до самого ворота, чтобы скрыть от своего товарища истинное положение дел.

Но скрыть что-то от Мишеля весьма проблематично. Он умел быть весьма наблюдательным, когда требовалось. Сам не зная зачем, он сказал тихонько:

– Ты бы… поблагодарил её, что ли?

– За что это мне её благодарить? – с подозрением спросил Владимирцев, как будто и впрямь не понимал.

– За то, что не дала тебе, упрямому идиоту, истечь кровью этим прекрасным утром! – поэтично сказал Мишель и устало опустился на пустующую койку рядом с креслом Владимирцева. Он не спал всю ночь, но на этот раз не из-за Ксении, а из-за поисков Леонида Воробьёва и того самого дела, за которым охотился теперь Иван Кириллович.

– Благодарить! Вот ещё! – обиженно пробубнил Владимир Петрович, с таким видом, будто задели его честь. – Кто она такая, чтобы я её благодарил?

…а жертва чудовищной несправедливости тем временем уже успела отдать свой маленький саквояж старой сестре-хозяйке тёте Клаве и справиться о Вере. Оказалось, девушка всё ещё делала обход где-то на втором этаже, а вот доктор Сидоренко, между прочим, уже вернулся и спрашивал о своей подопечной.

Это было не очень хорошо.

Собственно, настроение Сашино начало стремительно падать уже после встречи с Мишелем, как это бывало всегда. И чем дальше – тем хуже.

Если Сидоренко вернулся и не застал её на месте, он вполне мог пожаловаться Викентию Иннокентьевичу, и тогда… Саша в красках представила себя, вышвыриваемую за двери больницы, и докторский саквояж, летящий следом за ней. И крики, непременно крики вслед, нечто вроде: "Неблагодарная! Мы дали тебе такой шанс, а ты?! Ветреная девчонка! Из тебя ни за что не получится настоящего доктора!" Или что-то в этом роде.

Сдавленно вздохнув, Саша подобрала юбки и поскорее направилась к знакомой двери, ведущей вниз, в подвал. Никогда бы не подумала она, что будет так торопиться в холодный больничный морг! Это была какая-то злая ирония судьбы, и Саша позволила себе грустно улыбнуться.

На ступенях пришлось замедлить шаг, чтобы не запутаться в юбках и не свалиться вниз, тем самым ускорив своё приближение к царству Ипполита Афанасьевича. А потом она и вовсе остановилась, так и не дойдя до конца, заметив своего учителя за весьма странным занятием: склонившись над раковиной, он неровными движениями застирывал манжет рукава от кровавых разводов, прямо так, не снимая рубашки. Когда это он успел перепачкаться, если пришёл не более пяти минут назад? И почему приступил к операции без халата, не он ли вчера говорил, что первым делом необходимо надеть халат?

Позади, в приёмной, послышался какой-то шум, и Александра, вернувшись наверх, плотно затворила за собой дверь, чтобы ничто не нарушало покоя анатомического отделения. После чего она снова спустилась и остановилась возле Сидоренко, чтобы поздороваться. И в одночасье забыла всё, что хотела сказать, когда подошла ближе.

Не было никакой операции. Он бы и при желании не успел провести вскрытие так быстро, будь хоть трижды гениальным врачом. Это была его собственная кровь, а не кровь пациента. И глубочайший порез от локтя до самого запястья краше всяких слов говорил об этом.

– Господи, где это вас так угораздило? – вместо приветствия спросила Александра.

Сидоренко на мгновение оставил своё занятие, поднял голову, как будто только теперь заметил, что не один, и окинул свою ученицу безразличным взглядом.

– А, это ты! – пробормотал он, очевидно, не сразу разгадав, кто перед ним. И вернулся к прерванному делу с тройным усердием.

Удивительно, но Саше не показалось, что от него пахнет спиртным. Она готова была спорить, что Ипполит Афанасьевич бесконечно трезв, и тем более странным казалось его поведение.

– Что с вами приключилось? – рискнула спросить Саша, но нарастающий шум из коридора не дал Сидоренко ответить. При условии, что он вообще собирался отвечать.

Дверь наверху распахнулась настежь, с силой ударившись о стену, и едва ли не слетела с петель. От стены отскочила штукатурка и посыпалась вниз, прямо к Сашиным ногам – девушка едва успела отступить на шаг назад. Головы они с Сидоренко подняли одновременно, чтобы поглядеть, кто это посмел нарушить покой царства мёртвых столь бесцеремонным образом, но незваного гостя на лестнице уже не было, он стремительно слетел вниз, с криками:

– Где этот мерзавец?!

Это который из? – оглянувшись на столы с покойниками, хотела было спросить Александра, причём с явным осуждением. Нехорошо так о мёртвых, право слово! Правда, уже в следующую секунду она спохватилась и медленно-медленно повернулась к Сидоренко, вопросительно глядя на него. Ипполит Афанасьевич поморщился и зачем-то выключил кран. Шум бегущей воды стих, в помещении воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумным дыханием незваного гостя, с трудом переводящего дух после длительной пробежки.

Это был довольно грузный мужчина, размером с хороший шкаф, Александре, однако, незнакомый.

– Ага-а! – победоносно воскликнул он, заприметив Ипполита Афанасьевича. – Вот ты где, сукин сын!

И, пригрозив кулаком, начал закатывать рукава, одновременно делая вперёд решительный шаг. Сидоренко попятился назад и упёрся спиной в стену. Отступать было некуда.

– Ипполит Афанасьевич! – закричала взволнованная тётя Клава, со значительным опозданием спускавшаяся вниз, следом за незваным гостем. – Я предупреждала, что нельзя, да такой разве послушает! Нельзя сюда вам, господин хороший, прошу немедленно покинуть помещение, что вы себе позволяете, в конце-то концов!

Грузная тётя Клава, наконец-то спустившись вниз, остановилась между двумя мужчинами, сразу почуяв неладное.

– Это что это такое тут происходит? – громовым голосом прогремела она, сурово сдвинув брови и уткнув руки в бока. Взгляд её метал молнии и был обращён исключительно к вновь пришедшему, посмевшему нарушить священный покой прозекторской. – Вы чего удумали, милейший?! Я сейчас околоточного-то позову, он вас быстро выпроводит, коли по-хорошему не желаете!

– А позови! – взорвался незваный гость, смахнув пот со лба, от волнения посмев неприличное – сказать "ты" пожилой тёте Клаве. – Вот и разберемся, как положено, по закону! А то ишь, по-хорошему им тут захотелось! Раньше надо было думать, чтоб по-хорошему вышло! Прежде, чем жену мою соблазнять, упырь несчастный!

Что, простите, делать? Александра неожиданно для самой себя прыснула. Два гневных взгляда тотчас же впились в неё – первый Сидоренко, неприятно задетый за живое тем, что в его мужской состоятельности посмела усомниться эта пигалица, а второй – того самого обиженного мужа. Он явно не находил данную ситуацию потешной, а очень даже наоборот.

Чтобы сгладить свой проступок, Александра тихонько покашляла, прочистив горло, и изрекла вполне примирительно:

– Господин хороший, вы, должно быть, ошибаетесь!

– Ошибаюсь?! Савелий Нифонтов никогда не ошибается! – рявкнул незнакомец. – Он это, чёртова сволочь, больше некому! Видел я, как он на мою Марфушу смотрел, когда приезжал пилюли свои проклятые выписывать!

Пилюли? Выписывать? Он?

Больничный патологоанатом?

Александра едва ли не рассмеялась сызнова, теперь-то уже обо всём догадавшись, и взглянула на своего наставника с лёгкой укоризной во взгляде: ай-яй-яй, Ипполит Афанасьевич, нехорошо с чужими жёнами-то! Сидоренко хмуро сдвинул брови, но ничего не сказал, ещё крепче вжимаясь в стену. Савелий Нифонтов выглядел внушительно, и вряд ли тётя Клава, пусть и схожая с ним по габаритам, сумеет такого остановить. Это настораживало.

– А-а, и руку поранил, глядите-ка! – заметил обманутый муж, в котором наблюдательность проснулась что-то уж слишком поздно. – Должно быть, когда через окно от моей Марфуши сбегал? Что, б****е отродье, не ожидал, что муж на неделю раньше с промысла вернётся?! У-ух, я тебя сейчас!

И он, сотрясая кулаком, бросился на Сидоренко, отодвигая со своего пути вышедшую навстречу тётю Клаву, но его остановила, как ни странно, Александра. Такой решительности от неё никто не ожидал, включая её саму – Ипполит Афанасьевич ей никогда не нравился, и она не видела для себя ни единой причины ему помогать. Но, так она была устроена, так её воспитал отец: если можешь помочь человеку – помоги. Какая разница, выгодно тебе это или нет? Если выгодно – хорошо, а не выгодно – помоги просто так, безо всякого умысла!

Вспомнив о папенькиных советах, Саша встала перед Сидоренко, широко расставив руки, загораживая его собой от разъярённого мужчины.

– Господин Нифонтов, призываю вас немедленно остановиться! – провозгласила она с претензией на официальность. Савелию Савельевичу достаточно было просто дунуть, чтобы смести эту хрупкую барышню со своего пути, но именно этот строгий тон, а также напускная воинственность сделали своё дело – он притормозил. Но это вовсе не значило, что через секунду он не бросится на горе-любовника снова.

– Ты кто такая, девочка? – спросил он, однако, без особой враждебности. – И откуда знаешь моё имя?

Совсем голову потерял от ярости, бедняжка.

– Вы сами назвались минутой раньше, – вздохнула Александра с искренним состраданием. – Да что с вами такое? Вы не в себе! Давайте успокоимся и поговорим как воспитанные люди…

– Воспитанные люди не спят с чужими жёнами! – закричал оскорблённый в лучших чувствах Савелий Савельевич. – Я эту сволочь из-под земли достану! Ублюдок! Да как ты…

– Господин Нифонтов, вы ошиблись! – ну очень убедительно произнесла Александра. Настолько убедительно, что Сидоренко и сам чуть не поверил, что разыгравшаяся в морге сцена – всего лишь досадное недоразумение. И только потом додумался удивиться: а с чего это вдруг она его покрывает?

– Савелий Нифонтов никогда не ошибается! – повторил очевидную истину разгневанный мужчина, но Саша была не менее упряма.

– Вы не в себе. Хотите, я дам вам успокоительное? Пойдёмте наверх, сядем в приёмной, и я напою вас валерьяновой настойкой.

– Не нужно мне никакое успокоительное! Говорю вам совершенно точно, это он, упырь, чучело плешивое, грел постель моей Марфуше, покуда я уезжал на промысел! Я всегда подозревал…

– Со свечкой, что ли, стояли, ваше благородие? – подал голос "упырь" и "чучело плешивое". Несмело говорил, но всё же не молчал, чтобы не показаться трусом.

– А может и стоял? Ты зенки-то свои паршивые не отводи, я тебе их сейчас живо повыкалываю за мою Марфушу! И на обед ими закушу! А ну иди сюда, сладострастник! Ты это, больше некому, вон и рука разодранная, непривычно через окошко-то уходить? Обычно через дверь, покуда Савелий Савелич на промысле, денежки для Марфуши зарабатывает? Ах ты паскуда!

"Если наверняка не видел, может, шансы ещё есть", – подумала Александра и пошла ва-банк.

Ещё шире расставив руки, она сделала шаг вперёд, точно собиралась сердечно обнять господина Нифонтова, но делать этого не стала, лишь легонько взяла его за плечи.

– Савелий Савельевич, миленький, к чему почём зря на доктора грешить? – ласково, тихонько, как с капризничающим маленьким ребёнком, заговорила она. – Не он это, обознались вы! Наш Ипполит Афанасьевич сегодня всю ночь в больнице дежурил, правда, тётя Клава?

Тётя Клава оказалась женщиной смышлёной, бывалой. Сразу смекнув, что к чему, она энергично закивала в подтверждение Сашиных слов, и внушительный бюст заколыхался в такт её движениям.

Как ни странно, подействовало. То ли сыграл роль серьёзный тёти Клавин вид – ну не станет же врать эта добродушная женщина, дожившая до благородных седин? Да и девочке этой миленькой тоже вроде как выгораживать доктора Сидоренко незачем. И смотрела она так проникновенно, что вся былая уверенность Савелия Савельевича мигом куда-то испарилась.

Он стянул с головы котелок и принялся нервно мять его в своих больших руках, которыми ещё пару секунд назад намеревался задушить героя-любовника.

– Я… но я же… но я… он ведь к ней ходил…

– Ой, и дурак же ты, Нифонтов! – пришёл самому себе на выручку Ипполит Афанасьевич. – Болела твоя Марфуша, чахлая совсем была! Сгорела бы в лихорадке, если б не мои микстурки! – и он поглядел на Александру – мол, подтверди.

"Эх, что уж там!" – подумала она и кивнула:

– Да-да, Ипполит Афанасьевич у нас самый лучший на всю больницу доктор! Вы бы лучше спасибо ему сказали, чем с кулаками кидаться!

– Да кто ж тогда, если не он? – возмущённо пробормотал Нифонтов, стыдливо оглядывающийся по сторонам и не знающий, куда себя деть. – Марфуша вроде ни с кем больше дружбы-то и не водила! Разве что… почтальон? Неужели этот щербатый старикашка Семёныч?!

Сидоренко принялся кивать, всячески стараясь отвести от себя подозрения, а Александра лишь прикусила губу, представляя следующий визит Нифонтова, на этот раз в здание почтамта. Ах, прости, бедный Семёныч, кто ж знал, что так получится!

Но это они ещё рано радовались.

– Постойте-ка! – вдруг воскликнул Савелий Савельевич. – А рука! Рука у него вона какая, изрезанная! Через окно уходил, сегодня, когда я вернулся, ну точно он! А ну иди сюда, наглая морда!

А вот на это действительно нечего было возразить.

– Тихо, тихо, господин Нифонтов! – взяв его за плечи, Сашенька заставила вновь взбунтовавшегося мужчину сделать шаг назад. – Не делайте поспешных выводов, умоляю вас! Наш Ипполит Афанасьевич всего лишь поранился во время операции.

– Ну да, – легко согласился Сидоренко, – как Базаров.

– Какой ещё Базаров? Кто такой Базаров? Это он ночевал у моей Марфуши?

Александра взялась за голову в порыве отчаяния. Аргументы у неё закончились. Но тогда, на счастье Сидоренко, за дело взялась тётя Клава, тоже не знавшая, кто такой Базаров и причём здесь он.

– Савелий, как вас там? Савелич? Миленький, дорогой, успокойтесь Христа ради, на ваши крики сейчас вся больница сбежится! Ни к чему это, у нас приличное заведение, а вы?! Неужели не стыдно, на доктора, на хорошего человека наговаривать! – пришёл её черёд брать Нифонтова за плечи, но она ещё и развернула его подальше от Сидоренко – так, на всякий случай. И заговорила громким шёпотом, акцентируя внимание Савелия Савелича на том, что шуметь в стенах больницы совсем не обязательно: – Ну что вы, право слово! Обычное дело, житейское! Подумаешь, загуляла жена? Но доктор-то наш причём? Вроде и не красавчик-то больно… а вы! Ишь, чего удумали, стыдно должно быть! Ещё назавтра извиняться придёте, когда остынете и поймёте, как глупо себя повели!

Говоря всё это, она потихоньку уводила Нифонтова в сторону лестницы, и тот, как ни странно, покорно шёл за ней. Ближе к последней ступени он начал всхлипывать, доносились его сбивчивые высказывания:

– Но я же люблю её! Но как она… но… но…

А потом, уже наверху, с ним приключилась истерика. Сдали нервы у Савелия Савельевича, и немудрено: не каждый день увидишь, как из окна твоей спальни выпрыгивает некто, очень испугавшийся твоего неожиданного возвращения. А жена, вместо того, чтобы кидаться на шею с заверениями в безграничной любви и верности, сидит на постели, совершенно неодетая, и воет в голос: "Только не убивай, Савушка, только не убива-ай!"

Дверь за ними закрылась, и отчаянный голос Нифонтова уже больше не слышался, но Александра была уверена – тётя Клава утешит бедного Савелия Савельевича, на утешения она большой мастер, больные её любили как раз за широту души и отзывчивость.

Поэтому, успокоившись на счёт Нифонтова, Саша повернулась к своему наставнику и учителю, который, отклеившись от стены, вновь подошёл к раковине и открыл кран. Кровь не останавливалась, нужно было что-то с этим делать.

Таким образом, момент оказался упущен. Да и слабо верилось, чтобы Сидоренко пожелал объясниться. Но мог хотя бы поблагодарить! Однако через минуту полнейшего молчания стало ясно, что благодарить её он не собирается. Ипполит Афанасьевич был мрачен и сосредоточен на своей ране, ничто другое не занимало его более.

Смыв кровь, он достал аптечку с полки, что скрывалась за зеркалом над раковиной, и замер на несколько секунд, столкнувшись с неизбежностью – порезанная рука, как назло, оказалась именно правой, рабочей, а левой Сидоренко мало что мог. Но гордость не позволила обратиться за помощью к своей же ученице, и он, превозмогая боль, принялся за дело вопреки здравому смыслу.

Секунды через три Саша его остановила, не выдержав этого жалкого зрелища.

– Дайте сюда! – грубовато сказала она, силой вырвав проспиртованную вату из его длинных пальцев. И не глядя на этого неблагодарного мерзавца, принялась обрабатывать кровоточащую рану. Сидоренко морщился, но терпел молча, стоически перенося несомненные страдания, ровно до тех пор, пока не увидел иголку в руках у своей помощницы.

– Ты это… того… – невнятно проговорил он, жестом останавливая её. – Может, кого половчее позвать?

– Ага, вот тётю Клаву и позовите! – щедро разрешила ему Александра. – А я с удовольствием на это посмотрю. Сидите уж, Ипполит Афанасьевич! Не волнуйтесь, с живыми я гораздо чаще работала, чем с мёртвыми, хе-хе.

Шутка получилась зловещей, Сидоренко оценил. А так же он оценил то, как блестяще справилась его помощница со своей работой. Он практически не почувствовал боли, до того лёгкая была у неё рука. И шов получился на удивление ровным, хотя сама рана от битого стекла была далёкой от изящества.

Но, несмотря на всю эту блестящую работу, несмотря на своевременную помощь в спасении от разъярённого Нифонтова, несмотря на понятия об обычной человеческой благодарности, когда Александра закончила с раной, Сидоренко сказал:

– Молодец. А теперь приступай к делу! Твой покойник – крайний справа, как обычно, только вчера привезли, – спрыгнув со стола, на который он уселся по своему обыкновению, Ипполит Афанасьевич спустил рукава, пряча рану, и добавил: – Только придётся без меня. Схожу, покурю, мне надо успокоиться, подышать воздухом и привести нервы в порядок!

Вот так.

Без малейших намёков на "спасибо".

Саша опомнилась только, когда хлопнула дверь наверху, и Сидоренко ушёл, оставив её наедине со своей обидой и жесточайшей несправедливостью бытия.

"Да что же это за жизнь-то такая, Господи, ну за что мне всё это?! – яростно спрашивала она неведомого собеседника, глотая слёзы. – Почему же всегда так, почему это всегда происходит со мной?! Это нечестно, нечестно, нечестно! Нечестно, что отца забрали на войну, нечестно, что мать ведёт себя, как… как последняя дрянь! Нечестно, что Волконский, с которым у нас самые что ни на есть общие интересы, ненавидит меня всем сердцем! Нечестно, что Митрофанова смотрит на меня как на пустое место! Нечестно, что офицерик этот разнесчастный, которому я от всей души хочу помочь, не проявляет учтивости и обращается со мной хуже, чем с прислугой! Даже спасибо не сказал за перевязь, подумать только! А этот, чёртов Сидоренко, герой-любовник, чтоб его! Ни "спасибо", ни уж, конечно, "освобожу тебя хотя бы на сегодня от тяжкой участи вскрытия трупов, милая Саша, в знак благодарности за то, что ты заступилась за меня сегодня!" Конечно, нет, зачем? К чему мне ваша благодарность, ваше уважение, ваша отзывчивость! Я же всё делаю бескорыстно, совсем как мой отец!"

С этими мыслями она, злая на саму себя, зашла в прозекторскую и остановилась у рабочего стола Ипполита Афанасьевича, чтобы подготовить инструменты. Обида душила изнутри, слёзы застилали глаза, но делать нечего, работа есть работа. Обернувшись на тело, крайнее справа, как и сказал строгий начальник, Александра, не подозревая ничего плохого, вздохнула с тоской и, набравшись мужества, подняла простыню.

И тут же отскочила в сторону, опрокинув по неосторожности жестяную коробку с инструментами – те со звоном разлетелись по полу у Сашиных ног. А она подумала, что была очень наивной, когда считала, что все её злоключения закончились разговором с неприятным доктором Сидоренко!

Увы, всё только начиналось.

Позабыв про упавшие инструменты, Александра сделала осторожный шаг вперёд, собирая в кулак всё своё мужество, словно боялась, что покойник может неожиданно вскочить и напасть на неё.

Может, показалось? Надежда всё никак не желала умирать.

Увы. Как только Саша подошла ближе и вновь взглянула на бледное лицо мертвеца, стало очевидно – никакой ошибки нет. Девушка непроизвольно зажала рот рукой, чтобы не закричать. Круглая лампа, низко свисающая с потолка, светила прямо на него, озаряя неровным светом отяжелевшие черты грубоватого, точно из камня высеченного лица, и тяжёлые руки, в россыпи безобразно рыжих веснушек…

Юра Селиванов. Бывший помощник её отца, впоследствии правая рука доктора Воробьёва в их уездной больнице. И вот теперь он, безжизненный, лежал на холодном столе больничного морга, здесь, в Москве. За сотню вёрст от дома.

И означать это могло только одно.

Острая жалость пронзила её сердце. А вместе с ней нарастающее чувство тревоги, и чего-то неизбежного.

Глава 14. Элла

Но это было только начало.

Вместе с запоздалыми слезами по несвоевременно ушедшему товарищу, пришло также осознание того, что у неё попросту не поднимется рука для проведения последней операции. Ни о каком вскрытии и речи быть не могло, несмотря на то что пули, по-хорошему, следовало всё же извлечь из его искалеченной груди.

Давясь слезами, Александра бережно накрыла Селиванова простынёй, но не с головой, как покойников, а лишь по плечи, как заснувшего друга. И вместо того, чтобы сбежать – во двор, под сень акаций, на шумную улицу, домой, в конце концов, да куда угодно! – Саша забилась в самый дальний угол прозекторской и, сев прямо на грязный пол, уткнулась лбом в колени и разрыдалась в голос.

Юру было невыносимо жаль, но если бы на этом все её беды заканчивались! С каждой секундой становилось всё яснее и яснее, что он оказался здесь не просто так: у Селиванова не имелось родственников в Москве, Саша готова была поспорить, что несчастный парень, как и она до недавних пор, ни разу в жизни в Первопрестольной и не бывал, всю свою жизнь проведя среди деревенских просторов.

И вот, он здесь, мёртвый, мертвее некуда, причём именно в Басманной больнице, а не в какой угодно другой, коих имелось в огромном количестве куда ближе к его родному дому. Ах, какое совпадение! Уж не Иван ли Кириллович за этим стоит? Слабо верилось, чтобы бедняга Селиванов оказался на Сашином столе без посторонней помощи. И эти переломанные пальцы… что это, если не послание к ней? Вот тебе, Александра, живой пример того, что ждёт тебя в случае неповиновения! Точнее, мёртвый пример. Любуйся, милая падчерица, и делай выводы!

Что ж, выводы Саша сделала, и довольно быстро. Все они, как один, сводились к тому, что Иван Кириллович Гордеев – последнее из всех ничтожеств, живущих на этом свете. Неутешительно, а куда деваться? Выбора-то теперь уже не было.

Задание Саша бесславно провалила: никакого вскрытия бедному Юре она проводить не будет, Сидоренко не засчитает ей практику, доложит Воробьёву, и вот он, желанный для всех результат. Её работе в больнице придёт конец. И квартиру у неё, скорее всего, после этого тоже отберут, а если и не отберут, вскоре попросту нечем станет за неё платить. Да, Саша бы без малейших колебаний устроилась работать хоть швеёй, хоть горничной – никакой работы она не боялась, но вот Алёна по-прежнему была одержима идеей выдать дочь за дворянина, так что ни о чём подобном речи идти не могло.

Вот как быстро всё закончилось. И двух дней не прошло, а Гордеев ведь целых две недели давал! Но они играли нечестно! Они не имели права, не могли, не должны были трогать Юру! Как ни посмотри, но это слишком жесткий способ заставить её изменить своё решение!

И до того всё это было горько, что Саша плакала, плакала и не могла остановиться. Некоторое время тишину царства мёртвых нарушали лишь её всхлипывания, но вскоре к ним добавились крики и шум с верхнего этажа.

Она замерла, стерев слёзы ладонью и, вскинув голову, прислушалась. Ипполит Сидоренко? Вновь наткнулся на своего недоброжелателя?

«Ах, да и чёрт с ним, пускай пропадает, неблагодарное ничтожество!» – с раздражением подумала Александра, но сама тем временем уже поднялась на ноги, отряхивая юбку.

Голоса, однако, принадлежали явно не Нифонтову с Сидоренко, на удивление Сашеньки, кричала женщина. И не женщина даже, а скорее девушка или девочка – голосок был больно тоненький и пронзительный.

Что-то случилось. Что-то из ряда вон выходящее, иначе не стали бы так голосить, поберегли бы покой больных, отдыхающих после утреннего обхода! И Воробьёва-то, как назло, не оказалось на месте с утра пораньше! С этими мыслями Александра быстро поднялась по лестнице наверх, посмотреть, что происходит, и предложить свою помощь, если понадобится.

Она ещё не успела открыть дверь, а до неё уже донёсся взволнованный голос всё той же тёти Клавы:

– Да не голосите вы так, ваша милость, вы мне всех больных переполошите! Успокойтесь, Христом Богом молю!

– Мама!!! – невзирая на увещевания пожилой медсестры, надрывно кричала девушка – совсем молодая, ровесница Саши, а то и моложе. – Мама, мамочка-а-а!

– Что у вас здесь происходит?! – спросила Александра, выйдя в коридор. Она, не в пример остальным, сохраняла ледяное спокойствие, и фраза её прозвучала очень по-взрослому. К ней тотчас же обернулись все – и Нифонтов, ещё не успевший уйти, отчего-то бледный как полотно, и перепуганная тётя Клава, и та самая девушка, заплаканная и перепачканная в крови. А также невысокий мужчина в бежевой тройке, тоже порядком окровавленной. На руках он держал женщину, пребывавшую в бессознательности. Одного взгляда хватило, чтобы сообразить – это её кровь была на них, и на пиджаке мужчины, и на атласном бело-голубом платье девушки.

Что-то оборвалось у Сашеньки внутри, когда она вдруг поняла, что это уже случалось в её жизни однажды.

Только женщина тогда была другая: роскошная брюнетка с белой, почти прозрачной кожей, такая красивая, преисполненная стати и достоинства, княгиня Юлия Волконская. Нынешняя же была, наоборот, блондинкой, немного полноватой, но всё же не до такой степени, чтобы это казалось некрасивым.

А Савелий Нифонтов, для полноты картины, сказал:

– Это же княгиня Любовь Демидовна Караваева! Господь всемогущий, что же с ней приключилось?

О да, подумала Александра.

Всё это когда-то уже было.

И травмы, надо же! – совершенно идентичные. Сломаны рёбра, вот только сломаны уж очень нехорошо. Подойдя поближе, Александра вскинула брови и тоже побледнела, как и бедняга Нифонтов, и тётя Клава.

– Попала под пролётку… лошади понесли… извозчик… прямо на неё… – принялся объяснять мужчина, судя по всему, сам князь.

– Ма-а-а-амааа! – протяжно завыла девушка, княжна Караваева собственной персоной. Упав на колени, она закрыла лицо руками и зарыдала.

И было от чего! Зрелище не из приятных. И дело не в том, что на княгине не оставалось живого места, и заливающая её платье алая кровь, пульсирующая мягкими толчками – это всё полбеды. Хуже всего то, что она вдруг начала задыхаться.

– На пол её, быстро! – скомандовала Александра, да так твёрдо, что князь неминуемо послушался. И прежде чем сообразил, что делает, он уже опустил свою бедную супругу прямо на больничный пол.

– Её бы в палату, – начала было тётя Клава, но Саша не дала ей договорить.

– Не самое лучшее время для споров, а до ближайшей свободной палаты вы её попросту не донесёте, не успеете!

Услышав эти предсказания, молодая княжна перестала рыдать и замерла с широко раскрытыми глазами. Нифонтов молодец, опомнился, сел подле неё и протянул платок, после чего приобнял за плечи и попытался успокоить.

– Дайте мне ручку, – потребовала Александра у тёти Клавы. Она следила за картотекой с делами пациентов, а ещё часто выписывала рецепты, поэтому ручка у неё всегда была с собой, болталась на шее, на цепочке, чтобы не потерять.

– Сашенька, давай лучше позовём доктора! – растерянно произнесла тётя Клава, не слишком понимая, что Александра собралась записывать в такой ответственный момент, когда сама княгиня Караваева умирала на её руках.

– Так вы не доктор? – князь, кажется, только теперь понял очевидное. – В таком случае уберите руки от моей жены! Позовите доктора, кто-нибудь! У вас же больница, в конце концов, неужели нет ни одного доктора?!

– Зовите доктора сколько угодно, только дайте сначала ручку! – не стала спорить Александра, но так как тётя Клава не поспешила её просьбу исполнять, пришлось проявить инициативу.

Наверное, это было верхом невоспитанности, вот так взять и одним резким движением сорвать цепочку с шеи пожилой и уважаемой женщины, но Саше было не до церемоний в тот момент. Несчастная княгиня начала бледнеть, глаза её округлились и полезли из орбит от недостатка кислорода. Ещё немного, и будет поздно. Так что, извините, тётя Клава, это не со зла, подумала Александра, вынимая стержень.

А раз уж зашёл разговор о невоспитанности, то изо всех сил бить в грудь бедной княгине пустым футляром от ручки было и того хуже. Молодая княжна, при виде этих ужасов, закатила глаза и потеряла сознание, повалившись прямо в руки к Нифонтову – благо, тот удержал её, и не дал удариться головой. А князь замер без движения, во все глаза наблюдая за тем, как по трубке из груди его благоверной сначала вытекает кровь, а затем…

…а затем она с хрипом сделала первый вдох, потом второй, потом третий. И начала худо-бедно, но дышать.

– Так-то лучше, – сказала Александра и пояснила, чтобы её не вышвырнули на улицу за жестокое обращение с дворянским сословием: – Ребро сломалось, пробило лёгкое. Она задыхалась, ей нужен был кислород, иначе она бы умерла.

И настолько спокойной и уверенной в себе она казалась, что её состояние каким-то волшебным образом передалось князю – тот стал постепенно приходить в себя и успокаиваться. И даже кивнул в ответ на Сашины объяснения, принимая их к сведению и как будто одобряя.

– Тётя Клава, попросите освободить ближайшую к нам палату. Там, кажется, женщина с пищевым отравлением… не слишком тяжёлый случай. Пускай переезжает в бывшую палату Владимирцева, она на этом же этаже. Помогите ей, если потребуется. А в её палату отнесём нашу Любовь Демидовну. Савелий Савелич, поможете?

– Конечно, помогу. Только вот… барышню-то надо куда-то деть, – он указал на бессознательное тело молодой блондинки на его коленях. Александра прикусила губу.

– Да. Некстати. Вера! – обрадовано воскликнула она, заметив свою дорогую подругу на лестнице. – Верочка, как ты вовремя! Иди скорее сюда, приведи в чувство девочку, дай ей нашатырь! И уведите, ради Бога, её отсюда, не ровен час опять сознание потеряет.

– Господи, что тут у вас?! – ахнула Вера, да так и замерла на ступенях. Князь с надеждой смотрел на неё, посчитав, видимо, что это она – тот самый доктор, который сейчас решит все их проблемы. Молодая, конечно, но, по крайней мере, постарше этой рыженькой, а значит, и опытнее наверняка.

Но, увы, в столь нестандартной ситуации и самый опытный врач мог растеряться. Тем более, Вера прекрасно знала, кто перед ней, и от осознания того, что княгиня Караваева может умереть по их вине, ноги её вовсе сделались ватными.

– Вера, умоляю тебя, не мешкай! – Саша склонилась над бедной княгиней, проверила пульс на её шее и поняла, что действовать нужно незамедлительно. Для начала не помешало бы остановить кровь.

То, что несчастная Любовь Демидовна не задохнулась, вовсе не означало, что она не умрёт через секунду от кровопотери или болевого шока. Промедление было совершенно ни к чему, и тем более все эти глупые возгласы: «Ба, сама Караваева, надо же!», и растерянное: «О-о, а куда же нам девать её дочку, не оставлять же здесь, в коридоре на полу?»

Драгоценное время утекало, просачиваясь сквозь пальцы, вместе с жизнью бедной женщины. Но потом оно понемногу сдвинулось – и вот уже тётя Клава, вновь сделавшись решительной, освободила ближайшую палату, помогая женщине, занимавшей её, перейти в бывшие покои Владимирцева, что располагались в другом конце коридора.

Вера приняла у Нифонтова едва живую княжну, а сам Нифонтов стал помогать князю уложить Любовь Демидовну на носилки. Караваев вызвался отнести её на руках, но Александра категорически запретила, на ходу объясняя, что княгине непременно нужна ровная поверхность, у неё и так раздроблена вся грудная клетка, ни к чему сейчас усугублять.

Караваев послушался, и это было удивительно. Вообще-то Борис Егорович слыл человеком весьма суровым, если не сказать жёстким, и мало кого в этой жизни слушался, кроме голоса собственного разума. Но в этой девочке он углядел какую-то небывалую силу духа, не говоря о том, что она была единственной среди всех присутствующих, кто не растерялся и полностью взял ситуацию под свой контроль.

Неважно, сколько ей лет, подумал тогда Караваев. Лишь бы спасла его Любушку! Раз никто другой не в силах ничего предпринять! Из сбежавшихся на шум медсестёр, как на грех, двое оказались новенькими – одну замутило от вида крови, а другая бросилась её успокаивать. Третья оказалась покрепче, но, увы, практиковалась она в акушерском отделении, и знания о переломах имела весьма поверхностные.

Оставались тётя Клава, всю жизнь занимавшаяся канцелярской работой при больнице, и последний раз принимавшая участие в операции году эдак в 1875-м, и, разумеется, Вера. Дрожащая от страха Вера, побледневшими губами повторяющая одно и то же: «Княгиня, княгиня, княгиня!»

Что ж, простим ей её слабость. Саша в первый раз тоже страшно растерялась, когда Юлия Волконская истекала кровью прямо у неё на глазах. Ну, а во второй раз не так страшно, тем более, при ближайшем рассмотрении выяснилось, что ранения госпожи Караваевой не смертельны. При правильном подходе, разумеется.

Последующие полторачаса для Александры прошли как в тумане. Она в точности не помнила, как Нифонтов с князем отнесли Любовь Демидовну в палату, не помнила, кто именно помогал ей раздевать несчастную княгиню – кажется, всё-таки это была Вера, а тётя Клава осталась приводить в сознание молодую княжну.

Не помнила Саша и то, как занималась переломами бедной Караваевой, не помнила, как вправила ей вывихнутое плечо, как останавливала кровь и зашивала рану. Всё вокруг точно занавесили белой пеленой, которая рухнула сверху в ту секунду, когда она громовым голосом велела Нифонтову с князем выйти из палаты, несмотря на все протесты последнего. Саша действовала машинально, но на удивление уверенно, словно кто-то подсказывал ей каждый шаг заблаговременно, и ни разу за всё время операции рука её не дрогнула, сохраняя похвальную твёрдость.

Она не заметила, какими глазами смотрит на неё Вера, она не слышала криков пришедшей в себя молодой княжны по ту сторону двери, и тот момент, когда Вера сменилась Ипполитом Сидоренко, Саша тоже упустила. Для неё это стало новостью – она попросила подать битны, чтобы перевязать зашитую рану, и вместо тонкой Вериной ручки её ладони коснулась грубая волосатая лапища. Это и стало тем мигом, когда Александра опомнилась от наваждения. Подняв взгляд, она увидела своего наставника, но спрашивать ничего не стала.

Давно ли он здесь? И что, во всей больнице и впрямь не нашлось другого доктора, кроме него? Выходит, Викентий Иннокентьевич ещё не вернулся? Надо же, надо же. А не хочет ли Сидоренко проверить её работу? Может, не стоит пока перевязывать – пускай посмотрит? Или, он уже посмотрел? Кто знает, сколько он уже стоит здесь, наблюдает…

Все эти мысли бились в Сашиной голове, путались, мешались, и раздражали её неимоверно. Так или иначе, она перевязала рану, а услужливый Ипполит Афанасьевич подал ножницы, чтобы обрезать бинты. Александра поблагодарила, а затем на несколько секунд замерла над своей пациенткой, прислушиваясь к дыханию, как это делал её отец. Со временем он научил её определять состояние больного по тому, как тот дышит.

Княгиня Караваева дышала ровно. Чуть с хрипотцой, но ровно. Саша непроизвольно улыбнулась уголками губ, а потом поняла, что плачет.

Вот уж чего не хватало! Смахнув эти непроизвольные слёзы радости, она вышла из палаты, не глядя на Сидоренко, оставшегося с княгиней. Ей навстречу тотчас бросился князь Борис Егорович, взволнованный супруг.

– Как она? Как?

– Всё в порядке, – ответила Александра с улыбкой. И, наверное, не было большего счастья, чем наблюдать за неимоверным облегчением на его лице. Караваев зарыдал как мальчишка, не сдержав своих чувств и, ворвавшись в палату, рухнул на колени перед женой и принялся целовать её руки, заливаясь слезами.

Такого поведения от всегда сдержанного и строгого князя не ждала даже его дочь, симпатичная круглолицая блондиночка лет семнадцати, с выдающимися чертами аристократичного лица и премилым курносым носиком. Глаза её раскраснелись от слёз, но и это не портило её облика. Особенно Сашу поразило то, что княжна тоже вскочила со своего места, но бросилась не к матери, а к ней. И, обняв за шею как родную, разрыдалась.

– Спасибо, доктор! Спасибо, спасибо, спасительница наша, век не забудем этого!

Саша, конечно, расчувствовавшуюся княжну тоже обняла, чтобы не оставаться безучастной и, поглаживая её по спине, постаралась успокоить:

– Ну-ну, сударыня, будет! Лучше пойдёмте умоемся холодной водой и приведём вас в порядок. Вашей матушке не захочется видеть вас заплаканной, когда она придёт в себя!

Вера тихонько охнула, очевидно, намекая на недопустимость столь вольного общения с Караваевой, но Александре было всё равно. Если уж она самому Волконскому не побоялась дерзить, что ей какая-то девочка? Вполне милая, между прочим, и куда дружелюбнее "его величества"!

Вопреки Вериным страхам, младшая Караваева рассмеялась, ничуть не обидевшись на Сашины слова.

– Вы правы, нужно срочно привести себя в порядок! – она вдруг подмигнула и сказала: – А заодно и вас!

– Ох! Да, мне бы тоже не помешало, – смутилась Александра, только теперь догадавшись оценить свой внешний вид, оставлявший желать лучшего.

– Я… могу для начала проведать маму? – неуверенно поинтересовалась княжна, заглядывая в приоткрытую дверь, где прямо на полу сидел и рыдал сам князь.

– Конечно, ваша светлость.

– Ой, пожалуйста, не нужно этих «светлостей», они мне и при дворе ужасно надоели! Прошу вас, просто Элла. Или уж, на крайний случай, Елизавета Борисовна. А вас как зовут?

Элла?! Где-то это имя она уже слышала! Ах да, не далее чем вчера, на приёме у Авдеева. Так это и есть та самая Элла? Вот так встреча!

– Александра, – отозвалась Саша с некоторым запозданием.

– Сашенька! – ласково повторила Элла, после чего, встав на цыпочки, поцеловала её в щёку, чем окончательно шокировала как Веру, так и тётю Клаву, наблюдавших за этой сценой. – Милая моя Сашенька, спасибо вам за то, что спасли мою маму! Я этого никогда не забуду!

Окончательно взяв себя в руки, Элла зашла к матери и, присев рядом с князем, принялась его успокаивать, что-то тихо и ласково нашёптывая на ухо. Саша сочла эту сцену слишком интимной и не предназначенной для посторонних глаз, поэтому закрыла дверь прямо перед носом у тёти Клавы, как обычно бессовестно подглядывающей и подслушивающей.

– Господи, какая же ты молодец! – выдохнула Вера, которая, кажется, до сих пор не отошла от потрясения. Голос её срывался, а руки по-прежнему подрагивали, но поделать с собой она ничего не могла.

– И Викентия Иннокентьевича, как на грех, рядом не оказалось! – вставила своё слово тётя Клава. – Уехал, и Маринку свою с собой забрал. И Семёна. Вот надо ж так, в один день всё! У нас из докторов и оставались-то Макаров с Сидоренкой! Один слепой старик, другой – криворукий алкоголик, один другого хуже!

– Да кто ж знал, что сама княгиня! – вторила ей Вера. – Марина Викторовна на врачебный консилиум с Семёном уехали, а Викентий Иннокентьевич куда-то по своим делам с утра отлучился. Да и что бы он мог, даже если бы и был? У него запястье вывихнуто, много ли с больной рукой наделаешь?

– Нет, но Сашка-то наша какова! Кто бы мог подумать!

– И ведь не растерялась!

– И как правильно всё сделала-то, сообразила, погляди ж ты! Вот девка-то молодец!

Они говорили ещё что-то, но Александра их уже не слышала. Развернувшись, она направилась к выходу. Ей срочно нужно было на воздух, иначе, она была уверена, что просто потеряет сознание от нервного напряжения.

«Господи, а она ведь и впрямь могла умереть! Я же не знала, что никого из докторов нет на месте! Я думала, я начну, а они придут, помогут. Исправят ошибки, в случае чего. А я, оказывается, была одна всё это время? Макаров с Сидоренко не в счёт. Сидоренко – патологоанатом, а Макаров – это, видимо, тот старенький дедушка, которого я видела вчера утром с тётей Клавой. У него и впрямь бельмо на одном глазу, видит плохо. Господи, господи! Я была совсем одна! Я могла её потерять, она могла умереть! Да что уж там, она бы и умерла, пока они искали бы для неё палату! Задохнулась бы… как пить дать – задохнулась!»

Эти мысли сдавливали ей грудь, мешая дышать. Голова кружилась по-страшному, а перед глазами вновь встала пелена, но уже другая, предобморочная. Это от нервов. Запоздалая у меня какая-то реакция, подумала Александра с болью, но, благо, именно в этот момент коридор закончился, и сквозь приоткрытую дверь она вышла на улицу.

Не видя ничего перед собой, Саша встала у перил и достала из кармана пачку папирос. Но только, вот беда! – спички категорически не желали зажигаться. Когда третья или четвёртая сломалась в её руке, Саша чертыхнулась и уже собралась оставить эту затею, но вдруг прямо перед ней вспыхнул огонёк дорогой зажигалки, давая спасительную возможность прикурить. Она подняла взгляд, ожидая увидеть кого угодно, начиная с Гордеева, заканчивая князем Караваевым, но это оказался всего лишь доктор Сидоренко.

Оказывается, он тоже стоял на веранде и курил после сложной операции. Александра с благодарностью приняла огонь, кивнув вместо «спасибо», на которое уже была не способна, и, нервно затянувшись, облокотилась о перила и постаралась взять себя в руки.

«Всё позади, – сказала она себе. – Всё закончилось, успокойся! Всё хорошо!»

Да уж, хорошо, лучше не придумаешь! Караваеву, может, и спасли, но от этого труп Юры Селиванова никуда не исчез. По-прежнему лежал на операционном столе, напоминая о жестокости Ивана Кирилловича, а также о конце Сашиной практики в больнице.

«Зато я видела глаза князя Караваева», – вдруг подумала девушка, и горькая усмешка тронула её губы. Она была одна теперь, она слышала, как ушёл Сидоренко, так ни словом с нею и не обмолвившись, слышала, как закрылась дверь за его спиной. В одиночестве можно было позволить себе улыбнуться. Она это заслужила.

А взгляд Бориса Егоровича Караваева… и это счастье на его лице… Вот почему Саша выбрала медицину! Ради таких моментов, когда спасаешь человеческие жизни, вытаскиваешь людей с того света. Ты, только ты, и больше никто. Своими собственными руками.

Вот этими руками. Александра посмотрела на свои руки, с зажатой папиросой между пальцев, и вновь улыбнулась.

– Папочка… ты бы мною гордился! – прошептала она.

И пускай эти предатели поставят крест на её практике. Однажды, она знала, из неё получится превосходный врач. Вопреки всему миру! Потому что это её призвание, её стезя, которую она сама для себя выбрала. И ни единая сила в мире не заставит её сойти с этого пути.

«Пятая моя», – подумала Александра с улыбкой, возвращаясь обратно в здание больницы.

Пятая спасённая жизнь, подумать только!

Вера, как только Саша подошла к ней, сказала, что Викентий Иннокентьевич, оказывается, уже вернулся и требовал её к себе – делать нечего, пришлось идти. Тётя Клава, правда, говорила вслед много хорошего, и Вера радостно улыбалась, ведь они-то думали, что Воробьёв оценит по достоинству её сегодняшний подвиг. Увы, Саша никаких иллюзий на этот счёт не питала.

Как бы там ни было, что бы она ни сделала, кого бы ни спасла – хоть самого царя-батюшку! – она знала, Воробьёв не простит ей несделанного вскрытия. По приказу Гордеева не простит. Она же слышала их ночной разговор, и слова Ивана Кирилловича до сих пор звучали в её ушах. Он заплатил Воробьёву, и заплатил немало. И плевать на спасённую жизнь княгини Караваевой! И на обещание, данное другу, уходящему на фронт, чтобы уже не вернуться.

На всё плевать.

Деньги правят миром.

Суровые истины человеческого бытия.

«Как же я вас всех ненавижу», – мысленно сказала Александра и, постучавшись, решительно зашла в кабинет. Побыстрее бы уж. Ожидание и ощущение неизбежности её невероятно угнетали, но что она могла поделать?

Дела оказались хуже некуда – Викентия Иннокентьевича не оказалось в кабинете. Саша собралась было сразу выйти, но увидела на столе Воробьёва знакомую папку с историей болезни офицера Владимирцева, которую сама же туда положила вчера и невольно задержалась.

Это всё уже не имело смысла, она знала, но, тем не менее, решила последовать его совету и подсмотреть год рождения в карточке. Вот такая маленькая девичья прихоть: ей было интересно, насколько он старше её по годам, интересно, и всё тут! И как это вчера не догадалась глянуть?

А впрочем, вчера она ещё не знала, насколько он интересен и хорош собой!

Подойдя к столу, Александра взяла папку и улыбнулась. Так она и думала, девяностый год! И, надо же, день рождения совсем скоро, уже через две недели! Вот только вряд ли он будет отмечать свой двадцатипятилетний юбилей, с грустью подумала Саша, возвращая папку на прежнее место.

…и тут её рука замерла над столом. А это что такое? Вторая папка, понятно, история болезни старушки Никифоровой, которую Саша, к стыду своему, ещё ни разу не навестила и теперь уже вряд ли когда-то навестит. Но что за третья папка рядом? Вчера её тут не было, и…

И, разумеется, Александру совершенно не должно было касаться, что лежит или не лежит на столе у доктора Воробьёва, если бы не ярко отпечатанные буквы: «Дело №35», с печатью их уездного полицейского участка.

Сердце её замерло.

«Мне по-прежнему нужно дело, – слова Гордеева звучали в её голове так ясно и отчётливо, словно он сам стоял здесь и повторял их специально для неё. – Похоже, ты используешь не те методы убеждения, мой дорогой друг, если дело до сих пор не лежит на моём столе!»

А Воробьёв, помнится, говорил на это, что попробует убедить Леонида?

Ещё не понимая, зачем это делает, Александра развернула папку к себе и посмотрела на подпись внизу: Л.И. Воробьёв.

Выходит, всё-таки убедил, подумала она, вспомнив о ночном разговоре. И, подняв взгляд, прочитала невообразимое: «Дело об убийстве Юлии Николаевны Волконской»

Вопреки собственному желанию, из груди её вырвался возглас отчаяния и изумления. Саша не поверила своим глазами и перечитала ещё раз. И потом ещё, для верности. Затем перекрестилась и вновь прочитала, но от этого буквы не переплелись в другие слова, увы, там по-прежнему было написаны те же самые истины, невероятные и ужасные.

Убийство Юлии Николаевны?!

«Вот почему он хотел добраться до этого дела раньше, чем это сделает его сын!» – Александра не успела завершить мысль до конца, а рука уже непроизвольно тянулась к папке. Открыв её, девушка вновь вскрикнула и поднесла ладонь к губам, чтобы не дать себе закричать в голос.

К делу прилагались фотографические карточки. Прямо на первой странице, сваленные в беспорядке – видимо, Викентий Иннокентьевич забирал папку в спешке. Ещё бы, если в спину ему дышал Волконский, как предупреждал Иван Кириллович!

Фотографии эти были до того ужасны, что у Саши просто не нашлось нужных слов, чтобы выразить свои чувства в тот момент. И снова слёзы, непрошенные, непроизвольные, когда она увидела её… по-прежнему красивую, по-прежнему безупречную, но, увы, неживую.

Надо сказать, эти фотографии наглядно доказывали, что никакого самоубийства не было и в помине. Неизвестно, откуда Гордеев взял предсмертную записку, но это всё фикция. Аглая, племянница дворецкого из Большого дома, говорила, что княгиня написала записку перед смертью, адресованную якобы Ивану Кирилловичу, а он потом представил её в качестве доказательства самоубийства несчастной Юлии Николаевны.

«Но это всё неправда! Нужно сказать им, нужно предупредить!» – как настоящая поборница справедливости подумала Саша, а затем горько усмехнулась собственной наивности.

Предупредить?

Как же.

Так они её и послушали!

Особенно этот надменный холёный красавчик, считающий ниже своего достоинства смотреть в её сторону! А сестра его, похоже, мнения своего и вовсе не имеет, во всём раболепно следующая за своим старшим братцем, во всём ему потакающая. Кто ещё оставался? Алексей Николаевич? Княгиня-генеральша?

Старшего Волконского не было в городе, но Саша отчего-то очень сомневалась, что он стал бы её слушать, даже если бы жил на соседней улице. Что касается княгини, Гордеев, кажется, сказал той ночью, что та слегла с сердечным приступом и теперь не покидает чертогов собственной спальни.

«Допустим, я скажу ей. И что это изменит? Ускорю её кончину, приблизив на шаг к очередному инфаркту?» – размышляла Александра, перелистывая страницы дела. Их было всего четыре: медицинское заключение, описание места преступления, пропавших вещей и показания свидетеля, нашедшего тело, некоего Адриана Кройтора.

Именно эту фамилию они и называли той ночью. За его голову Гордеев назначил награду своему верному слуге Георгию.

– Вот оно, значит, как! – вслух произнесла Александра, и покачала головой.

Гордеев убил собственную жену.

Выстрелил ей в сердце. Из револьвера системы наган, как написано в деле. Выстрелил практически в упор. Выстрелил, чтобы после её смерти жениться на Сашиной матери.

И бедного Юру Селиванова он тоже убил.

Убил.

«И меня он тоже убьёт. Господи, он чудовище!» – в очередной раз подумала Александра.

И вновь вернулась мыслями к тому разговору, невольной свидетельницей которого она стала.

«Если Михаил доберётся до него раньше, нас обоих ждут очень большие неприятности, Викентий. Нам нужно сбить его со следа, лишить его всяческой возможности узнать правду»

Александра плохо понимала, что она делает и зачем она это делает, но руки её тем временем уверенно собирали все фотографии до последней, аккуратно складывали листы, завязывали тесёмки на папке и убирали эту папку под пояс платья. Полы халата опустились сверху, скрывая папку от посторонних глаз.

В схожем состоянии Саша пребывала часом ранее, во время операции. Разум как будто затуманен, мыслей как таковых и нет, но руки, тем не менее, делают свою работу уверено, будто ими управляет кто-то другой, не она.

Выйдя из кабинета, Александра остановилась, в растерянности глядя на опустевший больничный коридор, не зная, куда идти и что делать. На плечо её легла чья-то рука, это вторжение вывело девушку из размышлений, заставив вскрикнуть от испуга.

Если бы это был доктор Воробьёв – она бы безнадёжно пропала. Но, к счастью, это оказалась всего лишь Элла. Милая, улыбающаяся Элла, которую Саша в тот момент готова была расцеловать уже потому, что она не Викентий Иннокентьевич.

– Извините, что напугала, – виновато произнесла княжна, очаровательно покраснев. – Вы обещали показать, где можно умыться, чтобы я не выглядела зарёванной чушкой!

На этот раз из Сашиной груди вырвался смешок, непроизвольный и близкий к истеричному, но она поклялась себе держаться. Да, да, конечно. Раковина… в сестринской… скорее туда, подальше от этого кабинета… холодная вода… умыть княжну… умыться самой… отвлечься… уйти в мыслях ото всего этого ужаса…

Папка прожигала сквозь ткань платья, точно была сделана из раскалённого железа, а не из простой бумаги. Саша на всякий случай проверила, крепко ли держится? Не собирается ли выпасть в самый неподходящий момент прямо под ноги Викентию Иннокентьевичу?

– Вот сюда, – сказала она княжне, открыв перед нею дверь. Там сидели те девочки, новенькие медсёстры, и обсуждали в три голоса события сегодняшнего дня. При появлении главной героини они тотчас замолчали, стыдливо потупив очи, и сделали вид, что заняты разбором медицинских инструментов.

Александра подвела Эллу к раковине и придержала её распустившиеся волосы, когда та нагнулась, чтобы умыться. Этот заботливый жест заставил княжну рассмеяться, и она с благодарностью кивнула.

– Вы такая хорошая, Сашенька! – подытожила Караваева, когда дело было сделано. – А теперь ваша очередь. Уж простите, но ваш внешний вид тоже никуда не годится!

Медсёстры тихонько захихикали, а Александра лишь грустно улыбнулась в ответ и послушно умылась холодной водой. Коса её тоже едва ли не свалилась в раковину, и княжна ловко подхватила её, не дав намокнуть. И тотчас же восторженно ахнула:

– Ой, какие у вас волосы мягкие! И красивые-то какие, я только сейчас заметила!

«Давай, ещё и ты назови меня рыжей, для полного-то счастья того и не хватало!» – с тоской подумала Александра, вяло улыбаясь в ответ. Элла достала платочек с красивым вензелем, вытерла им лицо, затем достала ещё один и протянула Александре.

– Благодарю.

– У меня много таких, – по секрету поведала княжна. – Подкладываю в корсаж, чтобы… ну, сами понимаете, фигурой в батеньку пошла, никаких округлостей, плоская, как доска! Приходится хитрить!

Экая самокритичность! Саша вновь улыбнулась и подумала, что для аристократичной княжны Элла что-то уж слишком простодушная и общительная. Ни в какое сравнение ни с Ксенией, ни с Катриной Волконской она не шла. А вот Антона Голицына немного напоминала. Тот тоже бессовестно нарушал правила хорошего тона, делая при этом вид, что ему жутко стыдно собственной бестактности.

Элла смущённо развела руками, а затем рассмеялась и, взяв Александру под руку, увлекла в коридор, подальше от заинтересованно косящихся на них медсестёр.

– Сашенька, вы мой кумир с сегодняшнего дня. Как Онегин, знаете? Или как Печорин… вот всегда мне он нравился, сама не знаю, почему! Впрочем, не о том я говорю! Не знаю, как словами всё это выразить… Я бы хотела… м-м, я бы хотела вас отблагодарить! Вы сегодня спасли жизнь моей маменьке, которая для меня самый дорогой человек! Вы заслуживаете любой награды, какую только попросите.

«Разрешите мне дальше практиковаться в больнице… верните отца… верните Юлию Николаевну… верните мою прежнюю жизнь… верните Юру Селиванова!» – вот что она хотела сказать.

Но всё это было одинаково невозможно. А вещи более материальные, к сожалению, Александру не интересовали. Потому она промолчала.

Элла помялась немного и, переборов смущение, осторожно продолжила:

– Вы знаете, наверное, мой отец один из богатейших людей в стране. Просите что угодно, Саша, и он весь мир к вашим ногам склонит! А я помогу.

– Елизавета Борисовна, дорогая моя, поверьте, я не за награду это делала! – попробовала объяснить Александра, но Элла оказалась весьма понятливой и в объяснениях не нуждалась.

– Конечно, нет! У вас на лице написано, что вы прирождённый врач! Конечно, для вас все равны, и вы с тем же успехом кинулись бы на помощь любой простолюдинке, попавшей в такое же несчастье! Я понимаю! Но поймите и вы, Сашенька, дорогая, я не хочу остаться неблагодарной. Моя мама… вы знаете, как я люблю её? Я бы не пережила, если… ох… – подумав о нехорошем, Элла снова едва ли не разрыдалась, вовремя замолчав и промокнув глаза платочком.

– Я не знаю, что и сказать, – ответила на всё это Александра, после непродолжительного молчания.

– Понимаю, – опять порадовала чуткая княжна, – но я ведь и не прошу вас отвечать сразу… для вас это не меньший шок, чем для нас с папенькой… вы же тоже не железная! Вот что я придумала! А давайте завтра прогуляемся вместе! Я хочу узнать вас получше, вы такая интересная девушка! Я приеду навестить матушку, и мы вместе с вами немного пройдёмся… скажем, до ближайшего кафе, тут недалеко есть одно… какое вкусное там мороженое!

Элла щебетала так весело и бойко, что перебить её не было ни единой возможности. И Александра решила дождаться конца этого монолога, чтобы потом с чистой совестью напомнить княжне о том, что завтра воскресенье, а по воскресеньям практики в больнице у неё не было.

На примере Волконских Александра очень хорошо убедилась, какой бывает дворянская милость, и становиться живой игрушкой для избалованной княжны ей хотелось меньше всего. Достаточно того, что Сергей Авдеев, всякий раз появляясь с ней на людях – что вчера в особняке, что до этого в городе – держится так, как будто она какое-то диво, и словно бы демонстрируя всем: вот, поглядите-ка, до чего любопытная вещица у меня есть!

Нет, нет, и ещё раз нет! И потом, разве она забыла свои предубеждения насчёт дворянского сословия? А Элла, при всём своём очаровании и непосредственности, была, увы, одной из ярчайших представительниц вражеского лагеря.

Это две параллельные прямые, которые никогда не пересекутся, и Саша свято верила: ни о каких «узнать друг друга поближе» и речи идти не может! Признаться, это казалось даже обидным: вот тебе, милая Сашенька, небольшой подарок за отзывчивость – покровительство богатой княжны, и её внимание к твоей плебейской персоне!

Может быть, она заблуждалась. Скорее всего, она заблуждалась. И заблуждалась сильно.

Но, увы.

Во всём виноваты Ксения, Катерина и конечно же Мишель. Именно благодаря им Саша очень остро ощутила эту разницу в социальном положении, которой до этого не придавала значения, искренне и наивно полагая, что перед Господом все равны.

Авдеев, ещё один представитель высшего сословия, никогда на её памяти не кичился своим происхождением и другим не позволял, всячески оберегая возлюбленную от подобных несправедливостей, с ним Александра никогда не чувствовала себя человеком второго сорта. Может быть, где-то в глубине души, она и понимала, что, по-хорошему, не пара ему, но все вокруг, начиная, как ни странно, с его же родителей, убеждали её в обратном.

А её замечательные будущие родственники живо развеяли девичьи убеждения, грубо и бесцеремонно опустив с небес на землю. И ведь большинство людей этого круга такие! Сергей Авдеев исключение, и то наверняка потому, что они вместе с самого детства, и его любовь не даёт ему видеть очевидное. Такие мысли наводили на Сашу неминуемую тоску.

А Элла по-прежнему трещала без умолку, не давая вставить ни слова в свою преисполненную благодарности речь. И на лице её цвела такая искренняя и добрая улыбка, что Александра вдруг усовестилась отказать ей. Наконец, когда княжна Караваева замолчала, Саша собралась с духом и как можно тактичнее и деликатнее выразила искренние сожаления по поводу абсолютной невозможности совместной прогулки. Она считала, что завтрашний нерабочий день станет неплохим оправданием, но Элла была младшей дочерью в семье, избалованной и эгоистичной (оба качества в меру, отдадим ей должное), и так или иначе с малых ногтей привыкла добиваться своего.

А сейчас она жаждала отблагодарить эту милую девушку, отблагодарить во что бы то ни стало, независимо от того, хочет сама она того или нет! Сопротивление заведомо не имело смысла.

– В таком случае, встретимся послезавтра! – бодро провозгласила княжна, заранее угадав, что "воскресенье" – это только предлог, и её благодетельница просто стесняется идти с ней куда-либо. Несмотря на то, что Элла совсем недавно миновала порог семнадцатилетия, она была довольно проницательной и совсем не глупой девочкой. – Послезавтра я тоже приду навестить матушку, вот тогда-то и повидаемся!

Увы, отвязаться от неё было совершенно невозможно. Наша Сашенька тоже была на редкость упрямой и целеустремлённой, и тоже никогда не отступалась от своего, но сегодня звёзды ей не благоволили. Едва ли она успела подумать о том, чтобы высказать княжне категоричный отказ, как в коридоре послышались шаги, и навстречу им вышел собственной персоной доктор Воробьёв с князем Караваевым.

Глава 15. Никифорова

Разговор прервался сам собой, Саша так и не успела выразить нежелание проводить досуг вместе с Эллой, и та сочла её молчание за безоговорочное согласие.

– Папенька, а вот и Александра Ивановна, ты ведь хотел её поблагодарить! – напомнила она, подходя к отцу и беря его за руку. Викентий Иннокентьевич остановился, посмотрел на Сашу каким-то странным взглядом – непонятно, одобрительным или наоборот, но ничего не сказал, только кивнул в знак приветствия.

Князь вышел вперёд и, взяв Александру за руку, ещё холодную после ледяной воды, с почтением поцеловал, словно та была принцессой крови, или даже королевой, к примеру. Это заставило её смутиться и улыбнуться невольно.

– Милая Александра Ивановна, спасительница! – с чувством проговорил Борис Егорович. – Что бы мы делали без вас, дорогая вы наша! Я уже выразил господину Воробьёву моё безоговорочное восхищение вами, теперь, позвольте высказать его вам лично! Вы просто чудо, девочка моя, вас сам Господь послал моей Любушке! Наша благодарность вам не знает границ! – и тут же, не меняя тона, спросил: – Сколько вы хотите? Тысячу? Две тысячи?

Александра непроизвольно открыла рот, но потом вспомнила, что это совсем неэстетично и из-за промаха своего расстроилась ещё больше, чем из-за предложения Бориса Егоровича.

– Вы это серьёзно? – на всякий случай спросила она, вновь возвращаясь в мыслях к этой бессмертной истине – увы, всё измеряется в деньгах. И, увы, богатые до последнего будут убеждены, что бедным от них нужны исключительно деньги.

Деньги, деньги и больше ничего.

Но Борис Егорович истолковал её изумление по-своему и, несмотря на то что Элла вот уже несколько секунд дёргала его за рукав, призывая ради всего святого не продолжать этих оскорбительных речей, с гордостью произнёс:

– Конечно, для вас это огромные деньги, но для меня это ничего не стоит, поверьте! Жизнь моей Любушки дороже всего на свете, и…

– И поэтому вы с лёгкостью оценили её в две тысячи рублей? – из последних сил стараясь не выйти из себя, перебила Александра. Караваев ожидал чего угодно в ответ, но только не дерзости, поэтому растерянно замолчал, наконец-то обратив внимание на то, что дочь отчаянно тянет его за рукав.

Воробьёв тоже спохватился, вспомнив о своём сиятельном госте:

– Александра, что ты себе позволяешь?! Смени тон!

– Всё в порядке, доктор, – покачал головой Борис Егорович. – Может, я и впрямь ошибся… к чему мелочиться! Вы правы, Александра Ивановна. Две тысячи это слишком грубо! Предлагаю пять!

И он ещё улыбнулся и развёл руками, этим широким жестом демонстрируя свою щедрость, вкупе с безграничной благодарностью.

– Господи боже! – прошептала Александра, удивляясь, увы, не огромной сумме, а кошмарной ограниченности восприятия князя Караваева. – Ваша светлость, да не нужны мне ваши деньги, я у вас и копейки-то не взяла бы за такое. Это же не ради денег, это… Впрочем, зачем я вам это объясняю? Прошу меня извинить! – совсем уже печально добавила она и, сделав изысканный реверанс, на кои с недавних пор стала большая мастерица, развернулась на каблуках и быстрыми шагами направилась прочь.

И только тогда князь спохватился.

– Я… я, Господи, я настолько обидел её?! – воскликнул он, расстроенный своим поведением.

– Ну, разумеется, папа! – вскричала раздосадованная Элла. – Она же от всей души помогала, а вы сразу швыряться деньгами!

– Но я хотел как лучше… – растерянно пробормотал князь.

– Ваша светлость, не принимайте близко к сердцу. У Александры сложный характер… прошу прощенья, я должен вернуться к своим обязанностям, – Викентий Иннокентьевич низко поклонился Караваеву и Элле, вполголоса начавшей обвинять дорого батюшку в недопустимом поведении, а сам направился следом за Александрой.

Эта сцена, разыгравшаяся в коридоре, ему весьма не понравилась. Во-первых, с практичной стороны: Караваев мог передать деньги ему самому, а уж он бы, несомненно, отдал бы Александре некоторое их количество, в знак благодарности. Пять тысяч, подумать только! А она ещё отказалась, да с таким видом, как будто подобные деньги зарабатывает чуть ли не каждый час! – и как будто её это и впрямь до глубины души оскорбило!

Да и потом, неужели она не знала, с кем имеет дело? Караваев Борис Егорович – это вам не министр Гордеев, хотя некоторые сказали бы, что они друг друга стоят. Но если Иван Кириллович умудрялся проделывать свои тёмные делишки тихонько, без лишнего шума, то Борис Караваев делал всё – и хорошее, и не очень – громко, с помпезностью, едва ли не заваливая город афишами о своих деяниях.

А Саша позволила себе эдакую непочтительность! Точно он – зазнавшийся мальчишка, которого нужно немедленно поставить на место! Господи, да как у неё язык-то повернулся?

Вторая причина расстройства Викентия Иннокентьевича заключалась в том, что в глубине души, увы, он понимал и поощрял её. И в этом гордом "я не возьму ваших денег", и в горящих глазах, и в том, как гордо она вскинула голову, когда пронесла свою тираду – во всём этом виделся её отец, Иван Фетисович.

А лучше бы пошла в мать, девушке это как-то сподручнее, раздражённо думал Викентий Иннокентьевич. Принимала бы дорогие подарки, улыбалась всем без разбору, флиртовала бы с молодыми дворянами и, глядишь, вышла бы замуж за какого-нибудь достойного паренька и перестала бы быть обузой для Гордеева! Бедный министр весь извёлся, не зная, как безболезненно избавиться от этой девчонки – а с ним извёлся и сам Воробьёв, которому, в отличие от Ивана Кирилловича, важно было оставить Сашеньку в живых. Он ведь любил её, по-своему.

Но деньги, конечно, он любил больше.

Третья и самая главная причина жутчайшего недовольства Викентия Иннокентьевича заключилась в его вынужденном отсутствии в собственном кабинете, где прямо на столе, на самом видном месте, лежало то самое дело, которое он с таким трудом раздобыл для Гордеева. Ради этого он сам готов был забыть, кто такой Караваев и послать его к чёрту открытым текстом!

Это был какой-то злой рок, Воробьёву просто фатально не везло. Не успел он вернуться, как на него тотчас набросились Вера с тётей Клавой: "Ах, доктор, наконец-то вы пришли, а у нас тут такое!" Какое – ему было неинтересно, до тех пор, пока папка с делом Юлии Волконской не была спрятана в надёжное место, и он отмахнулся от обеих медсестёр как от назойливых мух. Вера постеснялась, а вот тётя Клава, пользуясь своим положением самой старшей по возрасту медсестры в больнице, имела наглость последовать за Воробьёвым едва ли не до конца коридора, на ходу рассказывая что-то про княгиню Караваеву.

Викентий Иннокентьевич сначала по-хорошему сказал, что ему не до того, но тётя Клава оказалась неумолима в своём желании посвятить его в курс дела, и тогда Воробьёв позволил себе небывалое – рявкнул на неё так, что пожилая женщина побледнела и перекрестилась. Но потом, недовольно посмотрев на него, возмущённо развернулась и едва ли не бегом кинулась прочь.

Ничего, он непременно извинится, обижать хорошую женщину и впрямь не следовало. Но это всё потом, потом! Сейчас главное спрятать дело в сейф, и тогда можно будет вздохнуть с облегчением…

Но не успел Воробьёв переступить порог своего кабинета, как следом за ним ворвался возбуждённый князь Караваев. Этого, конечно, просто так не выставишь, и кричать на него, требуя оставить в покое, тоже не станешь. Пришлось бросить дело на стол, и оставить всё как есть, мысленно читая молитвы о том, чтобы нелёгкая не принесла никого в кабинет.

Караваев говорил небывалые вещи, Викентий Иннокентьевич не сразу понял, что произошло, занятый своими переживаниями. А когда понял – ужаснулся ещё больше. Как это так? – в больнице и не оказалось ни единого врача, кроме Сидоренко с Макаровым, ни одного из которых он даже в случае крайней нужды не допустил бы до операции! Сидоренко был годен исключительно на то, чтобы время от времени делать вскрытия самым безнадёжным покойникам, а Макаров – приносить микстуры по утрам, когда Вера отсутствовала.

А тут – княгиня! И никого не оказалось, чтобы помочь! Потом выяснилось, что на помощь вовремя пришла, ну кто бы он думал? – разумеется, некто Александра Тихонова, второй день в больнице, к тому же без должных документов и разрешения на практику: Викентий Иннокентьевич не успел их сделать, из-за той поспешности, с которой Гордеев привёз девушку в Москву.

И если бы княгиня умерла, их ждал полный крах. Воробьёва наверняка отдали бы под суд за халатность, а любимый Иван Кириллович не спас бы, если бы и захотел. Викентий не имел права покидать свой пост – плевать, что он со своим вывихом (спасибо, Михал Иваныч!) тоже не смог бы много наоперировать, но он не имел права уходить, оставив больницу на произвол судьбы! Он знал, что ни его жены Марины Викторовны, ни Семёна Петракова, его правой руки, неплохого врача-травматолога, не будет сегодня, оба уехали на врачебный консилиум, с его же разрешения. А сам он уехал к Леониду, забирать дело для того же Гордеева, будь он проклят!

Его не было от силы два часа. И за эти два часа успело приключиться столько всего! Мало того, что княгиня Караваева едва ли не отдала Богу душу, так ещё и Сидоренко чуть не убили, это уже Вера рассказала, когда он спросил, кто такой Савелий Нифонтов и почему он приводил в чувство княжну, вместо самой Веры или других медсестёр.

– Какой-то сумасшедший дом, а не больница! – недовольно изрёк Викентий Иннокентьевич, внутренне холодея от мысли о том, что было бы, если… Он был на волосок от провала, по этой нелепой случайности, но Саша его спасла.

Вытянула из гибельной пучины, а он, вместо того чтобы искренне сказать, как он ей благодарен, и выразить своё восхищение, вынужден был играть строгого учителя.

– Ты не должна была так вести себя с князем, – для начала сказал Воробьёв, догнав Сашу аккурат возле двери в собственный кабинет. Теперь он немного успокоился – вот она, эта дверь, прямо перед ним, никто не пройдёт внутрь без его ведома.

– Да-а?! – Александра наконец-то взорвалась: – Да плевала я на этих князей! Как хочу, так себя и веду, ясно вам?!

– Господи, Саша, что с тобой? – опешил Викентий Иннокентьевич. – Какая муха тебя укусила?

"Да пошёл ты к чёрту, подлый предатель! Как же я вас всех ненавижу, мерзавцы, ничтожества!" – мысленно отвечала ему Саша. Глаза её горели яростью, и Викентий Иннокентьевич вдруг отметил, совершенно ни к месту, что она на удивление хороша собой.

Кажется, красивее, чем даже её мать, Алёна Александровна.

Надо же, как. А он этого и не замечал раньше! Для него она всегда была маленькой девочкой, о которой нужно заботиться, и…

…и которую ему требовалось обезоружить и потопить.

"Не забывайся, Викентий, помни, с кем имеешь дело!" – строго сказал он самому себе и сурово сдвинул брови на переносице.

– Можете хмуриться сколько угодно, но его денег я не возьму! И, да – пожалуйста, если вдруг захотите поблагодарить! Вот уж не знаю, по каким причинам в больнице не оказалось ни единого доктора, но не сомневаюсь, что, в случае чего, виноватым сделали бы вас, как старшего!

Саша и представить не могла, что хоть когда-нибудь в жизни посмеет дерзить Викентию Воробьёву. С детских лет она испытывала невероятный трепет перед этим великим человеком. Отец, конечно, вызывал у неё схожие чувства, он тоже был доктор от Бога, но отец есть отец, родной и самый близкий человек. А Викентий Иннокентьевич, несмотря на всю их в прошлом взаимную любовь, был всё же посторонним, и она всегда безмерно уважала его.

И чтобы однажды сказать ему такие слова…

"Господи, всё пропало, всё пропало! – в отчаянии подумала бедная Саша, схватившись за голову. Но сказанного уже не вернуть, да и был ли смысл в сожалениях? – Всё и так давно уже кончено, так что ж теперь? Хоть отведу душу, выскажу ему всё, что думаю, на прощанье!"

– Пойдём в кабинет, – сухо сказал Воробьёв, рассудив, что совсем не обязательно всей больнице знать о его оплошности, едва ли не стоившей жизни самой княгине Караваевой. А Саша так кричала, что даже глухая на одно ухо старушка Никифорова слышала её в своей палате на третьем этаже!

– Не вижу смысла! – не менее дерзко ответила Александра, которой уже нечего было терять.

– Ты забываешься, Саша, – строго, как всегда с подчинёнными, но прежде никогда с ней, сказал Воробьёв. – То, что ты дочь моего лучшего друга, ещё не даёт тебе права себя так вести! Немедленно в кабинет!

"Сукин сын! Думает, что может мной командовать? Так я его сейчас живо в этом разуверю!" – упрямо подумала Александра, но Воробьёв открыл дверь и втолкнул её внутрь прежде, чем девушка успела воспротивиться. Захлопнув дверь, он резко повернулся в её сторону.

– Для начала успокойся, Саша! Что на тебя нашло?

– Что на меня нашло?! На меня?! Да она чуть было не умерла прямо на моих руках! А в больнице не было ни единой свободной палаты, не считая старой палаты Владимирцева в другом конце коридора, куда её попросту не донесли бы! Пришлось заниматься ею прямо на полу! И никто, никто не пришёл на помощь! Все почему-то только бегали вокруг с криками: "Ох, да это же сама Караваева!", кричали, падали в обморок и всячески мешали мне заниматься раной! А более выносливые, вроде князя или тёти Клавы, в обморок не падали, но считали своим долгом публично усомниться в моих докторских способностях! Это звучало примерно так: "Да пусть она лучше умрёт, чем какая-то девчонка, которая даже-не-медсестра, попробует её спасти!" И это тоже не добавляло мне уверенности, если вам вдруг интересно! Но я её всё-таки спасла, Викентий Иннокентьевич, спасла вопреки всему, её – и вас заодно, потому что всем тут же сделалось очень интересно, где это пропадает самый главный в больнице специалист?! Вот у кого золотые руки, вот кто творит чудеса! Ну а ты, Саша, раз уж получилось – и то, наверное, по чистой случайности! – получай наши княжеские деньги в знак благодарности! Мало тысячи? Возьми пять! И вы ещё спрашиваете – что на меня нашло?!

Всё это она произнесла на одном дыхании, после чего упала прямо на колени и разрыдалась. Нервы не выдержали, сдали окончательно, и – вот беда – на глазах у этого подлого предателя, коему ни за что не следовало бы демонстрировать свою слабость!

"Сейчас он скажет, что работа доктора точно не для такой неженки, как я, и всё будет кончено ещё раньше, чем ему донесут о том, что я провалила задание Сидоренко", – подумала Александра и зарыдала ещё горше, закрыв лицо ладонями.

Она ожидала чего угодно, вплоть до пощёчины, чтобы привести её в чувство, но уж точно не участия и заботы. Конечно, все мы давно не питаем иллюзий насчёт доктора Воробьёва, но ведь он всегда любил Сашу, как родную. Девочка выросла на его глазах, и он прекрасно видел, какая она, прекрасно знал её сильные и слабые стороны.

И то, что они теперь играли на разных сторонах, его любовь к ней ничуть не уменьшало. Он сел рядом, прямо на пол, обнял её и прижал к груди.

– Ну-ну, тихо! Не плачь, пожалуйста, – попросил он, и Александра от изумления и впрямь перестала плакать. – Когда плачут такие сильные люди, как ты, у меня неминуемо складывается ощущение вселенской катастрофы. Караваев со своими деньгами? Да пошёл он к чёрту! Тётя Клава со своими амбициями? Да когда она в последний раз держала в руках скальпель?! Пусть ещё хоть раз только попробует, слышишь, пусть только попробует в тебе усомниться! Саша, выше нос! Ты