Book: Потерянные души



Потерянные души

Майкл Коллинз

Потерянные души

Глава 1

Был Хэллоуин, канун Дня всех святых, и я вернулся домой за полночь. Лучи фар осветили двор. Дом был облеплен туалетной бумагой. Я вылез из машины и увидел, что на моем газоне дети выжгли хлоркой слово «СВИНЬЯ». В воздухе веяло химической чистотой. Ко всему такому я давно привык. Если ты блюститель закона в этом городишке, то будешь мишенью для всяких проказ, станешь жертвой ребяческих обрядов, испытаешь на себе первые вспышки бунтарства. Такое вот место. После развода это стало особенно ощутимым. Ребята знали: если машины нет на месте, значит, в доме пусто, а мой пес Макс не в счет.

Было слышно, как Макс лает в своей подвальной одиночке. Я спустился и вывел собаку наверх, в жилую часть дома.

В эту ночь, согласно поверью, мертвецы ходят среди живых, и весь вчерашний вечер пестрые и шумные ватаги бродили от дома к дому, требуя выкуп. Я следил за представлением этой нечисти из полицейской машины. Ребята нарядились кто во что горазд. Там были привидения в цепях и оковах, ведьмы в бородавках, черти с раздвоенными хвостами, скелеты с косами, колдуны, маги и невесты-вампирши; попадались и обычные киногерои — Супермен, Человек-паук, Бэтмен, Невероятный Халк. Время от времени я включал сирену и мигалку — просто чтобы внести свой вклад в фантасмагорию вечера.

Преступления этой ночи исчерпались тем, что компания ребят привязала гирлянду хлопушек к хвосту кошки, да еще паренек-неудачник, чтобы обратить на себя внимание, заявил, будто нашел в яблоке бритву.

Макса пошатывало, когда он подошел и облизал мне руку. Уходя на дежурство, я скормил ему транквилизатор, потому что он лает без передышки, — не хотел, чтобы ребята допекали его в мое отсутствие. Он немножко порычал на меня, будто злился. Я рассказал ему про кошку. При слове «кошка» он насторожил уши (ему хватает звука моего голоса, чтобы насторожиться) и повернулся к окну — мол, не бродит ли она поблизости. Приятно ощущать такую преданность, пусть даже собачью. Цепляешься за любые подачки.

Я открыл холодильник. По кухне разлился запах мясного рулета. Я сдобрил рулет кетчупом, как любит Макс, и накормил пса. Потом выпил стакан молока — просто чтобы убить время. Мое отражение уставилось на меня из окна, как взгляд, устремленный в воспоминание о прошлом.

Шел третий год после развода, совершенно меня оглушившего. Джанин, моя жена, забрала нашего сына. Я еще не научился жить в полном безмолвии дома. Я тосковал по своему малышу. Таково свойство праздников. Кому-то они приносят радость, кому-то — сожаления.


В начале вечера я видел своего малыша в городском торговом центре, где местные власти устроили раздачу подарков. После «тайленоловых» убийств в Чикаго, все еще не раскрытых, прошло два года. Я установил металлодетектор, чтобы проверять все детские сласти. Сам я скрывался за маской Оби-Ван-Кеноби, а малыш, одетый Инопланетянином, вышел вперед и выложил свою сладкую заначку. Я обследовал его лакомства детектором, который выглядел как световой меч. Костюм скрывал меня полностью, и, только увидев в прорезях маски напряженные глаза малыша, я понял, что он меня узнал. Однако Эдди молчал. Он повернулся и посмотрел через плечо. Он не знал, что делать, словно ему грозили неприятности, заговори он со мной. Сегодня не мой день видеться с ним. Эдди казался еще более потерянным, чем инопланетянин, в которого он играл, но я не стал его разоблачать. Проблема была не в нем.

Когда он уже отходил, я сказал:

— Инопланетянин, позвони домой.

Где-то на заднем фоне я увидел свою бывшую жену с ее новым мужем, Сетом Хансеном. Они были одеты упырями, скованными цепью, и каждый тащил в руках по ядру — примерно такими они и представлялись мне в подлинной жизни.

Очередь за «Страшными пакетами» змеилась от входа до Подателя Яств, нашего мэра, церемониймейстера торжеств, одетого как Гомес Аддамс. Чтобы все дети успели пожать руку мэра, нам пришлось держать торговый центр открытым до начала одиннадцатого. На памяти у меня остался только снимок Эдди: мэр вручает ему приз за костюм. Эдди, скрытый маской, высматривает Джанин. Я надеялся, что он высматривает и меня — там, среди зрителей.

За все мои усилия в этот вечер я был вознагражден бритвенным лезвием в яблоке. Я знал, что это жульничество, потому что был знаком с пареньком, Бобби Джеймсом. Он все время оглядывался на толпу позади себя. Старшие братья Бобби, неудачники, подначили его. Богом клянусь, мне претило участие в этой чуши. Мой малыш бродил по залу, а закон обязывал меня держаться от него подальше.

Вечер завершился допросом Бобби Джеймса: мне пришлось отнестись к розыгрышу как к реальному событию. Работавший с нами Арнольд Фишер, полицейский торгового центра, должен был выяснить, в каких домах Бобби получал выкупы. Парня сфотографировали с яблоком и бритвой. Этот образ станет теперь для нашего городка символом Хэллоуина, одним из знаков покидающего нас наивного простодушия. Меня всегда занимал вопрос, каким образом носители порока проникают в наши души, как они вынюхивают подоплеку наших жизней, предвосхищают наше падение.


Макс пускал слюни над своей миской. Черная морда возила миску по полу, мелькал темно-розовый язык. На столе лежал номер «Нэшнл энкуайерер», который я прихватил в супермаркете, с заметкой о нью-йоркском продавце хот-догов, который снял дверцу с микроволновки и за несколько месяцев испек свою руку изнутри кнаружи.

Именно так я мог бы описать свой брак.

Я зевнул и поднялся на ноги. Впереди было несколько дней отгула — запланированный отдых в моей охотничьей хижине. Пора отправляться спать. Но пока Макс справлял нужду в холодном ночном дворе, мне позвонили о пропавшей девочке.

Диспетчер, Лойс Гейнс, сказала, что, по ее мнению, тут какая-то путаница, — скорее всего, девочка решила переночевать у подружки, как-никак это Хэллоуин.

Я просто слушал ее.

— Мне очень жаль беспокоить тебя, Лоренс, но ты оглянуться не успеешь, как снова вернешься в постель, — тараторила она. — Девчонка наверняка спит в чьем-то доме. Просто зашла туда следом за другими детьми, только и всего.

Но в ее голосе что-то было не так. И я спросил:

— Сколько ей лет?

Лойс чуть-чуть замешкалась:

— Три года.

— Ты думаешь, трехлетний ребенок мог где-то незаметно остаться на ночь?

Лойс ответила не сразу:

— В этих костюмах и масках кто кого узнает?

— Чей это ребенок? — спросил я.

— Я ее не знаю… Какая-то женщина, живет одна, у нее квартира в старом доме на Ист-Пайн.

Почему-то я уже тогда понял, что эта девочка исчезла вовсе не потому, что осталась где-то переночевать.

Я поежился от ночного холода и открыл дверцу машины. Теперь смеркалось рано. Переход на летнее время попросту отнял у нас час дневного света.

В доме лаял Макс. Оставаясь один, он мучился страхом разлуки и мочился на пол. Я все еще слышал его, когда задним ходом выезжал на улицу. Следовало бы снова отвести пса в подвал, но я этого не сделал. Время от времени ко мне приходили возмущенные соседи, обвиняя меня в дурном обращении с животным. В некотором смысле наш развод хуже всего сказался на Максе — ведь на время моего дежурства он оказывался запертым в подвале.

Мне не хотелось искать ночью пропавшую девочку. Я ждал звонка диспетчера — мол, произошла ошибка, — но не дождался. Мне иногда кажется, что, если пересказать случившееся как следует, я смогу его изменить и результат окажется совершенно иным.


Я припарковался позади мэрии. Мэр уже сидел там, все еще не переменив костюма, в котором раздавал подарки. Он пил черный кофе. Я увидел его сквозь стекло в кабинете шефа; там же находились сам шеф — он говорил по телефону — и его секретарша — с бигуди в волосах, но без маскарадного костюма, из-за чего она выглядела еще более жалкой.

Мэр что-то громко вещал, а секретарша шефа печатала за ним. Местная газета ждала заявления главы города.

Когда я вошел, Лойс сообщила, что Арнольд Фишер опрашивает сейчас мать девочки у нее на квартире, поскольку он живет поблизости.

— Мать пьяна… то есть пьяней некуда, — добавила Лойс.

В жестком свете комнаты отдыха, которая превратилась в командный пост, поскольку там стояла кофеварка, мы выработали примерный план поиска. Некоторые члены добровольной пожарной дружины были уже наготове.

Арнольд Фишер появился примерно к середине совещания и сообщил, что мать потеряла сознание и ее спешно увезли в окружную больницу. Он сказал, что у нее дома были амфетамины и она наглоталась их вместе со спиртным. Пока он говорил, пар от кофе клубился у его подбородка. Из-под формы Фишера выглядывала пижама в голубую полоску.

Из клочков информации, которые он сумел выудить у матери, мы узнали, что малышка обходила дома вместе с соседскими детьми и они привели ее домой в половине девятого. Мать сказала, что уложила девочку спать в самом начале десятого, а затем и сама уснула, — при этом она призналась, что пила весь вечер. Проснулась она от холодного сквозняка. Было без четверти одиннадцать. Дверь была нараспашку. Она держала ее полуоткрытой для ребят, собиравших выкупы, а потом забыла запереть.

Температура на улице была ниже нуля, и действовать требовалось незамедлительно. Шеф очертил участки на карте, и мы ушли, чтобы обыскивать ночь.


Я проехал через старые кварталы, освещенные злобно ухмыляющимися тыквами — свечи в них колебались под холодным ветром. Газоны больше напоминали кладбища: вздыбленные могильные плиты, руки, тянущиеся из-под земли. Кто-то привязал к телеграфному столбу ведьму в натуральную величину верхом на метле — полное ощущение, будто она в бешеном полете наткнулась на столб.

Было два часа. Я водил лучом фонарика по кустам и деревьям, ощупывая сонную тишь глубокой ночи. Я видел переливающееся серебро экранов — телевизоры не выключали до рассвета, и старые ужастики помогали страдающим бессонницей коротать ночь. Время от времени рация в машине с шипеньем сообщала о том, какие кварталы уже обыскали.

Так продолжалось всю ночь, каждый квартал был осмотрен и проверен, помечен на карте в управлении, но по-прежнему — никаких следов исчезнувшего ребенка. Я объехал свою собственную улицу, поравнялся со своим домом, осветил фонарем угрожающее слово «СВИНЬЯ», которое представлялось ребятам воплощением зла и порока.

Конечно, о злобе и пороке они и понятия не имели — пока.

Мне был нужен союзник, кто-то способный отогнать овладевшую мной печаль.

Лаял Макс. Он услышал мою машину. По крайней мере, я надеялся, что он загавкал на ее шум, а не лаял так всю ночь.


После ночи поисков, после долгих часов крайней усталости и взбадривания черным кофе в управлении, уже готовый все закончить и отправиться спать, я выпустил Макса и позволил ему трусить рядом с машиной, которую вел на малой скорости. Мы снова оказались на улице, где жила девочка. До ее дома оставалось совсем немного, когда Макс остановился на мостовой, взвизгнул, а потом залаял на что-то в куче листьев у обочины.

Я остановил машину, вылез, медленно опустился на колени у кучи и смел листья. Под ними лежал изогнутый, в перьях, проволочный каркас с двумя сломанными крыльями. Желтоватый свет фонарика выхватил из мрака лицо.

Словно найти спящего ангела, потерявшегося между миром живых и миром мертвых.

А потом я увидел листья, слипшиеся от крови. Я прикоснулся к девочке, она уже окостенела. Она была мертва несколько часов.

Макс потянул носом и заскулил. Потом вздохнул и затих. Я взял его к себе в машину и вызвал подмогу.

Было трудно подбирать слова в разговоре с диспетчером. Рация шипела, Лойс что-то говорила мне, но я ее не слышал. Я смотрел на маленький, одиноко стоявший пожарный гидрант, раскрашенный под ополченца времен Войны за независимость.

Я снова вылез из машины и, стоя над кучей листьев, поглядел назад, вдоль улицы. Осмысливая жуткую правду происшедшего, я уставился на следы шин, оставленные автомобилем, когда он сделал зигзаг на мокрых листьях.



Глава 2

Тело увезли не сразу. Шеф запросил помощи у коронера и отдела расследования несчастных случаев. Было уже почти девять утра, когда девочку наконец забрали, но остался призрачный абрис, начерченный мелом. Картинка напоминала скорее погрузившегося в зимнюю спячку зверька, нежели останки ребенка после наезда машины.

Меня отрядили за кофе и пончиками. Я выложил их на стол, вынесенный на улицу. Один из экспертов подошел к столу и взял кофе. Я слышал, как он сказал репортеру:

— Смерть была мгновенной.

Безыскусное утешение.

Эксперт продолжал:

— Кто-то сейчас спокойно сидит дома и, возможно, даже не подозревает, что убил ребенка.

Он обернулся и увидел, что я слушаю. Репортер тоже меня заметил.

— Это вы ее нашли? — Свой вопрос репортер адресовал мне.

Я кивнул.

Репортер спросил мое имя и что я думаю об этой трагедии. Я не стал ничего говорить, только назвал время, когда нашел девочку.

Эксперт покачал головой. Я был виновен во всем, показывал он своим видом, поскольку не удержал порядок в хаосе минувшей ночи.

— Детям сходит с рук только то, что власти им позволяют, — сказал он.

И репортер записал это.

Эксперт оглядел улицу, и мы проследили его взгляд до черных и желтых мусорных мешков, набитых листьями (некоторые лопнули по всей ширине от ударов машин), и оранжевого месива размозженных тыкв — их либо выбросили из машин, либо поставили, точно отрубленные головы, соблазняя старшеклассников прокатиться по ним. Такого рода празднование вошло в обычай, оно стало тем, что олицетворял Хэллоуин: дома, где водится нечисть, костры, озаряющие округу, разрешенное безумие, чучела наших собственных страхов и суеверий, восходящих к темным временам осенних праздников сбора урожая и ритуальных жертвоприношений.

Но эту смерть, это жертвоприношение украшали полицейская лента, трепещущая под холодным дождем, да шипящие и дымящие вспышки, одевающие все химической белизной, которая режет глаза. Съемочная площадка, вот как это выглядело.


Лойс вызвала меня по рации. В конце улицы остановился школьный автобус. От меня требовалось зайти в каждый дом на улице, забрать детей и проводить их до автобуса. Лойс сказала:

— Мать вне опасности.

— Она знает, что девочка умерла?

Наступило молчание, потом Лойс прошептала:

— Нет.

— Почему люди, которые хотят умереть, не могут этого сделать? — спросил я.

— С тобой все в порядке, Лоренс?

— Нет.

Я снова вылез из машины под холодную изморось и пошел по домам. В некоторых из них на экранах была видна эта самая улица в прямом эфире. Было жутковато переводить взгляд с телевизора на ту же улицу. А в одном доме я увидел на экране самого себя. Тип с камерой наводил ее прямо на меня.

Я велел младшим детям взяться за руки и повел цепь несовершеннолетних каторжан к школьному автобусу. Они были как личинки в своих толстых пальтишках с изображениями любимых телевизионных персонажей — Микки-Мауса, Чудо-Женщины, Супермена. В руках у них были коробки с завтраком, на которых красовались яркие Скуби-Ду и Мой Маленький Пони. Камера следовала за нами.

Молодая репортерша спросила:

— Как себя чувствуете, ребята?

Один мальчик робко ответил:

— Мне нельзя говорить с чужими.

И может быть, в этих словах отразился весь ужас того, во что мы превратились.

Репортерша не унималась:

— Но я ведь не чужая. Это же телевидение!

Другой, бойкий не по летам мальчуган отрезал: «Без комментариев!» — будто какой-нибудь искушенный политический пройдоха, и репортерша осеклась. Это выглядело так, словно сценарий был известен и мы только ждали нужной реплики.

Желтый автобус стоял в конце улицы. Я знал шофера: чревовещатель-любитель, он всегда держал на коленях своего болванчика Лорда Шарики. Ручонки Лорда Шарики лежали на рулевом колесе, голова наклонена набок, лицо расплылось в улыбке, как будто снаружи ничего не произошло. Ребятишки забрались в автобус и с места в карьер принялись рассказывать ему, что случилось.

У Лорда Шарики было непробиваемо счастливое лицо, но шофер заставил его глаза выразить огорчение, подвигав ими туда-сюда. Потом закрыл двери, автобус отъехал от обочины и свернул в соседнюю улицу.


В полутемных коридорах мэрии стояла жутковатая тишина. Дело шло к десяти часам. Полицейское управление было как бы довеском к зданию мэрии — трейлер двойной ширины соединялся с основным строением сходнями вроде трапа, который подают к самолету. Трейлер на колесах. Мы называли его мобильным отделом. Средства на постоянную пристройку испрашивались многократно, но в них неизменно отказывали. Силы правопорядка, если их можно назвать силами, сидели на голодном пайке из-за урезанного бюджета, и нам оставалось только клянчить помощь в управлении шерифа, у которого мы оказались на шее. У нас даже собственной тюрьмы не было.

Шеф встретил меня в дверях своего кабинета. На стене за его письменным столом красовалась огромная щука с разинутой пастью — благодаря этой рыбине шеф когда-то получил приз. Вероятно, это была самая крупная добыча из тех, что он поймал на рыбалке или исполняя служебный долг. Под щукой на золотой пластинке, вделанной в полированное красное дерево, была выгравирована надпись: «Рыба меня боится».

— Мне крайне неприятно, — сказал шеф, — но не могли бы вы отказаться от отгула? Возможно, вы понадобитесь на денек-другой. Мы вам все возместим, договорились?

— Конечно.

— Вот что, дайте мне несколько минут, я тут кое-что закончу. Выпейте кофе. Я приду к вам в комнату отдыха. — И он выпроводил меня из кабинета.

В комнате отдыха сидела Лойс и смотрела телевизор. У ее головы завивалась струйка табачного дыма. Свой завтрак — яичницу с гренками — она отставила в сторону.

Звук был приглушен, но я расслышал визг. Какой-то тип подпрыгивал и обнимал Берта Рейнольдса,[1] который помог ему выиграть «Пирамиду в двадцать тысяч долларов». Сыпались конфетти, зрители бесновались.

Я сказал:

— Вот если бы я мог так радоваться чужому счастью!

Лойс оглянулась на меня:

— Ну и вид, как будто тебя грузовик переехал. — Она погасила сигарету об алюминиевую пепельницу.

— Такой скверный?

Лойс улыбнулась — вопреки ожиданию.

— Горячий душ и хороший домашний ужин приведут тебя в порядок.

В моей жизни были моменты, когда я пропустил бы такую увертюру мимо ушей, но сейчас я ответил:

— Посмотрим, чем обернется утро. Я жду шефа.

Лойс тут же закурила следующую сигарету, изогнув кисть так, что ее лицо осветилось. Она протянула мне пачку, и я прикурил от ее сигареты. Потом сел напротив. Окон в комнате не было. Кофейный автомат время от времени содрогался. Собственно, мне нечего было сказать. Последние известия по местному каналу подбавляли перцу к рекламным паузам, перемежая их роликами о хэллоуинской трагедии. На заднем плане я увидел, как веду детей к школьному автобусу. Казалось, это шел кто-то незнакомый.

Когда я взял чашку с кофе, руки у меня дрожали. Лойс взглянула на них и отвела глаза.

Очередные последние известия начались с сюжета, в котором происшедшее подавалось как трагическая цепь событий: дверь, оставленная открытой для ребят, приходящих за выкупом, дала возможность девочке выйти из дома, а в темноте она, вероятно, заблудилась и просто легла на кучу листьев. В таком пересказе это звучало то ли поучением, то ли сказочкой с моралью.

Эксперт, которого я видел на месте происшествия, снимал гипсовые отпечатки со следов, оставленных машиной. Камера задержалась на нем, пока он что-то обсуждал с другим экспертом. Он покачал головой, будто с чем-то не соглашался. Едва заметив, что их снимают, он отвернулся.

Я несколько секунд смотрел на Лойс.

— Что-то там не так?

Но прежде чем она успела ответить, камера переместилась, отыскала кучу листьев, затем отодвинулась, показав маленький меловой абрис детского тельца на фоне улицы, окаймленной сходящимися над ней голыми деревьями, большими ухоженными газонами, уже очищенными от опавшей листвы, тыквенными головами да дьявольскими хэллоуинскими масками, которые при дневном свете казались не такими страшными.

Голос за кадром риторически вопрошал, кто из нас не хранит в памяти, как наши отцы в холодный ясный день сгребали листья на газонах, кто из нас не слышал треска горящих листьев, кто из нас не падал на постель из палых листьев, ощущая, до чего это приятно?

Камера вернулась в студию. Заключительная часть репортажа сфокусировалась на состоянии матери, имени которой не назвали, однако было отмечено, что она не состоит в браке и родом не из нашего штата. Репортерша в прямом эфире из клиники начала собственный, заранее записанный обзор событий этой ночи, придерживаясь версии, о которой мне сказала Лойс. Мать почти лыка не вязала, когда позвонила в полицию незадолго до одиннадцати. Уровень алкоголя в крови был очень высок.

Вновь прямой эфир, и репортерша как раз кивнула оператору, подтверждая, что поняла его сигнал. Она прижимала к уху наушник, в другой руке у нее был блокнот со свежими новостями. Репортаж завершился сенсацией: в настоящее время мать находится под постоянным наблюдением, дабы предотвратить возможное самоубийство.

Последовала реклама мебели и бытовых приборов в рассрочку.


Едва заговорив о том, что́ мне пришлось увидеть, я ощутил комок в горле.

— Она ничего не почувствовала, — сказал я. — Надо быть благодарным хотя бы за это. — Я замолчал и сделал глубокую затяжку. — Ты когда-нибудь спрашивала себя, почему такое случается?

Лойс взяла сигарету.

— Я уже давно оставила попытки понять этот мир.

Я сказал негромко:

— Хорошо, что подождала меня. — И положил ладонь на ее руку. Рука была теплой.

Мы разделяли этот уровень близости, поскольку оба были в разводе. Впрочем, это не совсем точно: муж Лойс покончил с собой. Наши отношения строились на немногочисленных вечерах с выпивкой и домашним жарким, ну, и на том, чему лучше остаться между нами. Сам себе я признавался, что она необходима мне как опора, когда я в этом нуждаюсь. Мы начали встречаться, когда я еще разводился. Ее муж к тому времени уже умер. Лойс одолжила мне один из его костюмов, чтобы мне было в чем пойти в суд. У меня оказался тот же размер. Он был коммивояжером и одевался с иголочки, когда был жив. Он и повесился в мотеле в другом конце штата на своем наимоднейшем галстуке.

Кто-то прошел мимо двери, я услышал голоса. Появился служащий мэрии, взял банку «колы», пирожное и вышел.

Лойс прикусила губу изнутри. Она выдернула руку из-под моей ладони и посмотрела мне в лицо.

— Что такое?

Она провела ладонью по волосам, снова глубоко затянулась, закрыла глаза и медленно выдохнула дым.

— Так что?

Она открыла глаза.

— Сосед… — Она прокашлялась. — Кто-то видел грузовик неподалеку от того места, где девочка погибла. Он записал номер.

— И?

— Я проверила. Он зарегистрирован на Кайла Джонсона.

Кайл Джонсон играл защитником в нашей школьной команде. Он стал первым в нашем городке, кого за долгие годы можно было, пусть с небольшой натяжкой, назвать знаменитостью. Он обеспечил нам за сезон девять побед при двух поражениях, причем к началу сентября у команды было семь побед подряд. Занесенный в список самых многообещающих защитников страны, он впервые за тридцать шесть лет вывел нас в финал первенства штата.

У меня перехватило дыхание.

— Этот сосед, он видел, как машина переехала девочку?

— Он не видел ничего, кроме номера.

— Поэтому шеф и вызвал меня? Мы по этому поводу собрались?

Лойс раздавила сигарету.

— Я не знаю.

И тут она поцеловала меня в щеку, чего прежде никогда не делала на людях. По-моему, сделала она это, чтобы не заплакать.

Глава 3

Секретарша шефа сказала мне, что шеф хочет встретиться со мной в приемной мэра. Приемная была на третьем этаже в конце длинного коридора мэрии. Потолок третьего этажа был весь сводчатый, расписанный в тускло-коричневых и зеленых тонах на темы первопроходцев — мужчины в хвостатых шапках из цельных енотовых шкурок творили топорами челноки и хижины.

Сводчатый потолок усиливал звук. Я слышал автоматные очереди, вырывавшиеся из-под пальцев сидящей за пишущей машинкой Бетти Уэббер, секретарши мэра. Когда я вошел в приемную, она только взглянула на меня и велела подождать. Сквозь матовое стекло внутренней двери я различал две фигуры. Бетти спросила:

— Хотите кофе?

Кофейник бурлил возле окна. Кроме обычного печенья имелась еще коробка пончиков. Я налил себе чашку и стоял, глядя в окно. Погода изменилась — голубое в легких облаках небо вместо утренней пасмурности. Оттого смерть девочки казалась еще печальней.

Мне была видна автостоянка. Макс все еще оставался запертым в машине. Конечно, следовало бы отвезти его домой, прежде чем ехать в управление, но ради чего? В безмолвие и одиночество?

Дальше по берегу реки солнце посверкивало на разбитых окнах старых складов. Я поднес чашку с кофе к губам. Вкус официальности — крепкий и горький. То, что мне требовалось.

Я слышал доносящиеся из кабинета мэра тихие отзвуки голосов, слышал, как Бетти печатает у меня за спиной. Она была подругой Лойс, женщины, знающей обо мне больше, чем следовало знать кому бы то ни было. Она организовала местный «Стол Восьмерых», методистскую группу, которая субботними вечерами мародерствовала по окрестностям во всеоружии кастрюлек, праведности и доски для «эрудита». После развода я подвергся атаке керамических горшочков с запеченным в них тем или этим, чесночным хлебом и тыквенным желе, анонимно оставленными у моей двери. Происхождения этих даров я так и не выяснил, но подозревал Бетти.

Обернувшись, я поймал на себе взгляд Бетти, но она отвела глаза.

Такими были воды, в которых я плавал на протяжении тех лет.


От мэра пахло «Олд спайс» в смеси с горячим виски. Когда я вошел, он стоял, облаченный в свой фирменный блейзер, тот, в котором он появлялся в принадлежавшем ему магазине подержанных авто. Право на славу мэр заслужил тем, что был способен засунуть в рот свой кулак целиком. Каким-то образом это открыло ему путь в политику. Он улыбнулся мне, но цвет его лица наводил на мысль о сердечном приступе.

На столе мэра стоял портативный телевизор. Все еще шла передача с того места. Он шагнул навстречу и положил руку мне на плечо:

— Господи Боже, как ты, Лоренс?

Этот вопрос заставил меня подавить зевоту, и мне на глаза навернулись слезы.

Мэр выглядел сокрушенным. Он повернулся и сел на край стола.

— Ты что-нибудь из этого видел?

— Смотрел в комнате отдыха.

Мэр испустил глубокий выдох:

— Скажу сразу — ты уже проделал черт знает какую работу. Мы намерены заплатить тебе сверхурочные. — Он внезапно умолк.

На экране показывали меловой абрис девочки. И я снова увидел в кадре себя.

Мэр покачал головой, затем убавил громкость.

— Ну почему такое случается с нами, Лоренс? — Он сказал это, словно надеясь услышать ответ. Ответа у меня, конечно же, не было. — Знаешь, Лоренс, как мэр, как хранитель этого города, я боюсь ночей вроде вчерашней. Такие ночи не приносят ничего, кроме страданий и сожалений.

Я промолчал. Шеф заполнил наступившую тишину:

— Я помню, как услышал про Пирл-Харбор по радио и как сразу все изменилось…

Но тут мэр поднял ладонь и сказал:

— Со всем уважением, но, по-моему, я уже это слышал.

Лицо шефа покраснело.

Я смотрел между ними, зная, к чему они меня подводят.

Мэр поникнул головой, будто в церкви.

— Не знаю, как начать, Лоренс. Так что позволь мне сказать прямо, я не имею обыкновения считаться услугами. Я такого счета не веду. Дружба… дружба ведь не измеряется, она не в том, кто и что для кого сделал.

Как бы не так!

Мэр намекал на то время, когда он оберег меня от тюрьмы, во время моего развода. Я выломал дверь своей жены в мотеле, где она остановилась, и направил на нее пистолет. В свою защиту я мог сказать только, что пистолет был не заряжен. В последующие дни, полные отчаяния, когда мне грозила тюрьма, а я осваивался с тем, что жизнь кончена, мэр каким-то образом устроил, чтобы обвинения с меня сняли. Он замял дело с помощью какой-то негласной сделки. Я остался на службе. И не осмелился спросить, почему или каким образом, словно спросить — значило все погубить.

Так что сейчас ответить мэру мне оставалось только:

— Если я могу тут чем-то помочь… — Я оставил фразу незаконченной.

Мэр продолжил:

— Мне незачем говорить тебе, Лоренс, что означает для нас всех приближающийся уик-энд. Мы у начала легенды: команда кукурузных полей вступает в борьбу с командами больших городов. Древнейшая история — Давид против Голиафа. Газеты из Чикаго, Индианаполиса и еще более далеких мест присылают своих репортеров…

Глаза мэра широко раскрылись, он смотрел прямо на меня с той уверенностью, с какой привык завоевывать друзей. Благодаря такой вот театральности он и стал мэром. И владельцем самого большого магазина подержанных авто в городе. Он был сплошным клише, но именно таким людям чаще всего трудно сказать «нет». Единственное, что остается в подобных обстоятельствах, это слушать их и не прерывать.



— Мы здесь — в самом сердце американской мечты… — Его голос задрожал, пальцы сжались в кулаки. — Американская мечта, где честность и упорный труд вознаграждаются. Мы, наш город, плывем по течению времени в этом механизированном мире, который с каждым годом становится все более жестоким, — но погляди на нас, на нашу здоровую принципиальность, на то, каких высот позволяют человеку достичь честная жизнь и вера. Мы живем среди амишей,[2] Лоренс. Мы — прямые потомки отцов-основателей, «Мейфлауэра».

Мне было ясно, что это его заготовка для прессы, хотя я бы не поручился, что мэр ничего не путает с историческими фактами. Я не думал, что амиши приплыли в Пенсильванию на «Мейфлауэре», однако понимал, что он имеет в виду.

— Вот что я тебе скажу, Лоренс, ты же понимаешь, чем обернется для нас эта игра, если благодаря ей мы станем ярким пятном на карте страны? Пойдут доходы от туристов, от воскресных экскурсий. Я поручил фирме по маркетингу подсчитать, какой бум большая статья в национальной газете может обеспечить такому городку, как наш. И цифры просто огромны. Наблюдается демографический сдвиг в отношении к отпускам — так, во всяком случае, заверили меня. Люди отдают предпочтение коротким отпускам перед одним длинным. Ранние браки уходят в прошлое. Люди хотят встречаться, уезжать куда-нибудь, чтобы узнать друг друга поближе. Они ищут спасения от шума и суеты больших городов. И мы можем предложить им это спасение! — Мэр внезапно умолк и отпил воды из стеклянного кувшинчика. — И ты, конечно, понимаешь, что случившееся прошлой ночью, что эта трагедия может перечеркнуть все, ради чего мы так упорно трудились.

— Бегства с места дорожного происшествия мы признать не можем, — вставил шеф.

Мэр позволил себе вспышку гнева:

— Черт побери! Кто-нибудь говорил о бегстве? Это же совсем не то! Кто-нибудь упоминал о бегстве с места дорожного происшествия?

Шеф посмотрел на мэра, тот понизил голос:

— Приношу извинения. Послушайте, шеф, все дело в формулировках: что сказано, как воспринято.

Шеф кивнул, и мэр продолжал:

— Было установлено, что те, кто сбил ребенка, скорее всего, не поняли, что сбили ребенка. Я назвал это просто трагедией. Мы не хотим, чтобы возникала мысль о бегстве с места происшествия, поскольку такового не было, но стоит такой фразе прозвучать, и она обретет собственную жизнь.

— Я вас понимаю, — сказал шеф.

Шеф — своего рода маргинальная фигура, и занял он место начальника полиции благодаря давнему непотизму, восходящему к предположительной любовной связи его сестры с бывшим губернатором штата. Так я, во всяком случае, слышал.

Мэр протянул руку к галстуку и ослабил узел.

— Так о чем я говорил?

У меня возникло жутковатое ощущение, что они оба играют со мной, что мэр унизил шефа только для того, чтобы привлечь меня на свою сторону. Он поглядел прямо на меня:

— Я не пытаюсь приуменьшить то, что случилось. Ведь погиб ребенок. — Мэр на секунду замялся. — Я пытаюсь разгадать, что, черт дери, произошло. Вот ради чего мы встретились. Вот почему мы вызвали тебя сюда, Лоренс, — попробовать разобраться и понять. Мы хотим услышать, что ты увидел, когда нашел девочку. Я стараюсь установить факты, прежде чем мы что-нибудь предпримем. Если верить телевидению, то, согласно предварительному осмотру, ребенок лежал в листьях, и тот, кто сбил девочку, вероятно, даже не осознал этого. Ты тоже так думаешь?

Один из наводящих вопросов, на которые я был обязан отвечать. Мы все вальсировали вокруг неизбежного, и я сказал им то, что они хотели услышать, хотя сказал всего лишь:

— Я не эксперт. Я просто нашел ребенка… — И, с трудом подбирая нужные слова, продолжил: — Следов торможения, похоже, не было, — возможно, они действительно не знали, что совершили… — Я умолк. — Но я не эксперт.

— Ну вот, мэр! Лоренс тоже не видел следов торможения! — Мою поправку шеф проигнорировал.

Мэр отошел, налил себе кофе и обернулся — но не сразу. Я знал, что он смотрит на шефа, что они прокручивают в головах свое совместное решение.

— Ладно, Лоренс, таково положение на этот момент. И нам следует рассмотреть эту трагедию не только с точки зрения женщины и ребенка, но и того, кто девочку сбил.

Я знал, что они говорят о Кайле Джонсоне. И сказал:

— Понимаю.

Вид у мэра был измученный, но он кивнул и улыбнулся мне.

— Видите, шеф? У Лоренса есть врожденное политическое чутье. Такого рода интуиции не научишься. Ты когда-нибудь думал выставить свою кандидатуру куда-нибудь, Лоренс? Тебе надо быть на виду…

— Быть на виду? Нет, нет… Мне привычней скрываться из виду. Я убегал от жены два года!

Именно та степень самоуничижения, какая требовалась.

Мэр улыбнулся, затем утратил улыбку и пристально посмотрел на меня. Голос его стал серьезным.

— Мне нужно твое нутряное чутье, Лоренс. Это ощущалось, как что-то… трагичное?

Я поглядел на него и сглотнул.

— Она просто лежала на листьях, будто прикорнула.

Мне было необходимо помолчать, и мэр словно бы интуитивно это почувствовал; он только покачал головой, и молчание затянулось куда дольше, чем обычно допускают трое людей в одной комнате.

Наконец мэр нарушил его:

— Мы получили сведения от так называемого очевидца. Тот заявил, будто видел пикап, который ехал зигзагами, сшибая мешки с листьями.

И вновь молчание. У меня хватало сил только смотреть на мэра. Теперь он вел меня туда, куда нацеливался с самого начала, и покачивал головой, как бы отметая то, что говорил, по ходу речи.

— Эти сведения, эта связь, они туманны… по меньшей мере, туманны. Но был звонок, и мы должны были отреагировать на него, так? Я тут не пренебрегаю моим политическим и гражданским долгом, но ведь это просто нарушение общественного порядка, какие-то распоясавшиеся ребятишки забавлялись, только и всего. Но поступил звонок, он зарегистрирован.

Я ждал, уже зная, что он скажет дальше.

— Не собираюсь подслащивать положение, Лоренс. Мы проверили номера, марку машины, и они соответствуют пикапу, зарегистрированному Кайлом Джонсоном.

Я переменил позу:

— Кайлом Джонсоном?

Мэр понизил голос:

— Послушай, Бог свидетель, мы не пытаемся замять это дело. Вовсе нет. Но беда в том, что одно только упоминание Кайла в этой связи может его погубить. Стоит предать его имя гласности, и он превратится в добычу для газет. Постоянные наскоки, репортеры с камерами и все такое прочее, хотя Кайл, возможно, тут вообще ни при чем. Ты улавливаешь, о чем я? О той мере такта, которую нам необходимо проявить. В первую очередь мы должны выявить и установить факты. Малышу в ближайшие дни предстоит важнейшая в его жизни игра, и наша обязанность по отношению к нему состоит в том, чтобы провести расследование втихую, прежде чем мы что-либо сообщим СМИ. Им же не правда нужна, а сенсация и ничего больше. Они-то с наслаждением устроили бы нам цирк! Вопрос стоит так: либо мы оказываемся во власти ненасытных СМИ, либо ведем собственное расследование и добираемся до сути.

Мне не пришлось отвечать — мэр продолжал говорить, посуровев лицом:

— Это наш город, наши жизни. Мы много чего натерпелись за годы и годы. Тут и закрытие заводов, и сокращение рабочих мест — но теперь наступают перемены. — Он сделал многообещающую паузу. — У меня хорошие предчувствия касательно будущего. Мы на подъеме. Я искренне верю в это. Дела выправляются сами собой, таково их свойство. — Мэр кивнул на шефа. — Шеф подумывал уйти на пенсию в этом году, и лучшими проводами для него станет возможность прокатиться в открытом лимузине на параде в честь победы на чемпионате штата, оставляя что-то светлое для будущих поколений. И это вполне возможно. — Мэр подошел и положил руку мне на плечо. — Это будущее включает и тебя, Лоренс. Думается, я вижу тут будущего шефа, у тебя есть политическое чутье для этой должности. В нашем городе все либо работает в гармонии, либо не работает вовсе.

Вот так, в закулисных сделках, политики заштатных городишек кроят и лепят наши жизни, судьбы, карьеры.

Я посмотрел на шефа. Я знал, что должность эта предназначалась Арнольду Фишеру, его зятю, который изучал криминологию в местном колледже, но на протяжении всей речи мэра шеф улыбался.

Мэр щелкнул пальцами:

— Лоренс? — Я сел прямее. — От тебя нам требуется одно: отправиться в дом Кайла, осмотреть его пикап и исключить его из перечня возможных машин, участвовавших в этом дорожном происшествии.

Я почувствовал, как у меня вспотели икры. Тут я точно понял, что девочку сбил Кайл, но сказал:

— Хорошо.

— Отлично. Отправляйся туда, ну, скажем, около… Ваше мнение, шеф?

Я снова поглядел на шефа, стараясь уловить его реакцию на то, что мэр практически предложил мне его должность, но он ответил, сохраняя полную невозмутимость:

— Около пяти будет в самый раз.

— Ну, так в пять. — Мэр прокашлялся и зевнул. — С этим, слава Богу, улажено.

По телевидению опять показывали меловой абрис маленького трупа.

Мэр сказал:

— Они собираются показывать это целые сутки, выжечь этот миг в наших сердцах, остановить время — и ради чего, ради рейтинга?

Он владел тонким искусством убеждать людей в том, что на самом деле было совсем другим. Я видел, как люди выезжали со стоянки его магазина подержанных автомобилей в машинах, которые им не были нужны, теперь уже опутанные долгами по выплатам в рассрочку на многие годы. И, прекрасно понимая, что я для них — только подручное средство, чтобы замять дело, я почему-то полагал, что поступаю благородно, словно это был единственный честный выход.

В тот момент я верил в это или заставил себя поверить — ведь пути назад не было.

Иногда мы сами себе становимся злейшими врагами.

Глава 4

Когда я доедал поджаренный сандвич с сыром, Макс снаружи залаял на что-то. Я встал и велел ему замолчать, затем вымыл тарелку и чашку — проделал послеразводные операции, которые только усугубляли пустоту дома. Я устал и ловил себя на том, что клюю носом.

Время от времени всплывал образ девочки. Мне вспомнилась ночь годы тому назад: с моей женой, когда между нами все было уже скверно, мы возвращались домой по темной дороге. Мы орали друг на друга и вдруг услышали глухой удар. Я вспомнил, как это оборвало наши крики, какую вызвало дрожь, как мы затаили дыхание. Я вылез из машины и в кровавом мареве задних фонарей увидел темную бесформенную массу — опоссума, извивающегося на дороге. Я вытащил пистолет и стрелял, пока всякое движение не прекратилось. Плафон внутри машины горел. Джанин высунулась из дверцы, ее рвало. Она была на седьмой неделе беременности, которую тогда оборвал выкидыш.

Я позвал Макса в дом, поднялся наверх и завел часы.

Усталость навалилась на меня, я залез под одеяло и проспал весь день тем мертвым сном, когда просыпаешься с затекшей шеей, потому что ни разу не пошевелился.

Когда зазвонил будильник, снаружи уже темнело. Я ударил по кнопке. Макс лежал рядом и пыхтел, ожидая, чтобы я открыл глаза, а когда я их открыл, завилял хвостом и облизал мне лицо.

У меня было ощущение, будто я выбираюсь из кошмара. Будильник зазвенел снова «Весь мир мне принадлежит» Карпентеров — странная песня, если вспомнить, что Карен Карпентер[3] в конце концов умерла голодной смертью.

Я спустился в кухню, поставил чайник и включил радио, чтобы поймать прогноз погоды. Барометр падал.

Мне совсем не хотелось ехать к Кайлу Джонсону. Гипнотическая убедительность мэра поослабла; не то чтобы я не верил, что он прав, стараясь замять это дело, — просто не хотелось оказаться в него втянутым. У меня были свои проблемы. Я хотел выбраться в охотничью хижину на уик-энд, чтобы спастись от своей жизни.

Я подумал позвонить мэру и сказать ему, что я слишком эмоционально замешан. То, что девочку нашел я, на меня страшно подействовало. Предлог как будто вполне убедительный. Надо просто разыграть, как мне тяжко, позвонить ему и пожаловаться, что стоит мне закрыть глаза — и я вижу ее перед собой.

Но я не позвонил. Не мог пойти на попятный. Спасение от тюрьмы сделало меня его должником до конца дней. В одиночестве кухни я ощутил, что моя жизнь вот-вот изменится, что я бессилен перед тем, что, как я слышал, за неимением лучшего слова зовется судьбой. Если все пойдет наперекосяк, мэр и шеф будут отрицать свое участие, а я стану пешкой в игре, на которую можно все свалить, если понадобится. Не то настроение, чтобы ехать к Джонсонам, но иногда выбирать не приходится. Мы идем на страшные поступки по необходимости. Чтобы выжить.

Я выложил новый кусок каменной соли для семейства оленей, которые последние несколько лет навещали меня. Когда-то Джанин и я вместе с Эдди стояли у окна и смотрели, как в сумерках олени появляются из-за деревьев. Но для оленей было пока рано.

Солнце спустилось к горизонту, словно грозя застрять в скелетах деревьев за лугами.

Видимо, я разговаривал сам с собой, так как Макс залаял, очевидно решив, будто я говорю с ним.

Я пытался убедить себя, что мне улыбнулась удача, что благодаря такому стечению обстоятельств я займу должность шефа, когда тот в конце года уйдет на пенсию. Вот тот решающий случай, который ты либо ловишь, либо упускаешь. Возможно, в этом заключалось главное различие между Джанин и мной: она отыскивала хорошие стороны в происходящем, а я на это не способен. Думаю, это вообще одно из основных различий между женщинами и мужчинами. Я никогда не умел признавать собственные недостатки.

Впрочем, в тот момент мне требовалось отыскать хорошие стороны в возникшей ситуации. Я хотел настроиться на оптимистический лад. Повышение поможет мне выбраться из долгов, надежно вложить деньги и все наладить. Шеф ездил в сногсшибательной машине, жил в доме побольше моего, имел новейшую рыболовную снасть, которая стоила будь здоров, а также хорошую лодку и настоящий охотничий домик. Я прикинул, что он гребет втрое больше меня. И от этих мыслей мне стало легче.

Топка в подвале ухнула, внезапно запылав, и этот неожиданный звук задержал меня снаружи еще на несколько минут. Я смотрел, как Макс роет яму в конце сада, ворча и копая, как копают собаки — двумя передними лапами, задрав зад и виляя хвостом. Ему нравилось, что я приглядываю за ним. Одно мое присутствие делало его счастливым.

Мы все хотим, чтобы кто-то приглядывал за нами, хотим знать, что мы кому-то дороги.

Чайник засвистел у меня за спиной. Я вернулся в дом, съел кружку супа быстрого приготовления и оставшуюся половину сандвича с салатом. Просмотрел почту, отсортировал то, что подлежало оплате, от хлама; заполнил несколько счетов.

Среди счетов я нашел конверт от адвоката Джанин с предостерегающим напоминанием о неуплате алиментов за прошлый месяц. Я подал заявление о кредитной карточке, но еще не получил ответа. Я планировал получить по ней аванс, чтобы погасить этот долг, хотя и запутывался все больше, выплачивая проценты, но оставаясь в долгу по моим кредитным карточкам.

Не знаю, каким образом оказался я по ту сторону жизни, правда, не знаю, но все это меня изменило — развод, долги, потерянная любовь, мой ребенок.

После развода я чувствовал себя мошенником в мундире полицейского. Я променял восходы на закаты, беря вечерние дежурства. И они толкнули меня к самокопанию, эти долгие часы одиночества в патрульной машине, периоды самодопросов, — я зависал над пропастью подсознания, будто там таились ответы. Я брал из библиотеки книги типа «Помоги себе сам», получил образование, о каком прежде, когда был моложе, и не помышлял, шарил по книгам, дающим советы, как наладить отношения с людьми, по брошюркам вроде «Любви всегда мало», «По ту сторону взаимозависимости», «Что сказать, когда говоришь с собой», «Сам себе психоаналитик». Шарил, чтобы понять, какие ошибки я допустил в своем браке.

Я читал о психологических стадиях развода, о клинических подробностях того, что наиболее точно описывается как желание засунуть голову в унитаз, но подается под заголовками вроде: «Преодоление сомнений», «Реконструкция переживаний», «Переосмысление открытий», «Восстановление взаимопонимания» и «Освобождение для воссоединения». Последняя брошюра напомнила мне телепередачу о том, как в национальных парках выпускают на свободу волков. Некоторое время я верил, что смогу переиначить себя, — как раз тогда я читал книгу, вопрошавшую: «Сколько радости вы способны выдержать?»

Под конец, однако, мне удалось приблизиться лишь к пониманию того, что является полной противоположностью любви. Думаю, по ту сторону жизни живет немало людей, но далеко не все готовы в этом признаться.

Меня все больше тянуло к Лойс, к коричневым тонам ее гостиной, декору времен пятидесятых годов, и дальше, в ее спальню с розовыми простынями и кружевными наволочками. Я знал — меня затягивает тоска томления. Как-то после развода, в очень уж холодную ночь, Лойс дала мне надеть пижаму своего мужа. Только один этот поступок изменил мое отношение к себе.

После смерти мужа Лойс стала подстилкой для каждого мужчины вокруг. Она встречалась даже с шефом, что создавало неловкость, но в ту единственную ночь, которую я провел с ней, мы разделили нечто позволившее мне понять, кем и чем она была и что, не сделай ее муж то, что сделал, она все еще оставалась бы замужем. Я разглядел в ней стремление держаться. Такие умеют выживать.

Я поднял глаза: мигал автоответчик. Я включил запись. Раздался шепот Эдди: «Я видел тебя по телику, пап. Я был Инопланетянином. Я видел тебя в центре… это был я».

Послышался какой-то шум, потом голос Джанин.

Эдди заспешил: «Пап, какому фрукту место в Китае?» Он выждал секунду, потом засмеялся: «Мандарину». И начал объяснять соль шутки, как все дети.

Второй звонок был от Лойс. Ее чертов попугай Пит верещал, пока она говорила. И я почувствовал приближение головной боли. Пит меня ненавидел. Упоминания моего имени было достаточно — оно заставляло его раскачиваться взад-вперед, как это в обычае у попугаев, и растопыривать перья, так что он становился вдвое больше. Лойс сказала: «Замолчи-ка, Пит. Мамочке можно иметь особого друга».

Пит, собственно, был любимцем мужа Лойс. Он брал его с собой, когда разъезжал как коммивояжер. «Своего разговорителя», как он его называл. Пит был единственным свидетелем его самоубийства. Он сидел на плече Лайонела, когда уборщица вошла убрать номер. Да, Пит был единственным свидетелем, но он молчал. Во всяком случае, о самоубийстве.

Лойс продолжала лепетать с попугаем: «Пит, тебе же нравится Лоренс!» — и это вызвало заварушку. Я услышал, как Лойс взвизгнула. Пит умел кусаться. «Черт, Пит, нет!» Шорох распушаемых перьев, и она бросила трубку.

Следующая запись. Снова Лойс: «Ты сумеешь сегодня? Сообщи. Мне надо сбегать купить кое-что, если приедешь».

Я позвонил, но она не сняла трубку, и мне пришлось наговорить на автоответчик, что приеду около семи. А собирался сказать, что не приеду.

Я достал запасную форму из пластикового чехла, в котором мне выдали ее из чистки. Предстоящее действие меня пугало. Моя жизнь давно превратилась в тюрьму, но это я пережил — почти незаметное соскальзывание, позволявшее мне — и не так уж редко — тешить себя мыслью, будто я еще воспряну, будто где-то есть кто-то ждущий меня. Я смирился с жизнью в вечном молчании — и во время патрулирования, и у себя в доме, и только дрожь в руках и коленях выдавала поток эмоций, глубоко спрятанных во мне.

Застегивая рубашку, я ощутил эту нервную дрожь. За простым фактом сокрытия того, что сделал Кайл, я вновь видел то, чему стал свидетелем в предрассветные часы. Образ этой маленькой девочки должен был остаться со мной до конца моих дней. Я это не придумывал.

Я думал, почему бы Богу в этом одном-единственном случае не повернуть события вспять? Почему трехлетний ребенок был послан на землю, чтобы так скоро умереть? Мне казалось, что удовлетворительного ответа найти нельзя. Произошла ошибка. Бог на мгновение посмотрел в сторону. Я хотел, чтобы все исправилось само собой, чтобы песок времени ссыпался в песочных часах вверх.

Но девочка лежала в морге на холодном столе из нержавеющей стали, и уже произвели вскрытие, ее тельце разрезали и прощупали, пока я спал. От этой мысли моя дрожь усилилась.

Я позвал Макса в дом, наполнил его миску и снова прослушал голос сына. Мне пришлось забросить резиновую кость Макса в гостиную, чтобы пес отошел от входной двери. Сколько раз собака способна обманываться?

Ленты туалетной бумаги с прошлой ночи совсем размокли. Слово «СВИНЬЯ» обрело большую четкость, потому что от хлорки трава пожухла до цвета соломы.

Глава 5

Джонсоны жили на окраине городка. Они унаследовали свою ферму, но я говорю «унаследовали», как вы могли бы сказать, что унаследовали ген рака. Она была великой обузой, чем-то, чего нельзя было даже продать. Она была тем, что способно губить жизни. Они кое-как перебивались на сентиментальной ностальгии проезжих, покупавших их доморощенные овощи и прочее.

По пути к Джонсонам я слушал радио. Информация подавалась сдержаннее, чем в телевизионных новостях, без намека на сенсацию. Но слышать голос, просто рассказывающий, как погиб ребенок, почему-то было еще тоскливей.

Сообщение завершилось призывом шефа ко всем, кто проезжал там между десятью и двенадцатью часами, откликнуться и помочь расследованию. Я подумал, что именно так и надо вести это дело.

Я свернул на длинную подъездную дорогу Джонсонов, ощутил, как мои колени подпрыгивают на рытвинах. Наступила ночь. Я въехал в унылый двор. Свет фар размывал темноту. Материализовались три собаки и подняли дикий лай. В лучах фар заметались куры, целое море кур.

В кромешной тьме открылась дверь сарая, и на фоне сияния — сарай светился изнутри — возникло нечто вроде космического пришельца в маске, поднимающего палец голубого пламени.

Эрл поубавил пламя. Я был знаком с ним много лет назад, еще в школе, но не так, чтобы хлопать друг друга по плечу. Он был нашим прославленным футболистом, прозванным Эрл-Перл, но ему всегда не везло. Он просто стеснялся своей славы, а что может быть хуже такого положения? Теперь он славился своими запоями.

Эрл сдвинул маску сварщика выше на лоб. Я вылез из машины, несмотря на собак, и пошел к нему.

Он дал мне заговорить первому.

— Как поживаете, мистер Джонсон? — сказал я тоном, которым пользовался, когда кого-нибудь задерживал. Официальный властный голос закона.

— Да так-сяк… — От него разило алкоголем. Мне показалось, что он смотрит мимо меня на дом. Я обернулся и увидел тень в одном из окон верхнего этажа. Затем занавеска задернулась.

Когда я снова повернулся к Эрлу, он сказал особо нарочитым голосом:

— Что привело вас, полицейского, сюда в такую ночь? — Он сказал это, как любитель, которому не помешало бы взять уроки актерского мастерства.

— Надо бы установить кое-что. Вот я и подумал, не могу ли я поговорить с Кайлом?

— Кайл делает уроки.

У него, казалось, не было желания пускать меня в дом. Он повернул голову к пикапу, будто мне следовало его осмотреть, будто была такая договоренность, и потому я подыграл ему. Я сказал:

— Знаете, прежде чем поговорить с Кайлом, если вы не против, я бы осмотрел пикап, на котором он ездит.

Эрл ответил тем же нарочитым голосом:

— А собственно, в чем дело?

— Ну, просто надо кое-что установить, мистер Джонсон. Никаких причин для беспокойства.

Я увидел, где Эрл сваривал цепь для своей молотилки. Никакого отношения к пикапу это иметь не могло. Я потратил минут пять, осматривая пикап. Гайки на колесах были чистыми. Их снимали и снова навинтили. Шины успели заменить. Я осмотрел бамперы и шасси, нет ли каких-нибудь следов, каких-нибудь пятен крови или обрывков одежды. Однако, хотя снизу машина была чисто вымыта и все следы уничтожены, я сердцем знал, что под этим пикапом погиб ребенок. Я вздрогнул, закрыл глаза, голова у меня закружилась.

Когда я выпрямился, Эрл наклонялся ко мне, держа ацетиленовую горелку. В его глазах отражалось голубое пламя.

— Так все?

— Мне нужно взять показания у Кайла.

Дождь падал длинными иглами, посеребренными светом из сарая. Эрл пошел через двор. Одна из собак выскочила из-за какой-то сельскохозяйственной машины и зарычала. Эрл пнул собаку в живот, и она с визгом убежала.


Внутри дом был темной лачугой из нескольких смежных комнат.

— Снимите-ка сапоги.

На крыльце пахло сеном, кисловатым запахом брожения. Я услышал какое-то царапанье и увидел ряды клеток с кроликами.

— Хотите одного? Вкуснятина!

Я промолчал и пошел за ним по коридору в кухню, обширное помещение с пылающими в печи дровами. Просто декорации для «Хижины в прерии».

Кайл сидел за столом перед открытым учебником математики и листом миллиметровки. Рядом с ним девочка лет четырнадцати и мальчик лет семи тоже водили ручками по бумаге. Двое младших уставились на меня. Кайл постукивал карандашом по зубам, притворяясь, будто не знает, что происходит. Голова его была опущена.

Хелен, жена Эрла, сказала:

— Чему мы обязаны этим удовольствием?

В здешних местах люди так не выражаются. Я сразу же вспомнил, что она работала уборщицей в мотеле номер шесть, где Джанин жила первые дни, когда ушла от меня. Еще одно неприятное совпадение.

— Я хотел бы поговорить с Кайлом, только и всего, мэм.

— У Кайла какие-то неприятности?

— Нет… нет, мэм, никаких.

Кайл переставил ноги. Он был крупным, как его отец, но более худощавым. Он поднял голову от домашнего задания. И вот тут я увидел, что правая сторона его лица опухла, а глаз весь в сеточках красных прожилок.

Эрл перехватил мой взгляд:

— Ему здорово вдарили сегодня на тренировке.

Кайл ответил в тон:

— Вы бы посмотрели на того парня.

Когда он попытался улыбнуться, глаз заслезился. Мне было ясно, что ударил его Эрл. Эрл дрался с собственными демонами. Успехи сына только высвечивали его неудачи. Об их схватках по округе ходили легенды.

Меня охватила жалость к Кайлу, едва я увидел, как он сидит за столом, сосредоточившись на домашнем задании. Он выглядел туповатым, словно умственные занятия не были его сильной стороной. Я следил за ним последние два года и восхищался, наблюдая, как он превращается в ведущего игрока. На некоторые матчи брал Эдди. Я выкрикивал имя Кайла Джонсона, пока у меня не садился голос, но в этом доме, на этой кухне ничто не указывало на талант этого парня, на то, что в один прекрасный день он подпишет контракт с какой-нибудь командой НФЛ и сможет зарабатывать по миллиону в год. Сидя здесь, он был просто одним из тех неправдоподобно красивых ребят, которые появляются из навозных куч городков вроде нашего, одним из парней, обреченных на поспешный брак, кучу детишек и стремительное падение в возрасте тридцати с небольшим.

Хелен повернулась к плите:

— Может, выпьете чашечку кофе? Я как раз кофейник поставила.

— Отлично.

Она была относительно молода, чтобы иметь почти восемнадцатилетнего сына. И все еще сохраняла свою школьную фигуру, разве стала пошире в бедрах, да еще у глаз Хелен залегли морщины. Но духом она посуровела. Она обрела религию, вот как определили бы некоторые, нашла Иисуса Христа. Я увидел над плитой вышитую молитву благодарения. Но нигде не было видно ни цветов школьной команды, ни трофеев. Думается, Хелен видела, как Эрл промахивался во всем, и оттого удачи Кайла выглядели еще более ненадежными. Стоило просто взглянуть на Эрла, чтобы понять, куда можно скатиться по склону успеха. Думается, даже младшие дети это понимали. Это висело в воздухе. Хелен предложила:

— Почему бы вам не пойти в гостиную, Кайл, а я принесу туда кофе.

Она говорила так, будто еще был девятнадцатый век.

Эрл воззрился на Кайла, видимо намереваясь пойти за нами, но я сказал:

— Мне хотелось бы поговорить с Кайлом наедине.

Я услышал, как Хелен резко выговаривала младшим:

— Занимайтесь своим делом, слышите? — Я услышал звук шлепка, и девочка вскрикнула.


Через несколько секунд я удостоверился: Кайл Джонсон знал, что сбил ребенка. Он сразу же сам сказал мне это. Я его даже не спрашивал. Он утер нос тыльной стороной ладони и прокашлялся.

При всей своей популярности он был вежлив и почтителен. Нет, он не выглядел обычным зарвавшимся юнцом. Слава сама пришла к нему, и он не позволил, чтобы она ударила ему в голову. Может быть, Кайла тоже переполняла устрашающая религиозность его матери. Я догадывался, что до моего прихода произошла страшная стычка, но, как всегда, Эрл настоял на своем.

Я сказал:

— Все это не для протокола. Я уважаю тебя за то, что ты не уклонился от правды, за твою честность. — Слова находились не без труда. — Послушай, я заехал, просто чтобы проверить, в порядке ли ты, понимаешь? — Я попытался принять дешевый религиозный тон. — Это между тобой и Богом, Кайл.

Он стоял у окна. Рама постукивала под ветром. Снаружи — черный мрак. Мне не было видно его лица.

Кайл не обернулся ко мне, но он сказал тихо:

— В пикапе были и другие.

Я почувствовал дрожь. И не сразу взял себя в руки. Я сказал без всякого выражения:

— Кто?

— Моя подружка… И Бобби Холлард с подружкой. — Он в первый раз обернулся ко мне. — Мы ничего такого не делали, просто хорошо проводили время, совсем не пьяные и ничего такого… — Он покосился на дверь, и его голос понизился до шепота: — Она не знает, что я пью.

Он замолчал.

Я подошел вплотную к нему:

— Что произошло, Кайл?

— Нам было весело, и только… Сворачивали туда-сюда, сшибали мешки с листьями. Бобби все время подначивал меня дать газу, и я давал… А тут вдруг что-то застучало. Я подумал, может, там грабли лежали или еще что.

— Ты остановился?

Кайл помотал головой.

— Так откуда ты знаешь, что сбил девочку?

Он понизил голос:

— После того как я подвез Бобби и его подружку, я вернулся.

Подошва Кайла заерзала по полу.

— Со мной была Черил. — Он пошарил в кармане и вытащил брелок. — У меня брелок с фонариком. — Кайл посветил на меня. Узенький лучик уперся мне в лицо. — Она просто лежала там… Будто спала.

Передо мной поплыли желтые пятна.

— Ты не проверил, была ли она жива?

Он зажмурил глаза:

— Она была мертвая.

В тот момент я мог думать только о том, что Черил Карпентер известно все. Знает ли об этом мэр? Пожалуй, нет. Откуда бы? Я хотел позвонить ему, но пока все это крутилось у меня в голове, Кайл шептал:

— Все случилось из-за того, что мы с Черил задумали, из-за того, что мы грешили.

— Грешили… Как грешили?

— Блудили. — Кайл шагнул ко мне, подавляя своим ростом. Он прикоснулся ко мне могучей ладонью. Я почувствовал, что весь напрягся. — От возмездия за грех не уйти — так говорит моя мать.

Нелепость услышанного, эти слова — «блудили», «возмездие за грех», — все это усилило ощущение нереальности происходящего.

— Ты хочешь сказать, что твоя подружка беременна?

Кайл смотрел на кухонную дверь. Я различил под ней тень от ног.

— Получается, что я сшиб девочку… потому что был с Черил, позволял ей ввести меня во грех. Вот почему, говорит мать, девочка оказалась на дороге передо мной.

Я повысил голос:

— Послушай меня, Кайл: никакого отношения это ни к чему не имеет. Никакого. — Я смотрел на черноту под его глазом, след от удара.

Кайл понурил голову:

— Я не знаю…

Наступила мертвая тишина. Он стоял неподвижно и не отрывал глаз от двери.

Я все еще видел ноги под этой дверью. Они ждали.

Кайл шагнул ко мне. Его дыхание было горячим.

— Черил не хочет этого ребеночка. — Его пальцы стиснули мой локоть. — Вот почему так случилось… из-за того, что мы собрались сделать с нашим ребеночком.

Я видел страх в его глазах, страх религии Ветхого Завета, религии мстительного Бога, религии ока за око.

— Послушай, Кайл. Женщина, чья дочка умерла, оставила дверь открытой, и девочка просто выбежала из дома. Ты ничего дурного не сделал. Это был несчастный случай. И он не имел никакого отношения к тому, что было у вас с Черил. Никакого.

Кайл посмотрел на меня:

— Так почему это случилось?

— Я не знаю.

Кайл все еще сжимал мой локоть.

— Я хочу, чтобы эта женщина знала, как я сожалею. Вот и все, чего я хочу. Сказать, что я сожалею. Это был несчастный случай, клянусь.

— Ты не можешь… — сказал я. — Ты не можешь просто прийти и сказать. Тебе придется признаться, что ты вернулся на место происшествия. Ты собираешься признать, что покинул место преступления?

— Я ничего не видел. Просто возникло какое-то чувство. Я не пытался скрыться. Я вернулся.

— А потом снова уехал…

— Я испугался.

— Так не пойдет, Кайл. Ты ведь видел эту девочку, когда сбил ее, верно? Не мог не видеть.

— Нет, я не видел.

— Но ты избавился от своих друзей, прежде чем вернуться. Любой обвинитель не отстанет от тебя, пока ты не ответишь, почему не остановился, когда сбил ребенка. Ты видел ее, прежде чем сбить. Это единственное логичное объяснение. Должен был увидеть на какую-то долю секунды.

Кайл прижал ладонь к голове:

— Я не знаю… Нет! Я… я клянусь, я… я не знаю.

— В том-то и суть, ты не знаешь. Чего-то, что могло произойти за малую долю секунды. Ты не знаешь. Я тебе верю, но обвинителю достаточно посеять семя сомнения, и он от твоих показаний камня на камне не оставит.

Я видел, что Кайл начинает осознавать то, о чем я говорил. Видел ли он фигурку девочки, мимолетный образ, когда сбивал ее?

Он встретил мой взгляд, потом отвел глаза. Я сказал:

— Кайл, послушай меня. В тебе есть потенциал великих достижений, ты это знаешь? — Мне пришлось повторить его имя, чтобы принудить вновь посмотреть на меня. — Ты помнишь историю, как Бейб Рут посвятил свою подачу мальчику, лежавшему в больнице при смерти? Понимаешь, что Рут поступил так не ради славы, но ради утешения других?

Кайл смотрел на меня, но ничего не говорил.

— Ты можешь сделать то же, Кайл.

— Как?

— Показав себя в футболе. Когда ты станешь богатым и знаменитым, сможешь уделять что-то одиноким женщинам, замученным бедностью и лишенным надежды. Ты употребишь свои деньги на то, чтобы облегчить им жизнь.

Вот так и надо воздействовать на таких парней, терпеливо подводить их к усвоению жизненного урока.

Правый глаз Кайла увлажнился.

— Вы думаете, так можно искупить все? — Он снова сжал мой локоть.

— «Пусть правая рука не ведает, что левая творит» — разве не так сказано в Библии? Ты можешь искупить вину. Религия ведь учит прощению и искуплению. Доброте и милосердию в поступках.

И пока я говорил, глаза Кайла становились все шире.

— Я поступлю именно так, как вы сказали. Я могу что-то изменить.

Секунду я ощущал его внутренний порыв. Мальчик, отзывающийся на воодушевляющие речи. Я чувствовал то же, что, наверное, чувствовал мэр, давая волю красноречию, когда продавал что-то.

— Используй свой дар во славу Господню. Оказывай анонимную помощь, когда станешь знаменитым. Приноси людям радость и надежду, и пусть они не знают, откуда пришло к ним счастье. Это может стать твоей судьбой. Прими это, как знамение: ты должен посвятить жизнь творению добра. Теперь это — между тобой и Богом.

Мы немного подождали, прежде чем позвать Эрла и Хелен.


Эрл замер у дверей тяжелой массивной тенью. Хелен вошла, тихо плача.

— Кайл вырос честным и порядочным. Я хочу, чтобы вы это знали. Его сбили с пути!

Она подошла к Кайлу. Я догадался, что перед моим приходом она поносила Черил Карпентер, винила девушку за то, что та совратила Кайла. Вот как она готовила себя к сокрытию случившегося. Ее сын не был виноват. Причиной несчастья была Черил.

Так оно и продолжалось. Каждый из нас находил свой способ помешать Кайлу открыто признать, что произошло. Мы твердили себе, что на кон поставлено слишком много. Кайл Джонсон не понимал обычаи суетного мира: тебе выпадает шанс обрести успех, но потом этот шанс улетучится.

Но разумеется, это были наши доводы, а не Кайла; последствия же нашего решения в этот вечер предстояло встретить ему, путь назад оказался закрыт. Это было ясно с первого вечера.

Перед уходом я сказал:

— Не думаю, что кто-то виноват. Такие несчастные случаи происходят сами собой.

И хотя Хелен кивнула, ее убеждения не позволяли ей усомниться в том, что жизнь управляется высшей властью, что ее Бог был карающим Богом. Она сказала сурово:

— Мы покорствуем Творцу. Мы выполняем Его повеления.


Я уехал с джонсоновским кроликом, вопреки всем моим протестам. Он сопел сквозь просверленные для дыхания дырки в деревянном ящике на сиденье рядом со мной. Я остановился у обочины и вылез.

Я опрокинул ящик, и кролик нерешительно задвигался, царапая деревянную стенку, прежде чем выпрыгнуть наружу. Но он не запрыгал прочь, а остался тут же, обнюхивая край дороги. Дождь лил вовсю, и кролик, казалось, не мог решить, действительно ли свобода была тем, чего он жаждал более всего, или то, что пряталось в почерневших полях с гниющими стеблями кукурузы, могло оказаться много хуже, чем неволя в клетке.

Глава 6

Эйфория разговора с Кайлом рассеялась, и на меня навалилась усталость. Я начал сомневаться, действительно ли убедил его хоть в чем-то. Но если я и достучался до Кайла, то все равно не знал, какая вина точит Черил Карпентер. Все это вызывало у меня дурные предчувствия. Где-то я прочел, что двое способны сохранить секрет только в том случае, если один из них мертв.

Я был еще в форме, когда остановился у бара «Пять углов», и скрыл мундир под тяжелым зимним пальто. Отделанный темными деревянными панелями бар был почти пуст. Я заказал пива и сидел в одиночестве, барабаня пальцами по стойке, глядя на подсвеченный янтарь пива на стене. Потом посмотрел на часы.

Мне хотелось позвонить шефу, проверить, знает ли он о других пассажирах в пикапе. Я собирался оставить этот вопрос открытым — пусть сам решает. Все складывалось не так, как мы предполагали. Надо бы дать ему возможность позвонить мэру. Я чувствовал себя не совсем ловко, словно подсиживал шефа, метя на должность, которую он припас для своего зятя. Я хотел хотя бы поговорить с ним, уловить, что он чувствует теперь, когда рядом с нами нет мэра. Мне было достаточно сказать, что имеются свидетели, по крайней мере — Черил, и это предоставляет нам всем выход. Я подумал, что стоит мне сказать это шефу, как он позвонит мэру и попробует взять назад наше согласие затушевать случившееся. Позвонить мэру было в интересах шефа, а меня избавляло от необходимости взять назад свое слово.

Но по какой-то причине шефу я не позвонил. И сосредоточился на ощущении, что значит стать шефом, получить прибавку к жалованью, избавиться от долгов. Я выпил пива и заказал виски. А потом повторил заказ.


По дороге домой я сделал крюк и проехал мимо дома жены, чего делать никак не следовало. Но мне было нужно отвлечься. Дом у нее трехэтажный, белый, с плоским фасадом и стоит у самой дороги. Окна преувеличенно большие, без занавесей. Там горел свет, и дом напоминал театральный задник. Мне было трудно представить, что она живет там с моим сыном.

Сет Хансен, новый муж моей жены, был ревностным христианином, продавал страховые полисы и оказывал помощь общине амишей, торгуя через каталоги их мебельными изделиями; конечно, амиши ненавидят современный мир, но почему-то деньги современного мира им требуются. Сет, кроме того, водил их микроавтобус, поскольку амиши, хотя и были не прочь воспользоваться современными транспортными средствами, управлять ими сами не желали. Посмотреть на них в этом микроавтобусе стоило того: передвижная выставка огородных пугал.

Я так толком в Сете и не разобрался, не понял, почему Джанин выбрала именно его, хотя в конечном счете все, разумеется, сводилось к деньгам. Другого объяснения просто не было. Сет прихрамывал и обзавелся брюшком, а уж одевался… Он носил просторные костюмы середины семидесятых, безнадежно устаревшего фасона, и черные начищенные сапоги. Таких голыми руками не возьмешь. Когда я наконец увидел его на предварительном слушании о разводе, между нами не оказалось никаких точек для сравнения, о зависти или мужской браваде не могло быть и речи. Сет явился в шнурковом галстуке, прославленном полковником Сандерсом.[4] И смахивал на чьего-то благодушного стареющего дядюшку с туго набитым кошельком. Однако в люди он выбился сам, заведя фирму по обработке посевов с воздуха, и нажил состояние, посыпая поля пестицидами. Сет разменял пятьдесят три года и был на пятнадцать лет старше меня.

Думается, союз Джанин с Сетом являл пример несовместимости такого рода, с какими я не способен примириться. Господи Боже мой, мы пережили сексуальную революцию, подражали позам в «Радостях секса», отыскивали эрогенные зоны, изобретали всякие фокусы, которые, по нашему убеждению, должны были поднять наши отношения на иной уровень. Она хотела всего этого: стонов желания, изматывающего секса, и вот как мы закончили. Я нахожусь в состоянии почти полного воздержания, а Джанин попятилась вот в это сумеречное существование между девятнадцатым и двадцатым веками.

Но наш сын был ребенком конца двадцатого века, ребенком под врачебным надзором по поводу ночного недержания мочи, дислексии и гиперактивности. Будь я чуть пьянее, я бы нанес им визит, чтобы спасти сына от его так называемого комплекса неполноценности.


Вернувшись к себе, я выпустил Макса из подвала. Позвонил Лойс и извинился. Лойс зафырчала:

— Не беспокойся. Я давным-давно махнула рукой на мужчин. Так что тебе понадобилось?

— Никак не мог вырваться.

У меня возникло ощущение, будто я увяз в антимыльной опере, если такие существуют.

— Где то место, где у них нет телефонов?

На заднем плане заверещал Пит. Я услышал стук его клетки. Лойс сказала резко:

— Не рви это, Пит, не надо! Пит гадкий мальчик.

Я снова услышал верещание и стук клетки.

Обычно Лойс накрывает его клетку темной материей, чтобы создать ночь. Жизнь для Пита была одним нескончаемым днем, поскольку его внутренние часы были целиком настроены на солнечный свет. Это сказала мне Лойс. Жизнь в неволе без восходов и закатов, никаких нюансов.

Я услышал, что Лойс запела вещицу Коула Портера, которую любил наигрывать ее муж. Он и Пита научил кусочку из этой песни. Лойс повторяла припев: «На вершину славы ты бы влезла, не спеша, но есть одна помеха: ты слишком хороша!»

Пит пропел: «Ты слишком хороша!»

Угомонив Пита, Лойс сказала:

— Ты еще не положил трубку?

Я хотел бы целиком раствориться в этой минуте.

— От этой песни у меня мурашки по коже бегают! — Я дрожал. Хмель еще не выветрился. — Знаешь, иногда я представляю себе, какой, наверное, это был ад для Пита, птицы из тропиков, оказаться здесь, да еще присутствовать…

— При самоубийстве в мотеле?

Я задышал в трубку:

— Извини… мне не следовало этого говорить.

Голос Лойс стал отрывистым:

— Что сделано, то сделано.

— Да? Послушай, я рад, что мы знакомы, Лойс. И просто хочу сказать тебе это. Ты куда лучше, как человек, чем моя жена. Я серьезно.

— Звучит, как никудышный секс по телефону. Это что, так и есть? Предпочтешь перенести на другой раз?

— Не принимай на личный счет.

— А на какой еще счет прикажешь принять?


Выпитое переставало действовать, а потому я достал виски и забрал стакан и бутылку с собой в душ, чего давно не делал. Вообще-то я специально нарастил телефонный провод, и аппарат теперь ждал в ванной на случай, если шеф захочет узнать, как все прошло.

Я оставался под душем очень долго, даже кончики пальцев сморщились. Горячая вода примешивалась к виски. Кубики льда трескались. Мне было трудно стоять.

Я таращился на аппарат, призывая его зазвонить, но из этого ничего не вышло.

Выбравшись из-под душа, я пошел на кухню. Макс принялся лизать мои ступни, щекоча кожу шершавым языком. Я включил местную радиостанцию — просто так, шума ради.

Разговор шел о Кайле Джонсоне, о матче вечером в пятницу. В голосе каждого звонившего на станцию звучал оптимизм. Передача велась из какого-то бара. Меня вдруг поразила мысль, что из-за всего случившегося я беседовал с Кайлом накануне самого ответственного матча в его жизни. Не удивительно, что ему было страшно выйти на игру, имея на совести убитого ребенка.

Я подумал, что желание признаться могло быть его подсознательной попыткой очистить совесть, чтобы выйти на поле во всеоружии. Ну конечно, так оно и есть.

Ночью мне снова снилась девочка — спящий среди листьев ангелочек. Я видел, как Кайл Джонсон мчится прямо на меня в своем пикапе. Я кричал, чтобы он остановился, но было поздно. Тогда я выбежал на дорогу, упал на девочку, скорчился над ней, ощутил внезапный тупой удар пикапа и испустил вопль. Но это всего лишь Макс вспрыгнул на кровать.

Глава 7

Я ждал мэра в приемной. Всюду ощущалось лихорадочное возбуждение. Вечером предстоял четвертьфинальный матч. Бетти оделась в цвета школы — кошмарная комбинация юбки в оборках, двухцветных туфель и коротких носочков.

Она посмотрела на меня и сказала:

— Как вы себя чувствуете, Лоренс?

Я только пожал плечами — нормально.

Мэр наконец вышел из своего кабинета, облаченный в свитер на манер тех, в которых ребята пятидесятых годов ходили в кафе-мороженое. Меня просто оглоушило. Мэр разговаривал с молодым репортером, приехавшим в город на матч. Он объяснял ему, что наша река Сент-Джозеф течет на север в противоположном от других рек направлении и впадает в озеро Мичиган.

— Тут прячется метафора. — Мэр положил руку на плечо репортера и подмигнул.

Когда мэр заметил меня, его лицо расплылось в улыбке.

— Лоренс, как приятно! — И перебил меня прежде, чем я успел открыть рот: — Мы ждали этого дня всю свою жизнь, верно?

Я ответил:

— Это наш решающий момент.

Я, собственно, не знал, что эта фраза означает, но она смахивала на обычные изречения политиков.

Мэр сказал:

— Процитируйте его. «Это наш решающий момент!» Мне нравится… Фил, разрешите познакомить вас со сверкающей звездой сил закона и порядка в этом городе.

Репортер спросил:

— Как вы пишите свою фамилию?

За этот краткий миг мэр проскользнул мимо меня, на ходу бросив Бетти:

— Я буду в школе, если понадоблюсь кому-нибудь.

Я вышел за ним в коридор и сказал:

— В пикапе с Кайлом были еще трое.

Мэр остановился и подождал — из отдела регистрации документов вышел тип в белой рубашке и галстуке-бабочке — точно бармен, если не считать броских очков в черной оправе.

Тут мэр обнял меня за плечи и зашептал:

— Судьба влечет нас вперед. Ты это чувствуешь, Лоренс? Готов ли ты ехать на запятках судьбы? — Прежде чем я успел ответить, он оставил меня стоять и ушел.

В отсутствие мэра на лестнице материализовался шеф, держа огромную пенопластовую руку с указующим перстом и надписью: «Мы — № 1». Он встретился взглядом со мной.

— Ты уже приготовил докладную?

— Работаю над ней, — сказал я.

Я прошел мимо кабинета Лойс. Она говорила по телефону. И тоже преобразилась в стареющую дебютантку кафе-мороженых благодаря круглому отложному воротничку и нитке искусственного жемчуга. Волосы она стянула в «конский хвост». Лойс меня заметила, но отвернулась и продолжала говорить в трубку.


Дописал я докладную только на исходе дня. Здание совсем опустело. Лойс ко мне так и не заглянула. Я позвонил ей по внутреннему номеру, но трубку никто не взял. Я сунул нос в ее кабинет, но она уже ушла до понедельника. В воздухе витал сосновый запах недавно очиненных карандашей. Вымытая кофейная чашка стояла дном вверх на бумажной салфетке.

Я прошел по длинному центральному коридору, затем по винтовой деревянной лестнице поднялся под сводчатые потолки верхнего этажа. Некоторое время стоял, созерцая историю района в картинках на панелях потолка, и наблюдал, как на протяжении тысячелетий при отступлении ледников образовывались Великие озера и как в божественном медовом свете первопоселенцы расчищают места для своих хижин и налаживают счастливую жизнь.

На другом изображении обмотанный шкурами индеец в деревянной часовенке принимал причастие из рук французского миссионера.

Стилизованный свиток содержал безыскусную декларацию того, что мы сделали с исконным населением, — нечто под названием «Укор краснокожего»:

Увы нам, наш настал закат,

Костры у моря не горят,

Олень не выбежит к нам вдруг,

Где был наш лес, там пашет плуг.

На третьем этаже не было никого. Я постоял в пустой приемной Бетти, глядя, как матовое стекло в двери кабинета мэра искажает дневной свет снаружи. Снизу просачивались звуки. Просигналил автомобиль, кто-то засмеялся — завершение Великого Исхода на матч в этот вечер.

Шипели старые радиаторы, выдавая сухой бредовый жар. На столе Бетти пишущая машинка главенствовала над диктофоном с педальным управлением, коробкой бумажных салфеток и большим тюбиком крема для рук. Не знаю, почему я почувствовал себя обязанным проверить содержимое ее мусорной корзинки, но я это сделал, увидел комки салфеток, увидел так много безответных смятых поцелуйных следов губной помады.

И внезапно прикинул, не знает ли и она, что сейчас развертывается? Есть ли у мэра какие-нибудь секреты от нее?

Я все еще не определил окончательно собственную судьбу — только ушел, заглянув в приемную шефа и оставив докладную на его столе. Докладную, подтверждавшую отсутствие на пикапе Кайла следов дорожного происшествия, а также говорящую о том, что в ответ на вопросы Кайл Джонсон заявил, что в ту ночь он ничего не видел и не слышал. По моим наблюдениям, писал я, поведение Кайла во время допроса подтверждало его непричастность. Он был потрясен, но на все вопросы отвечал откровенно и искренне. В его голосе не было ни тени колебаний.

Я заключил докладную вот такой строчкой: «Полный тупик».


Матч проводился в соседнем колледже, поскольку их стадион имел искусственное освещение и был способен вместить всех болельщиков. Мне не требовалось патрулировать окрестности стадиона во время игры: колледж имел собственную охрану, а моя юрисдикция на его территорию не распространялась.

Я знал, что мне следует отправиться на матч, но боялся того, что произойдет, если Кайл не выиграет. Ему предстояло страшиться не только образа убитой девочки, но и мщения Эрла. Их судьбы были неразрывно переплетены, и я видел, что чем дальше будет продвигаться Кайл по пути успеха, тем больше Эрл будет презирать его. Дело шло не только об этой игре, но и о последующих, а затем о его занятиях в колледже и профессиональным футболом. Однако сейчас значение имели только матчи, которые должны были вывести нас в финал чемпионата штата.

Мне представилось, как Кайл утрачивает твердость духа к концу этой игры и возвращается к абсурдности собственной жизни. Мне представилось, как его сбивает с ног удар мяча и он падает и долго не приходит в себя, свернувшись в клубок, как девочка, которую он убил.

Я подумал — не вернуться ли, не забрать ли докладную со стола шефа, а потом выждать и посмотреть, как сложится матч. В какой-то мере я надеялся, что Кайл сорвется. В антитриумфе поражения он мог бы выступить с признанием. Его причастность к этому несчастному случаю утратила бы сенсационность. Ведь гонка за победу в чемпионате оборвалась.

Я вернулся домой, покормил Макса и снова запер его в подвале. Когда я повернулся, чтобы уйти, он заскулил и заскребся в дверь. Я выпустил его и взял с собой: возбужденный лай пса заставил меня улыбнуться.


Выйдя из машины у колледжа, где предстояло провести матч, я повел Макса прогуляться среди машин, которые оглашали окрестности ревом магнитол, людей, заполонивших огромную стоянку, и бесчисленных бочек с дешевым пивом, изливающих пенный напиток в пластмассовые стаканчики нетерпеливых мужчин в охотничьих куртках. Женщины пили шнапс и кофе, чтобы согреться, обслуживали импровизированные грили, поджаривая гамбургеры и сосиски, раскладывали на столах шоколадные пирожные и крекеры.

До этого вечера наш городок мог претендовать на славу только в качестве одного из наиболее типичных населенных пунктов Америки со страдающими от избыточного веса белыми обитателями, обожающими перекусывать, а потому превратившимися в подопытных кроликов для крупных продовольственных компаний. Мы были коллективным подсознанием. Каждый день мы определяли, что именно наши соотечественники найдут на полках своих кухонь, благодаря тому выбору, который мы сделали в прошлом, сами того не подозревая, между пищевой ценностью различных видов арахисового масла, сосисок, мюсли, заменителей сахара и обезжиренных сливок.

Я остановился у киоска, в котором тип, одетый картофельным чипсом, раздавал картофельные чипсы, совершенно лишенные жира. Они проходили потребительскую проверку — Святой Грааль закусочной индустрии, смак без последствий, грех без вины. Другой тип, одетый картофелиной, объяснял, как все это обеспечивается, как жир проходит кишечник и не усваивается организмом. Так и тянуло подзакусить.

Местные добровольцы-пожарники предлагали свои традиционные свиные ребрышки и свиное жаркое. Свинья лоснилась на вертеле, в ее ухмыляющейся пасти торчало яблоко. Между добровольцами-пожарниками шло отчаянное состязание. За первое место был назначен приз в сто долларов. По другую сторону от автостоянки я увидел, как гигантские прожектора создают над стадионом сияющий ореол, наверняка видимый из глубин космоса.


Я вернулся к своей машине и уехал. И поймал себя на том, что достаю запасной ключ из-под двери Лойс, чтобы войти в ее дом. Она отправилась на матч. Макса я оставил в машине, потому что Пит, среди всего прочего, не терпел и собак.

Едва увидев меня, попугай запрыгал и заверещал. Потом распушил перья. Я опустил полог на его клетку.

Отыскав, где Лойс прятала водку, я начал пить. Было шесть сорок пять, а матч начинался в восемь.

Без четверти восемь я выпустил Пита из клетки. В ходе серьезного обсуждения, какого черта он меня ненавидит, он взлетел и опустился на подвешенный шкафчик. Я взял швабру, чтобы согнать его, но он забился в угол. Конечно же, Лойс озлится.

Я продолжал пить и следить за временем. Думается, с намерением включить телевизор, когда игра начнется.

Время ползло к восьми.

Поразительно, но перед матчем они пустили предварительное шоу. По экрану заструились косые полосы, будто пошел дождь. Я встал, попытался наладить настройку и кончил тем, что остался стоять и держать усы антенны. Стоило мне шевельнуться, и картинка пропадала.

Кадры аэросъемки нашего города — совсем игрушечного, двухмерного с небесной высоты. Сыпался легкий снежок. Голос за кадром сообщил некоторые статистические данные: кто мы такие и как зарабатываем себе на жизнь в нескольких сотнях миль от Чикаго.

Несколько местных торговцев, подметавшие тротуар перед своими магазинчиками в старой части города, поднимали головы и махали каким-то невидимым прохожим. Эпизод был явно отрепетирован. И не было кадра торгового центра в пятнадцати милях южнее, ничего, что указывало бы на то, как мы изменились.

Имелся эпизод в общине амишей с козлобородыми обитателями в черном, которые чинили изгородь на лугу. В холодном утреннем воздухе курилось их дыхание. Две вороны каркали, как бригадиры, дающие указания.

В амишевском сарае камера высмотрела отца и сына, при свете керосиновой лампы изготовляющих бюро с полукруглой крышкой. Отец и сын работали, как будто не замечая наезжающей на них камеры, а голос за кадром говорил о старинных ремеслах, которые были привезены из Европы и передавались от отца к сыну. Затем камера показала корову, улегшуюся на стружки. Тут ничто не расходовалось зря. Большие коровьи челюсти щетинились обрывками съеденного сена, губы были в розовых крапинах.

В сарай вошла девочка в фартучке цвета овсянки и собрала куриные яйца, затем повернулась и направилась со своей корзинкой к дому унылой окраски. Камера последовала за ней и сделала переброску на вид с высоты.

В конце концов камера отыскала местную школу, проследовала по лабиринту коридоров мимо классов и буфета, мимо директорского кабинета и кабинета с призами, двигаясь в направлении шума, который все нарастал, пока наконец не распахнулись двери гимнастического зала. Телевизор загремел гулким резонансом топочущих ног всех учеников на трибуне вдоль стены. Марширующий школьный оркестр играл среди шума, и под его звуки болельщицы построили пирамиду. Мэр соревновался с директором и учителями в гонках на трициклах — нелепо крупные фигуры, крутящие педали, катя церемонно через зал.

Футбольная команда в куртках с фамилиями стояла на импровизированной эстраде и била в ладоши. Мэр победил в гонках и раскланялся, затем пошел к эстраде под нарастающий энтузиазм зрителей и, ничего не говоря, только кивая, как опытнейший конферансье, представил команду. Шум перешел в крещендо. Камера сфокусировалась на Кайле Джонсоне. Он выглядел сильным, полным решимости — средоточие общего внимания.

Затем камера переключилась на рекламу автостоянки подержанных машин при магазине нашего мэра. Я опустил усы антенны и налил себе еще водки. В конце концов я предпочел слушать репортаж о матче по радио, чтобы не мучиться с телевизором. Почти три часа я ждал, что Кайл сломается, нервно расхаживая на протяжении четырех периодов, которые могли обернуться и так и эдак, пока команда противника не пошла в атаку в середине четвертого периода. Я был убежден, что демон вины точит Кайла изнутри. Я ждал, что Кайл сорвется. Но Кайл настроился по-иному, и, когда мы снова завладели мячом, он ринулся в прорыв, отпасовав нашему защитнику, великану амишу Ною Йодеру, который провел серию касаний.

Кайл был наделен этим даром — пробуждать в других самое лучшее. Он спас нас на грани провала одним из тех заключительных прорывов, которые могут только пригрезиться, и совершил то, что вот уже тридцать шесть лет не удавалось ни одному из наших ребят, — вывел нас в полуфинал чемпионата штата. Он осуществил позднее касание, затем мы снова перехватили мяч, и на последних секундах Кайл забил гол с тридцати двух ярдов. Матч кончился.

Я подпрыгивал, кричал, голова у меня разламывалась. Маленький динамик не вмещал рева толпы, но добавлял к нему потрескивание эфира.

Я ощущал слезы на глазах — результат выпивки, но также и еще очень многих причин. Мой сын был на матче. Его голос был частью этого рева. Меня разлучили с ним. Я сполна сознавал этот простейший факт. Сет взял его с собой на матч.

И при этом я помнил, что сам стал одной из причин, почему Кайл играл в этом матче, нашептав ему то, что отец мог бы нашептать сыну, убедив юношу в его силе, в его человечности, объяснив, что бывают случаи, когда мы обязаны сладить со своей печалью и спрятать ее от других. Я говорил с Кайлом так, как никогда бы не смог говорить с собственным сыном. Я был голосом, подавшим ему надежду. Я нашептал ему, как он может выжить и совершать великие дела.

Снаружи, в серебристой тьме, на меня обрушился холод. Кайл Джонсон был нашим избавлением, зарубкой, по которой мы будем измерять наши жизни — наши жизни до и после Кайла Джонсона. Я чувствовал то, что, возможно, чувствуют люди после того, как пожмут руку президенту, будто твоя жизнь облагораживается просто самим его присутствием.

Макс облизал затуманенное окошко. И возникла его морда. Я выпустил его и прошел квартал, заглянул в комнаты тех немногих, кто остался дома, увидел, как они смеются, и пьют, и хлопают друг друга по спине.

Макс загнал кошку в чей-то задний двор. Я снова запер его в машине.

Вернувшись в дом, я улегся на диван и думал о Кайле Джонсоне. Я снова видел, как он в шлеме совершает этот последний прорыв, как он ищет, кому отпасовать, видит, что его вот-вот перехватят, бежит к лицевой линии, оказывается в пяти ярдах до касания, и тут защитник обвился вокруг его ног, но Кайл, обретя что-то в своих глубинах, сделал двойной финт, вскинул руки и попал в ворота.

Да, было лучше не смотреть, а слушать по радио, чтобы образ рождался в моих мыслях и повторялся в моем мозгу снова и снова.

Только нервы заставили Кайла поступить так, как он поступил прошлой ночью, я в этом не сомневался. Паренек был суеверен. На пике величия, накануне важнейшей игры, решающей его жизнь, он хотел поступить, как должно. Он не хотел выйти на поле, сомневаясь в себе. Кто мог бы винить его за это?

Конечно, он боялся: Бог вроде как поставил помеху на его пути. В этом было нечто библейское. Я просто видел, как Кайл раздумывает в таком духе, подготовленный верой своей матери, но он нашел способ преодолеть страх. Конец не заключал ни воздаяния, ни призыва к ответу. В этом финальном периоде, когда его прорыв был остановлен, он переступил через установленные правила и позволил инстинкту решить будущее. Он отбросил все, ужас того, что он сотворил с этой девочкой, и сам определил свою судьбу.

Мы вышли в полуфинал.

Я испытывал к Кайлу Джонсону только самые лучшие чувства за его способность восстановиться, волю к выживанию, за то, что он сумел выкинуть из головы мрак последних двух дней. Это был инстинкт победителя.

Возможно, то же свойство помогало мэру или даже шефу в закулисных сделках, когда они подтасовывали колоду в свою пользу. Они изгнали элемент случайности из своей жизни. Они сделали ставку на стремление Кайла Джонсона вырваться вперед, зная, что он их не подведет, и оказались правы! Проще некуда.

Я налил себе водки еще три раза, поздравляя каждого из них, а потом добавил, поздравляя самого себя, поскольку чувствовал, что определил свое будущее — и, конечно, в каком-то смысле так оно и было.

Глава 8

Немного погодя я услышал, как подъехала Лойс. К этому времени я выпил что-то около восьми порций водки с тоником. Бутылка была почти пуста. Я встал и отдернул занавеску с пьяным триумфом.

Лойс смотрела на дом. Я припарковал машину под ее навесом.

Макс принялся лаять и царапать окошко.

Шеф затормозил позади Лойс и вылез из машины. Лойс глядела на меня и качала головой. Я стоял у окна, сложив пальцы козырьком, чтобы лучше видеть в темноте.

Шеф смотрел на мою машину. Мне показалось, что он что-то сказал. Я услышал голоса, затем он увидел, что я выглядываю в окно. Он держал бутылку с чем-то, будто приехал в гости. И все еще держал ту большую пенопластовую руку. По его походке было видно, что он много пил. Машину шефа оплели разноцветные ленты.

Какого черта я оказался частью этого грустного зрелища, соперничая с шефом из-за Лойс? Вот мой «шевроле-сайтейшен» под навесом Лойс всего лишь в одном шаге от «шеветт» Лойс.

Запах алкоголя ударил Лойс в нос, едва она вошла в дверь.

— Господи помилуй, какого черта ты тут делаешь? Неужто ты был на матче в таком виде?

Пит заверещал со шкафчика и спикировал на плечо Лойс. Потом зашипел на меня.

— Черт, что тут творилось?

— Надеюсь, я не испортил твою маленькую вечеринку, Лойс? Взялась за прежнее? — Я направился к ней, и тут Пит, щелкнув клювом, укусил ее за палец.

— Пит! Нет! — Она попыталась его схватить, но он заметался по кухне и снова опустился на верх шкафчика, где начал прохаживаться взад-вперед вне себя от злости. — Что, черт дери, ты с ним сделал?

Рука Лойс кровоточила. Я сказал: «Дай-ка мне», но Лойс отдернула руку:

— Убирайся вон, сейчас же! Сукин ты сын! — Она прижала другую руку к ране, но кровь просачивалась сквозь пальцы. Лойс пошла в ванную.

Я последовал за ней со стаканом.

— Прошу прощения.

Лойс держала руку под струей холодной воды, розовевшей от крови.

— Черт возьми, Лоренс! Ну зачем ты выпустил его! — Она всхлипнула. — И вообще зачем ты пришел! Какого черта тебе от меня нужно?

Я, пошатываясь, шагнул к ней и взял ее за запястье:

— Дай-ка мне! — Я окунул палец в водку и смочил тыльную сторону ее ладони. Лойс вздрогнула.

— Прекрати! — Но ее голос стал мягче.

— Не дергайся. — Я приклеил пластырь к ее руке, не слишком ловко, и она поежилась. Глаза у нее стали влажными. — Прости, — зашептал я. — Прошу прощения. Хочешь позвать шефа? Я сейчас же ухожу.

Лойс помотала головой:

— Не надо… Не надо об этом.

Пит на подрезанных крыльях полувзлетел над лестницей. Пролететь далеко он не мог. Он проскакал по коридору и остановился в дверях, вызывающе глядя на нас.

Лойс прижала руку к виску, всхлипывая.

— Иди к черту, Пит. — Пит замахал крыльями. — Знаешь, Лоренс, сколько живут попугаи? Восемьдесят лет, а то и больше, вот сколько. Пит нас всех переживет. — Лойс снова всхлипнула и утерла нос о плечо. — По-моему, Лайонел сделал это мне назло. Богом клянусь, он обзавелся этим попугаем назло мне.

Я улыбнулся.

Лойс продолжала говорить:

— Лайонел-то знал, сколько живут попугаи. Уж он бы выяснил. — Она села на крышку унитаза и отпила большой глоток из моего стакана. — Вот так я существую. Именно так. Пит за мной приударяет.

Я снова потрогал ее руку и прошептал:

— Прошу прощения.

Лойс отбросила мою руку:

— Это все не о тебе, слышишь меня? Почему мужчины воображают, будто всегда все про них?

Я ей не ответил.

Лойс сделала еще глоток.

— Пит обожает делать гнездо из старых газет. Потом кусает меня за палец, и тащит к своей клетке, и говорит: «Пит хороший мальчик». Любимая его фразочка. Пит — то, Пит — это.

Лойс повысила голос:

— Может, я и покладиста, но не настолько, ты слышишь. Пит? Откуда, черт подери, ты взял, будто можешь командовать женщиной вроде меня? — Она вышла в коридор, и Пит заверещал, растопырив крылья, а потом попытался цапнуть ее за щиколотку и потащить за собой. — Ты, метелка из перьев! Ты меня слышишь? Метелка из перьев!


Мы ушли в ее спальню, чтобы избавиться от Пита, хотя он и долбанул дверь клювом, прежде чем смириться. Лойс погладила пластырь на руке и села на край кровати. Успокоившись, она открыла дверь. Но Пит уже исчез. Она крикнула ему вслед:

— Я тебя прощаю, договорились? — И вернулась в спальню.

Я наблюдал, как она раздевается, увидел багровеющую полосу, которой резинка нейлоновых трусиков опоясала ее талию, будто перепиленную пополам. Она села перед трельяжем и начала снимать косметику. Подсветка трельяжа создавала сияющий нимб.

Материализовался Пит. Лойс поместила его на туалетный столик, и он любовался собой в зеркале. Она чмокнула птицу в голову.

Я почувствовал, что комната заходила ходуном. И попытался встать:

— Пожалуй, я пойду…

Лойс обернулась ко мне:

— Ты не можешь вести машину. Останься… я хочу, чтобы ты остался. — Она провела гребешком по волосам.

Голова Пита повернулась, его глаза отразили свет.

Меня знобило. Голова раскалывалась.

— Я ухожу… я должен вернуться домой.

Лойс пропустила мои слова мимо ушей и отправилась на кухню. И Пит за ней. Я услышал, как она заговорила с ним. Потом вернулась, села рядом со мной, дала мне таблетку аспирина и стакан воды.

Я проглотил таблетку и выпил всю воду.

Стоя на полу и глядя на меня снизу вверх, Пит казался очень маленьким. Я встал, чтобы уйти, и понял, что не могу.

— Поспи, Лоренс.

Я закрыл глаза, услышал, как Лойс выдворила Пита из комнаты. Когда я открыл глаза, Лойс прерывисто дышала. Она прижала палец к моим губам — чтобы я молчал.

— Просто обними меня, Лоренс.

Мы лежали рядом, и Лойс рассказала мне, что перед началом матча мать погибшей девочки зашла в похоронное бюро. Коронер выдал разрешение на похороны. Я не открывал глаз. Я не знал, что ей известно, сказал ли ей шеф что-либо, сообщил ли, что мы сделали. Лойс шептала:

— Эта женщина хотела, чтобы они вырвали молочные зубы девочки и отдали ей… Потребовала, чтобы они обстригли ей ногти и отрезали часть волос. Гробовщик сказал, что она была точно зомби. Он позвонил нам в управление. Кончилось тем, что шеф поехал туда и отвез ее домой. С ней никого не было. Ни единого родственника, никого.

Я чувствовал, что Лойс вся дрожит. Она снова села на кровати.

— Как могут люди быть настолько потерянными, настолько одинокими?

Комната кружилась. Я сосредоточился на вентиляторе под потолком и сказал тихо:

— Я больше года ждал, прежде чем сказал отцу про свой развод.

Лойс смотрела на меня сверху вниз. Я увидел, что ее лицо приближается к моему, и закрыл глаза.


Глубокой ночью я очнулся. Телевизор был приглушен. Я услышал, как какой-то тип разъяснял свою формулу успеха на рынке недвижимости, как можно покупать дома, не выкладывая сразу денег. Супружеские пары сообщали, каким образом они получают шестизначные доходы, как замечательно укрепились их браки и уверенность в себе.

Я поглядел на экран. Тип, продающий кассеты по недвижимости, сидел на балконе гавайского отеля над пляжем. На столике перед ним стоял тамошний коктейль с зонтичком. Он держал кассеты в руке и гарантировал стократное возвращение денег. На заднем плане кипел прибой.

Тут я расслышал собачий лай и вспомнил, что Макс сидит в машине.

Стрелки часов светились на пяти тридцати. На тумбочке я увидел фарфоровую кошечку, лежащую на спине, задрав лапы в воздух. Вместилище для жвачки. Лойс засунула комок жвачки ей между лапами. Внезапно я ощутил запах мяты.

Я ушел, не разбудив Лойс.

С подъездной аллеи я подобрал газету. Под передовицей о нашей победе мелким шрифтом кратко упоминалось дорожное происшествие. Девочку кремировали без посторонних. Жуткая мысль — ребенок, превращенный в горстку пепла.

Я каким-то образом ощущал себя ответственным за этот ничего не говорящий конец. Стоя на утреннем холоде, я трясся в ознобе и думал о жизни этого ребенка, растворившейся в нашем оглушающем стремлении к чемпионскому титулу, и о том, как центральная фигура всего этого прячется за футбольной маской по моему настоянию.

Глава 9

Женская подростковость — это кровавый спорт, куда больше, чем футбол или баскетбол. Ничто не может сравниться с безмолвными менструальными реками, которые незаметно текут из каждой женщины.

В холодном безмолвии гимнастического зала я увидел полоски, указывавшие, где Черил Карпентер, подружка Кайла, от боли царапала натертый пол.

Черил сделала аборт накануне. Полицейский в соседнем графстве проверял номера машин у больницы. У нас заведено проверять клиники неофициально и обмениваться информацией. Консервативные элементы в городах не признали закон страны, и после легализации абортов время от времени случались нападения на клиники и пациенток.

У Черил, как оказалось, на следующий день произошло осложнение, вызвавшее внутреннее кровоизлияние. К тому времени, как я приехал, «скорая» уже увезла ее в больницу.

Директор школы Стэн Тэннер стоял рядом со мной. Это он позвонил шефу, своему другу, и тот распорядился, чтобы Лойс отправила меня в школу повидать Кайла. Вновь мной управляли дистанционно, такое вот возникало ощущение.

Тэннер ознакомил меня с положением вещей. На перемене распространился слух, что у подружки Кайла выкидыш и она истекает кровью. Едва Кайл услышал про это, как стал кричать, бить кулаками по шкафчикам, а затем исчез. И только когда снова начались занятия, кое-кто из ребят увидел из окна, что Кайл на поле в шлеме и наплечниках закручивает спирали.

К тому времени, когда я приехал, Кайл уже побывал совсем один в раздевалке, разломал несколько шкафчиков и вернулся в класс.

Было жутко стоять с директором в зале, где шумные собрания подбадривали команду, где Кайл заставлял толпы вскакивать на ноги перед матчами и где сегодня его подружка упала на колени.


Мое появление было встречено свиным хрюканьем. Местные подонки несли вахту перед дверью директорского кабинета. Стэн только свирепо посмотрел на них, а они встретили его взгляд ухмылками, уже накачавшись, все в униформе протестующих — длинные грязные патлы, расшнурованные кеды, размалеванные майки и клетчатые фланелевые рубашки. Пахло арахисовым маслом. И травкой.

Стэн закрыл дверь кабинета, поблескивающую матовым стеклом.

— Прошу, садитесь.

Я познакомился с ним, когда мы с Джанин вступили в клуб любителей бриджа. Он был отличным парнем, но вот одевался чудно. Носил просторные костюмы, как новый муж Джанин, с черной либо белой прошивкой и крашеную накладку.

Стэн быстро перебросил несколько карточек своей настольной картотеки и нашел расписание класса, в котором учился Кайл.

— Знаете, я ощущаю себя смотрителем зверинца. — Он посмотрел на меня. — Не понимаю, почему мы всегда должны посылать мальчиков выполнять работу мужчин. Вот чем мы вечно занимаемся: прячемся за собственными слабостями и посылаем мальчиков сражаться в развязанных нами войнах.

Стэн заговорщически наклонился ко мне:

— Ненавижу спорт. Истинная правда. Теперь никто не получает подлинного образования. Повсюду только сборища, чтобы подбодрить команду. Вот что я вам скажу: мне так и хочется подложить динамит под этот физкультурный зал.

Я посмотрел на него. На стол с баночкой мятных леденцов.

— Мы — питомник на потребу национальных лиг. Вот во что превратилась школа.

Я слегка повысил голос:

— Стэн!

Он посмотрел на меня, держа в руке карточку с расписанием Кайла. Я прокашлялся.

— Черил… Она хорошо учится?

— Более чем. Только высшие оценки. — Стэн снова пошарил по картотеке. — Ага, вот ее расписание: биология, английский, математика. Она вам нужна?

— Нет… я просто поинтересовался. — Но Стэн все равно вручил мне карточку. Я прочел ее. — Не похоже на выбор лидера болельщиков.

— В подобной школе приспосабливаются к тому, что требуется.

— Мне это как-то не приходило в голову. — Я помолчал. — Стэн, вы не знаете, как давно они вместе?

— С этого семестра, по-моему. Черил начала помогать Кайлу с английским. — Стэн снова наклонился ко мне. — Отчего такой интерес к ней?

— Просто надеюсь, что она оправится — эмоционально.

— А-а! Не думаю, что вам стоит тревожиться. Черил уже доказала свою стойкость.

— Каким образом?

— Она могла бы сохранить этого ребенка и обеспечить себя на всю жизнь, если Кайл сделает карьеру, но не думаю, что в ее планы входит оставаться здесь или с ним. Ее будущее где-то в другом месте. Она ищет подходящий колледж в других штатах.

Я сказал, изменив тон:

— Во всяком случае, хоть кто-то из них выбирается отсюда.

— Если мы сумеем спасти хотя бы одного, значит, наша работа не совсем лишена смысла.

На этом разговор, по сути, завершился. Из приемной донесся крик.

— Черт побери! — Лицо Стэна утратило безмятежность. Он вскочил на ноги и почти втолкнул меня в обитель секретарш.

Жутко одетая женщина — широкий свитер с капюшоном, тартановая юбка и молочно-голубые сапожки — была вся покрыта нажеванными бумажными шариками. Она что-то размножала на мимеографе.

— Это Джонс, — сказала одна из секретарш, указывая на парня в майке «Лед Зеппелин».

Стэн крикнул:

— Ко мне в кабинет, Джонс, сию же минуту!

В ответ ребята устроили кошачий концерт.

Стэн повернулся на каблуках.

— Останутся после уроков — Джонс, Картер, Нейлсон, Фарбер. Запишите, мисс Адамс. — И, не взглянув на меня, он добавил: — Вызовите Кайла Джонсона в учительскую.

Я шел по длинному школьному коридору и вспоминал, как Стэн однажды сорвался на вечере сбора средств для мэра. Прежде чем жена уволокла его, он признался мне, что чувствует, будто застрял в какой-то петле времени, что он стареет, а дети, с которыми он сталкивается каждый день, не меняются. И назвал какого-то персонажа греческой мифологии, о котором я никогда не слышал, тоже обреченного на такую судьбу.


Я ждал в учительской. Там не было ничего, что делало бы это помещение именно учительской. Просто комната, какую найдешь в любой конторе, с торговыми автоматами и непременным кофейником — подателем наркотика для людей нашего, близкого к пожилому, возраста, наркотика, который поднимает нас из постели и поддерживает на протяжении всего дня.

Вошел Кайл. Он как-то съежился.

— Садись-ка! — Мне не было известно, знает ли он, что Черил сделала аборт, и я ждал, что он скажет.

Время от времени снаружи слышались шаги, но чаще там было тихо. Издалека доносились звуки репетирующего оркестра. Начались уроки.

Кайл сел и долго не поднимал на меня глаз.

Когда он заговорил, голос у него дрожал:

— Вы помните казни египетские и ту, последнюю, казнь, которая убила первенцев проклятых? Вот что я чувствую. Как говорила моя мать, так и случилось.

Мне чуть полегчало. Он хотя бы не знал, что Черил решилась на аборт.

— Так бывает, Кайл. Женщины то и дело теряют детей таким образом… С моей женой произошло то же. Выкидыши — закон природы. Они случаются.

Кайл посмотрел на меня, но продолжал свой собственный внутренний разговор. Он снова уставился на стол перед собой, на свои большие руки, положенные одна на другую. Руки эти стоили что-то около миллиона долларов или будут стоить через несколько лет. Губы парня двигались, будто он говорил сам с собой. Кайл выглядел совсем потерянным; его глаза медленно открывались и закрывались — признак шока, отказа верить в случившееся, потерянности.

Он прошептал:

— Я не могу больше. Не могу.

— Нет, ты можешь.

— Мы не можем избежать Божьего суда, никто не может… — Он испустил долгий глубокий вздох. — Я ее ненавижу…

— Не думай так, Кайл, не надо. Не отталкивай Черил. Ты ей нужен.

— Ей никто не нужен! — И тут я понял по выражению его глаз, что ему все известно. Просто он еще не в силах осознать это.

Кто-то прошел по коридору. Шаги резонировали в холодной пустоте. Я выждал, пока они не затихли. Кайл снова заговорил:

— Я плохой человек, — и, хотя это было сказано просто, я понял, что ничто уже не будет, как прежде. — Думаю, я ей даже не нравлюсь… — Эти слова меня напугали. — Ничто теперь ничего не значит.

Я сказал:

— По-моему, ты просто начинаешь понимать то, что все мы в конце концов понимаем. На самом деле ничто никогда ничего по-настоящему не значит. В тот день, когда ты это осознаешь, ты становишься взрослым. Но это вовсе не значит, что мы опускаем руки, — мы идем дальше.

Кайл меня не слушал, просто держал руку так, словно повредил ее броском мяча. Согнув ее в локте, он вздрогнул.

— Кайл, — сказал я.

Его глаза смотрели мимо.

— Я не собираюсь лгать тебе. Речь теперь идет не только о твоей жизни. И уже довольно давно. Есть люди, которые ради тебя подставили себя под удар. Надеюсь, ты это понимаешь. Ты помнишь, о чем мы с тобой говорили, — как ты будешь зарабатывать большие деньги и спасать людей? Вот на чем ты должен сосредоточиться. Ты меня слышишь?

Он встретил мой взгляд. Стол пошатывался. Кайл зашептал:

— Знаете, что делает мой отец, когда мы выигрываем, что он делал не один год? В субботу утром он сидит и ждет — ждет, что уложит мою руку на стол. — При этих словах глаза Кайла стали огромными. — Он говорит: «Я жду того дня, когда мальчишка станет таким мужчиной, как я». Он говорит это моей матери. И знаете что? Я уже давно сам позволяю ему брать верх. Но не знаю, долго ли еще смогу терпеть. — Его голос надломился.

Только тут я в первый раз постиг меру того, с чем имел дело, того напряжения, которое нарастало в нем. Я легко представил себе, как Эрл противопоставляет себя сыну, как каждая победа над Кайлом внушает Эрлу все большее презрение к нему. Но Эрлу требовался Кайл, чтобы спасти их всех. Я сказал:

— Ты хочешь, чтобы твоя мать так и прожила свою жизнь, убирая в мотеле номер шесть?

Его глаза на мгновение закрылись.

— Нет.

Я встал и положил руку ему на плечо. И сказал:

— Пойди к Черил, это же не ее вина. И ничья вина. Скажи, что любишь ее. Ты можешь позволить себе…

Я замолчал.

Выражение у Кайла было такое, будто он уже знал, что́ я собираюсь сказать. Он произнес негромко: «Я знаю», но от того, как он это сказал, у меня мурашки поползли по коже.

Порой я задаюсь вопросом, не этот ли момент изменил все и в конечном счете не отсутствие ли у Черил веры в него было ее величайшим грехом?

Глава 10

В этот вечер, добравшись домой, я нашел у двери завернутые в фольгу тарелку с лазаньей и чесночный хлебец. Жуткое ощущение, напомнившее мне о неделях после моего развода. Я оглядел тихую улицу, но кто бы все это ни оставил, он давно ушел.

Лазанья застыла комьями затвердевшего жира. Я предположил, что подношение от Бетти и ее «Стола Восьмерых». Меня пробрала дрожь. Я вошел в дом.

Увидев меня, Макс залаял и завертелся волчком. Я выпроводил его на задний двор.

Проверил автоответчик. Ничего. Особенно меня бесило отсутствие соучастия: меня отправили улаживать с Кайлом, а потом — ни единой встречи, ни обсуждения, что нам следует делать. Конечно, я знал ответ: как сказал мэр, пути назад не было.

Когда Макс вернулся, я скормил ему лазанью и хлеб. Он выжил. Я съел омлет с пшеничным тостом, запив кофе.

Зазвонил телефон. Я думал услышать голос Лойс, но звонила Джанин.

— Сет, Эдди и я везем амишей во Флориду в фургоне. На этой неделе он не сможет быть у тебя. — Голос звучал угрожающе: неизменный ее тон со мной. Затем она добавила: — Я не получила чека.

Я сказал:

— Можно мне поговорить с Эдди?

— Нет!

— Пожалуйста!

Джанин смилостивилась и позвала Эдди. Я слышал его шаги по холодному паркету. Я сказал:

— Почему Тигра засунула морду в унитаз?

— Почему?

— Разыскивала Пуха.[5]

Эдди потребовалась секунда, чтобы сообразить, затем он разразился своим детским смехом и поделился с Джанин.

Она повесила трубку.


Я сидел один и думал о своем сыне. «Нэшнл энкуайерер» лежал развернутым на столе. В глаза бросился заголовок: «Жертвы „Титаника“ в моем водяном матраце». Я прочел статью. Пожалуй, именно так мы связаны с нашим прошлым, нащупываем ту нить абсурдности, которая соединяет нас с чем-то великим или трагичным.

На задний двор пришли олени. Макс следил за ними, и его голова поворачивалась туда-сюда между мной и тем, что происходило там. Я перехватил его взгляд, чтобы не дать псу залаять. Олени, пока лижут соль, широко расставляют передние ноги. Время от времени кто-нибудь из них поворачивал голову в сторону Макса, подергивая белым хвостом.

Я встал и подошел к окну. Прошептал имя сына. Стекло затуманилось, и олени ушли, растворившись в темноте.

Телевизор работал тихо. Вновь тот тип восхвалял свои кассеты с операциями по недвижимости, источник быстрого обогащения. Я позвонил по предложенному номеру, и оператор спросил, действительно ли я безоговорочно жажду финансовой независимости. Получалось что-то вроде присяги.

Позднее позвонила Лойс. Мы долго разговаривали о том, куда уходят мертвые, есть ли душа у эмбриона и верит ли Лойс в загробную жизнь, думала ли она когда-нибудь, что снова увидит Лайонела, и действительно ли это так важно.

Я рассказал Лойс о том, что услышал от Кайла — про эту казнь египетскую, как верные должны были помазать кровью агнца свои двери, чтобы карающие ангелы Бога не убили их первенцев.

Лойс сделала большой глоток и поперхнулась, как бывает с людьми, когда они хватят чего-нибудь крепкого.

Я сказал:

— Видела бы ты Кайла! По-моему, он знает, что Черил сделала аборт. Просто еще не в состоянии воспринять это.

— Способность к самообману — наша величайшая панацея для выживания.

Лойс сделала еще глоток. Я слышал стук ледяных кубиков в стакане.

— Может быть… — Я переменил тему: — Ты, случайно, не приготовила для меня лазанью?

— Это намек?

— Нет.

— Ну?

— Помнишь, я рассказывал тебе про снедь, которую после развода мне оставляли на крыльце? И вот опять.

— Съедобная?

— Я скормил ее Максу.

На несколько секунд наступило молчание. Мне хотелось спросить, знает ли она, что я выгородил Кайла, но прежде, чем я успел начать, Лойс сказала:

— Можно мне кое о чем тебя спросить, Лоренс? Раз мы уже заговорили о самообмане.

— Мне казалось, мы с этой темой покончили.

— Ну так вернемся к ней. Это не пьяный треп, Лоренс… Ты думаешь, мы сошлись, только чтобы заполнить пустоту от наших потерь? А без этого мы нашли бы друг друга? Как бы ты оценил меня в сравнении с твоей женой? Ну, знаешь, будто надо выбрать, кого взять с собой на необитаемый остров?

Цепочка вопросов, ответов на которые она на самом деле не хотела. Лойс продолжала говорить, отвлекая мои мысли от Кайла Джонсона. Она переживала собственный кризис.

— Я сейчас слушаю песню под названием «Поднимать ты не обязан этот грош удачи». Ты ее когда-нибудь слышал? Ты когда-нибудь чувствовал себя удачливым? Ее ставил Лайонел в припадке уныния, когда ничего не продавалось.

Я промолчал. Я был всего лишь ухом, прижатым к трубке.

— Лоренс, я тебе когда-нибудь рассказывала про случай, когда эта женщина открыла Лайонелу дверь и попросила продемонстрировать работу пылесоса, который он предлагал? Лайонел на четвереньках рассыпал пыль, которую возил с собой в банках для таких демонстраций, и тут женщина распахивает халат, а она под ним голая… — Лойс умолкла и испустила долгий вздох, будто совсем измучилась. — Тот самый случай, когда его обвинили в покушении. Он одевался таким франтом. Ты ведь видел его костюмы, верно? Он сказал, что женщина прыгнула ему на спину, что она его хотела. Во всяком случае, это были его слова. — Лойс внезапно оборвал фразу. — Черт подери, Лоренс, ты не ответил ни на один мой вопрос.

Я прошептал:

— Ссылаюсь на Пятую поправку, на том основании, что, отвечая, мог бы свидетельствовать против себя.

Лойс засмеялась, выволакивая себя из собственных воспоминаний. Это был ее величайший дар, ее способ выживания. Она сказала:

— Мудрый ход. Не говори мне правды — что хочешь говори, только не правду. Я наслышалась правды предостаточно. По-моему, честность слишком переоценивается.

Я сказал:

— Спокойной ночи, Лойс.

Не прошло и получаса, как она снова позвонила.

— Просто хотела сказать тебе, ко мне поступил предварительный протокол обследования места происшествия. Предполагается участие двух машин. Обнаружены два типа протекторных отпечатков.

Я на секунду обомлел.

— Когда, черт возьми, ты это узнала?

Я услышал щелчок в трубке. Я позвонил ей, но она не взяла трубку.


Утром я спустился в кабинет шефа, но не застал его. Я прошел в отдел Лойс, но и ее не оказалось на месте.

На ее столе лежала реклама круиза. Брошюра под названием «Вояж Одиноких Сердец», круиз для не состоящих в браке. И фото: на носу теплохода мужчина обнимает женщину, глядя на закат. И он, и она — средних лет.

Вошла Лойс. Я еле успел положить брошюру на место. Она была с шефом. Они смеялись, но, увидев меня, умолкли. Мы втроем уставились друг на друга. Шеф назвал меня по имени и вышел.

Лойс смотрела на меня с яростью.

Я не знал, что сказать, а потому сказал:

— Хочу посмотреть распечатку звонка человека, который запомнил номер машины Кайла.

— Зачем?

— Покажи ее мне, и все.

Лойс состроила гримасу:

— Мне придется проверить, поступила ли она уже.

— Так проверь, а пока ты этим займешься, я бы просмотрел распечатку звонка женщины по поводу пропажи ее дочери. — Я начинал злиться.

Пока Лойс оставалась в соседней комнате, я снова взял рекламу круиза.

Лойс вернулась.

— Почему бы тебе не ограничиться вынюхиванием в служебных рамках? — Она вырвала брошюру из моих рук и положила распечатку на стол. — Только здесь.

Я читал записи, но не мог сосредоточиться. Лойс стояла передо мной и курила.

— Хочешь сказать мне, что у тебя с шефом?

— Не понимаю, о чем ты.

— Он поручил тебе приглядывать за мной?

— У тебя комплекс неполноценности, вот в чем твоя проблема.

Я сказал:

— Нет… Возможно, моя самая большая проблема — это ты.

Я продолжал пялиться на первую распечатку, ту, со звонком матери, в отчете отдела по пропавшим лицам. В верхнем углу листа значились фамилия звонившей, ее телефонный номер и время звонка. Что мне еще делать, я не знал.

Я положил распечатки на стол Лойс и ушел.


Я проехал мимо автостоянки мэра. Он увидел меня, потому что я притормозил и посмотрел на него. Он только помахал — занимался с покупателями, но, с другой стороны, он всегда занимался с покупателями. Шла торговля. На автостоянке мэра всегда шла торговля. Из динамиков лилась музыка, ветер теребил американские флажки и воздушные шары, красные и синие.

Час спустя я снова проехал мимо автостоянки мэра: оттуда выезжал новый автомобиль. Вел его Кайл Джонсон, на заднем сиденье — Эрл, на переднем пассажирском сиденье — мэр. Он увидел меня и махнул, чтобы я остановился. Они все сосали леденцы на палочках. Вы получали бесплатный леденец всякий раз, когда ехали опробовать машину.

Для мэра все сложилось удачней некуда. Сделка закончилась продажей. Вполне возможно, что вначале им двигали иные мотивы, но все оборачивалось именно так. Вот в чем заключался особый гений мэра — умело разыграть любые сданные ему карты. Чистый сюрреализм. Мэр сказал:

— Полагаю, ты знаком с Эрлом и Кайлом?

Это надо же!

Стекла у нас обоих были опущены. Руки Кайла лежали на баранке. Он сказал со свойственной ему высокопарностью:

— Очень приятно познакомится с вами.

Мэр испустил радостный вопль:

— Ты только послушай, Лоренс! Кайл, по-моему, прошел курс в школе хороших манер.

Он обернулся и посмотрел на Эрла, но тот не смеялся. Эрл смотрел на меня таким взглядом, какой мне очень не понравился, учитывая, что я только спасал его сына.

Я уставился на него довольно хмуро. Мне бы не помешало немного уважения, немного учтивости с его стороны.

Мэр поднял стекло, и Кайл тронул машину.


Я ехал по улице, где погибла девочка, и оглядывал мостовую. Около места происшествия под деревом лежал одинокий пластмассовый венок. Он уже сильно пострадал от непогоды: целлофан затуманился и цветы под ним были почти неразличимы.

События вечера отступали в прошлое. Жизнь продолжалась. Футбол, прорыв к чемпионскому титулу, мэр на своей стоянке с Кайлом и Эрлом.

Проблемой был я. Думается, именно тут до меня дошло, что все кончено, что у нас нет душ, что не существует вечности, не существует искупления, но я не хотел верить этому и ждал какого-то откровения, какого-то осознания, что эта девочка на небесах, что она не просто оставшийся пепел.

Я хотел сказать ей, что прошу прощения, вот что я хотел сказать в эту минуту.

Я проехал мимо дома, где жила ее мать, и затормозил. Ее никогда ни в чем не обвиняли, но ведь это могло быть результатом сделок мэра в задней комнате; а может быть, суды не были готовы признать тот факт, что по всей стране женщины, подобные ей, живут в одиночестве, брошенные с детьми. Ее существование намекало на мозаичное состояние наших жизней, на общество, в котором почти каждый второй брак завершается разводом.

Разумеется, мы о подобных вещах не говорим; мы жили бок о бок с потерянным поколением маленьких детей, детей с ключами от квартиры, детей, самостоятельно возвращающихся из школы, отпирающих двери дома или квартиры, чтобы сидеть и пялиться на экран телевизора; детей, которых мы подкупаем, чтобы они вели себя подобно взрослым, которых наставляем никому не открывать двери, с незнакомыми людьми не разговаривать, сидеть взаперти, а в завершение недели мы берем их в торговые центры и покупаем детские вещи, супергероев и кукол. Наши дети умеют пользоваться микроволновками и разогревать телевизионные обеды. Это детишки, которые застывают перед телеэкранами, орудуют пультами дистанционного управления и ждут, когда их родители вернутся домой.

В последние годы я ездил на вызовы из домов, где дети забирались в аптечки и глотали таблетки, где дети падали и в панике звонили 911, где дети знали наизусть свои адреса и телефонные номера. Я отвечал на вызовы, когда дети оставляли плиту гореть и чуть не сжигали дом. В подавляющем большинстве подобное случалось в жилищах одиноких родителей. Нас окружал мир печали и одиночества. И нам не хотелось смотреть этим фактам в лицо.

Я заметил движение у занавески, сделал еще круг и увидел в окне женщину. Было странно думать о ней — одна в квартире, с кучкой пепла — останками ее дочки, с обрезками ногтей и прядками волос.

Со времени гибели девочки прошло около двух недель.

Я снова проехал мимо дома. Женщина все еще смотрела из окна. Выглядела она совсем не так, как мне представлялось. Она была привлекательна в своей печали, а возможно, мне померещилось — ведь я знал, что с ней произошло, и сострадал. Она напомнила мне о моем собственном положении.

Захотелось остановиться, подняться в ее квартиру, спросить, не нужно ли чего-нибудь. Я чувствовал: это и называется порядочностью, мне следует сделать это ради самого себя, — но я этого не сделал. Голос рассудка. Во всяком случае, в этой форме я к ней не пойду.

Я вспомнил, как смотрел с Джанин «Выбор Софи», когда фильм только вышел на экраны. Мы вместе испытали один и тот же ужас, когда Мерил Стрип было предложено выбрать одного из двух ее детей, принести подобную жертву. После того как мы расстались, я уже один посмотрел «Крамер против Крамера» — в кинотеатре, где билет на дневной сеанс стоит полтора доллара. Мне хотелось еще раз увидеть, как Дастин Хоффман в образе своего героя учит сына кататься на велосипеде в Центральном парке. Я просто сидел и смотрел, как Хоффман давится слезами, выкрикивая имя своего сына.

И тогда же меня потрясла мысль, что снова Мерил Стрип, игравшая мать, выбирала — на этот раз между мужем с ребенком и другой жизнью. Внутри нас всех что-то происходит, и это что-то учит нас, как жертвовать и выживать без наших детей.

Я закончил патрулирование. Снег было перешел в изморось, затем опять превратился в снег, как на протяжении многих монотонных зимних вечеров, которые стали для меня привычными. Сезон умирания, тихий кошмар пригородов.

На ступеньках дома стоял керамический горшочек. Меня подмывало швырнуть его в мусорный бак.

Я снял форму и переоделся. Макс посматривал на горшочек. Я хотел было поставить его перед псом, но не поставил. Вместо этого я снова сел в машину и поехал к матери погибшей девочки.

Дом был разделен на четыре квартиры. Общая входная дверь оказалась выломанной, что объясняло, каким образом ребенок выбрался на улицу в ту ночь.

Я поднялся по скрипучей лестнице. На дверях были номера.

Я поставил горшочек перед дверью Кэндол, подождал, набираясь духа постучать, и тут внизу кто-то открыл свою дверь. Он продержал ее открытой ровно настолько, чтобы разглядеть меня, потом захлопнул и запер.

За краткую долю секунды я успел узнать этого типа — Реймонд Лейкок, тип, которого я несколько раз задерживал, — мелкий торговец наркотиками, состоявший в каком-то родстве с мэром. Его возникновение настолько меня обескуражило, что я ушел.

Какое-то время я просидел снаружи в машине, а потом уехал.


Когда я поел, убрал со стола и включил посудомойку, то снова подумал о Кэндол. Интересно, взяла ли она горшочек? Я набрал номер, который запомнил из распечатки.

Она сразу же взяла трубку. В голосе — отчаянье. Она захватила меня врасплох, прежде чем я успел открыть рот:

— Прости… Мне не следовало бросать трубку… Я тебе не угрожала. — Я услышал, как она всхлипнула. — Я боюсь. Скажи что-нибудь, пожалуйста. Скажи, что любишь меня. Скажи, что простил… Пожалуйста…

Я ничего не сказал.

Она колебалась.

— Пожалуйста… я хочу тебя увидеть… Прошу тебя… — И внезапно умолкла. — Кто это?

Я осторожно положил трубку. Постоял в темной тишине. Снова позвонил, но никто не ответил.

Глава 11

Всю ночь, проведенную без сна, ее молящее одиночество просачивалось в мое сознание. Я понимал эту агонию тоски. Я хорошо ее узнал после развода. Это чувство отчуждения, перемещения в никуда поднялось во мне. Бремя вины в смерти ребенка налегло на нее и на все вокруг.

Я ощутил близость с ней. Не позвонить ли ей еще раз и сказать, что это я нашел ее девочку? Это могло стать началом разговора. Я было набрал номер, но сразу же повесил трубку.


Едва рассвело, я припарковался напротив автостоянки мэра. Небо затягивали тяжелые тучи. Молочное свечение старой торговой улицы. Какой-то мотель рекламировал недельные расценки. Старый кинотеатр совсем обветшал и был закрыт, но скобяная лавка все еще держалась на плаву. Свадебный и цветочный магазины, где Джанин купила подвенечное платье и букет невесты, были заколочены, как и фотоателье, где мы сняли новорожденного Эдди. Словно попадали костяшки домино, поставленные друг за другом.

Приехал мэр в тяжелой парке на подкладке из искусственного меха. Когда он вылезал из машины, его дыхание закурилось клубами пара. Он притопывал и ежился от холода, держа в руках кофе, коробку с плюшками и пластиковый пакет с сырыми овощами. Он вступил в полосу здорового питания.

Несколько минут я следил за ним, будто из засады, наполовину опустив стекло, и услышал бряканье ключей, когда он отпирал трейлер, который служил ему конторой.

Трейлер внезапно озарился бледно-оранжевым светом. Мэр включил газовый нагреватель. Мне было видно, как он движется внутри. Уже занятый делами, проверил автоответчик. Когда я поднялся по стальным ступенькам в трейлер, он успел преобразиться в торговца, благодаря клетчатому блейзеру и сверкающим сапогам.

— Лоренс, вот так сюрприз! — Он сделал широкий жест. — Входи! Входи! Добро пожаловать в цирк.

Вот так он всегда называл жизнь. Цирк.

В трейлере разило лосьоном после бритья, пропаном и кофе. На письменном столе лежал вскрытый пакет. Он вынул из него стальной шарик величиной в мячик для пинг-понга.

— Посмотри-ка, Лоренс. Знаешь, что это?

Я покачал головой.

— На пороге прошлого века один шотландский изобретатель имел обыкновение засыпать в кресле, сжимая в кулаке такой вот шарик. Когда шарик падал на пол, стук будил его, и он записывал то, что ему снилось. Изобретение пряталось совсем близко в подсознании. Что ты на это скажешь?

Я ответил просто:

— А что случится, если окажется, что вам ничего не снилось?

Мэр подмигнул:

— Ну, я попробую. — Он положил шарик в пепельницу, чтобы не укатился. — Так что я могу сделать для тебя, Лоренс? Неужто ты все-таки надумал сменить кусок дерьма, на котором ездишь? Вот что я тебе скажу: у меня как раз есть на редкость выгодные предложения. У нас ведь зимняя распродажа.

Мэр извлек обсыпанную разноцветной пудрой пышку и налил апельсинового сока в желтую чашечку. Что-то вроде угощения с ограниченным бюджетом на дне рождения ребенка.

— Послушай, Лоренс, никакого аванса. Можешь уехать отсюда прямо сегодня же. — Большой плакат на стене за письменным столом провозглашал: «Ваша кредитная история — уже история», а другой уверял: «Я готов взять на себя ваши проблемы!»

Я сказал:

— Не знаю, как бы это выразить…

Мэр сидел напротив меня, широкая улыбка, волосы зализаны назад. Он вытащил из пластикового пакета веточку сельдерея. Она хрустнула у него на зубах.

— Я отказался от вкуса ради здоровья. Невелика цена, как по-твоему?

Он нацеливался перейти к описанию прямой кишки и к тому, как ее укупоривают токсины, но тут я сказал без экивоков:

— А как насчет второй машины?

Мэр утратил улыбку.

— И что о ней?

— Как давно вы о ней знали?

Я увидел движение его языка, когда он продвинул за щеку содержимое рта. Он сглотнул и утер губы.

— На следующий день после происшествия мне сообщили, что ребенка могла сбить другая машина.

— Почему вы мне не сказали? — Я смотрел сквозь него. Когда этот отчет будет опубликован, Кайл узнает, что была вторая машина. Может быть, первой машиной вообще была не его.

— Факт остается фактом: Кайл сбил девочку и не остановился проверить, жива ли она. И не важно, была ли его машина первой или второй. — Мэр секунду помолчал, его глаза широко раскрылись. — Вот что, Лоренс, мне надоело разбираться в том, в чем мы уже разобрались. Если у тебя все, то мне надо заняться делом.

Было все еще рано. Мэр встал и открыл дверь трейлера. Холодный воздух обдал нам ноги. Однако он не позволил мне просто уйти. И переменил тон:

— Послушай, я ценю твою озабоченность, Лоренс. Может быть, я не вполне держал тебя в курсе, но что сделано, то сделано. Я думал: чем меньше ты будешь знать, тем лучше. Говорю это не в упрек тебе, а чтобы тебя оберечь. Как говорят военные? «Знать не больше, чем необходимо». Это краеугольный камень демократии: знать, когда не следует задавать вопросов.

Я уже намеревался встать, но сказал:

— Еще одно, последнее. — Я не хотел упоминать о том, что звонил Кэндол, но это вырвалось само собой. — Я позвонил этой женщине… матери девочки, которая погибла. Лайзе Кэндол.

Мэр не отреагировал. Он смотрел прямо на меня.

— Откуда у тебя ее номер?

— Из распечатки звонков диспетчеру.

Я попытался что-то добавить, но мэр меня перебил:

— Ты нашел ее номер в конфиденциальном документе и позвонил ей? Я хочу знать точно. — Он пошел к столу, взял ручку и что-то записал.

Я повысил голос:

— Послушайте, мэр, для этой женщины ничего не кончено. Когда я позвонил, она была явно на грани самоубийства. Как она сумеет перенести, что ее ребенка сбили две машины?

Мэр меня не слушал.

— Ты думаешь, что можешь залезть в конфиденциальные документы, касающиеся каких-то людей, а потом звонить им? Ты когда-нибудь слышал о надлежащей процедуре, о назойливом пустячке, который мы называем конституцией? — Он испустил свистящий звук. — Просто не знаю, что и думать. Что на тебя нашло? Какого черта ты позвонил этой женщине?

— Я просто позвонил ей.

— Прекрати! — закричал мэр. — Прекрати, Лоренс! — Он покачал головой. — Знаешь, по-моему, нам следует разобраться в твоих побуждениях, прежде чем продолжать. — Я почувствовал себя приниженным. — Сначала ты озабочен Кайлом, теперь этой женщиной! Из-за расследования? Или дело в твоем одиночестве? — Он тыкал в меня веточкой сельдерея. — Я не психиатр, но ты знаешь, что тебе требуется? Хорошая ночь с хорошей бабой, вот что я скажу тебе как мужчина мужчине.

Мэр замолчал и прищелкнул языком, будто задумавшись.

— Да мы окажемся по уши в дерьме, Лоренс. Просто не верю, что ты мог так нас скомпрометировать! С чем я тут имею дело, черт подери?

Я почувствовал прилив гнева.

— Не вижу, каким образом звонок ей кого-нибудь компрометирует. Я служу в полиции. Я нашел ее ребенка. При чем тут законы?

Мэр не ответил на мой вопрос. Он глядел через стол прямо на меня:

— Так что она сказала, когда ты ей позвонил?

— Я мало чего услышал…

— Но что-то ты все же услышал?

— Она словно бы перед тем говорила с кем-то и подумала, будто он опять ей звонит. И словно просила прощения.

— Прощения?

Я кивнул:

— Да…

— Ну, это естественная составная часть горя. Во всяком случае, так теперь считается, верно?

— Да?

— Да. Ну и что тебя так озаботило?

— Кайл. Что, если эта женщина снова примет слишком большую дозу? Она ведь уже пробовала. Вдруг повторит? По-моему, Кайл уже на грани. Не знаю, выдержит ли он такое.

Мэр ударил кулаком по столу:

— Ты опять сочиняешь, перескакиваешь от Кайла к этой женщине. И опять к Кайлу. Ты зациклился на Кайле, понимаешь? По-моему, если ты хорошенько подумаешь, то увидишь за этим собственные побуждения. Ты одинок. У тебя слишком много свободного времени. У такой женщины для тебя нет ничего, Лоренс. Я вижу тебя насквозь. Я знаю, что ты перенес, но тебе не это нужно, не такая женщина. Суть же в этом, так? Тоска по любви…

Я смотрел себе на ноги:

— Не знаю.

— Я не собирался читать тебе лекцию, Лоренс, но просто противно смотреть, как красивый парень позволяет своей жизни рушиться ко всем чертям.

Я встал, чтобы уйти. Мэр поднял ладони:

— Ну, ладно, ладно. Может, и я тут вышел из границ. Все, больше не стану поучать тебя, как следует строить свою жизнь. А теперь сядь-ка.

Он встал, а я сел, будто мы были на качелях.

— Я не хочу, чтобы мы повздорили из-за этого. — Мэр подошел к окошку в двери и поглядел на стоянку, затем обернулся. — Возможно, будет лучше, чтобы эта женщина вернулась туда, откуда явилась. Тут я с тобой. Видишь, у нас есть точка согласия, так что разреши мне выбрать слабину. Мы установим, с кем она разговаривала по телефону, и добьемся, чтобы они забрали ее отсюда. Звучит разумно?

— Конечно…

— Одного «конечно» мало. Я спрашиваю твое мнение.

Я сказал:

— В чем, собственно, вопрос?

— В том, что делать с этой женщиной… Послушай, по-моему, твои инстинкты не ошибаются. К чему рисковать Кайлом? Нам следует вернуть эту женщину туда, откуда она явилась. По-моему, помимо всего, это наш моральный долг. — Мэр протянул руку: — Ты примешь мои извинения?

Мы подали руки друг другу.

— По-моему, Лоренс, верх берет твоя человечность. Лучше я поручу это шефу, идет?

— Я могу заняться этим сам.

— Лоренс, погоди. Ты слишком уж эмоционально причастен. Мне следовало бы помнить, что ребенка нашел ты. Каким-то образом этот факт забылся.

— Дело не в этом, — перебил я.

Мэр снова поднял ладонь:

— Возможно, но я знаю, каково тебе сейчас из-за твоей собственной семьи. И я вижу параллель, чувство потери, потери ребенка… — Мэр умолк и начал заново: — Надеюсь, я не перешел границы, упомянув твою семью? — Я промолчал. — Я хочу, чтобы ты сосредотачивал свою жизнь на чем-то одном в каждый данный момент. Сосредоточься на своем сыне. Не допусти, чтобы эта любовь погибла. Не допусти. — Я поглядел на него и кивнул. — Мы преодолеем это вместе, ты меня слышишь? Мы оба.

Я поколебался.

— То, что я сделал… позвонил Кэндол, это ведь не меняет наше… то, о чем мы говорили. Повышение? — Я почувствовал, что краснею.

— Господи, конечно, нет. Мое слово — это мое слово. Мы ведь договорились.

Снаружи просигналила машина. Мэр инстинктивно проверил, не клиент ли. Нет. Но он остался стоять у двери и налил себе кофе. Я видел, как он передвигает рычаги, становится торговцем, каким и был внутри себя. Он стоял спиной ко мне, но по движению его затылка я видел, что глаза мэра следуют за чем-то.

— Погляди-ка… Бьюсь об заклад, они сюда еще завернут. Так и пахнет продажей. Нерешительность — это «да» подсознания.

Я не ушел, потому что мэр следил за машиной, и пока он следил, стоя на ступеньках трейлера, все его тело поворачивалось следом за ней. Я посмотрел по сторонам и увидел теплые сапоги, скребок и мешок с каменной солью возле двери, а также ассорти обрамленных грамот за «Обслуживание клиентов» и «Стремление к совершенству» на отделанной панелями стенке. Мэр много лет был спонсором команд «Маленькой лиги». Мой сын играл в одной из них. Фотография этой команды тоже висела на стене.

— А как здесь оказался приз «Лучшего продавца года», когда вы здесь единственный продавец?

Конечно, я переступил границу, но в тот момент я ощущал себя на равных с ним.

Мэр оставался спиной ко мне.

— Есть годы, когда я не принимаю приза. Иногда он остается в коробке. — Он обернулся и сурово посмотрел на меня, но затем суровость медленно перешла в широкую улыбку, и он повторил: — Иногда он остается в коробке.

Пока мы разговаривали, материализовался день — день ясного неба и холода. Трейлер утратил бронзово-оранжевое свечение, но в нем было жарче, чем в аду. Заработал факс.

Мэр подошел, вытащил лист.

— Процентные ставки понижаются, Лоренс. Время покупать. Раз уж ты здесь, не подобрать ли тебе чего-нибудь симпатичного? Скажем, без выплаты наличными сразу или процентов в течение шести месяцев. Это означает, что ты практически украдешь у меня машину. Вот что я тебе скажу: машина говорит о человеке чертовски много, и, если ты такой человек, каким я тебя считаю, ты ведь собираешься высмотреть себе новую женщину, верно?

На такой вопрос не ожидают ответа.

Мэр указывал на свою стоянку:

— У меня есть кое-что, я ее называю «Восторг холостяка», кое-что спортивное, но не слишком броское, кое-что для разведенного, вроде тебя, с учетом нашей непрерывно меняющейся социальной динамики. Можешь ездить на ней на киносеансы или по воскресеньям в церковь или привозить сына домой в удобном детском сиденьице. Поверь мне, на ней просто написано твое имя. — Тут мэра отвлек зуммер, возвестивший еще один раунд в схватке с жизнью. — Как я говорил, они вернулись. Я тебе позвоню, Лоренс. — С этими словами мэр взял несколько леденцов из вазы у него под рукой и вышел на холод.

Глава 12

Автоответчик мигал. Голос Джанин был менее резким, чем обычно:

— Ты здесь? Возьми трубку.

На заднем плане я услышал смех Эдди. В эту секунду я даже не мог представить себе его лицо.

Джанин снова сказала:

— Позвони мне, когда вернешься. — Она выждала. — Мы не едем во Флориду. Я беременна. — Она повесила трубку.

Я просто уехал из дома. Только бы не быть там. Макс сидел рядом со мной, отключенный от всего, — мне бы так. В пасти он держал свою жевательную кость.

У склада на окраине, металлической крепости, обнесенной колючей проволокой, я припарковался и вылез из машины. Открыл помещение, которое арендовал, чтобы хранить вещи, сохраненные после моего брака.

Я не мог стерпеть полного ограбления или унизительности дешевой распродажи. Черт побери, почему бы тогда не записаться на собственное публичное побиение камнями. Обходилось мне это в тридцать три доллара в месяц — только арендной платы.

Внутри хранились мишень для дротиков, доска для игры в триктрак, она же шахматная, она же шашечная, набор гантелей, велотренажер, настольный футбол с игроками, нанизанными на прутья, настольный бильярд, складные стулья и машинка для попкорна, плейер, набор для «мартини» со стаканами и шейкером, сломанный автоответчик, телевизор первого поколения на который, чтобы хоть что-нибудь видеть, требовалось смотреть прямо… И все это еще не оплачено, куплено в рассрочку от трех до пяти лет при безбожных процентах. Насколько мне помнилось, за всю нашу совместную жизнь мы сыграли только две партии в настольный футбол — потом наш брак распался.


Было примерно одиннадцать часов, когда я проехал мимо дома Лайзы Кэндол. Я просто не мог выбросить из головы эту женщину. В ее квартире было темно, но в квартире под ней горел свет. Тень двигалась на фоне серебристого снопа лучей от телевизионного экрана.

Мне следовало уехать, и я уехал, но полчаса спустя позвонил ей из телефонной будки. Никто не ответил. Я долго не вешал трубку. Меня не заботило, что я нарушаю соглашение с мэром. Я ведь не собирался упоминать о деле — только скажу, что именно я нашел ее ребенка.

Я покружил по кварталу, где жила Лойс, затем снова позвонил Кэндол, и снова ответа не было. Я вернулся к ее дому, припарковался и начал ждать. Ночь продвинулась за половину двенадцатого. Все казалось вневременным, снег падал и падал, но теперь мягко, тяжелыми хлопьями.

Не знаю, почему беременность Джанин хоть что-то значила для меня, и тем не менее… Я вспомнил, как она сказала мне, что беременна Эдди. В глубине сердца я знал, что будь я все еще женат, так находился бы сейчас дома, в постели, а здесь я в эту глухую ночь потому, что убегаю от себя, от холодной тьмы того места, где когда-то жил со своей семьей.

Я посмотрел вдоль улицы и снова включил мотор. За годы здесь кое-что изменилось. Почти половина особняков преобразилась в многоквартирные дома, Лайзы Кэндол этого мира вторглись в мир пригородов. Вот навстречу чему, возможно, двигался я — навстречу опасности, необходимости продать дом только ради выплаты алиментов. Вот насколько зыбким было мое существование.

Я испытывал то же самое ощущение нерешительности, неспособности двинуться вперед, ощущение отчуждения и одиночества, западни. Как можно прийти в себя, потеряв ребенка?

И тут я понял, почему нахожусь здесь. Я вспомнил ночной фильм о полицейском, который влюбился в жену своего напарника. Затем напарника убили в перестрелке. В финале полицейский получил эту женщину. Почему-то мне казалось, что я могу пригреть Лайзу Кэндол. Вдруг из этого что-то выйдет? Я нашел тело ее ребенка. Я понимал глубину потери — моего ребенка у меня отняли. Я продолжал думать, что у нас есть общая почва для разговора.

Кто-то подъехал на машине. Я увидел дымок глушителя в багряном сиянии стоп-сигналов. Кто-то вылез из машины и исчез внутри дома. В квартире, которую снимал Лейкок, вспыхнул свет.

Я следил, как тени в квартире соприкоснулись в ночной сделке — порождение тоскливой потребности, которая гонит страдающих бессонницей во тьму, где душевный мир или отупление можно выменять в любой требуемой форме: вколов в вену, втянув через нос, вдохнув в легкие.

На протяжении часа подъехали еще две машины, и соблюдался тот же ритуал. Не здесь ли объяснение гибели девочки — в этой веренице обездоленных.

Может быть, Лейкок перекормил Кэндол амфетаминами?

Я вылез из машины, постоял в желтом свете, отбрасываемом домом, затем поднялся по лестнице и позвонил в его дверь.

По выражению в глазах Лейкока я сразу понял, что он ждал кого-то совсем другого, но он оправился с той же ироничностью, какая отличала его в старших классах школы. Он сказал:

— Дерьмо! Шеф Бойярди,[6] с вами никакой бефстроганов в горло не полезет.

Он подпирал дверь ногой. На нем была белая безрукавка. Волосы подстрижены коротко, по-военному.

— Мне надо поговорить с тобой, Реймонд.

— Боюсь, внутри дома мы милостыни не подаем. Требование администрации. Вам понятно?

На площадку из его комнаты бил жаркий запах отбросов.

Я положил ладонь на дверь:

— Хочу задать тебе несколько вопросов о твоей соседке, мисс Кэндол.

Он попытался закрыть дверь, но я протиснулся внутрь. И увидел, что он опять торгует марихуаной. На кофейном столике лежали маленькие пакетики и стояли весы.

Наши взгляды встретились.

— Вполне законно, если вы исходите из предпосылки, что жизнь — это болезнь. — Ухмылка у него была, как у крысы. Лейкок один из тех блистательных, но бунтующих типов, напоминавших мне, чем мог бы стать тот подросток из «Над пропастью во ржи», будь он реальным.

— Меня не интересуют эти твои дела, — сказал я. — Хочу спросить тебя кое о чем.

Он поглядел на меня:

— Ваше невежество в области юридических процедур… ну, откровенно говоря, оно приводит меня в ужас. При вас нет ордера на обыск, и, следовательно, с точки зрения закона ничего этого не существует. Не может считаться уликой. Но вот что я вам скажу: я готов посмотреть сквозь пальцы на эти неувязки и пойти вам навстречу исключительно из-за нашего давнего знакомства.

Ощущение было такое, будто я двигаюсь в замедленном темпе. Я сказал:

— Заткнись. — Реймонд все еще улыбался. — Ты был здесь в ту ночь, когда ребенка мисс Кэндол сбили?

— Вы что, целитесь завести с ней знакомство?

Я ничего не ответил, и он покачал головой:

— Нет… Я отсутствовал по делам. Для меня это была та еще ночь.

— Всю ночь?

— Да. — Он пожал плечами. — Все это я пропустил.

— А что ты о ней знаешь, вообще говоря?

— Вообще говоря, я с соседями не общаюсь.

— Не доводи меня, слышишь. Мне плевать, чей ты родственник. Я тебя прикончу прямо сейчас.

Реймонд кивнул:

— Ну ладно… ладно. Она ругается по телефону. Иногда я слышу, как она орет, вот и все, и ничего больше. — Он потянул пиво из большой банки — такие называют «канистры». Потом подмигнул и попытался восстановить мир между нами. — Кому, черт возьми, пришло в голову, что человеку может потребоваться столько пива?

Он принадлежал к типу тех, кто наделен природной способностью снимать напряжение. Не всякому дано стать наркодилером. Занятие не из легких.

— Ты когда-нибудь слышал, из-за чего она скандалит?

Он как будто приготовился срыгнуть, но не срыгнул и покачал головой:

— Послушайте, я в чужие дела не суюсь.

Комнату захламляли пустые банки и обертки из Макдоналдса. Я увидел на столике «Анкету для ищущих работу», которую он заполнял. В графе «Что мне в себе нравится» он написал несколько строк, но все повычеркивал.

Реймонд проследил мой взгляд и сказал:

— Э-эй, у меня есть другой списочек: «Что я в себе ненавижу». Я собираюсь издать его в трех томах… — Он снова отхлебнул пива. И стиснул банку так, что послышался звук, который издает сминаемая жесть. Он помрачнел и посмотрел на меня. — Знаете, что по-настоящему меня доводит? Меньше шести месяцев назад я плавал на авианосце в Южном Тихом океане.

Я следил, как снаружи падает снег. Контроль над разговором я потерял.

Реймонд встал и показал мне снимок — он в каком-то баре в обществе женщины с шоколадного цвета грудями и темными сосками. Он только поматывал головой. В этот момент казалось, что его мозги проясняются.

— Знаете, чем я сейчас зарабатываю на жизнь? Расфасовываю бакалею. Вот, что предлагает центр профориентации ВМФ. Расфасовывать бакалею, мать ее.

Я взглянул на марихуану на столике.

— Это? Это мой пенсионный фонд.

Я сказал:

— Сожалеть — это будто пустить кого-нибудь жить у тебя в голове без платы за проживание.

— В точку! Занесите на свой счет. Может, вы не такой тупой, каким кажетесь.

— Нет, как раз такой. — Я улыбнулся ему, и это немало значило.

Уходя, я заметил надпись над дверью. Она гласила: «Никто из нас не оказался на волне удачи». Я сказал:

— По-моему, ты мог бы достичь в жизни куда большего.

Реймонд потер обнаженные руки. Я увидел красные точки там, где он кололся. Он перехватил мой взгляд.

— Я смотрю на это так: наркоман — это больной, который пытается стать здоровым, вот и все. — Он вышел следом за мной на лестничную площадку. — Послушайте, не знаю, важно ли это, но Кэндол иногда по ночам уходит, и очень надолго.

— А сегодня когда она ушла?

— Несколько часов назад.

Мы стояли на площадке. Квартира Кэндол была прямо над нами.

— Хотите подняться и поглядеть? Я знаю, где она прячет ключ. Одна из плиток вынимается из пола. Слева от двери.

Я покачал головой. Конечно, я хотел заглянуть в ее мир. Но не при нем.

— Ты там бывал?

— Это стало бы признанием незаконного проникновения со взломом, так? — Реймонд обхватил себя обеими руками. Он выглядел исхудавшим — тело, измученное наркотиками. — Эта женщина меня доводит. У нее же ни мужа нет, ни вообще кого-нибудь, никого и ничего, а она торчит и торчит здесь. Она многих людей доводит.

Мы стояли в грязном желтом свете лестницы.

— Каких людей?

Реймонд пожал плечами:

— Ну, ребят… ребят из школы. Ходит слух, будто Кэндол по-настоящему умерла от передозировки в ту ночь, когда ребенок погиб, а потом вернулась призраком. Вернулась искать того, кто сбил ее дочку. Жуткая чушь, верно? Но ребята суеверны. Иногда по ночам они являются, одни паркуются снаружи, другие приходят сюда, насмерть перепуганные, девчонки хихикают, их дружки завывают под привидения.

— Что-нибудь особенное тебе бросилось в глаза?

— Тут в глаза все бросается… Но, думаю, одно меня довело. Как-то ночью после игры сюда пришли члены футбольной команды. И с ними Кайл Джонсон. И он спросил меня, слышал ли я, чтобы она когда-нибудь плакала. Жутковато, а?

Реймонд стремительно повертел указательным пальцем.

— Парень свихнулся. Не знаю, слышали ли вы, только подружка Кайла сделала аборт. Говорят, у него с головой стало неладно.

Я продолжал смотреть на Реймонда, проверяя, не скажет ли он то, что всем известно, — что девочку сбил Кайл. Стал ли этот секрет достоянием всей школы? Превратился ли он в легенду: мол, город продал душу Дьяволу за победу в чемпионате? Но Реймонд ничего не выдал — просто дрожал, как в ознобе. Ему требовалась новая доза.


Я ждал Кэндол в машине. Мне пришлось включить мотор, чтобы согреться, потом выключить его. За несколько минут до четырех, когда меня почти сморил сон, подъехала машина и остановилась. Из нее кто-то вылез. Я подумал, что это еще один клиент Реймонда, но тут в квартире Кэндол зажегся свет.

Машина, которая ее подвезла, уехала. И прошло несколько секунд прежде, чем я вспомнил, где видел эту машину раньше. Та самая машина со стоянки мэра, в которой Кайл уехал на моих глазах. Я вырулил, помчался в сторону шоссе, где жили Джонсоны, но опоздал. Я ничего не увидел.

В глухой час ночи, один в машине у их дома, я старался понять, что, черт подери, происходит.

Глава 13

Окончательное заключение отдела расследования дорожных происшествий прибыло в пятницу утром, накануне полуфинала в Гэри. В местной газете о нем лишь кратко упоминалось — единственная строка открыла тот прискорбный факт, что на месте происшествия были обнаружены отпечатки протекторов еще одной машины. И все. Устаревшая новость.

Мэрия заметно опустела, так как большинство сотрудников взяли отгул. Я зашел в приемную мэра. Его там не оказалось. На мой звонок на автостоянку он не ответил. Я оставил на автоответчике загадочный вопрос: купил ли Эрл машину, которую опробовал на моих глазах? Я не объяснил, почему меня это интересует.

Я стоял в кабинете шефа. Он собирался уйти. Заключение лежало у него на столе открытым. Шеф казался расстроенным, выдвигал и задвигал ящик за ящиком.

— Не помню, куда я, черт подери, положил билет на матч, — крикнул он секретарше. Она вошла и показала шефу тайник, где он его спрятал. Шеф сказал: — Какой смысл заводить тайник, если не можешь запомнить, где он? Я схожу с ума, вот в чем дело. — Он прошел мимо меня. — Я опаздываю, Лоренс.

— Вы не против, если я прочту заключение?

— Скажите, чтобы секретарша дала вам копию.

Я сидел в комнате отдыха. Рядом со мной — коробка с заключением. Вошла Лойс и сделала вид, будто только сейчас меня увидела.

— Лоренс? — Она сунула монету в кофейный автомат и ждала.

Я сказал:

— Дай мне шанс.

— Зачем?

— Затем, что я прошу.

Она села напротив меня, достала сигарету, постучала ею по столу, и под приглушенное гудение автоматов я рассказал Лойс о том, что видел, как Кайл высадил Лайзу Кэндол у ее дома. Но Лойс только причмокнула:

— Так, значит, это правда…

— Что — правда?

— Что ты был у дома Кэндол. Поступил анонимный звонок, что ты припарковался у ее дома. Звонивший сказал, что ты пробыл там почти всю ночь.

Я сказал:

— Они там устроили круглосуточное наблюдение по-соседски. Так почему никто не позвонил сообщить, что Реймонд Лейкок снова торгует наркотой в квартире под жилищем Кэндол? Ведь это он звонил, верно? Сукин сын!

Лойс сглотнула:

— Ты помешался на этой женщине? Находишь ее привлекательной? Что, она так хороша?

— Я не снизойду отвечать на подобное.

— Когда шеф сообщил, что ты подглядываешь за этой женщиной, мэр хотел тут же тебя уволить.

— Это было не подглядывание!

— А что? — Она глядела на меня так, как, возможно, смотрела на своего мужа, когда узнала, что его обвиняют в сексуальном домогательстве.

Я ответил на ее взгляд:

— Мне очень жаль. Ночная бессонница. — Говорить было трудно. Находить верные слова.

— Это тут при чем? — Лойс сделала движение, словно собираясь встать и уйти.

— Черт, погоди, дай же мне шанс. Я еле-еле… плачу алименты. И с каждым месяцем запутываюсь все больше… — В глазах Лойс был вызов. — Просто выслушай меня. Я не выдерживаю, встаю и просто езжу по городу — не хочу оставаться в своем доме. — Я взял у нее сигарету, сделал затяжку и вернул. — Я — потерянная душа. Мне запрещают видеться с собственным ребенком… Я не могу обнять собственную плоть и кровь. Ты понимаешь, что это такое, когда твоего ребенка держат в заложниках?

Лойс уставилась на меня:

— Тебе нужен заем из Банка Лойс, вот что?

Я помотал головой:

— Я не прошу милостыни.

— Какой разговор о милостыне между друзьями? — У Лойс была манера вот так подкреплять нашу дружбу.

Я чуть расслабился:

— Просто позволь мне попытаться объяснить. Как-то во время патрулирования я проехал мимо квартиры этой женщины. Она просто смотрела из окна — Господи, мне был знаком этот взгляд. Он напомнил мне о тех неделях после развода, когда я думал, что умру от одиночества, что не смогу жить без своего ребенка. Я заходил в детскую Эдди, просто стоял там и отчаянно хотел, чтобы он вернулся. Я думал, если бы я мог вымолить прощение, то эта тоска, эта любовь, все еще живущая во мне, каким-то образом достигнут их, и тогда они поймут и вернутся.

Рука Лойс пошла пупырышками.

— Ты ничего для нее не можешь сделать. Ты должен оставаться в стороне.

Я сказал негромко:

— Я знаю.

— Можно я спрошу?

— О чем?

— Чего ты не видишь во мне, а видишь в ней, в незнакомой женщине?

Я не ответил. Ждал.

— Я просто хочу, чтобы она убралась ради нас всех. — Лойс раздавила сигарету в пепельнице.

— Можно попросить тебя об одолжении, Лойс?

Она покачала головой:

— Об одолжениях больше речи нет.

— Ну, один-единственный раз, ну, пожалуйста. Твоя подруга в телефонной компании… Попроси ее проверить звонки к Кэндол с девяти до девяти тридцати вечера в среду.

— Я могу потерять работу.

— Пожалуйста, только одно-единственное одолжение.

— Нет… Объясни зачем?

— Может быть, мы таким образом узнаем про ее семью, отправим Кэндол туда, откуда она приехала. Мне кажется, это наш долг перед ней, ты так не думаешь?

— Не могу. — Лойс закрыла глаза и снова их открыла. Она выглядела измученной. — Это не касается ни тебя, ни меня. Оставь ее в покое, Лоренс, пожалуйста. Ради меня.

В ее глазах стояли слезы.


Я воспользовался комнатой совещаний и перебрал содержимое коробки. Конверты с фотографиями, помеченные «Травмы жертвы», «Траектория движения транспортного средства», «Данные о происшествии».

Я взял конверт с «Траекторией движения транспортного средства» и разложил на полу серию снимков и видов улицы, выявлявших восстановленные траектории обоих автомобилей. Пути каждой машины, помеченные как «тр. с. А» и «тр. с. Б», были прочерчены фломастерами разного цвета. Они пересекались и сплетались.

В другой серии снимков путь «тр. с. А» был изолирован, траектория четко установлена по отпечаткам протекторов на листьях. Она представляла собой прямую линию, ведущую к ребенку. У меня по спине пробежала холодная дрожь.

Вторая серия, изолирующая «тр. с. Б», показывала прихотливую волнистую линию, соответствующую тому, что мне рассказал Кайл. Я расположил эти снимки параллельно снимкам «тр. с. А».

Потом взял заключение и прочел его, поглядывая на фотографии. Заключение анализировало серию увеличенных снимков, на которых следы протекторов пересекались:

«Лабораторные материалы свидетельствуют, что в каждом случае, когда отпечатки протекторов накладывались друг на друга, широкий отпечаток (тр. с. А) наложен на отпечаток меньшей ширины (тр. с. Б). (См. фотографии За — Зе.) Эти фотографии доказывают, что первоначальные отпечатки оставило тр. с. А. Хотя марки шин не позволяют точно определить модель машины, эксперты по рисункам протекторов, исследовав ширину отпечатков и расстояние между осями, пришли к выводу, что тр. с. А было, скорее всего, легковым автомобилем, а тр. с. Б — грузовым автомобилем малой грузоподъемности, пикапом».

Кайл Джонсон не сбил девочку первым. Это сделал кто-то еще. И не какие-то ребята, петляющие между кучками листьев. Кто-то наехал прямо на ребенка.

Это особенно потрясло меня.

Я вышел в коридор и прошел мимо коридора Лойс. Она читала журнал. В туалете я плескал холодной водой себе в лицо. Я закрыл глаза и почти воочию увидел первую машину, накатывающуюся на спящего в листьях ребенка. Я открыл глаза, весь дрожа.

В совещательной комнате я взял конверт с пометкой «Травмы жертвы». Я уставился на листья, на смятую проволоку ее крыльев, увидел в жестоких подробностях то, что мое сознание не позволило мне разглядеть в то утро: неестественно распахнутые глаза, белый мрамор лица и маленькие красные губки.

Я увидел снятую крупным планом струйку крови, просочившуюся из уха на плоеный воротник костюмчика. А вглядевшись пристальней, заметил уховертку в ее ушной раковине. Природа уже тогда забирала девочку себе. Я увидел голову, повернутую почти на сто восемьдесят градусов, сломанную шею, раздувшуюся, сине-черную. На другой фотографии была снята раздавленная правая ступня. Почему-то это меня удивило: миниатюрность детской ступни.

Я смотрел на мертвого трехлетнего ребенка.

Я отошел к окну. Над опустевшим городом висел холодный тусклый глаз солнца.

В комнату вошла Лойс. Я обернулся, но она смотрела на фотографии. Закрыла за собой дверь и прижала ладонь ко рту.

Я сказал тихо:

— Кайл не был первым, кто переехал эту девочку…

И медленно объяснил все, прошел по коридору между двумя рядами снимков и прожил последний миг существования этого ребенка на земле.

Глава 14

Спустя несколько часов промышленные трубы Гэри задышали голубым огнем, будто дракон в потерянном мире. Я глядел в жидкую черноту по краю шоссе, увидел гигантский комплекс, очерченный нагими шарами света, мерцающими на фоне мрака. Сернистый воздух пропитало зловоние тухлых яиц.

Наш город выставил в полуфинал сыновей тех, кто работал на этих химических и сталелитейных заводах. Будто мы набрали мутантов из какой-то галактической тюремной колонии.

Я свернул на последний съезд с шоссе и двинулся вниз по пандусу, инкрустированному алмазами из битого стекла. Под опорами, поддерживающими шоссе, я увидел самодельный город из ящиков и брезента, лучи фар отражались на средневековых панцирях колесных колпаков. Венцы синего пламени освещали кольца друидических фигур с воздетыми руками — словно они воскрешали мертвецов. Инстинктивно я заблокировал дверцы.

В конце пандуса тлел одинокий красный свет.

Я не остановился, проехал напрямик, сделал крутой поворот и услышал, как колпак с одного из моих колес укатился в темноту.

По улицам призраками бродили проститутки в коротких юбчонках, скользя в неоновом кровотечении вывесок, — черные рабыни, прикованные к ночи золотыми звеньями. Из окошка машины я видел близорукие взгляды мужчин, курящих и пьющих возле выгоревших зданий, ряды автомобилей с открытыми капотами, поставленных на цементные блоки, заколоченные досками витрины магазинов, разбитые окна.


В большом захиревшем мотеле мужчина в сетчатой майке зарегистрировал меня. Именно тут остановились все, кто приехал на игру из нашего города. В каком-то номере звучала музыка из «Быстрого танца». Люди танцевали на стульях и на двуспальной кровати. Вечеринка перехлестнула в соседний номер через смежную дверь.

Из этого номера вышли мэр с шефом и увидели, как я открываю дверь своего. Шеф, качнувшись, остановился как вкопанный:

— Лоренс! Господи! Не ожидал увидеть тебя здесь… — Он покачивался и тыкал пальцем в ночь. — Чтобы попасть на небеса, ты должен пройти врата ада! — Тут шеф позволил своему лицу расплыться в ухмылке, и я испытал прилив жгучей ненависти к нему.

— Почему бы, шеф, вам не вернуться туда? — сказал мэр.

Шеф вроде бы нуждался в помощи, чтобы сориентироваться, куда ему идти. Прежде чем удалиться, он откинул голову и скосил глаза на меня:

— Мы добились! — При этих словах он сжал кулак. — Мы будем внукам рассказывать про завтрашний день!

Другой рукой он ухватил мое плечо для равновесия. Его дыхание было сладким от алкоголя.

— Это Планета Обезьян, вот что это такое. Знаешь, у них в команде полно черномазых, будто только что с невольничьего корабля. Ей-богу! Руки — лопатища. — Он почти повис на мне.

Я подождал, пока мэр не направил шефа к танцующим.

Шеф вопил:

— У нас тут школьный альбом. Погляди, кто против нас! Не Имеющие против Имеющих Еще Меньше, Чем Не Имеющие!

На стоянку въехала машина. Снег порозовел от вспышки стоп-сигналов. По ту сторону шоссе из депо раздавалось лязганье буферов.

Вернулся мэр.

— Пойдем в твой номер. — Он обнял меня одной рукой за плечи. — Черт, чем скорее шеф отправится на пенсию, тем лучше. Он становится обузой.

У меня в номере мэр встал у окна, освещенный со спины, так что его лицо оставалось почти невидимым. Просто силуэт в окне. Минуту-другую он молчал, только слушал ритмы музыки, вибрирующие по всему мотелю.

Я ждал, сидя на кровати — такие трясутся, если сунуть монету. Покрывало было усеяно следами от сигарет.

Мэр тяжело вздохнул:

— Перейду прямо к делу. На тебя поступила жалоба. Мне казалось, я приказал тебе не приближаться к этой женщине. Я думал, мы договорились.

— Лейкок. Он вам звонил?

Мэр отошел от окна, и его лицо материализовалось.

— Речь не о нем. А о тебе. — Он сел на стул у столика и провел рукой по волосам.

Я ничего не сказал.

— Я свою часть сделки выполнил. Заставил шефа заняться этим звонком. Он его проследил. Кэндол разговаривала со своей сестрой. Она тяжело переживает смерть ребенка. Вот о чем эти звонки, о ее вине. Она боится вернуться домой, вновь посмотреть в лицо всему этому. Люди часто поступают так, прячутся от других, прячутся от самих себя. Это психологическое проявление горя, ощущения вины. Часть процесса.

Я помалкивал. Я полагал, что мэр накинется на меня, но он заговорил о себе:

— Я старался, как мог, помогать здесь всем, едва началась эта заварушка, и куда бы я ни кидался, на меня клали. Служба обществу — неблагодарный труд. Люди все время только и ждут, как бы тебя подковырнуть.

Мэр посмотрел на меня.

— Знаешь, что устроил мне Эрл Джонсон? Является на стоянку и с ходу выбирает лучшую машину. Хочет ее испробовать. А потом говорит мне, что с деньгами у него туго. И просит меня пойти ему навстречу. Сует мне грош и уезжает в новой машине. А мне остается только проглотить этот убыток. Видишь, с чем я сталкиваюсь? Оказываю кому-то любезность, и вот как со мной обходятся!

Музыка загремела — кто-то открыл дверь дальше по коридору. Вечеринка была в полном разгаре. Дверь захлопнулась, и стены моего номера завибрировали.

Мэр повысил голос:

— Дерьмо! Представляю, как нас всех заберут за нарушение общественного порядка. Они нам это устроят, как пить дать. Я хочу убраться к черту из этого черномазого городишки. — Мэр повернулся, чтобы уйти.

Я сказал:

— Погодите.

— Что-о?

— Кайл виделся с этой женщиной.

— То есть как это — виделся?

— Когда я ночью следил за ее домом, туда подъехала машина, та самая, в которой я видел вас с Кайлом и Эрлом, когда они ее опробовали.

Мэр оцепенел.

— Никогда не поверю.

— Я думаю, может, все знают, что натворил Кайл. Лейкок сказал мне, что ребята приходят к этому дому по ночам. По его словам, в школе ходят слухи, будто Кэндол — привидение, что она умерла в ту же ночь, когда ее дочку убили, но вернулась наложить проклятие на улицу, вернулась искать свое дитя.

Мэр ничего не сказал. И я продолжал:

— Я говорил Кайлу, что он, когда станет знаменитым, сможет спасти свою душу, анонимно поддерживая деньгами женщин вроде Кэндол. Может, он уже старается спасти свою душу…

Мэр, казалось, не осознавал моего присутствия.

Я ждал в тишине, оглашаемой только глухими ритмами музыки внизу.

Мэр опустил голову. Он так ничего и не сказал, а затем вышел за дверь, впустив волну холодного воздуха заполнить оставленный им вакуум.


В винном магазине напротив мотеля я купил бутылку «Краун ройал» в положенном мешочке из голубого бархата с золочеными шнурками. Для полного забвения не хватило пары глотков.

На следующий день было мучительно даже просто посмотреть в окно. Мотель был пуст. Время приближалось к двум часам дня. Я пропустил игру.

В регистратуре белая толстуха поставила мне в счет будущую ночь. Она смотрела «Я люблю Люси» по маленькому телевизору. Люси фасовала шоколадные конфеты в коробки на конвейере, проверяя каждую на брак, откладывала бракованные — но не успевала за конвейером. Он двигался все быстрее, и Люси совала конфеты в рот, за ворот блузки, а звуковая дорожка с записью смеха набирала громкости. Толстуха улыбалась, будто это было смешно, будто над отчаянием такого рода стоит посмеяться.

А где-то за стенами мотеля в режущем холоде ясного субботнего дня Кайл Джонсон каким-то образом уже поднялся из ада к следующей невероятной победе, и в эту минуту я почувствовал, что все с ним случившееся, возможно, было именно тем, в чем он нуждался с самого начала, чтобы подстегнуть его, толкнуть к обретению славы.

Оглядываешься на историю и видишь, что люди совершали великие подвиги в наихудших обстоятельствах, борясь с собственными демонами. Так не был ли это еще один такой случай?

Глава 15

Я следовал за задними фонарями пикапа до съезда в наш город. Поникший флаг трепетал на будке сборщика дорожной пошлины, приветствуя победу Кайла Джонсона. Тип в будке выглядел исповедником, выслушивающим грешников посреди неведомой пустыни.

Снегоочиститель навалил снежный вал поперек моего въезда, и мне пришлось достать лопату и проложить себе путь. Холод поймал меня в силки. Я ощущал его в глубине моих легких. Кончив копать, я проверил почтовый ящик, извлек кассеты обогащения и положил их на стол в прихожей.

Макс отчаянно лаял в подвале. Он провел там двое суток. Я выпустил его, он заскулил, задрал ногу и описал меня. Я ощутил теплоту на колене, и в воздухе разлился аммиачный запах. Макс зарысил в кухню, потом обернулся и вызывающе посмотрел на меня.

Зазвонил телефон. Это был мэр. Он сказал:

— Ты получаешь неделю оплаченного отпуска за счет города, начиная с этого дня.

— За что?

— За отпуск, которого ты не брал, за сверхурочные дежурства.

Он повесил трубку, не дав мне даже объяснить, почему я пропустил матч. Я все еще не знал, получил ли я порицание или поощрение.

Снаружи Макс бродил по заднему саду, ловил запахи, метил то и это, задирал хвост, и в холодном воздухе поднимался пар, вновь заявлявший его права на эту территорию.

Я вскрыл банку куриного супа с клецками, нарезал сыра и вскипятил чайник, и все это — медленно. А после перемыл посуду и убрал ее.

Тридцать минут моей жизни протикали в прошлое.

Я включил телевизор и смотрел, как бутуз Мики получает миску с мюсли от своего старшего брата и его друзей. Он выглядел ровесником Эдди. Голова Мики едва доставала до края стола. Чтобы есть мюсли, ему пришлось влезть на стул. На его лице была знакомая мне детская улыбка. Телевизор — эмоциональный фугас. Я его выключил.

Потом позвонил в справочную и получил бесплатный номер туристического агентства. Я хотел узнать о круизах, про которые читала Лойс, нет ли горящих путевок со скидками, но таких не оказалось.

Я сказал сотруднику агентства:

— Я готов отправиться немедленно, вылететь из Чикаго и быть на месте завтра утром. Теплоход отплывает, и он отплывает без моих денег! И это бизнес? Соедините меня с вашим начальником.

Однако был разгар сезона — никаких скидок, только «премии». Или я мог бы вступить в клуб «Парадиз мореплавателей» и получить семьдесят пять процентов скидки с первого круиза. В конечном счете все свелось к деньгам. Они хотели получить примерно шестьсот долларов на бочку, чтобы записать меня в клуб. Оплата перелета не включалась. Я стоял у телефона и только слушал. У них имелась служба обеспечения совместимости, составляющая профили членов клуба для этой цели. За это надо платить дополнительно, но у них есть буклет с рекомендациями. Стопроцентная гарантия. Буклет бесплатно. Мне придется оплатить только упаковку и пересылку. Затем начальник зачитал цены и описания свободных номеров. Я повесил трубку.

Я упаковал вещи для путешествия в свою хижину. Когда сборы завершились, мне казалось, что наступила полночь, но было всего лишь без четверти девять.

Я позвонил Джанин и сообщил, что отправляюсь в хижину. У нее была манера не прерывать меня, пока я не скажу, зачем звоню. Я сказал:

— Я хочу взять Эдди.

Ответ был исчерпывающе простым:

— Ты уже дважды не уплатил алименты.

Я сказал:

— Думаешь, это так легко — не иметь возможности платить за сына? У вас с Сетом денег сверх головы. Неужели вы не можете дать мне передышку?

— Эдди сейчас принимает новое лекарство. Он требует постоянного присмотра.

— Какое еще лекарство? Чем, черт подери, вы его накачиваете?

— Не кричи на меня.

— От чего ты его лечишь, Джанин?

— Он гиперактивен.

— Это называется детством. Господи, ну почему ты заставляешь его расплачиваться за наши ошибки?

— Я не могу продолжать такой разговор.

Она даже не упомянула про свою беременность. Когда она повесила трубку, в линии возник треск — будто звуки Вселенной за пределами наших крохотных ничего не значащих жизней.


К трем часам я покинул дом. Спать не хотелось. Но я не поехал прямо в хижину, а припарковался у перекрестка неподалеку от фермы Джонсонов. Я ждал, чтобы Кайл выехал на шоссе и повернул либо к церкви, либо к городу. Я хотел спросить у него, что он сказал Кэндол. Просто хотел узнать, только и всего. Хотел узнать до того, как уеду.

Макс сидел рядом со мной и смотрел на широту заснеженных полей и лугов. Он нюхал воздух и повизгивал.

Приближался пикап. Вероятно, я задремал. Снаружи все еще было темно. Когда пикап остановился, я узнал женщину за рулем. Миссис Вандерхаген, вдова. Живет на ферме за джонсонской.

— С вами все в порядке?

Я понял, что она едет в церковь, и сказал:

— Абсолютно. Жду приятеля. Едем поохотиться. — Я кивнул на снаряжение на заднем сиденье.

Она поехала дальше.

Я перемотал кассету, которую слушал, и нажал «воспроизведение». Тип на кассете рассказывал притчу о талантах,[7] как царь, на время покидавший свои владения, дал одному рабу пять талантов, другому — два, а последнему рабу — один и как первые два вложили свои таланты в дело и удвоили их, но раб с одним талантом завернул его в тряпицу и спрятал. Вернувшись, царь сказал ему: «Лукавый раб и ленивый! Ты знал, что я жал, где сеял; а посему следовало тебе положить мой талант в банк, чтобы я мог получить свое с процентами за его использование. Итак, отберите у него талант и дайте имеющему десять талантов; а негодного раба выбросьте во тьму внешнюю».

Я подумал о складе, о всех вещах, которые там спрятал. И сказал Максу:

— Я тип с одним талантом.

Потом стукнул по приборной доске, и Макс залаял. Я выбирался из тьмы внешней.

Более суток без сна. В зеркало заднего вида я оглядел себя — щетина, глаза красные. Зрачки с булавочную головку. Мэр прав. Мне надо было уехать.

Приближался пикап, и прежде, чем я успел рассмотреть, что это были Эрл и Хелен, они уже поравнялись со мной. Я увидел, как Хелен повернулась и что-то сказала Эрлу. Он что-то сказал ей в ответ. Хелен опустила стекло в своей дверце и пристально посмотрела на меня.

— Машина сломалась?

Я не нашел что ответить. И сказал:

— Где был Кайл в четверг вечером?

— Это, собственно, что значит? — закричал Эрл.

Хелен посмотрела на меня:

— Кайл был дома.

— Всю ночь?

Эрл снова закричал:

— Какого черта тебе нужно?

— Кайл был где-то с матерью ребенка, которого убил.

Хелен глядела на меня в окошко, покачивая головой:

— Кайл никого не убивал.

— Чего ты хочешь, денег, что ли? — Эрл целился в меня из пистолета, но Хелен закричала: «Нет!» Одну руку она положила на плечо Эрла, другой перекрестилась. Ее била дрожь. Она сказала:

— Я буду молиться о вас. У вас не слишком хороший вид. Вы лишились жены и сына. Я буду молиться о вас, молиться, чтобы вы обрели мир в сердце своем. — Она прикоснулась к груди. — Вам нужна Божья помощь.

Я перекричал ее:

— Религия ослепила вас!

Эрл опустил пистолет и спросил мрачно:

— Сколько ты хочешь?

Среди этого хаоса я не заметил, что к нам на новой машине подъезжает Кайл.

Эрл только махнул ему, чтобы он не останавливался.

Кайл медленно проехал мимо нас. Сперва он поглядел на меня, затем на мать, а затем на Эрла, который снова навел на меня пистолет.

Глава 16

Бывают минуты, когда я жалею, что Эрл в то утро не спустил курок. Пути вперед я не видел. Могли ли на самом деле эти кассеты, кассеты обогащения, изменить мою жизнь? Я как-то не представлял себя на тропическом острове, попивающим коктейли, бахвалящимся, сколько я нагреб за прошлый год. Я и рад бы, но никак не мог.

Я остановился у заправки, где имелся фотоавтомат. Я поставил передние лапы Макса на капот, обнял его и нажал на кнопку. Через несколько секунд появилось наше призрачное изображение. Я нацарапал: «Мы тебя любим, Эдди», — и отослал его.

Я ехал еще два часа и чем дальше продвигался на север, тем сильнее ощущал в себе зарождение новой веры. И все это время звучала запись о гарантированной стратегии финансового успеха, одна тема сменяла другую: «Как сотворить богатство», «Как приобрести недвижимость без немедленных вложений», «Как извлечь наличные из бартерной сделки», «Как выкупать закладные без наличных», «Как зарабатывать деньги на бирже», «Как обеспечить приток наличности».

Я сказал себе: «Почему, собственно, я не могу быть этим типом в гавайской рубашке, попивающим коктейли?» — и свернул с шоссе. Проселок поблескивал инеем, позади остался деревянный мост, и из-под балдахина деревьев я выехал на открытое пространство у озера. Ослепительно голубое небо. Свет ранней зимы был здесь таким ярким, что причинял боль.

Вот что было мне необходимо.

Я въехал на поляну перед хижиной — перед тем, что, согласно категоричному утверждению кассет, надлежало сдать в аренду по схеме «тайм-шер». С помощью творчески составленного объявления в какой-нибудь из ведущих газет. Пожалуй, я уже видел мир в ином свете.

Хижина была единственным имуществом, на которое Джанин не претендовала при разводе. По сути, она ничего не стоила — обветшавший приют рыбака у озера. Я купил ее по дешевке сразу после рождения Эдди, думая, что тут мы будем проводить летние месяцы и он научится многому из того, что связано с дикой природой. Впрочем, я уже утратил собственную наивную иллюзию о том, что природа может нас чему-то научить. Как я сказал Эдди в дни развода: «Теперь не все дикие животные живут в лесах».

Я вылез из машины и ощутил стылую недвижность озера, почти невидимого, — его холод стиснул мне горло. Время накапливалось тут, таясь в выемках, пропаханных ледниками вечность тому назад. Я почувствовал, что заношу в некий реестр каждое свое ощущение, чтобы запомнить все это для того момента, когда наконец составлю свое объявление о сдаче этой хижины в аренду по принципу «тайм-шер».


Середину дня я провел, проветривая хижину. Смел старую паутину. Мухи жужжали на стеклах окон в свои последние дни перед смертью. Время года стремительно менялось.

Я колол дрова, пока вместе с потом из меня не вышли страх и тревога последних дней. Я ощущал, как топор вгрызается в древесину, разделяет волокна и раскалывает полено. Древесина пахла пряным соком. У стены хижины выросла поленница. Руки у меня были в пятнах от холода, но я ощущал, что весь горю.

Я вошел внутрь и разобрал свои припасы. От моего дыхания внутренность хижины затуманилась. Приведя все в порядок, я спустился к озеру. Смотрел, как вдалеке на воду села гагара. В холодном воздухе разнесся плещущий звук. Предвечерний свет превратил поверхность воды в мерцающую ртуть.

Кристаллическая дымка затянула хвойные деревья на противоположном берегу. Там озеро чуть зыбилось, маленькие волны накатывались на бурую полосу выброшенных на сушу опавших листьев и обломанных веток. Мелкие впадающие в озеро ручьи покрылись пленкой льда, прозрачной, как стекло. Я выломал льдинку и похрустел ее чистотой.

Макс шнырял между деревьями. Он подбежал к озеру, но купаться передумал — просто полакал ледяной воды. Я был рад, что он тут со мной. У него была манера перепрыгнуть через что-нибудь, сразу остановиться, обнюхать, покопать лапами. Я бросил палку, и он припустил за ней вдоль кромки воды по полосе черноватого ила. Я нашел место для ужения, снял со шляпы искусственную мушку и наживил ее. Болотные сапоги позволили мне войти в воду почти по пояс. Сапоги тянули меня вверх, грозили потерей равновесия. Я расставил ноги пошире.

Холод пощипывал кожу, а затем я почувствовал онемение, словно при анестезии.

Макс подошел к воде и залаял, пробежал по илу, потом повернулся и снова бросился в лес.

Я пологой дугой забросил развертывающуюся паутинку лески далеко в озеро и держал ее ровно, ожидая сопротивления, выбирая слабину. Мушка была красивого радужного цвета — как пленка бензина на луже после дождя.

Я услышал отдаленный рокот подвесного мотора, заполнивший предвечернюю тишину. Мыс заслонял верхнюю часть озера, и лодка так из-за него и не показалась. Затем мотор смолк.

Вновь сомкнулась тишина. Гагара пролетела над цинковой водой.

Некоторое время спустя над деревьями закурилась струйка дыма. Кто бы там ни был, они готовились к наступлению темноты. Я услышал одиночный выстрел, понял, что кто-то убит, — и вздрогнул. Окликнул Макса — тот залаял где-то рядом.

Я удил, пока руки уже не могли вертеть катушку, пока солнце не скатилось к горизонту. Я почувствовал, что рыба клюнула на наживку, но дал ей уйти на глубину и не вываживал ее. Чувствовал, что высвобождаюсь от тяжкого бремени. Леска раскручивалась, и напряжение покидало меня.

Макс следил за мной с берега, и лаял, будто знал, что я попал в беду, и возбужденно рыл передними лапами ил.

Мне было трудно сохранять равновесие, двигаясь. Макс выждал, пока я не вышел из воды, и облизал мне руки горячим языком. Мы опять подтвердили нашу дружбу, и я улыбнулся, а он изобразил свой собачий смех.


Я пошел назад к хижине. Слегка кружилась голова — легкий дурман от голода, уязвимость, которую способна вызвать одна природа. В хижине я развел большой огонь и ел бобы, накладывая их на ломти хлеба. Спина горела и ныла от колки дров. Ноги казались разбухшими, резиновыми от озерной воды. Но это было хорошее чувство усталости, почти изнеможения, растраты физических сил.

Вот способ сражаться с моими демонами: доводить себя до предела физического утомления, чтобы не лежать без сна, думая о том, чего я не мог изменить. Так я думал. И где-то еще в глубине сознания я думал о кассетах.

Я чувствовал себя наедине с великой тайной. Вот во что мне хотелось верить.

Снаружи сгущались тени. Лай Макса эхом разносился по лесу. Изогнутая корка луны висела над берегом. Слабое мерцание звезд только-только рассеялось по небу.

Я смотрел, как вечер обретает силу, как за стенами хижины все растворяется в полноте мрака. Я подвернул фитиль в керосиновой лампе до желтого ореола и подбросил в огонь еще полено. И пил горячий чай, пока не почувствовал, что мой мочевой пузырь вот-вот лопнет, а тогда встал и помочился в ночь. Возникало впечатление, будто эта темень была вечной.

На часах только половина восьмого.

Я встал, бросил вызов холоду, дошел до кромки леса и увидел, как озеро отражает небо.

Я позвал Макса, и эхо повторяло и повторяло его имя, пока последний отголосок не замер. Мне показалось, что я слышу его лай, но, возможно, это было замирающее повторение моего собственного крика где-то далеко во мраке.

Макс не появился. Я оставил его в покое. Он заслужил право побродить одну-единственную ночь на воле после вечных ночей в подвале.

Я строил планы в голове, чувствовал, что нахожу выход. Должность шефа ничего мне не сулила, кроме тупикового будущего, наблюдения со стороны, как растет мой сын. Нет, брошу все, продам дом и перееду в Чикаго — начать все сначала на вырученные деньги. Из кассет следовало, что дешевая собственность в районах экономической депрессии была подлинным золотым дном для тех, у кого достанет мудрости вложить в нее свой капитал. Все это содержала кассета под названием «Будь Пионером Городских Застроек».

Секрет заключался в том, что федеральное правительство и власти штатов, в соответствии с биллем о предоставлении жилищ женщинам на пособии, платили большие деньги за многоквартирные дома в центральных городских районах. Вам оставалось только приобрести какое-нибудь здание в запланированной зоне, какой-нибудь чердак или заброшенный склад, а у правительства хватало программ обновления, восстановления, а в случае необходимости и перестройки, чтобы обеспечивать субсидированные квартиры.

Правительство искало партнеров для городского обновления. «У вас есть прозрение, у них есть деньги», — утверждал этот тип на кассете. Мне приходилось перематывать запись, поскольку, едва речь заходила о том, какие программы и какую стратегию использовать, кассеты всегда подчеркивали, что для разных штатов и больших городов они разные и что лучше самому разведать обстановку. И перечислялись федеральные агентства, где можно получить искомые справки.

Тем не менее это выглядело многообещающим. Имелось свидетельство одного типа, который загреб свыше двадцати тысяч на недвижимости, выставленной городским советом Кливленда на пожарную продажу. Я, правда, не знал, что это такое, а тип ничего не объяснил, но сказал, что заставил совет субсидировать перестройку и ремонт, просто выделив двадцать процентов своих квартир для семей с низким доходом. Деньги эти поступали из фонда расовой интеграции, учрежденного федеральным законом. От вас требовалось только найти соответствующую федеральную программу помощи для недвижимости, которую вы покупаете. А власти уж сами проведут необходимую операцию через банк, поскольку закон обязывает и банки разнообразить свои кредитные портфели.

Тут вмешалась жена преуспевшего типа и рассказала, как кассеты спасли их брак.

При теперешних обстоятельствах я в любом случае толком с Эдди не виделся. Может быть, я мог бы вмешаться и опротестовать очередное его лечение. Конечно, это потребовало бы денег — получить судебное решение против того, что с ним проделывалось, но ради него я готов был швыряться деньгами. Вопроса об этом никогда не вставало. Вопрос с самого начала заключался в том, как найти деньги, чтобы ими швыряться.

И вот тут я почувствовал, что займусь именно этим — спекуляциями с недвижимостью. Я мысленно пробежал все плюсы: огромные размеры Чикаго, примыкание к озеру, обеды в настоящих ресторанах, возможности мимолетных знакомств, полная противоположность однообразию моего существования здесь. Я смогу, черт возьми, делать все, что захочу, а также — когда и как захочу. Надо просто руководствоваться этими записями на кассетах.

Перед тем как лечь спать, я еще раз позвал Макса, но он опять не откликнулся. Когда эхо замерло, тишина стала абсолютной — повсюду вокруг простиралось дикое растительное царство. Все мое тело ныло и костенело. Я спустился к озеру и прошел по берегу. Вдали над озером я увидел бледную желтизну скудного костра.

И по-прежнему никаких признаков Макса.

В тесной задней комнатушке я свернулся в спальном мешке, включил кассету, которую захватил из машины, и ощутил головокружение, будто падал с большой высоты в бездну мрака, в то, чего я искал столько дней, — забвение.


Я проснулся, задыхаясь от дыма, внезапно осознав окружающий меня жар, услышал вой обратной тяги и увидел пламя, лижущее переднюю комнату. Запись все еще крутилась в моем кассетнике — будто Бог говорил со мной из пламени тернового куста.

Мне обжигало легкие, пока я выбирался из спального мешка. Окна в спальне не было.

Я был внутри, в западне, а огонь растекался по наружной стене, древесина щелкала и лопалась. Я услышал звон разбитого стекла и «уф-ф!» ворвавшегося внутрь горячего воздуха. Во внешней комнате рухнула подпорка крыши, рассыпая тлеющие угли.

Хижина стонала и скрипела, колеблясь в горячем мареве. Часть крыши над моей комнатой поддалась, и еще одна подпорка обломилась, покачиваясь маятником.

Я схватил спальный мешок, обмотался им, проскочил сквозь стену жара и выбросился сквозь разбитое окно внешней комнаты. Спальный мешок прилип ко мне. Я больно ударился о землю, кое-как поднялся на ноги, скатился к озеру и бросился в воду.

Шок стиснул мне горло.

Я вынырнул в морозящий ночной воздух, затрясся, поскользнулся, снова рухнул в воду, прежде чем выбрался на берег и распростерся плашмя на иле.

Ветер бросал огонь на деревья, все отсвечивало золотыми оттенками, корявые пальцы ветвей шевелились у меня над головой. Я замерзал и поплелся назад к огню.

Ночная рубашка приклеилась к моей спине. Я скорчился у огня. Опаленная кожа натянулась, как на барабане траурного оркестра. Но боли я еще не ощущал.

На протяжении часа ветер то крепчал, то затихал, искры уплывали вверх к небу над озером. Затем начал мягко падать снег, заставляя огонь шипеть и брызгать. Наконец пламя угасло и вновь воцарился холод.

Мне пришлось разбить окно машины, так как ключи исчезли в огне. На заднем сиденье лежало одеяло Макса. Я сломал спинку заднего сиденья, чтобы забраться в багажник, и вытащил пару резиновых сапог и фонарик. Потом завернулся в одеяло, пошел назад и присел на корточки у остатков хижины. Палкой я выковырял из-под золы еще тлеющие угли. Точно расковырял рану.

Я встал и время от времени звал на помощь, слышал, как ко мне возвращалось эхо моего голоса, но никто не откликнулся. Я не знал, который был час.

Холод сковал меня, снег все падал. Я провел ночь в машине, скорчившись под одеялом.


Утро материализовалось, как гравюра, еще лишенное цветов в первых лучах рассвета. Солнца не было. Над озером курился туман, огонь все еще тлел и потрескивал там, где я его разворошил, — прочее обратилось в груду золы и пепла. Балдахин деревьев сгорел, и открылось плывущее вверху небо.

Я позвал Макса, но он так и не прибежал. Я надел резиновые сапоги и, сгорбившись от холода, отправился назад по рытвинам проселка, оставив за спиной холодный солнечный восход.

Глава 17

Я добрался до шоссе. На бензозаправке в миле от поворота ее владелец вышел из своего закутка, когда увидел меня. Он прикоснулся к козырьку грязной бейсболки:

— Что стряслось? Хотите, я позвоню в полицию, врачу или еще куда?

— Нет… Мне бы только воспользоваться вашим телефоном.

Эти несколько слов вызвали боль в легких. Гортань у меня драло, будто я выкурил тысячу сигарет.

Он провел меня в помещение, где воняло смазкой и хранились всякие автомобильные части. Оттуда по ледяному коридору к телефону.

Когда Лойс ответила, я не мог заставить себя заговорить. Во мне все всколыхнулось. Я только произнес ее имя, и у меня перехватило дыхание.

Хозяин стоял в конце коридора, прислушивался, прихлебывал кофе из кружки. Я посмотрел на него. Он повернулся и ушел.

— Лоренс?

— Послушай, Лойс…

— Где ты?

— Просто слушай… У меня в хижине вчера случилась маленькая неприятность.

— Какая?

— Моя хижина… Она сгорела дотла.

— Господи, но ты-то в порядке? — Она начала задавать другие вопросы, я прислонился к стене и сказал:

— Лойс.

Она сразу замолчала.

— Я прошу о большом одолжении. Мне нужно, чтобы ты заехала в какую-нибудь автомастерскую за ключом, а потом приехала за мной. Я на бензозаправке сразу к югу от поворота к моей хижине. Ты записываешь?

— Погоди, дай я возьму ручку… — Ее голос затихал, пока она опускала трубку на стол.

В микрофон заверещал Пит. Он знал, куда говорят в трубку.

— Нет, Пит, не теперь. У Лоренса беда. — Звук моего имени заставил его клюнуть трубку. — Нет, Пит, прекрати! — сказала Лойс, как говорят с двухлетним ребенком.

Она снова взяла трубку.

Я назвал ей номер модели и VIN моей машины и объяснил, как найти бензозаправку. Она хотела спросить меня о чем-то, но я сказал:

— Я не могу говорить… Макс… он пропал. — Мне пришлось зажмуриться, чтобы не заплакать.


Когда я вернулся к нему, хозяин сказал:

— Вот, я подобрал для вас. — Он вручил мне комбинезон, аптечку первой помощи и отвел к туалету. — А как, по-вашему, начался пожар?

— Искра? — сказал я, сильно прихрамывая.

В холодном туалете я увидел свое отражение в зеркале. Вид у меня был скверный — закутан в одеяло Макса, руки и ноги в копоти, волосы опалены. Однако повреждения были в основном поверхностными. Даже сейчас я почти не испытывал боли. Я осторожно умылся, удаляя черноту. Теперь мне стали видны мои раны. Мне повезло.

На левой руке и ноге кожа только чуть потрескалась и была в небольших пузырях там, где к ней накрепко прилипла набивка спального мешка. Я наложил цинковую мазь на пузыри, надел комбинезон и вернулся в переднее помещение.

Все утро хозяин возился с каким-то пикапом, то и дело заглядывая в автомобильный справочник. Несколько машин остановилось заправиться, у одной на крыше был привязан олень.

Хозяин выходил к каждому клиенту и рассказывал, что произошло со мной. Я видел, как они посматривают в гараж и покачивают головами. Я был историей, скрашивающей монотонность зимнего дня.

Я перекусил у автомата слегка затхлыми кексиками. Лойс приехала уже после полудня.


Мы вернулись по рытвинам проселка к хижине, чтобы забрать мою машину. Лойс объясняла, как сложно было заказать ключ без предъявления документа, что машина принадлежит ей. Я рассеянно ее слушал. Снова сыпал снег, но солнце выбралось из-за туч и сияло сквозь деревья.

От хижины ничего не осталось, кроме золы и приземистой пузатой печки возле обломков кирпичной трубы.

Я позвал Макса. Никакого отклика. Где-то в лесу раздавался треск выстрелов.

Лойс задрожала и обхватила себя руками.

— Тебе повезло. Удивительно, как ты не замерз насмерть, добираясь до этой заправки.

Я вставил ключ в зажигание. Он вошел неплотно. Мне пришлось немного им поворочать, прежде чем он встал на место. Мотор заработал. Я прибавил газа.

Лойс тем временем спустилась к озеру и звала Макса. Я сошел к ней.

— Может, оставить объявление у хозяина заправки? Предложить награду тому, кто его найдет. — Лойс прильнула ко мне. Я вздрогнул из-за ожогов, но несколько секунд прижимал ее к груди. Снег падал с деревьев большими планирующими хлопьями. Я сказал:

— Почему бы нам на обратном пути не остановиться где-нибудь и пообедать?

Мы повернулись и пошли к нашим машинам; поперек пожарища уже падали тени.

В умирающем свете дня, двигаясь по сужающейся дороге, сразу после старого бревенчатого моста я заметил, что на одном дереве что-то висит. Будто привидение в белом мареве падающего снега, будто призрак, замерший в воздухе. Я затормозил, посветил фонариком на деревья и в конусе света увидел Макса. Его повесили на древесном суку. Его глаза блестели, но они были безжизненными.

Я обернулся и посмотрел на Лойс в ее машине. По-моему, она кричала, но я не слышал ни звука.

Глава 18

Завернутый в свое одеяло, Макс лежал в багажнике моей машины. Я не останавливался, пока не въехал на автостоянку ресторана. Лойс вышла из своей машины и пересела ко мне.

— Мне так жаль, Лоренс.

Некоторое время я ничего не говорил.

Потом прошептал:

— Он висел так, будто его казнили. — У меня сжалось горло.

Лойс положила ладонь на мою руку:

— Охотники… вот кто его… Может быть, случайность. Быстрое движение между деревьями…

Я покачал головой:

— Ему перерезали горло.

Лойс прижала ладонь ко рту. Ее глаза закрылись.

— Как могут люди совершать такие жестокие поступки? — Она открыла глаза. — Но что бы ни произошло, Макс умер, когда делал то, что ему нравилось. Он умер среди природы. Что за жизнь была у него в твоем подвале? — Она прижала ладонь к моему лицу. — Вот как ты должен смотреть на это. — Она замолкла, и ее глаза наполнились слезами. — Я рада, что ты не погиб. Не хочу тебя потерять. Никогда.

Я ничего не сказал. Про себя я знал, что убить меня попытался Эрл. Может быть, он действительно поверил, что я буду его шантажировать. Мне нужно было сдерживаться. Я хотел, чтобы Лойс замолчала, но она говорила и говорила. Она сжала мою руку:

— Лоренс, на самом деле это к лучшему, и в конце концов ты поймешь…

Я сказал:

— Я думаю, что Эрл Джонсон пытался убить меня.

— Нет, Лоренс, перестань.

Я отодвинулся от нее:

— Ты не знаешь, какая ссора произошла между мной и им с Хелен перед тем, как я поехал в хижину.

Лойс покачала головой:

— Зачем бы Эрл оставил Макса висеть, если он поджег твою хижину? Это было бы глупо, вызвало бы подозрения. Подумай об этом.

Я прижал ладонь ко лбу.

— И как они могли узнать, что ты поехал туда?

— Я уложил снаряжение на заднем сиденье. Они могли его увидеть.

Лойс покачала головой:

— Это были охотники, Лоренс.

— А пожар?

— Так у тебя топилась печка. Верно?

Я ей не ответил.

Лойс посмотрела на меня и прошептала:

— Расскажи мне про Макса что-нибудь хорошее.

И на несколько минут я дал горечи улечься. Я рассказал Лойс о последнем дне в жизни Макса, о том, чем мы занимались вместе, и она улыбалась, и я улыбался, и она сказала:

— Собаки умеют прощать. — И прижала губы к моим дрожащим рукам.


В ресторане Лойс взяла вечернее дежурное блюдо — сандвичи с индейкой и картофельное пюре. Я к своей еде почти не прикоснулся.

— Кто, по-твоему, пришел бы на мои похороны, если бы я погиб? — сказал я.

Лойс не ответила. Она спросила, буду ли я есть свой кусок индейки. И взяла его, а под ним оказалась спрессованная начинка. Я почувствовал, что меня вот-вот вывернет. Пришлось пойти в туалет и ополоснуть лицо. Возвращаясь, я заметил, что ресторан построен в форме пивной бочки, дно которой занимал обеденный зал. Входя в него, я не обратил на это внимания.

Когда я снова сел, то сказал:

— Я думаю подать в отставку. Продам дом и уеду в Чикаго.

Лойс презрительно фыркнула:

— Так просто ты дом не продашь. Если люди узнают, что ты уезжаешь, то будут выжидать, пока ты не согласишься на любую цену.

— Ну, так сдам его в аренду.

Лойс состроила гримасу:

— Сдача в аренду — плохая идея с любой стороны. Ты толком ничего не выручишь.

— Черт подери, так что я, по-твоему, должен сделать? Спалить его и получить страховку? Что ты на это скажешь?

Наверное, я повысил голос — люди оборачивались и смотрели на меня. Мимо прошел тип в кожаных штанах с кофейником. Он объяснил нам, как сказать «спасибо» по-немецки. Лойс улыбнулась, как улыбаются люди, когда просто подбадривают кого-то, и подождала, пока он не отошел.

— Если ты уедешь сейчас, Лоренс, то обрубишь все связи… Твой сын, твоя работа… Погоди, не спеши делать то, о чем потом пожалеешь.

Я покачал головой:

— Вряд ли смогу и дальше жить в своем доме. Вот главная проблема.

— Переезжай ко мне. Или я уж так плоха?

Я посмотрел на нее:

— Что ты находишь во мне?

— Вопрос не столько в том, что я нахожу в тебе, сколько в отсутствии выбора. — Она улыбнулась. — Это была шутка, Лоренс. Засмейся.

Но мне было не до смеха.

Снова подошел тип в кожаных штанах, но на этот раз он наигрывал на аккордеоне. На обороте меню были слова песни. Предполагалось, что вы начнете подпевать. Но затем он поглядел на мое лицо, и я понял, что глядит он на цинковую мазь. Наверное, вид у меня и правда был скверный, потому что он сразу отошел.


Напротив ресторана был мотель. Там мы провели ночь. Посреди ночи я проснулся, как от толчка, понимая, что Макса больше нет. Я встал и поглядел в окно, на свою машину. Макс все еще лежал в багажнике.

Я оделся, вышел и поглядел на пса, завернутого в одеяло. Темный язык свисал наружу, рана поперек горла запеклась. Я положил его на землю и провел рукой по морде, сказал ему, что прошу прощения за все. Я чувствовал, что мои глаза набухают от слез.

Везти его домой не имело смысла. Земля слишком затвердела, чтобы его можно было похоронить.

Это была жизнь, прожитая под гнетом последствий моего развода, здесь она завершилась. В ней не было ни перемен, ни свободы. Свои последние годы он прожил, как узник.

И тогда на фоне слабого аквамаринового свечения мотеля я взял Макса на руки, свернул на задний двор к мусорному баку и погреб его глубоко под пустыми картонными коробками.

Я воспользовался платным телефоном у регистратуры. Кто-то выцарапал на металлической стенке аппарата:

«Твое существование я под вопрос не ставлю! Бог».

Я позвонил Джанин, но ответил Сет сонным голосом:

— Кто это?

— Спроси Джанин, помнит ли она, как мы приобрели Макса в подарок для Эдди? Спроси ее, Сет.

Сет сказал приглушенным голосом:

— Это Лоренс. Пьян или еще что-то.

— Который час?

Я услышал, как Сет что-то сказал, и Джанин повысила голос.

Я услышал щелчок в ухе, когда связь между нами прервалась.

Глава 19

Оставалось полторы недели до финала чемпионата в Индианаполисе. Репортеры занимались своими приготовлениями на ступеньках мэрии.

Шел одиннадцатый час. В воздухе слышалось жужжание голосов, облаченные в нейлон секретарши болтали у фонтанов, собравшись в тесные кружки, — все курили и держали кружки с кофе. Некоторые оборачивались на меня, когда я проходил мимо.

Под моим левым глазом была цинковая мазь, а левую сторону лица усеивали мелкие пузырьки. Прядь волос над левым ухом сгорела почти до самого скальпа — и все по причине синтетической набивки моего спального мешка. От меня пахло, как от пригоревшего гренка.

Выглядело это хуже, чем было на самом деле. Щипало, но и только. Я приготовился к долгому дню рассказов об одном и том же, но попросил Лойс ничего не говорить про Макса. Описывать, что произошло с ним, было бы выше моих сил.

Я просто тихо сидел за своим столом. Патрулировать мне предстояло только с середины дня. Я позвонил Лойс, но она не взяла трубку. Позвонил ей домой. Ее и там не было. Я не хотел пить кофе один и снова позвонил в ее кабинет.

Тридцать шесть часов назад, подумал я, меня чуть не настигла смерть, и вот я снова сижу в консервной банке полицейского трейлера. Такая вот перемена в жизни! И эти кассеты, гарантирующие богатство, — не водил ли я себя за нос? Ведь во мне нет того, что требуется.

Я полистал «Желтые страницы» и нашел разворот фирмы, занимающейся недвижимостью, под названием «Адмирелти риелти».

Женщина, взявшая трубку, сказала мне, что специализируется на коммерческой, а не жилой собственности, но добавила, что может обсудить условия занесения моего дома в их списки, если я хочу. Она сказала, что может выбрать для меня время между встречами с клиентами. Мы договорились встретиться на следующий день в ее конторе в торговом центре. Только повесив трубку, я увидел фамилию. Женщина, с которой я разговаривал, была женой мэра. Я подумал, не позвонить ли, чтобы отменить встречу, но не позвонил.

Я вышел в коридор и увидел там Лойс. Она разговаривала с шефом. Они стояли близко друг к другу, и шеф положил ладонь на ее плечо. Шеф повернул голову и увидел меня. Он назвал меня по имени и присвистнул. Я сказал:

— Не так плохо, как выглядит.

Шеф сказал:

— Твоя собака. Сочувствую.

Я перехватил взгляд Лойс. Она опустила глаза.

— Охотники! — сказал шеф. — Парень прицеливается, а там собака, лает… Нельзя вот так отпускать домашнего пса бегать, где ему вздумается.

Появился мэр с Арнольдом Фишером. Мэр поглядел на меня:

— Что случилось?

И я сообщил ему простой факт, что моя хижина сгорела. Шеф сказал:

— Его собаке охотники перерезали горло.

Мэр не спускал с меня глаз.

— Ты в порядке?

— Выглядит хуже, чем на самом деле.

— Выглядит очень плохо.

Арнольд Фишер рассказал про охотничьего пса, которого его отец держал много лет. Пес угодил намордником в охотничий капкан и содрал всю кожу с морды, стараясь высвободиться.

Лойс зажала уши руками и сказала:

— Не рассказывай при мне такие ужасы, Арнольд Фишер. У меня будут кошмары.

Мэр перебил:

— Мне надо поговорить с вами, шеф, и с тобой, Лоренс, у меня в кабинете.

Он не объяснил о чем. Он просто сказал мрачным голосом: «Теперь же, если вы не возражаете», повернулся, и мы с шефом последовали за ним вверх по лестнице.

Когда мы вошли в приемную, Бетти поглядела на мэра и сказала:

— В соседнем городе нашли труп Черил.


Мы поехали в одной машине туда, где нашли тело Черил. Она пропала два дня назад, но ее родители заявили об этом только сегодня утром. Для Черил не существовало комендантского часа. Такая это была семья, либеральная. Они прожили здесь почти пятнадцать лет, но все еще считались не своими — трансплантатами из большого города. Шеф рассказал мне все это, пока вел машину. Я видел, что он нервничает.

Я обернулся всего один раз, чтобы взглянуть на мэра. Тот молчал и только смотрел на поля. Тишину заполняло потрескивание рации.

То, что труп Черил обнаружили в соседнем городе, означало, что официально это дело нас не касается. От нас ждали только информации. Расследование вели власти графства.

Мы ехали по шоссе, затем повернули на восток по Бейкер-роуд. Ландшафт был довольно плоским — почернелые кукурузные стебли, слабое солнце почти у горизонта.

Мы обогнали запряженную лошадьми амишевскую повозку, затем другую, затем третью. На перекрестке мы оказались перед заграждением. Шеф переговорил с ближайшим полицейским, и тот нас пропустил.

Уже начала собираться толпа, а потому шефу пришлось вести машину медленно. Двое полицейских расчищали нам дорогу. Я узнавал лица из нашего города.

Несколько минут спустя на пустынном отрезке поднятого на дамбу проселка, неподалеку от места, где жил Кайл Джонсон, у дальнего восточного края земли амишей, мы наконец приблизились к слепящему свету полицейских прожекторов — к тому месту, где машина Черил Карпентер слетела с деревянного моста.

«Скорая помощь» уже приехала, но члены бригады только стояли около, курили и переговаривались.

Телеоператоры тоже были на месте и снимали попытки полиции подогнать тягач так, чтобы вытащить машину Черил. Эти низины часто заливало, а потому дорога тут и проходила по дамбе, но земляная насыпь начинала осаживаться, когда тягач задним ходом приближался к воде.

Второй тягач, стоявший дальше на проселке, спустил трос первому и медленно отъехал. Трос натянулся.

Мэр отошел от нас к толстяку в длинном черном пальто, который, присев на корточки, указывал на огороженный участок дороги и на место, где машина сорвалась с моста.

С высоты дамбы я смотрел, как аквалангист берет тяжелый крюк, ныряет в ледяную воду, плывет, будто головастик, к утонувшей машине и зацепляет крюк. Он вынырнул и поднял большой палец, сигнализируя водителю.

На поверхности медленно, роняя воду, появилась машина, покрытая корочкой льда. Вот она уже на обочине — блестит хромом. Темный абрис тела на сиденье водителя, голова, повисшая над панелью в венке спутанных волос.

Полицейские фотографы без суеты и торопливости делали снимки. А когда начали извлекать тело Черил с сиденья, оказалось, что это совсем непросто. Она окостенела.

Тело положили на расстеленный брезент. Голова Черил скатилась набок, из носа и рта сочилась белая пена. Тело выглядело съежившимся, постаревшим, волосы слиплись от ила, пальцы скрючены. Единственным признаком того, что Черил Карпентер была еще подростком, оставалась ее одежда — курточка лидера болельщиков, джинсы «Джордаш», кроссовки «Найк».

Я отвернулся, когда ее уложили в мешок и задернули молнию.


По дороге назад в город я сказал:

— Я думаю, Эрл пытался убить и меня тоже…

Шеф сбросил газ. Он повернулся и посмотрел на меня без всякого выражения. Я отвел глаза.

Мэр наклонился вперед. Голос его был ровным:

— Мы еще не знаем, что произошло.

— Я знаю, что я знаю, что я чувствую. Не говорите мне, будто это совпадение, не надо! Двое знали, что сделал Кайл. Одна мертва, а второй чуть было не погиб.

Лицо мэра приблизилось к моему.

— Утром я позвонил Эрлу, когда получил сообщение о Черил. Просто чтобы узнать, как Кайл, и он сказал мне, что накануне утром ты поджидал их. Что ты там делал?

Я ему не ответил.

— Эрл сказал, что ты пытался его шантажировать.

Я сглотнул и почувствовал, что горло у меня сжимается.

— Вы знаете, что это ложь. Я никогда и цента у него не просил.

Шеф переменил позу, посмотрел назад на мэра, потом на меня, потом на дорогу впереди. Мы поравнялись с полицейским заграждением и проехали его. Тут стояла толпа ребят из нашего города. Некоторые плакали.

Мэр подождал, пока шеф не выехал на шоссе, оставив позади рытвины и мусор проселка.

— Только попробуй сказать, что Эрл в чем-то замешан, и ты поставишь крест на себе и на НАС.

Я не обернулся к нему.

— Я просто хочу отойти в сторону.

— Мы приближаемся к цели, медленно. Сейчас не время давать волю нервам. — Голос мэра звучал ровно, его лицо — у моего уха. Я ощущал его дыхание, пока он говорил. — То, что мы сейчас видели у реки, имеет все типичные признаки самоубийства. Ты слышишь? Я сообщил следователю об аборте Черил. Я с ним знаком. Он говорит, что это соответствует… соответствует тому, что им удалось пока установить. Нет следов юза, никаких признаков, что она не справилась с управлением. Черил просто направила машину с моста. Классический случай депрессии. Именно так люди в большинстве кончают с собой.

Я только понурил голову.

— Послушай, я хочу, чтобы до конца недели ты пробыл в отпуске. Это приказ. И я хочу от тебя обещания, что ты, черт возьми, будешь держаться от Эрла подальше. Скажи мне это вслух, Лоренс.

И я сказал.


Я встретил Лойс у дверей ее кабинета, и мы выпили кофе в комнате отдыха. Руки у нее дрожали. Она все время отводила взгляд.

— Они считают это самоубийством. По физическим признакам.

Лойс закрыла глаза и прошептала:

— Бог мой…

Я хотел погладить ей руку, но она ее отдернула. Когда она открыла глаза, они выглядели остекленелыми.

Мне не терпелось спросить, что ей известно про сокрытие нами подлинных фактов. Конечно же, она знала все, но я хотел, чтобы она сама в этом призналась. Меня одолевало желание довериться кому-то, однако сказал я прямо противоположное тому, что хотел:

— Завтра я встречаюсь с женой мэра, чтобы выставить мой дом на продажу. Я намереваюсь убраться отсюда навсегда.

Она вытерла нос тыльной стороной ладони, посмотрела на меня, а потом опустила взгляд и уставилась на свою кружку с кофе. По ее краям виднелись следы помады. Лойс сказала негромко:

— Делай то, что считаешь нужным.

Потом она встала и ушла, оставив меня одного.

Глава 20

Известие о смерти Черил Карпентер распространилось, как степной пожар, и к вечеру попало в газеты и на телевидение вместе со слухами о ее аборте.

В ванной я снял рубашку. Волосы на руках сгорели, кожа вокруг ожогов влажно блестела в свете лампы. У меня было ощущение, что моя макушка туго стянута. Я потрогал места, где волосы выжгло. Потом обмыл теплой водой руки от плеч до запястий и тыльные стороны ладоней, ополоснул лицо и снова наложил цинковую мазь.

Я не втирал себе очки: хотел начать сначала, испробовать иную жизнь, пойти на этот риск. Статистически я уже прожил почти половину отпущенного мне срока. Я посмотрел на себя в зеркале. Почему бы во второй половине жизни мне не обрести свободу — экономическую и эмоциональную, не высвободить себя, продавая и покупая недвижимость? Почему нет?

Кассеты объясняли, что в периоды экономических трудностей умелый вкладчик может купить дешево и сдать в аренду дорого. В этих записях содержалось все необходимое. Если бы они не срабатывали, разве бы их рекламировали? Они продавались с гарантией возврата денег. Мне было нечего терять. А значит — я идеальный кандидат.

И на каком-то подсознательном уровне у меня была еще одна причина уехать. Я боялся Джонсонов, хотя и не хотел признать этого.

Я повернулся, чтобы сойти вниз, и готов был поклясться, будто уголком глаза заметил Макса. Я знал, что мое сознание еще долго будет так оскользаться. Фантомные боли ампутированной ноги.


История Черил Карпентер господствовала в вечерних новостях. Одноклассницы и одноклассники чередой выступали перед камерами. Мелькнул кадр душевой при гимнастическом зале, напомнивший зрителям, как она чуть было не истекла кровью после аборта.

С того момента Черил Карпентер находилась в тяжелой депрессии, и самоубийство выглядело неизбежным финалом. Какая-то подруга Черил расплакалась перед камерой и сказала, что знала о депрессии Черил. Но только не понимала, до чего Черил было плохо. На вопрос, было ли ей известно, что Черил сделала аборт, девушка посмотрела в камеру и сказала: «Это был секрет, который знали все».

Эта трагедия затрагивала столько общественных проблем: добрачный секс, противозачаточные средства, подростковая беременность, аборты, депрессивные состояния и самоубийства. Фоном служил снимок Кайла и Черил на школьном вечере: Кайл кладет букетик на ладонь Черил. Нам предстояло видеть этот снимок еще много дней.

Женщина-психолог, нанятая для рекомендаций, как переносить горе, выступала от имени школьного руководства. На ней были бусы, волосы не причесаны, лицо без намека на макияж — одна из этих гуру неопределенного пола, глашатай Нового Века, женщина, которая говорила об «отмене запретов на обсуждаемые вопросы», о «необходимости смотреть в глаза нашей собственной общественной дисфункции». Она вела занятия с группой риска, руководила ритуализированными собраниями по совместному преодолению несчастий, которые происходили в том самом распроклятом гимнастическом зале. Это смахивало на радение пятидесятников, когда праведники говорят на неведомых языках, исторгают тайны и изгоняют демонов. Ребята плакали и обнимали друг друга.

Телевидение монтировало все, что попадалось под руку: эпизоды футбольных матчей, толпы людей, стекавшиеся в школу на собрания поддержки, изображение жалкой фермы Джонсонов, сделанный телевиком снимок Кайла, работающего с отцом в сарае, фотографию Черил Карпентер в школьной постановке «Музыкального человека» рядом со снимком ее машины, только что вытащенной из реки, импровизированный мемориал рядом с мостом, где погибла Черил, — грот из цветов, ошеломленные лица ребят и родителей, осознавших реальность трагедии.

Мэр выступил на своей автостоянке среди треугольных флажков, одетый в куртку продавца автомобилей. Он говорил о том, как мы переносили беды в прошлом, о том, что наша сила в сплоченности и что именно это характеризует наш город. На вопрос, состоится ли игра, он ответил, что таково было бы желание Черил. Он посмотрел прямо в камеру и сказал: «Она посвящается тебе, Черил!»

Я не понимал, как может мэр стоять перед камерой, ничем и никак не выдав подоплеки этого дела. Это было нечто большее, чем самообман. Это было врожденное свойство — свойство политического животного.

Он же в какой-то мере был причастен к ее смерти. Как и мы все.

И в первый раз я представил, как Черил сворачивает с дороги, как ее охватывает ужас от того, что она сделала, — этот внезапный миг сомнения в себе, наедине со своими тайнами, своей тоской, с нелепостью всего, происходящего вокруг: помпезности церемоний, школьных парадов, собраний поддержки, матчей, бешеного стремления к славе. Разве могла она выбросить это из памяти, входя в холодную стерильность клиники, где делают аборты?

В этой суете Кайл ни разу не появился перед камерой, не сделал ни одного заявления. Я прямо-таки слышал, как Хелен твердит Кайлу, что Черил поддалась своему греху, была изъята из этого мира за то, что сделала с ребенком внутри себя, — красноречие праведности Спасенных, выносящих приговор Проклятым.


Я проснулся застывший от холода и одиночества. У меня не было желания что-либо делать. Я находился в так называемом отпуске. Я перевернулся на другой бок и посмотрел в окно. Всю ночь шел дождь, но теперь развиднелось.

Встав с кровати, я наступил на резиновую игрушку Макса. Тень смерти легла на нас всех, казалось, мы все были прокляты.

Я собирался отменить встречу с женой мэра просто потому, что мне было неловко общаться с ней, но, когда я позвонил, она весьма ободряюще заговорила о рыночной цене моего дома, и я сдался, сказав, что позвонил просто для подтверждения времени нашей встречи.

Я провел почти сорок пять минут под душем, пытаясь избавиться от ощущения холода в теле. Когда я вышел из-под него, зазвонил телефон.

Звонил адвокат Джанин.

— Ставлю вас в известность, что из-за задержки выплаты алиментов вы лишаетесь права на посещение ребенка.

— Для этого требуется судебное постановление.

— Я составил необходимые документы. У вас есть адвокат, которому я мог бы их переслать? Мы зарегистрируем их в суде сегодня.

— У меня нет адвоката.

— Ну, так наймите его.

И разумеется, это было дополнительным расходом — обращение к адвокату. Моя родительская связь ослабела еще больше, и я понял, что мое решение уехать было правильным.

Снаружи дождь растопил снег, и на моем газоне вновь возникло слово «СВИНЬЯ».


В середине торгового центра я прошел мимо объявления хиропрактиков, предлагавших бесплатный рентген, чтобы они могли установить соотношение ваших осей. Ловушка была незамысловатой: на консультации хиропрактик сообщал вам, что ему требуются рентгеновские снимки другой стороны вашего тела, а бесплатный рентген предлагался только для одной половины. За вторую вы должны заплатить. Я знал это, потому что разок попался на их удочку, и еле удержался, чтобы не разнести рекламу.

Жена мэра, Джин — она потребовала, чтобы я называл ее так, — занимала контору в торговом центре рядом с банком. С первой секунды я понял, что сделал ошибку, обратившись к ней.

О жене мэра я знал только то, что она перенесла рак груди, что ей была сделана радикальная мастэктомия. Она уже несколько лет была спонсором движения «Бегом от рака груди» в соседнем городке.

Джин сразу напомнила мне жену миллионера из «Острова Джиллигена»[8] — эдакую птичку в расшитом золотом блейзере с преувеличенным загаром любительницы морских путешествий.

Впрочем, она быстро перешла к делу, задавая вопросы об общей площади, количестве спален, закончен ли подвал или нет. Затем она достала список домов, проданных в округе за последний год, и я быстро пришел к заключению, что с продажей своего потерплю полное фиаско. Спроса не было никакого.

Тогда Джин перешла к обсуждению сдачи дома в аренду, что, как я понял, было ее специальностью. Она объяснила, какая перестройка может понадобиться, чтобы разделить дом на два отдельных жилища, описала вкратце процесс получения разрешения на строительство, правила, регулирующие перестройку жилых зданий, примерную величину штатного и местного страхования и залогов в связи с таинственными моментами, которые я и не попытался понять, а когда она занялась цифрами, я мог только приравнять ловкость ее обращения со счетной машиной к кормлению кур — так отчаянно она клевала клавиши пальцами.

Минут двадцать она оценивала и подсчитывала, какие суммы мне придется вложить и какое пройдет время, прежде чем я получу прибыль от сдачи в аренду части моего дома. Исходя из этих оценок, она пришла к выводу, что ощутимого дохода мне придется ждать восемнадцать месяцев даже при благоприятных условиях, которые, считала она, ей удастся выторговать для меня у банка. Не говоря уж о том, что я стану бездомным.

Благодаря разложенным между нами листочкам с расчетами она оказалась лишь в нескольких дюймах от меня. Ее накладные ногти постукивали по лакированной столешнице, будто испуганное насекомое. Я чувствовал ее кофейное дыхание и химический запах завивки, перебиваемые розовым ароматом духов.

Когда она отошла к картотеке, мне стали видны очертания ее трусиков, но никакого сексуального отклика это не вызывало. У них с мэром не было детей, и просто, глядя на нее, я почему-то подумал о пластмассовой анатомии куклы Барби ниже пояса. Не думаю, что когда-либо прежде я уважал и ненавидел кого-нибудь в одно и то же время.

Она снова села и показала мне список домов и помещений, которыми занималась, — как коммерческих, так и жилых. Большинство жилых сосредотачивалось в старом историческом районе, где с каждым годом крупные особняки преобразовывались в наборы однокомнатных квартир.

В заключение нашего разговора Джин спросила о состоянии моих личных финансов — есть ли у меня сбережения, и, пока она снимала копию со списка домов, я сказал, что рассчитываю на страховку от пожара и что решение по этому делу будет принято со дня на день. Это казалось единственным выходом из моего финансового краха.

Когда я собрался уйти, Джин спросила без обиняков:

— Почему, собственно, вы решили уехать?

— Да без особой причины. Просто почувствовал, что мне надо начать заново. — Я не знал, рассказал ли ей мэр что-нибудь о том, как мы прикрыли Кайла.

— Вы ведь нашли эту девочку в ночь Хэллоуина?

Я кивнул:

— Но я думал о переезде еще задолго до этого. Мой брак оказался неудачным.

Джин отдала мне список, который держала в руке, и посмотрела на меня:

— Мы живем всего один раз. Думаю, мы слишком поздно осознаем это.

Каким-то образом это замечание нас сблизило. Я сказал:

— Надеюсь, для меня еще не слишком поздно.

— Вы делаете первый шаг. Вот что важно.

На стене, уходя, я увидел ее фотографию во время пробежки в майке и тренировочных брюках. Она вызывающе смотрела в объектив. Надпись на майке была простой: «Я выжила». Может быть, я недооценил ее человечность? Я готов был признать это.


Я позвонил своему страховому агенту — «Вашему другу Бобу Адамсу», во всяком случае, так он именовался рекламой. Когда я объяснил Бобу, что произошло, особой дружественности в его голосе не прозвучало. Он начал увиливать и заявил, что мне следовало сообщить о пожаре немедленно, поскольку проверщики страховых компаний предпочитают приезжать на место, когда угли еще тлеют.

Я сказал:

— Послушайте, Боб, не действуйте мне на нервы. Я платил взносы. Хотите, я приеду и покажу вам, какой у меня вид? Я чуть было не сгорел заживо.

Я представил себе, как он ищет способ отклонить мое требование. Однако Боб сказал дипломатично:

— Позвольте мне обсудить вопрос в моем филиале, учитывая, что у вас, вероятно, не было доступа к телефону?

Вопрос был наводящий, и я сказал:

— Совершенно верно, доступа к телефону у меня не было.

Не знаю, был ли у Боба приступ великодушия или чего-то вроде, или же сумма показалась ему такой малой, что, по его мнению, ее удалось бы получить. Он сказал:

— У филиала, возможно, есть проверщик где-то поблизости, и он сможет поехать и исследовать причину пожара. — Затем он с ходу продолжил: — Раз уж вы на телефоне, могу предложить отличные условия страхования жизни. Вам никак не следует отказываться. Я вижу по вашим данным, что на данный момент ваша страховка меньше тридцати тысяч.

Я ответил:

— Боб, я в разводе, и что мне дадут эти тридцать тысяч, если я умру?

Глава 21

Пятницу я провел, разъезжая туда-сюда и слушая кассеты обогащения. Остановился у аптеки и купил вспышку для своего «кодака», чтобы задокументировать мои ожоги. Другу Бобу я не доверял.

Вечером я проехал мимо дома Лойс и увидел, что фонарь на крыльце горит. Ее машина стояла на въезде. Я хотел помириться с ней, вылез из машины и постучал в дверь, но отклика не последовало. Я подошел к окну гостиной. Пит сидел в клетке и дергал головой, пытаясь углядеть, кто стучал. Я понял, что Лойс где-то с шефом. У меня возникло ощущение, будто меня провели, как последнего дурака.

Я не мог заставить себя поехать домой и остановился у закусочной. Купил «Чикаго трибьюн» и заказал кофе и ломоть бананового пирога с жуткой подделкой под взбитые сливки.

В нижнем правом углу газетной страницы была фотография Кайла и Черил и краткое изложение произошедшей трагедии. На следующей странице был снимок машины, поднимаемой из реки.

Сидя в одиночестве уставившись в газету, читая о том, как Черил покончила с собой, я понял, насколько ошибался в очень многих вещах. Из-за моей собственной паранойи я сразу же сделал выводы, которые оказались неверными. Я ошибался во всем — в том числе в Кайле. Он отнюдь не сломался.

Разбираясь с самим собой, я начал сомневаться, действительно ли я видел, как Кайл подвез Кэндол в ту ночь, или я находился под влиянием того, что Лейкок наговорил о Кайле. Я погнался за машиной примерно через минуту после того, как она отъехала. На протяжении шести миль до фермы Джонсонов я бы, конечно, догнал Кайла, будь это действительно он.

Такова была холодная реальность — все это просто следствие моей паранойи.

Официантка снова налила мне кофе. Очень крепкий на вкус, и в черном кружке чашки я видел, как оглядываюсь назад, и хотя мне не хотелось сознаться в этом, но я ощутил себя в безопасности, надежно укрытым — в первый раз с тех пор, как все началось.

Черил Карпентер была мертва.

Секрет Кайла Джонсона был погребен раз и навсегда.

Я провел еще час в тихой закусочной, проглядывая раздел «Продается» со списками выставленных на продажу домов, отмечая жилища в рабочих районах у границы Индианы и Иллинойса, домишки в стиле ранчо на улицах с польскими и русскими названиями, дома с просроченными закладными или продаваемые задешево из-за кризиса сталелитейной промышленности. Я наметил эти дома для потенциальной сдачи в аренду. Разумеется, для первого взноса мне требовались деньги по страховке за хижину, но они не задержатся.

Вернувшись домой, я снял рубашку в ванной, настроил «кодак» на зеркало и сделал несколько снимков моего отражения, документирующих мои травмы, затем отнес снимки в гостиную. Оставив их материализоваться на кофейном столике, я занялся важным делом — стал напиваться.

Уже ночью я подумал: даже если Эрл Джонсон и пытался меня убить, ирония заключалась в том, что он купил мне мою свободу. Я не сумел удержаться и, нализавшись вконец, позвонил им и выкрикнул в трубку:

— Сукин сын! Я знаю, ты пытался меня убить, но верх-то за мной!


Лойс позвонила в субботу утром.

— Ты проснулся?

Мне были слышны покашливания на заднем фоне. Я поглядел на часы. Еще не было семи. Я все еще ощущал себя пьяным.

— Погоди, Лоренс, погоди минутку… — Лойс прижала ладонь к трубке, заглушив покашливание. Когда она снова заговорила, то перешла на шепот: — Каким способом можно выставить человека из своего дома?

— Дай-ка я догадаюсь. Шеф?

— Не надо, прошу тебя.

— Где он?

— Под душем.

Я сказал:

— Состряпай ему самый скверный завтрак, на какой способна.

— Я не шучу. — Ее голос чуть смягчился. — Ну почему я повторяю одни и те же ошибки? Пожалуйста, Лоренс, возьми меня с собой. Мы можем начать сначала. У меня есть деньги. — Прежде чем я успел ответить, она сказала: — Он вылез из-под душа, мне надо идти. Может, ты сумеешь зайти вечером на запеченного тунца, если думаешь, что еще способен меня терпеть.


Два часа спустя я увидел вдали Чикаго, будто мираж над озером. Сирс-тауэр,[9] самое высокое здание в мире, вырастал над одним из самых плоских ландшафтов в мире. Впереди был город, дважды рожденный, превращенный в развалины коровой, брыкнувшей керосиновый фонарь, — если верить этому, если подобные мелкие происшествия способны изменять историю. Это был город, где расщепили первый атом в лаборатории, ютившейся — только подумать! — под трибуной футбольного стадиона.

Я проехал мимо профессионально-технического училища в Гэри, команду которого мы победили в полуфинале. Оно находилось сбоку от эстакады, в тени завода, рядом с курящимися паром отстойниками горячей воды из литейных цехов. Рыбы-мутанты плавали в теплой воде болота, окольцевавшего завод, но люди тем не менее продолжали там удить.

От сернистых запахов воздух приобрел горький привкус, ядовитый туман застилал тусклый зимний свет, кирпичные трубы извергали огонь. Казалось, миновало куда больше недели с того момента, когда Кайл вывел нас через эту преисподнюю к финалу.

Я спустился по эстакаде, припарковался на автостоянке у винно-табачного магазинчика, предлагавшего скидки, и смотрел, как черный тип в куртке «Только для членов» продавал наркоту. Волосы у него были прилизаны, из дорогих сшитых на заказ джинсов торчал гребень с плоской ручкой. Он повернулся, увидел, что я гляжу на него, уловил, должно быть, мое сходство с полицейским и вошел в магазин.

Конечно, мне следовало бы просто повернуть назад, вернуться к Лойс, взять ее деньги и остаться с ней. Думается, проблема заключалась в том, что до развода я и не взглянул бы на нее.

Со мной была карта Чикаго, и я проверил адреса домов из списка «Чикаго трибьюн». Затем включил скорость и поехал по улице под эстакадой. У мигающего светофора я свернул вправо и въехал в квартал одинаковых приземистых домов в стиле ранчо послевоенного разлива, посеянных буквально на расстоянии нескольких футов друг от друга на участках величиной с почтовую марку. Некоторые газончики были украшены розовыми пластмассовыми фламинго, другие демонстрировали неправдоподобно счастливых гномов, толкающих тачки, и все были заключены внутри сеточных оград.

Ощущение возникало такое, будто я наблюдаю, как иностранцы пытаются говорить на новом языке — неточную смесь глагольных времен и согласований, заикание, непонимание языковых нюансов. Каждый год в подобных рабочих кварталах вокруг Чикаго и Детройта Еврейская Лига обнаруживала нацистских лагерных охранников, убийц тысяч и тысяч — они пытались раствориться в безликости автосборочных конвейеров. Странно, как ненависть могла преображаться в рабочего автомобильного завода, как зло могло трансформироваться. Мне вспомнился Джон Уэйн Гейси[10] и его массовое захоронение в пригороде, больше тридцати мальчиков в тесном пространстве.


В первом же доме в моем списке я сразу понял, что наступил на эмоциональный фугас. Дверь открыла средних лет женщина славянской внешности в широком свитере. Руки у нее были скрещены в этой их иностранной манере, подпирая непомерно большие груди. Она явно еще не остыла от какой-то ссоры, лицо у нее было багровым, но она все равно улыбнулась и проводила меня в крошечную и гнетуще жаркую комнату, где сидела женщина постарше — она глядела в окно и подчеркнуто меня проигнорировала.

Мне отчаянно хотелось убраться оттуда. По телевизору показывали «Мир спорта». Тип в невозможно скверном паричке готовился подавать.

Дочь обернулась, перехватила мой взгляд и сказала:

— Этот человек, ему платят пятьдесят тысяч долларов за такое. — Она сказала это с неописуемым отвращением. Запрашиваемая цена за ее дом составляла сорок две тысячи пятьсот.

Я потратил еще несколько мучительных минут на так называемый осмотр дома. Дочь сказала мне, что работает в отделе косметики «Лорда и Тейлера» в центре Чикаго. И теперь живет там. Она сказала, что мать уедет в Огайо к младшей сестре.

Я прошел по узкому коридору, устланному грубым половиком, в две маленькие спальни — одну почти целиком занимала двуспальная кровать, вторая, очевидно, служила святилищем детства дочери — розовый цвет, кружева, кровать под балдахином. Фарфоровые лица кукол уставились на меня со столика, снабженного трехстворчатым зеркалом с задней подсветкой. Мечта пролетарской Алисы в Стране чудес, крестьянки-эмигрантки.

Отыскав два следующих дома в моем списке, я решил не заходить в них. Один ютился в близком соседстве с гигантскими электрическими опорами, которые издавали шипящий звук. В окне другого дома маячил доберман.

В последнем доме меня встретил запах капустного супа, запах настолько сильный, что я просто почувствовал, как он обволакивает мой язык. Маленький транзисторный радиоприемник был настроен на польскую станцию. Я услышал, как кто-то говорит «Солидарность» и «Лех Валенса».

За кухонным столом худой, как скелет, мужчина пенсионного возраста раскладывал пасьянс. Облизывая большой палец, он отделял карты от колоды и укладывал их строго по одной — похоже, угадывал судьбу. На блюдечке дымилась сигарета.

Он поднял голову, когда я открыл дверь. Внутри стоял жуткий холод, но на нем была только безрукавка. На его плече виднелась татуировка Холокоста. Мы все видели их по телевизору, но в реальности она меня оглушила. Он выглядел, как мог бы выглядеть один из всадников Апокалипсиса, вернувшийся домой и сбросивший плащ.

Дом был скудно меблирован. Только самое необходимое. Я прошел по точно такому же коридору, как в доме славянки, где уже побывал. Но мебель была только в одной комнате — узкая кровать и комод. Фотография сепией женщины и детей, снятая, видимо, очень давно, возможно, на его родине. Поскольку в доме ничто не говорило о присутствии жены или детей, я подумал, что они, вероятно, погибли. Вторая спальня была пустой коробкой, как тюремная камера.

В отдалении слышались шумы железной дороги, и я подумал об эшелонах с евреями, предназначенными для печей крематория.

Старик прошаркал по коридору, хрипло дыша. Эмфизема легких. Он сказал, что возвращается в Польшу умереть. Цену за дом он назначил всего тридцать три тысячи пятьсот долларов и даже был готов согласиться на проценты от моего дохода от аренды вместо единовременной выплаты.

Возможно, этот дом был единственным доступным мне, но в нем обитали привидения. Меня от него жуть взяла. Я все время видел фотографию его семьи, смотрящей на эту чужую страну.

— Дайте мне подумать, — сказал я, хотя знал, что не вернусь сюда. Никогда.

Глава 22

Мне было на редкость скверно. Утро словно отодвинулось на годы назад, будто я отсутствовал очень долго. Было уже темно, когда я свернул с шоссе к островку резкого света бензоколонки и заправился.

В «Харди»[11] я сел за столик и выпил чашку кофе. И только когда я собрался уйти, мой взгляд упал на телеэкран в дальнем углу зала.

В тот момент, когда камера выхватила участок реки, где было извлечено тело Черил Карпентер, я принял это за повторение прежней программы, но камера переключилась на прямой эфир и показала родителей Черил Карпентер возле их дома. Они плакали. Миссис Карпентер почти повисла на плече мужа.

Я встал и подошел поближе к телевизору. Звук был приглушен. Какой-то представитель закона стоял перед трибуной. Неожиданно я узнал в нем толстяка детектива, с которым разговаривал мэр, когда Черил вытаскивали из реки. Он начал зачитывать заранее приготовленное сообщение. В нижнем углу возник титр «Снято раньше». «Согласно данным коронера, смерть Черил Карпентер наступила в результате насильственных действий. Установлено, что Черил Карпентер была уже мертва, когда ее автомобиль упал с моста. Пока мы еще не можем огласить конкретные факты, учитывая деликатный характер предстоящего расследования. Завтра утром отдел коронера выступит с новым сообщением. Мы просим о терпении и сотрудничестве на время дальнейшего следствия. Мы обращаемся ко всем, у кого в распоряжении может быть какая-либо информация, сообщить ее нам. Для таких звонков создан бесплатный номер».

Мне казалось, что я повис в пустоте, потерял опору. Мысли мешались. Из вестибюля я позвонил диспетчеру, чтобы меня соединили с домом мэра. Трубку взяла Джин.

Двери открывались, впуская и выпуская людей, и я дрожал от холода.

Я назвался.

Она казалась расстроенной.

— Кто это?

Я снова назвал свою фамилию.

— Мне необходимо поговорить с мэром. Где он?

Она замялась.

— Джин?

Она ответила с внезапной решимостью:

— В мэрии.


Я ехал по тяжелому мокрому снегу и наконец добрался до старой части города, миновав вечное сияние автостоянки мэра, а затем закрытый «Вулворт», все еще освещенный охранными прожекторами. За витриной заброшенного здания я увидел обломки манекенов, сложенные в кучу, будто на фабрике запасных частей к человеческим телам.

На стоянке мэрии уже обосновались телевизионщики. На мониторах внутри телевизионных фургонов показывали заставки из радужных полос. Я вылез из машины и вдоль щупальцев кабелей направился к мэрии.

Открыл дверь своим ключом и вошел через пристройку. Мэрия пустовала, длинный натертый коридор украшали знамена для празднования финала. Я поднялся по винтовой лестнице и услышал эхо от голоса мэра под сводчатым потолком. Я добрался до его кабинета и увидел, что он сидит за столом, одетый в рубашку для гольфа и красные широкие штаны, — вероятно, они были на нем, когда он узнал про Черил.

Как и в страшную ночь смерти девочки, Бетти тоже сидела за своим столом — одинокая душа, выжидающая удобный случай распустить слухи. Она сообщила обо мне мэру, и его голос прозвучал из переговорного устройства:

— Лоренс! Бог мой, пусть войдет.

В кабинете сидел толстяк с телеэкрана, который курировал расследование как представитель полиции графства. Мэр тут же подошел ко мне, и стиснул мой локоть, и уставился мне в глаза, и сказал с торжественной печалью:

— Ты слышал?

Я кивнул.

Мэр представил меня толстяку, которому пришлось извернуться всем телом, чтобы поглядеть на меня. Его звали Рональд Бейнс. Я пожал ему руку. Она была горячей. Лицо моложавое, затерявшееся в складках жира. Определить его возраст было нелегко.

Мне потребовалась еще секунда, чтобы заметить шефа. Он вроде как материализовался в кресле. Сначала я его не увидел. Перехватив мой взгляд, он сказал «Лоренс!» и дернул головой.

Я выжидал, стараясь понять ситуацию — как они примериваются к факту, что Черил была убита.

Тут я заметил, что рядом со столом мэра стоит классная доска на колесиках. Между большим и указательным пальцами мэр зажимал мелок. На доске он написал слово «Подозреваемые». Под этим заглавием не значилось ни единого имени. Мэр сказал:

— Мы пытаемся свести все данные воедино, рассматривая всё и всех, кроме того, что некоторые могут счесть очевидным — например, Кайла, — так как я полагаю, что этот вывод слишком уж напрашивается. Он нелогичен. Кайл сейчас накануне финала за титул чемпиона штата. — Мэр потер висок мелком и сделал паузу. — Он нелогичен. — Поглядел на Бейнса, а затем на меня. — Может быть, нам следует на этом этапе обозреть, что нам известно. Для нашей общей пользы.

Обрамленная жиром голова Бейнса задвигалась вверх — вниз, вверх — вниз.

— Ладно.

Дыхание у него было тяжелым. Он подошел к столу мэра. К нам была обращена его спина. Мэр уставился на меня и чуть поднял палец, прищурившись.

Бейнс покопался в пачке бурых конвертов, открыл один, положил на стол мэра его содержимое и указал на первую серию снимков.

— Начнем с этого.

Голос Бейнса доносился до меня сквозь шум крови в висках. Он словно звучал где-то вдалеке. Его профессиональная отстраненность противоречила тому, что мы видели. Голову Черил и шею.

Шея Черил на каждом снимке запрокинута, и хорошо видны синяки на ее горле.

— Смерть от удушья… ее задушили руками… — Голос Бейнса возникал в моей голове и исчезал. Он указал на синяки, отметил, что следы вертикальные.

— Мы полагаем, что виновник повернулся лицом к жертве, прижимая ее изнутри к стеклу окошка водителя. — Я следил, как широкий указательный палец Бейнса очерчивает кружок у затылка Черил. — Жертва получила травмирующий удар. — Бейнс подвел руку под собственную челюсть и откинул голову назад так, что двойной подбородок колыхнулся. Простое движение, заставившее его запыхтеть. — Особое значение имеет сила, необходимая для такого нападения, физическая сила нападающего. Вскрытие обнаружило множественные кровоизлияния глубоко в шее. Тот, кто ее душил, не изменил положения руки, чтобы усилить хватку, хотя жертва должна была отчаянно вырываться. — Бейнс извернулся и взял конверт со снимками рук Черил. — Вы видите, что ее ногти обломались во время нападения.

Бейнс продолжал говорить, тасуя фотографии.

Мэр подошел, встал рядом со мной и что-то сказал Бейнсу, но я не услышал его слов. Я думал только о Кайле и Черил там, на дороге, в припаркованной к обочине машине. Двое ссорящихся детей; внезапное клаустрофобическое ощущение, жизнь, сведенная к ним двоим, тесно связанным навеки не любовью или браком, а страшной тайной, которую они разделяли. Разве, сделав аборт, Черил не отвернулась от Кайла в поисках другой жизни? Не это ли было незамысловатой правдой, с которой столкнулся Кайл? То, о чем он сказал мне в школе, — что она его не любила? Кто может надеяться на верность в отношениях между подростками, когда взрослые постоянно отворачиваются от собственных клятв, от собственного ребенка? Могло это кончиться для Черил иначе?

— Лоренс? — Мэр положил руку мне на плечо. — Хочешь воды?

Я сказал еле слышно:

— Нет.

Я чувствовал, как кровь отливает от моего лица.

Бейнс сохранял свою официальность, перебирая пачку фотографий, раскладывая их, не замечая взгляда, брошенного мэром на меня. Но то, что Бейнс показал мне затем, навеки изменило для нас все. Ничего подобного я и вообразить бы не мог.

Он взял еще один конверт и разложил серию снимков торса Черил. Ее тело было в колотых ранах — взбухшие рубцы под сердцем, легкими, на животе. Ее плоть походила на то, что я видел в школе на уроках биологии, — вспухшая, выбеленная, как у образцов, плавающих в формальдегиде. Она выглядела нереальной.

Бейнс продолжал:

— Двадцать четких колотых ран. — Он порылся в снимках. — Мы установили, что в момент нанесения ран жертва была мертва или без сознания. Нет никаких следов сопротивления, никаких порезов на ее руках. Это не было нападением в состоянии аффекта. — Бейнс оперся о стол мэра. — И еще большая странность. Использован один нож, однако угол ударов и глубина ран различны. Коронер расследует возможность того, что действовал не один человек.

Мэр опустил голову, будто истово молясь, и сказал просто:

— В каком мире мы живем? — Его глаза встретились с моими.

Бейнс стоял спиной к мэру.

— Не знаю. — Он начал собирать снимки и по порядку укладывать в конверты.

Во внезапно наступившей тишине я увидел наши отражения в стекле большого окна — портрета городка в затхлом желтом свете. Мы будто находились внутри окна, в ловушке. То, что я видел, казалось нереальным.

Я наблюдал, как отражение мэра наполнило чашку водой из охладителя у двери, одновременно сознавая, как очередями стучит пишущая машинка его секретарши, и сквозь матовое стекло увидел искаженный абрис Бетти за ее столом.

Как одна трагическая смерть могла привести к другой, к тому, что Черил Карпентер задушили, изрезали и вытащили из реки? Как могли мы знать, что это обернется вот таким образом, станет концом для нас всех? Вверху под потолком два вентилятора подрагивали и вращались, будто кабинет парил в воздухе, будто всех нас уносило куда-то. Именно этого я и хотел: чтобы меня увезли куда угодно, лишь бы не оставаться здесь.

Бейнс уже снова сидел, его лицо лоснилось потом. Сказать ему больше было нечего. Как и нам всем.

И вот в этой сюрреалистичной тишине, когда все мы столкнулись со зловещими фактами того, что произошло с Черил Карпентер, шеф заговорил в первый раз.

— У нас может быть подозреваемый… или подозреваемые… Оуэнсборо…

Я прокашлялся:

— Оуэнсборо?

— С их командой мы встречаемся в финале. Вы слышали про команду, выкравшую план игры другой команды… ну а в данном случае, может быть… что-нибудь похлеще. — Глаза шефа выпучились. Он повернулся к Бейнсу. — Видите ли, в здешних местах память о поражении западает глубоко. У людей же есть целая зима думать и думать.

Язык Бейнса мелькнул между губами и исчез.

— Как распределялись очки к финалу?

— Мы впереди на двадцать одно очко.

— Три касания…

Шеф кивнул.

— И это — из чистого благородства.

— Жизнь иногда страннее выдумок… — Двойной подбородок Бейнса прятал узел галстука. Бейнс поглядел на шефа. — Я думаю, расчет был на то, что машину Карпентер найдут именно сейчас. Сломанные перила моста были прямым указанием, подсказкой. Здесь хватает запруд и озер достаточно глубоких, чтобы ее машину не могли отыскать недели, а то и дольше. Кто-то хотел, чтобы ее нашли именно сейчас.

— Бог мой… — почти прошептал мэр, сложив ладони домиком под подбородком. — Кайла подставили…

— Каким образом? — сказал Бейнс.

— Вы сейчас сказали, что расчет был на то, чтобы машину нашли, верно? И если в Оуэнсборо узнали про аборт Черил, что, если они… если они убили ее, чтобы… чтобы вывести Кайла из равновесия?

— Ну, не знаю… Убить девушку ради игры… — Глаза Бейнса заморгали в медленном осмыслении, будто он анализировал каждый момент. Он сказал негромко: — Почему бы не похитить ее, бросив подозрения на Кайла? Зачем ее убивать?

— Может, таким и был план. Они намеревались ее похитить, но что-то сорвалось, и в завязавшейся борьбе ее задушили.

— Ну а почему ее искололи?

— Мы имеем дело с молодыми ребятами, Рональд. Иногда в их действиях нет никакой логики. Собьются в стаю, что-то не задается, и все подчиняется моменту. Я просто вижу, как нож передается из руки в руку, ритуально, будто в церемонии инициации, ну, как ребята вступают в братство. Тут ведь соперничество не просто из-за победы в игре. В таких краях люди держатся за то, что у них есть. Въезжая в любой городок, что вы видите? Плакаты, оповещающие о победах: в чемпионате штата, дважды, трижды — футбол, бейсбол, баскетбол… И не важно, если чемпионами они были десять лет назад. Плакат остается. Здесь цепляются за ту историю, которая у них есть. Здесь важно, чего достигают дети. Дети осуществляют вживе мечты родителей.

Я помню, как в семьдесят четвертом парень по имени Нельсон Паркер парализовал в момент пасовки игрока противника, который уже повис в воздухе, чтобы перехватить мяч. Вот тут Паркер и боднул шлемом паренька в крестец, сломав ему позвоночник. Люди клялись, что слышали, как он хрустнул. Как выяснилось, на той же самой неделе, чуть раньше, ферма родителей Паркера была конфискована из-за долгов по закладной. Там, на поле, Паркер не выдержал, сломался. А паренек, которого он ударил, навсегда остался без ног.

Бейнс покачал головой. Шеф сказал:

— Помню, несколько недель назад я присутствовал на игре, когда какие-то ребята под трибуной облили кошку бензином и подожгли. Кошка выбежала прямо на поле. Она сдохла от ожогов, но слышали бы вы болельщиков на трибунах, когда кошка металась по полю, будто пылающая шутиха. Все сочли это на редкость потешным. Команда противников называлась «Дикие коты».

Бейнс чмокнул губами. Складка жира нависала над поясом его брюк.

— Знаете, — сказал мэр, — пятнадцать лет назад Оуэнсборо предложили на выбор постройку либо нового штатного колледжа, либо новой штатной тюрьмы. Они предпочли тюрьму. Думаю, это кое о чем говорит. — С этими словами мэр извлек из своего мимического репертуара выражение озадаченности, повернулся и сказал: — Для затравки начнем с этого. — И написал на доске: «Оуэнсборо».

Когда он обернулся, на носу у него виднелась черточка мела. В рубашке для гольфа и красных штанах он напомнил мне Бинга Кросби[12] в специальной рождественской программе.

Он положил мелок.

— Я ценю, что вы посетили нас, Рональд. Я тут не для того, чтобы защищать Кайла. Просто хочу, чтобы вы не делали чересчур поспешных выводов, но заглянули дальше, за то, что кажется очевидным… — Голос мэра прервался. — В наших руках будущее паренька, и если мы об этом забудем… Если он виновен, то так тому и быть, но давайте сначала рассмотрим все факты — вот и все, что я хочу сказать. Ради нас всех… — Он говорил, будто проповедник с кафедры. Бейнс кивнул. Мэр продолжал: — Откровенно говоря, мне кажется, что, зазвав вас сюда, мы обязаны угостить вас обедом, Рональд. Вы проголодались? Так позвольте пригласить вас!

Все тело Бейнса всколыхнулось, когда он шевельнулся. Лицо расплылось в улыбке.

— Я, пожалуй, поймаю вас на слове.

Он расставил ноги, прежде чем встать, направив свой вес в нужном направлении, затем поднялся с легкостью, которой обладают некоторые толстяки. Мне вспомнились одетые в юбочки бегемоты из мультфильмов.

Стоя там и собираясь уйти, я поймал себя на том, что почти верю в участие оуэнсборовских игроков в убийстве Черил. Такой силой внушения обладал мэр. И воображение нарисовало мне кольцо ребят с сосредоточенными, полными страха и ужаса лицами, и нож, который они передают друг другу, и каждый совершает то, что должен совершить, снимая вину в ее смерти с кого-то конкретного, вонзая нож в тело Черил Карпентер в жутком ритуале.

Глава 23

Всю ночь я просидел у себя на кухне. Я оставил сообщение на автоответчике Лойс. Она не сняла трубку. Когда я закрывал глаза, то продолжал видеть эти фотографии Черил Карпентер — серый разбухший торс, странный выбеленный цвет ран. Будто и не человеческая плоть, совсем нет. Я видел в супермаркете банки с цельными рыбинами в маринаде, и всегда казалось, что их тело вот-вот расползется хлопьями. Вот такой она и представлялась мне в моем воображении.

Я поднялся, сварил кофе, а потом встал на холоде у задней двери, чтобы отогнать сон, отгородиться от этих образов. И все время прикидывал, действительно ли мэру удалось убедить Бейнса. Ведь в любом случае Бейнс доберется до Кайла. Но с другой стороны, я, возможно, никогда не понимал Кайла, или мэра, или решимости, которая таится в таких людях.

Зазвонил телефон в гостиной. Я ожидал услышать Лойс. Но это был мэр. По его голосу я понял, что он меня проверяет. Он сказал с фальшивым смехом:

— Черт, этот Бейнс здоров жрать. Я только-только с ним разделался. Ты спасся от изжоги. Придется месяц грызть сельдерей, только чтобы уравновесить этот обед.

Я сказал без обиняков:

— Где это кончится, мэр?

— Думаю, уже кончилось.

Я перевел дух.

— Как вы держитесь ночью, мэр? Откуда берется эта интуиция выживания? Как вы заглядываете в людские души?

Мэр усмехнулся:

— По-моему, Лоренс, ты приписываешь мне слишком много. — Затем его голос стал ровным. — Я просто торговец машинами, Лоренс, всего лишь торговец машинами, старающийся удержаться на плаву.

— Можно задать вам вопрос, мэр?

— Какой?

— Кто, по-вашему, убил Черил Карпентер?

— Ставлю на Оуэнсборо, пока кто-нибудь не докажет обратного.


Передача началась в четверть седьмого утра, когда еще было темно, с изображения джонсоновской фермы, с теней, движущихся внутри дома. К восходу солнца телеоператоры навели телеобъектив на дом, и жизнь Джонсонов медленно проявлялась, будто поляроидный снимок.

В прямом эфире я следил, как Кайл вышел, упрятанный в университетскую куртку, так что лицо его оставалось невидимым, и сел в машину Эрла. И тут я понял, что Кайл обрел ауру мифологического персонажа, стал одной из тех знаменитых (в том числе, печально знаменитых) фигур, которые избегают объектива камеры, вроде политиков или гангстеров, кинозвезд или убийц.

Разумеется, они фиксировали внимание на Кайле как на главном подозреваемом. А как иначе? Его молчание на протяжении первых часов расследования придало ему еще больше загадочности.

Голос за кадром говорил о стремительном взлете Кайла к славе, снова и снова перемежая кадры матча на окраине индустриального Гэри с кадрами амишей — дешевое сопоставление разных образов жизни на берегах одного озера. Затем они пустили кадры о собрании в поддержку команды, которые я уже видел: долгое панорамирование по школьным коридорам, чтобы внезапно ворваться в зал, а там — раскрашенные лица язычников, вой и топот, пирамида из тел девиц-болельщиц, а сверху — их лидер, Черил, с расставленными стройными ногами, так что можно видеть ее трусики, и все это — под гром оркестра.

У меня было ощущение, что все это я уже прожил раньше.

Они охватили все стороны его дарования: сколько противников Кайл способен вывести из игры, длину прыжка, скорость. Школьный тренер утверждал, что ему никогда не доводилось работать с таким дисциплинированным и жаждущим учиться парнем. Он сказал: «Это командный игрок».

Затем последовали туманные намеки на аборт Черил и на религиозность семьи Кайла — первое указание на след, который выбрали телевизионщики, если не Бейнс. Кто-то проговорился, что Черил задушили. Репортер сообщил об этом в начале передачи.

Камера показала крошечную, состоящую из одной комнаты, церквушку, где Хелен Джонсон возносила хвалу Господу, и суровая простота храма была такой же унылой и непреклонной, как гниющие черные кукурузные стебли в окрестных полях. Затем камера покинула эту обитель печальной веры ради буйного реализма отдела коронера. Сам коронер как раз готовился выступить на пресс-конференции. Было слышно его приглушенное дыхание, шуршание бумаг, непрерывное щелканье камер.

В кратком заявлении коронер описал смерть Черил Карпентер, наступившую в результате удушения руками. Трахея и гортань были стиснуты с огромной силой и раздавлены. По его мнению, ответил он на вопрос журналиста, жертва, вероятнее всего, знала нападавшего. Угол следов на шее, пояснил коронер, указывает на то, что преступник был обращен к своей жертве лицом. О том, что Черил несколько раз ударили ножом, он не упомянул ни разу.

Я знал, что все они нацелены на Кайла, но остро на это не реагировал, оставаясь вялым, оглушенным тем, что мне уже было известно об убийстве Черил.

Глава 24

В половине десятого я отправился на работу. В машине я включил местную радиостанцию и услышал о том, что случилось в школе. Не включи я радио, то, как идиот, приехал бы в мэрию.

Находящийся прямо там репортер захлебываясь вещал о, как он выразился, «необычайных и трагичных событиях, происходящих сейчас в школе». На заднем плане ревел неумолчный сигнал пожарной тревоги.

Я продолжал вести машину. Голос репортера стал приглушеннее, словно он удалялся от сирены.

Затем передача оборвалась.

Вещание продолжалось с радиостанции, и дикторский голос сказал:

— Видимо, возникли какие-то проблемы с прямым вещанием. Пока мы можем сообщить вам, что во время первого урока, примерно в восемь пятнадцать, в школу прибыла полиция. Они хотели побеседовать с местным футбольным феноменом, Кайлом Джонсоном, после того как стало известно заключение коронера, из которого следует, что подруга Кайла, Черил Карпентер, чей труп был извлечен из утонувшей машины, была задушена.

Согласно нашим источникам, Кайл Джонсон был вызван по школьному радио в кабинет директора. Несколько секунд спустя послышались выстрелы. По словам очевидцев, директор, направлявшийся в сторону класса Кайла, повернул за угол коридора и столкнулся с Джонсоном. Возникла борьба, раздались два выстрела, и директор упал. Свидетели видели, как Кайл вбежал в мужскую раздевалку, держа пистолет, из которого только что выстрелил. На этом наши сведения пока обрываются. В настоящий момент мы ждем подтверждения из полицейских источников. Пока никакого официального сообщения не поступало.

Я знал: если Кайл выйдет из раздевалки, нам всем конец. Вопрос был прост: останется Кайл жив, чтобы рассказать, или пустит себе пулю в лоб? Последует ли он за своей подругой и нерожденным ребенком?


Стрельба была час назад, и школа, когда я подъехал к ней, уже обрела сюрреалистический вид. Три патрульные машины шерифа, две пожарные машины и зловещий черный фургон успели прибыть на место происшествия. «Скорая помощь» остановилась прямо перед главным входом. Дверцы были открыты, но машина оставалась пустой.

Я сидел в своей «сайтейшн», припаркованной несколько в стороне, — нелепая фигура на обочине развертывающейся драмы. Радио продолжало вещание то из студии, то из школы, то снова из студии — передавали сведения о Кайле Джонсоне, кто он и что. Передачу ретранслировали другие ведущие станции. Мы обрели национальную известность.

Ситуацией занялось управление шерифа. Меня даже не вызвали. Наше управление задвинули на задворки. Полицейская лента отгораживала фасад школы. Ученики толпились на автостоянках — в большинстве без верхней одежды, ежась от холода или притоптывая. Школьные автобусы стояли нос к носу у проволочной ограды, из глушителей в холодном воздухе курился дымок, но в них никто не садился.

Микрофон был снова в руках того же репортера. Мне было видно, как он вещает, стоя у самого края полицейского ограждения. Берет интервью у учеников. Очевидцы внезапно превратились в знаменитостей. Они говорили, захлебываясь, как говорят дети, когда хотят сразу выложить все. У них за спинами телевизионщики расспрашивали других учеников.

Я протолкался через толпу ребят, увидел кучку секретарш, пугливо разговаривающих между собой. Вид у них был подавленный. Они, разумеется, убежали из здания, как и учителя, которые стояли особняком: унылые рубашки с короткими рукавами, карманы с защитными клапанами, очки — привычные мишени для подростковых проказ, растерянные, озирающиеся. Некоторые написали номера своих классов на листках бумаги и держали их, будто плакаты. Простейшее правило в случаях природных катастроф (обычно торнадо) — найти своего классного руководителя, чтобы можно было подсчитать уцелевших.

На школьной крыше встали две фигуры и подняли забрала, открыв свои лица, затем материализовалась еще одна такая же и еще одна, — видимо, тревога миновала. Один из них говорил в рацию, и я догадался, что все уже произошло. Судьба Кайла Джонсона свершилась.

Я пошел к главному входу. Мэр сидел в своей машине и говорил по рации. Сидел он боком, спустив ноги на асфальт. Я направился к нему.

Он поглядел на меня и сказал:

— Кайл покончил с собой.

И, со стыдом признаюсь, услышав эти слова, я испытал облегчение.

Мэр втянул ноги в машину и продолжал говорить по рации. Дверцу машины он захлопнул.

Репортеры, освещавшие происходившее, еще не знали, что все кончилось. Один подошел ко мне, когда я направился к главному входу, и осведомился о моей фамилии. Помощник шерифа оттолкнул репортера, но мне пришлось назваться этому помощнику, прежде чем тот пропустил меня, хотя я был в форме. Я услышал, как репортер произнес мою фамилию в микрофон — он назвал меня представителем местных сил правопорядка.

Тэннер, директор школы, погиб в унылом коридоре, который ответвлялся от центрального. Вблизи трупа я увидел Фишера. Он рассказал мне, что, вызвав Кайла по школьному радио, Тэннер тут же передумал и вышел ему навстречу. Фишер сказал, что шел прямо за директором, который свернул в коридор и внезапно столкнулся с Кайлом, и тот выстрелил инстинктивно от мгновенного испуга.

Фишер сказал, что с тем же успехом мог получить пулю и сам. У Тэннера никаких шансов не было — первая пуля смахнула накладку с его головы. Фишер еще не знал, что Кайл мертв. И продолжал говорить о себе, о том, как близок был к смерти. В его глазах стоял страх.

Тэннер лежал на каталке, прикрытый белой простыней. Он умер перед лабораторным кабинетом. Я заглянул туда. Разило формальдегидом. Рядом с дверью стоял пластмассовый бочонок с эмбрионами поросят, а на противоположной стене висел плакат: анатомия свиньи. Тишина вокруг не соответствовала ужасу того, что произошло. Полосы утреннего света ложились на пол, за окном я увидел футбольное поле.

Оно выглядело почти мирным.

Спустя несколько минут появились шеф и Бейнс с торжественно-мрачными лицами. За ними по коридору шли другие полицейские, мне неизвестные.

Фишер подошел к шефу, который сказал тихо:

— Кайл мертв. Разнес себе голову.

Оставался вопрос, сказал ли Кайл что-либо? Не оставил ли он записки?

Но чтобы получить ответ, мне предстояло ждать.

Глава 25

В часы, последовавшие за перевозкой Кайла из школы в морг графства, эфир заполнили дикие подробности — удушение, ритуальные ножевые удары — убийства Черил. Тайна становилась все глубже. Не причастны ли к смерти Черил и другие лица? Отдел коронера все еще изучал улики. Черил Карпентер было нанесено двадцать ран.

Программу «Говорим с радиослушателями» засыпали вопросами и домыслами. Люди хотели знать, каким образом полиция допустила столь непростительную небрежность и не арестовала Кайла у него дома? Разве все улики отдела коронера не указывали на Кайла как наиболее вероятного преступника? Черил была лицом к лицу с нападавшим и почти наверное знала, кто он. Физическая сила при удушении была неимоверной, что указывало на личность вроде Кайла Джонсона. Разве одно это не должно было вызвать подозрения?

Все это я слушал по радио в управлении, где ждал, когда появится шеф или мэр. Они не появились.

В управлении глухая тишина — ни звонков, ни голосов. Тот факт, что Черил была убита в соседнем городе, лишил нас возможности сколько-нибудь серьезно участвовать в этом деле. Расследование перешло к властям графства. Им и предстояло расхлебать всю эту кашу.

Бейнс перешел в наступление и пытался связать смерть Черил с заговором членов нашей футбольной команды, настаивая на ритуальном характере убийства. Он утверждал, что его управление действовало с осторожностью, не арестовав подозреваемого до заключения коронера, хотя за Кайлом было установлено наблюдение, его передвижения фиксировались в надежде установить, кто еще мог быть причастен к преступлению.

Ближе к вечеру разорвалась еще одна бомба: новая улика, связывающая Кайла с убийством Черил. Обломки ногтей Черил были обнаружены в рукавах кожаной куртки Кайла, найденной в классе для приготовления домашних заданий.

Эфир снова заполнили вопросы о том, каким образом подобные улики могли остаться незамеченными. Если бы Кайла допросили раньше, то и эти улики были бы найдены раньше. Школьный сторож, нашедший куртку, сообщил репортерам, что на ее левом рукаве была прореха.

В управление зашла Лойс. На ней были розовые сапожки и пушистое пальто в тон. Она сказала не без иронии:

— Не думала найти тебя тут. Я думала, ты уехал в Чикаго навсегда.

Я знал, что она пришла повидать меня, — во всяком случае, я на это надеялся, но сказал только:

— Если ты ищешь шефа, то его здесь нет.

Приемник на моем столе был включен, и в возникшей между нами паузе диктор повторил сообщение про куртку Кайла.

Я, не вставая, посмотрел на Лойс.

— Думаешь, все это того стоило?

Лойс опустила глаза.

— Молчи. — Она покачала головой. — Чем меньше я знаю, тем лучше.

Я подался вперед:

— Что ты знаешь, Лойс? Что рассказал тебе шеф?

Она огляделась, будто в управлении мог кто-то быть.

Я взял ее за локоть, она отдернула руку.

— Успокойся, Лойс. Они все ушли. Так что тебе известно?

Лойс смерила меня свирепым взглядом:

— Мне известно, что ты — не тот человек, каким я тебя считала.

— Я не про себя спрашиваю.

— Мне известно, что все старались помочь Кайлу.

— Неужели? А я думаю, что мы старались помочь самим себе, вот что я думаю. Кайл хотел пойти и признаться, что переехал девочку. Он был готов принять последствия, но все мы его удержали.

— Нет… Он вернулся только потому, что его подружка видела, как он наехал… Он одурачил тебя и так все перекрутил, что тебе казалось, будто ты им манипулируешь, а на самом деле было как раз наоборот. В этом талант великого футболиста… нащупать ход игры, разгадать защиту, все учесть, отвлечь противника и атаковать в неожиданном месте.

Я сказал:

— Ты говоришь, как мэр.

Лойс пропустила мои слова мимо ушей.

— Когда ты наконец уедешь навсегда?


Кайл Джонсон был предан вечному покою без посторонних в ту самую неделю, когда должен был завершиться чемпионат штата по футболу. Черил Карпентер продолжала оставаться в леднике морга. Она пополнила фольклор, пополнила легенду, эта сюрреалистическая Спящая Красавица, превратившаяся в криминальную улику.

Мы не оспаривали чемпионский титул, хотя другой команде все равно пришлось переодеться для игры, которую никто не пришел смотреть. Таковы были спортивные правила штата. Вы должны явиться, пусть и в отсутствии другой команды. Вы должны выйти на поле. В газете города наших противников их победу назвали «аплодисментами одной рукой».

Подозрения относительно пособников Кайла твердо сосредоточились на футбольной команде, и началась новая серия допросов и проверок алиби. Бейнс устроил себе кабинеты в мэрии и в школе, и за закрытыми дверями развертывался длительный процесс расследования.

Я ни в чем не участвовал, как и мэр с шефом.

Город отбивался от всего этого, ощущая себя осажденным и репортерами, и полицией. Родители членов футбольной команды сплотились и встретились в школьном гимнастическом зале для демонстрации солидарности. Данные коронера подверглись тщательной проверке, и весомость его вывода о том, что ножевые удары наносились несколькими соучастниками преступления, была поставлена под сомнение. Сам коронер пошел на попятный и начал подправлять свои заключения, ссылаясь на предварительный характер прежних выводов и обеспечивая себе пространство для маневрирования. Это было явное отступление, все усугублявшееся по мере того, как время шло, а никто из членов команды ни в чем не признавался и не уступал нажиму.

И с каждым проходившим днем вновь и вновь на радио и телевидении всплывал вопрос — можно ли поверить, чтобы группа ребят стояла и смотрела, как Кайл душит Черил, а затем приняла участие в кромсании ее трупа?

Иными словами, все работало против Бейнса. Общественность города возмутило расследование, которое сводилось к неконституционным методам, включающим допросы с пристрастием и запугивание, и наносило огромный вред детям. Доколе жители города будут оставаться заложниками неспособности полиции расследовать эту трагедию? Сколько еще будут продолжаться допросы учеников?

Разумеется, мэр не препятствовал выражению и распространению общественного мнения. Согласно же этому мнению, истина заключалась в следующем. Когда мать Кайла узнала о том, что он сделал ребенка своей подружке, Кайл свихнулся под тяжестью вины: извращенная вера матери помрачила его рассудок. Каждую победу на поле он воспринимал как соблазн дьявола, все ближе подводящий его к расплате за грехи, к ложной награде. Товарищи по команде чувствовали, что Кайл отдаляется от них. Играл он с исступленностью, которой прежде они не замечали даже у него, и она нарастала от игры к игре. Но после каждой Кайл превращался в зомби.

Тренер Кайла признал, что замечал в нем перемену, но сказал при этом, что выглядел он как парень, который «отдает себя команде на сто десять процентов». Кайл же нес на себе тяжкий груз — воплощение мечты всего города. Тренер со свистком на шее посмотрел прямо в камеру. Глаза у него увлажнились, когда он сглотнул и сказал:

— Пареньку же было всего восемнадцать лет!

Школьники подходили к камере и говорили о ссоре, которая вспыхнула между Кайлом и Черил после того, как он узнал об аборте. Видели, как за несколько дней до убийства Кайл грубо притиснул Черил к школьному шкафчику. Все знали, что Кайл и Черил порвали друг с другом.

Похороны директора Тэннера состоялись на той же неделе перед финалом. Мэр произнес речь у могилы, сказал, что намерен предложить членам городского совета переименовать футбольное школьное поле в «Поле Тэннера». Похороны тоже были тихие. Будто мы просто хотели закопать все эти трупы поглубже.

Через пару дней после похорон Тэннера я услышал в кафетерии, как какая-то секретарша сказала, что Черил Карпентер получила то, на что нарывалась. И это мнение добралось до радио с косвенными намеками на прошлые связи девушки. В предпоследнем школьном году она встречалась со студентом. Черил была отличницей, всегда стремилась выбраться из города, надеялась поступить в колледж другого штата, в определенном смысле заметно опережала в развитии мальчиков своего возраста. Она уже давно знала, чего хочет. В контексте передачи это было крайне плохо.

Напрашивалось предположение, что этот аборт был у нее не первый, и на протяжении вечера обсуждение мимоходом затрагивало несусветное множество проблем, касающихся различий в половом созревании юношей и девушек и противозачаточных средств (следует ли сделать презервативы и противозачаточные таблетки доступными для подростков, и будет ли это способствовать сексуальной распущенности). Обсуждался и вопрос, имеет ли право женщина избавляться от эмбриона без согласия отца.

Бейнс оставался в городе до похорон Тэннера, но не присутствовал на них. Он все еще занимался расследованием в школе, хотя чем больше он усердствовал, тем больше восставала на него общественность. Бейнс был необходимым нам козлом отпущения. Если бы Кайла арестовали, Тэннер остался бы жив, и мы бы узнали, что на самом деле произошло в ту ночь, когда Черил была убита.

Снова ставилась под сомнения гипотеза, что раны Черил наносил не один человек. Разве Кайл не мог держать нож под разными углами? Не планировал ли он сбить следствие с толку, изобразить различия в психологии нападавших, чтобы переложить вину на оуэнсборовцев, вывести их из равновесия и бросить тень на их команду?

Как-то вечером, когда я считал, что следствие совсем выдохлось, некто позвонил на ночную программу и изложил пугающую историю о нашей склонности к заговорам и умалчиванию, подчеркивая, что весь город способен держать язык за зубами. Он продолжал разглагольствовать о секретном ку-клукс-клановском прошлом Индианы, о том, что он назвал «невидимой империей», подчеркнув, что при возрождении Ку-клукс-клана во время депрессии Индиана оказалась первой по числу сторонников этой организации и даже возник ее женский эквивалент: «Королевы Золотой маски».


Я больше недели не видел Лойс, и она не звонила. Я старался не проходить мимо ее отдела. С мэром и шефом я тоже не разговаривал, хотя мы видели друг друга в коридорах. Но ограничивались кивками и продолжали идти, куда шли. Мы все затворились в себе и верили, будто все кончилось и нам ничего не грозит, будто скорбная правда о том, с чего все это началось, так и не всплыла на поверхность.

День за днем я ждал, что Эрл Джонсон скажет что-то, выступит с заявлением. Я ощущал этот гнев — все, на что он ставил, было у него отнято. Я ждал, что он разоблачит нас всех, но он так и не сказал ни слова.

Единственная перемена сводилась к тому, что Арнольд Фишер получил постоянный пост. Я прочел это в отчете мэрии. Должность его была неопределенно названа административной. Об уходе шефа на пенсию, естественно, не упоминалось.

Мы пребывали в патовом положении.

Глава 26

В этот четверг маячил День благодарения, обрубая еще сохранявшийся интерес к нашей истории — неделя была куцей, люди уходили раньше, намереваясь уехать на продленный уик-энд или принять родственников.

В среду я оказался перед перспективой на следующий день в одиночестве съесть обед из индейки, разогретый в микроволновке. У меня в Айове был брат, и я думал, не позвонить ли ему, но в последний раз мы разговаривали что-то около двух лет назад.

Я уже собрался уйти, когда позвонил мой страховой агент, «ваш друг Боб Адамс». Его голос не был особо дружеским. Он сказал:

— У меня плохие новости. В вашей претензии на страховую премию за хижину вам отказано.

— Отказано?

— Именно. Видимо, пожар был вызван использованием какого-то горючего материала. Вам что-нибудь об этом известно? Что могло вызвать пожар?

Я сказал:

— Нет… мне ничего не известно, Боб.

— У вас в хижине находились какие-либо горючие материалы, которые могли бы вспыхнуть? Баллоны с газом, канистры с бензином? Они обнаружили на пожарище некоторые признаки, которые позволяют сделать вывод об использовании легковоспламеняющегося материала.

Я сказал:

— Бензин? Дайте подумать. Нет… бензина там не было. Наверное, эксперт ошибся.

— Может быть. — Но, судя по голосу, Боб так не думал. Я услышал, как он скребет ногтями по трубке. Этим Боб славился.

— Послушайте, Боб, не забыть ли нам про это? Если этот агент, или кто он там, считает, что платить вы не должны, то и ладно. Я ведь ума не приложу, как это могло произойти, но если он полагает, что кто-то пытался меня убить, так почему, черт подери, вы должны платить, верно?

— Кто-то пытался вас убить?

— Да нет, я говорю только… Черт, я не знаю, что я говорю. Я чуть не погиб там во сне и понятия не имею, как начался пожар. Знаете, Боб, я рад, что остался жив, только это и могу сказать. И плюньте на мою заявку о страховой премии.

— Э-эй, Лоренс, расслабьтесь. Я обязан спросить. Простая формальность, только и всего. Послушайте, мне надо идти, но вам позвонят из нашего внутреннего отдела. И решать вам с ними. Меня, собственно, это больше не касается. Я просто позвонил сообщить, что вам отказано.

Я ничего не сказал. Мне пришла в голову мысль о совпадении: я чуть было не погиб в тот самый уик-энд, когда была убита Черил.


Вечером, возвращаясь домой в одиночестве, я проехал мимо автостоянки мэра. Пылали прожекторы, мэр занимался съемкой рекламы. Одет он был «отцом-пилигримом» с «Мейфлауэра» и говорил прямо в камеру, говорил о выгодах приобретения автомобилей в его магазине. Перед въездом на стоянку он установил клетку с индейкой. Насколько я понял, вы получали индейку, купив машину.

Совсем поздно ночью я увидел эту рекламу. Индейки вели свое «кулды-кулды-кулды», и мэр сказал: «Они, возможно, несут всякую ерунду, но я — нет. Я говорю дело».

Камера спланировала на стоянку, и в каждой машине на сиденье рядом с водительским красовалась индейка.


Я проснулся навстречу утру Дня благодарения, зиявшему, как бездна. Надел свой лучший костюм и зачем-то пошел в церковь. Из чувства вины, полагаю, и потому что в здешних местах так принято.

Тем не менее, когда служба кончилась, было еще только девять часов, а потому я решил предложить свои услуги в благотворительной столовой в трущобной части города.

Я поравнялся с продовольственным магазином, купил два тыквенных пирога, сгущенное молоко, бобы и еще всякие консервированные съедобности. Не то чтобы у меня были лишние деньги, но я все-таки потратил их, чтобы укрыться от одиночества этого дня.

И впервые после целой вечности подумал о Кэндол. Из телефонной будки внутри магазина я позвонил по ее номеру, но тут же повесил трубку. Что, черт побери, я делаю? Потом я позвонил Джанин, и ответил Эдди, и вот это было больно — повесить трубку, ничего ему не сказав, но я ее повесил.

Полчаса спустя я припарковался перед домом Кэндол. Я купил еще один тыквенный пирог в подарок. Это же был первый День благодарения, первый праздник без ее ребенка.

Я проскользнул сквозь входную дверь, измеряя каждый шаг вверх по ступенькам. Из квартиры Лейкока доносилась музыка.

Я тихонько постучал в ее дверь. Тишина.

В щели под дверью виднелся свет. Я снова постучал и подождал. В руке я держал тыквенный пирог. Он был еще теплым.

Я нашел оторванную половицу там, где сказал Лейкок, и нащупал ключ. Вставил его в скважину и повернул. Затаив дыхание, осторожно приоткрыл дверь.

В комнате царил лютый холод, словно в ней давно никто не жил. Занавеска всколыхнулась от внезапного сквозняка, свисавшая с потолка лампочка закачалась. Окно в комнате было открыто.

Я затворил за собой дверь и стоял, дрожа, в просторной однокомнатной квартире с высоким потолком, лепными карнизами, выкрашенными практичной белой краской, как во многих съемных помещениях. Камин был забран досками. В дальнем углу помещались выгородка с унитазом и душем. Пол был в водяных потеках.

Перед эркером был разложен матрац. Он, столик и комод исчерпывали меблировку. Я разглядывал их в непонятном ожидании, что Кэндол вот-вот материализуется. Но ей было неоткуда материализоваться. Ее тут не было.

Я все еще слышал музыку Лейкока.

Холод пробирал до костей, при каждом выдохе изо рта у меня курился пар. Я прошел в эркер и оглядел улицу. Именно тут я и видел Кэндол, когда она стояла за занавеской и ждала, глядя вниз на улицу. Но на стеклах внутри образовался ледок. У меня возникло ощущение, что Кэндол покинула квартиру уже давно, возможно, уехала на праздники к родным. Может быть, она ползком возвращалась к жизни, и эта мысль не то принесла некоторое утешение, не то смягчила вину.

Я уже выходил, но тут на кофейном столике увидел пластиковые пакеты для морозильника. В одном из них были газетные вырезки о гибели девочки. Затем мой взгляд упал на второй пакет, и секунду я не мог разобрать, что в нем. Я взял его и поднес к свету. Что-то похожее на ссохшуюся слинявшую кожу. И тут я понял, что держу — кусок пуповины.

В коридоре я вернул ключ на место. Руки у меня тряслись. Я спустился по ступенькам.

Под дверью Лейкока виднелись его ноги. Он прижимал глаз к глазку. Я ничего не сказал.


Над приютом для бездомных шипел неоновый крест. Напротив был стриптиз-бар, открытый круглые сутки. Я увидел, как оттуда вышел кто-то.

Еще не было и половины одиннадцатого утра.

На стене приюта панно изображало лодку, выкинутую на рифы в хаосе черных бушующих валов. В отдалении ярко горел маяк. Надпись над лодкой гласила: «Это твоя душа», под маяком — «Бог». Выполнено все было в таких темных зловещих тонах, так прямолинейно, что вас охватывало желание устремиться к свету. И возникало удивление, почему мы все не ищем такого спасения?

Я положил пакеты с продуктами на стол с надписью «Приношения». Рядом висели простые правила. Всякий, кто не принял душ, должен спуститься вниз в общую душевую, чтобы намылиться и обдать себя струей из шланга, а затем получить новую одежду и помолиться в церкви. После этого человек получал право на Обед Благодарения.

Благочестивые прихожане, эти спасители душ, сновали туда-сюда, отделяя мужчин от женщин, одиноких от семейных, пьяных от трезвых.

Благочестивые прихожане были исполнены серьезности и умели принизить вас, даже пока объясняли, какие вы взысканные, даже когда тщились спасти вашу душу. Я увидел, как тип, который по-настоящему нуждался в сытном обеде, пришел пьяный. Его вытолкали за дверь. Он ругался и колотил кулаком по бронированному стеклу.

Меня, вопреки моему костюму, приняли за злополучную душу в поисках обеда. Кто-то спросил, пил ли я, словно это могло быть причиной моего появления тут. Пришлось объяснить, что я доброволец. Меня отправили к женам помочь сервировать Обед Дня благодарения в стиле а-ля фуршет. Толстые жены в цветастых платьях мешали суп в котлах и варили ямс и сладкий картофель. Волосы затянуты узлами на затылке, на некоторых передники, лица лоснятся от пара. Я увидел чудовищную духовку. Окорочок индейки прижимался к стеклу. Клянусь, он выглядел, как бедро младенца.

Мне было поручено расставлять бумажные тарелки и чашки на столах и раскрывать складные стулья. На игровой площадке были разложены подаренные игрушки: постаревшие куклы, «лего», азбучные кубики и колоды карт.

Маленькая девочка подъехала ко мне на игрушечной лошадке — палке с присобаченной лошадиной головой. Она хотела покормить лошадку, а потому я взял кусок сахара и сделал вид, будто скормил его лошадке, хотя на самом деле он исчез в моем рукаве. Девочка улыбнулась мне, словно знала, что я проделал, но не хотела верить, что это был просто фокус.

Подошла ее мать. Молодая, с красивым изможденным лицом. Девочка казалась младенческим отражением матери, и было грустно видеть, каким обернется будущее этого ребенка. Мать улыбнулась:

— Вы умеете обращаться с детьми. У вас есть свои?

Я солгал и сказал «нет».

— Вы холосты?

— Разведен.

— Вы говорите так, будто этого надо стыдиться.

Я сказал:

— Трудно расставаться с чем-то.

Мать снова улыбнулась:

— Мне нравится, что мужчина способен к состраданию. Так вы здесь, чтобы спасти собственную душу или мою?

— Я просто убегаю от себя, если уж сказать правду.

— Звучит не слишком бодро. — Говоря это, она подмигнула.

Мать курила сигарету, что было против правил, но я ничего не сказал. Другой рукой она почесала бедро так, что платье вздернулось выше колена. Она увидела, куда я смотрю, и ее губы изогнулись.

— Вы не очень похожи на верующего, — заметила она.

— Я верю, что мне нравится то, что я вижу.

Я ощутил что-то вроде эйфории: из моря чернейших дней вдруг вынырнуло нечто подобное. Я собирался просить, не хочет ли она уйти подальше отсюда со мной, и вдруг оказалось, что рядом стоит не кто иной, как Бетти из приемной мэра. Этот Обед Благодарения организовал ее проклятый «Стол Восьмерых». Она сказала мне:

— Восхвалим Господа, вы вновь обращаетесь к Иисусу, Лоренс?

Прежде чем я успел ответить, она распорядилась:

— Столы надо поставить вон там. Вы этим не займетесь? — Затем она обрушила праведный гнев на мать девочки, и вспыхнула свара из-за курения.

Я просто отошел. По-моему, я ни разу не видел, чтобы кого-нибудь так унижали ради еды. Ведь я был готов увести ее отсюда, но не увел. Ничего не сказал. Я отправился туда, где шла служба, к религиозным фанатикам, худым, как кузнечики, в плохо сидящих костюмах, с торчащими наружу запястьями и лодыжками и в галстуках прямо из благотворительной лавки подержанных вещей. Они беседовали с незамужними матерями, отводя их в сторону для моральных нравоучений. Женщинам надлежало выслушать Слово Божье, признать свой грех или, по меньшей мере, задуматься о том, где они споткнулись. Праведники употребляли слова вроде «блудодей» и «блудница», как Хелен Джонсон. Я просто стоял среди них, видел, как все эти ханжи держат ладони у паха в манере проповедников, толкующих Благое Слово. Вид был такой, будто все они прячут эрекцию.

Унижение и самоуничижение были просто платой за вход.

Та женщина осталась со своим ребенком и двумя другими, которых прежде я с ней не видел. Глаза у нее были мокрые. Она посмотрела на меня и сказала:

— Какого черта уставился? Да я не стала бы с тобой трахаться, будь ты последним живым мужчиной на земле!

Она уехала в фургоне без переднего бампера.

В полдень я смотрел дневное представление в стриптизном клубе прямо напротив приюта. Немолодая женщина в узенькой набедренной повязке танцевала передо мной и другими тремя типами, взявшими дешевую выпивку. Каждый сидел за своим столиком.

Я насовал долларовых бумажек за повязку женщины и ощутил в этом поступке больше человечности, чем во всем, что делал уже долгое время. Каждый раз, получив доллар, она танцевала вокруг шеста и касалась пальцев на ногах, а затем широко разводила ноги и медленно проделывала шпагаты. Я прикинул, что она занимается этим долгое время, повторяя один и тот же номер всегда за доллар. Инфляции для нее не существовало. Желание всегда будет стоить один доллар.

Когда ее смена кончилась, я видел, как она пересчитывала деньги, одновременно куря сигарету и разговаривая по телефону. Бармен налил ей выпить. Я услышал, как она сказала «дусик». Звучало это так, будто говорила она со своим ребенком. Но кто бы это ни был, она втолковывала собеседнику, как готовить мясную подливку, чтобы в ней не осталось комков: завершив труд, она направлялась домой к Обеду Дня благодарения.

Думается, если просто знать правила, с жизнью еще можно поторговаться.

Глава 27

Закончил я к трем часам с Лойс. Она ждала на подъезде к моему дому, и я чуть было не стукнул ее бампер.

На заднем сиденье с ноги на ногу переступал Пит. Он махнул мне крылом, едва увидел меня сквозь заднее стекло. Затем долбанул стекло клювом.

Лойс опустила стекло своей дверцы. Она слушала Луи Армстронга, «Поцелуй, чтобы строить мечты». Лойс протянула руку, ухватила меня за воротник и поцеловала в щеку. Когда я попытался что-то сказать, она прижала палец к губам и покачала головой. Конечно, она была пьяна, но пьян был и я, а иногда именно это и требуется, чтобы не упасть с обрыва.

В машине Лойс мы поехали к ней домой. Пит заводился все больше.

Лойс сказала:

— Дай мне отнести его в дом.

Мистер Питерсон сидел в своем трейлере среди хлопочущих родственников. Кто-то снаружи готовил индейку на вертеле. Пахла она расчудесно. Я уставился на трейлер.

— Давно мечтаю о жизни вроде этой, — заметил я.

— О маразме?

Я сказал:

— Если бы ты могла просто оставаться пьяной, по-моему, мы получили бы основу для обнадеживающих отношений.

Лойс повернулась и чуть не упала. Пит зашипел из клетки.

В гостиной Лойс вставила кассету в видео.

— Хочешь увидеть Джейн, Пит?

Внезапно материализовалась Джейн Фонда в трико. Урок аэробики был в полном разгаре.

Я сказал:

— Это еще что, черт возьми?

Джейн обливалась потом. Она сказала: «Больше огня!», и Пит начал раскачиваться с боку на бок.

— Это я так наклюкался или Пит занялся аэробикой? — спросил я.

Лойс подошла и взяла меня под руку, как делали женщины в тридцатые годы.

— Ему нравятся разноцветные трико и то, как Джейн и они все прыгают вверх-вниз и из стороны в сторону. Что-то вроде брачного ритуала. Джейн Фонда — новая подружка Пита, верно, Пит?

Я перевел взгляд с экрана на Пита. Он крутил головой, переступал с когтя на коготь, словно в такт музыке.

— Давай уедем отсюда ко всем чертям, — предложил я.

Я повернулся спиной к экрану, и Джейн закричала: «Больше огня! Еще больше!», а потом я услышал, как заверещал Пит:

— Больше огня! Больше огня!


Мы проехали мимо нового дома Джанин по соседству с амишами. Солнце опускалось. Я видел тень машины, бегущую рядом с нами.

Пит протрезвил меня. Как же далеко я ушел от прежних Дней благодарения, если оказался с пьяной женщиной и попугаем, занимающимся аэробикой! Я счел Пита знамением, предвестником новых бед.

Припарковавшись неподалеку от дома Джанин, я вышел из машины и услышал жужжание над головой. В небе оказался самолет Сета. Старомодный двухместный самолет, в котором пассажир сидел практически снаружи. Сет, должно быть, заметил меня на шоссе.

Самолет сделал вираж и повернул прямо на меня. Я продолжал стоять на дороге. Самолет пошел резко вниз и оказался футах в пятнадцати над землей.

Я видел Сета в кожаном шлеме и защитных очках. Он оказался так близко, что я отскочил и закрыл глаза ладонью. Пыль вокруг меня закипела. Затем самолет поднялся, и я увидел машущую руку позади Сета.

Я знал, что это был Эдди.

Лойс пришла в себя и закричала:

— Что это?

Я сказал:

— Там вверху мой сын.

Самолет сделал новый вираж, на миг повиснув неподвижно. Я видел их на фоне бледного солнечного диска. Самолет снова снизился и медленно пролетел надо мной параллельно земле. Сет указал на Эдди, который тоже был в очках.

Мальчик походил на жука. Он отчаянно махал обеими руками.

В эту минуту я простил Сету очень многое. Я подумал: отличный подарок ребенку — поднять его на такую высоту над миром, дать испытать такую свободу.

Самолет приземлился на полосе в глубине участка Сета. Мне следовало пойти и повидать Эдди вопреки судебным постановлениям, но я не пошел.

Я развернул машину в три приема: руку через руку, вперед, назад, и всякий раз оглядывался на дом, на самолет, а затем оказалось, что я смотрю в противоположную сторону.

— Почему ты плачешь, Лоренс?

Объяснение никакой пользы не принесло.


После этого мы колесили по боковым дорогам, пока я не доехал до моста, где нашли Черил Карпентер. По краю моста были разложены игрушечные мишки и цветы, впрочем, грязные и мокрые. Плакат вопрошал: «Почему, Иисус, почему?»

Я вылез и постоял на холоде. Все это произошло будто миллион лет назад — Кайл и Черил, потуги выиграть чемпионат.

Солнце опустилось так низко, что день уже почти умер. Все утрачивало очертания, определенность, растворялось в темноте.

Глава 28

От Бейнса пахло мятными леденцами. Когда я поглядел на него снизу вверх, он смотрел на меня сверху вниз. Я вернулся с утреннего патрулирования и заполнял свой табель отработанных часов. Потребовалась секунда, чтобы вновь воспринять его габариты, понять, насколько он действительно толст. Думается, я сосредоточился на его толщине, просто чтобы сохранить невозмутимость.

— Могу я угостить вас кофе, Лоренс?

Легко было понять, что это не случайный визит.

Мы не направились к комнате отдыха. Вместо этого Бейнс отвел меня в собственный временный кабинет, который до того, как он явился расследовать гибель Черил Карпентер, был чуланом.

Там был включен электрический кофейник.

— Садитесь.

Он достал чашку.

На столе лежала копия моей страховой заявки. Положена тут, чтобы я увидел, улика передо мной. Я увидел сопроводительное письмо. Шапка письма гласила: «ОМАХА — ОТДЕЛ РАССЛЕДОВАНИЙ». В правом верхнем углу — логотип, индеец в головном уборе из перьев. И еще я увидел справку о состоянии банковского кредита. Моя фамилия была напечатана жирным шрифтом. Некоторые просроченные выплаты Бейнс выделил фломастером.

— Как вы пьете кофе?

— Черный.

Он повернулся и вручил мне чашку. Каким-то образом я ухитрился отхлебнуть кофе. Он был горячим и горьким. Я сказал:

— Отличный кофе.

В помещении не было окна, ничего, кроме картонок у него за спиной. Я сказал:

— Тут пахнет мастикой для натирки полов. Одно время тут был склад уборщика.

— Так это мастика? — Бейнс словно понюхал воздух. — Значит, мэр поместил меня в складское помещение. Мне придется сказать ему, что вы выдали его грязный секретец. — От того, как он произнес «грязный секретец», у меня по коже поползли мурашки. — Иногда просто знать не знаешь, с чем имеешь дело. Я прав или нет? — Бейнс посмотрел на меня и выдвинулся вперед в своем кресле. — Я просто разбираюсь перед тем, как уехать. И просматривал досье. Как вижу, вы посетили школу в тот день, когда у Черил произошло кровотечение?

Я кивнул.

— У вас было ощущение, что Кайл мог убить?

Мои пальцы сомкнулись на чашке с кофе.

— Нет…

— Я надеялся, вы скажете «да»… Полагаю, вы понимаете, в каком сложном положении я нахожусь?

— Вы хотите, чтобы я солгал?

Бейнс покачал головой.

— Нет… Я занесу в свой отчет, что вы не заметили никаких признаков ненормального состояния Кайла. Вы не против, если я процитирую вас дословно?

— Цитируйте, пожалуйста.

Бейнс что-то записал.

— Знаете, в этом расследовании я был слишком оптимистичен. Может быть, я допустил промах. Когда умирает такой человек, как Тэннер, поневоле чувствуешь себя виноватым.

— Я бы вел расследование точно так же, как вы.

— Благодарю, но тут цитировать вас не стану. В настоящий момент это незавидная позиция. — Бейнс перевел дух. — Строго между нами, из-за того, что произошло, меня могут выдворить на пенсию или, по меньшей мере, сделать канцелярской крысой до конца службы.

Я ответил:

— Задним числом судить всегда легче. Я считаю, люди чересчур уж быстро вмешивают адвокатов. Вы сделали взвешенный вывод, и в девяти случаях из десяти он оказался бы правильным.

— Совершенно верно. Мы превратили сутяжничество в национальную черту. Дошло до того, что больше нельзя никому сказать «сожалею». Я хотел пойти на похороны. Я хотел сказать жене Тэннера, что сожалею. Что она должна обо мне думать!

— Если это может послужить утешением, Тэннер ненавидел свою работу. Ирония в том, что футбол он ненавидел больше всего на свете.

Бейнс слегка улыбнулся:

— Это чуть утешает. Я благодарен вам, что вы мне про это сказали. Налить еще?

Кофейник побулькивал, будто пациент, подключенный к аппарату «сердце-легкие».

Когда Бейнс наклонился взять мою чашку, он смахнул со стола бумаги, имевшие отношение ко мне. Они свалились прямо на мои ботинки. Вот, собственно, почему мы заговорили о моем финансовом крахе.

Комнатушка стала такой тесной, что превратилась в ящик. Я подобрал документы. Мы поговорили о задолженности по кредитным карточкам, о процентах, выросших до небес. Говорил в основном Бейнс.

— Этой стране необходима кредитная реформа. Люди в таких долгах, что рано или поздно страна рухнет. Вот что я думаю о нашем положении как нации. Политики скармливают нам сказки о нашем преуспеянии, но это полная чушь, вот что это такое. В один прекрасный день люди просто скажут: «Больше я платить не могу. Выдохся».

Бейнс поглядел на справку о моем кредите.

— Тут я вас не сужу. Я же говорю: таково положение во всей Америке. Это толкает людей к обрыву. — Он покачал головой. — Вы когда-нибудь чувствовали, что стоите на краю обрыва?

Я сказал:

— По-моему, люди должны отвечать за свои поступки.

— Похвальная позиция, но открою вам маленький секрет. Я тоже по уши в долгах. Если меня уволят или прикуют в канцелярии, то я утрачу право на возмещение расходов… на горючее, на питание. А именно это держит меня на плаву, а не жалованье.

Я сказал:

— Прекрасно вас понимаю. Хотите узнать кое-что смешное и печальное?

— Что, Лоренс?

— Знаете, как мой пес Макс получил свою кличку?

— И как же?

— Я купил его по кредитной карточке. Она была почти на нуле, запрашиваемая цена оказалась мне не по карману, но тип в зоомагазине продал мне его за максимум, который мог снять с карты.

Бейнс хлопнул по столу жирной ладонью:

— Это ведь неправда!

Я сказал:

— Правдивей не бывает.

Бейнс присвистнул.

— Я эту историю использую, провалиться мне. — Затем он сел поудобнее и посмотрел на меня. — Знаете, может, вы поумнее, чем вас считают. — Сказал он это так, будто сию минуту оценил меня по-новому, будто почувствовал, что имеет дело с кем-то совсем другим.

Я словно бы сразу засох, юмор угас. Я приподнялся, но Бейнс сказал:

— Погодите еще немножко. У меня осталось несколько вопросов.

— О чем?

У Бейнса была нервная привычка нажимать на кнопку своей шариковой ручки.

— Я вижу, что вы встречались с женой мэра насчет продажи вашего дома, это верно?

Вопрос был подан не из того угла, но я сказал:

— Верно.

— Вижу, вы купили кассеты по кредитной карточке. — Он порылся в бумагах. — Ага, вот… — Он прочитал вслух дату, когда я их купил, и сумму. — Ого! И вы столько заплатили за них? В чем их суть?

— Планы операций с недвижимостью. Ну, как покупать недвижимость без уплаты наличными, как использовать просрочку закладных и так далее.

— И как по-вашему, они того стоят?

Я сказал холодно:

— Я еще не испробовал их рекомендации на практике.

— И значит, сделок без наличных не было?

— Нет.

— Их и не бывает, Лоренс. Деньги делают деньги — вот простая экономическая реальность. Вам требуется стартовая наличность, инвестиционный капитал, верно?

Я покачал головой:

— Мне не требовалась стартовая наличность, потому что я ничего не покупал. Я просто обратился к жене мэра за советом. Она эксперт. Я просто взвешивал свои возможности. — У меня возникло ощущение, что я иду по кругу, повторяя одно и то же.

Бейнс перестал писать и закрыл блокнот. В комнатушке было жарко. На верхней губе Бейнса появились усики из капелек пота. Он вытер губу тыльной стороной ладони.

— Вам очень повезло, что вы уцелели при пожаре вашей хижины. — Тон у него был скорее вопросительным, чем утвердительным. — Я вижу, ваша заявка проверяется. Предполагается, что имел место поджог.

Я встал, и Бейнс тоже поднялся. Он сказал:

— Я слышал, вашему псу не так посчастливилось. Его повесили на дереве с перерезанным горлом, это правда?

Глава 29

Часы после встречи с Бейнсом я провел в невесомости. Завершив патрулирование, я возвращался мимо автостоянки мэра. Внутри его трейлера горел свет.

Нельзя сказать, что мэр был очень разговорчив.

— Я очень занят, Лоренс, очень занят.

Я сказал:

— Бейнс ухватился за страховое требование, которое я подал в связи с пожаром в моей хижине. Страховщики считают, это поджог.

Голос мэра был спокойным и ровным:

— Если ты полагал, что пожар устроил Эрл, как ты мне тогда говорил, то зачем ты подал заявку? — Он устроился в кресле поудобнее. — Может быть, Эрл тут ни при чем… Может быть, тебе требовался задаток за дом, о котором ты говорил с Джин, и у тебя возникла мысль о пожаре?

— Вы все предусмотрели, верно?

Мэр откинулся на спинку кресла.

— Я страховку не требовал. А вот ты — да. Иногда, глядя на тебя, я не понимаю, с каким человеком имею дело. Кто ты такой, вот тут? — Мэр указал на свою голову.

У меня не было слов.

— Значит, повышения я не получу, так?

— Не говори за меня. Просто шеф еще не уходит. Собирается остаться еще на какое-то время. Но может быть, тебе следует послушаться своего инстинкта и подумать о переезде. Здесь ты в тупике.

Он поглядел на меня через свой стол. В руке он держал ручку.

— Эти твои кассеты, — возможно, тут ты нащупал стоящее дело. Там — широкий мир с надписью «Продается». Кто это сказал: «Покупайте землю. Бог перестал ее творить»? Твен? По-моему, он.

На заднем плане защелкал факс и, загибаясь, начал вылезать бумажный язык. Я испытывал что-то вроде головокружения.

— Теперь ты сам себе хозяин, Лоренс.

— Вас очень устроит, если я уеду.

— Я хочу для тебя только лучшего.

Он улыбнулся с издевкой, и по какой-то причине я вытащил пистолет. Я совершенно не думал ни о чем таком, но внезапно навел пистолет на мэра.

— Почему вы, собственно, думаете, что я не прикончу вас сразу сейчас? Какого черта вы вешаете мне на уши это дерьмо? — спроси я.

Мэр не изменился в лице. Он повернулся, выдернул лист из факса и сказал со спокойной деловитостью:

— Ты борешься с демонами внутри себя. Я тебе не враг и ничего плохого не сделал. — Он сумел изобразить участливую снисходительную улыбку. — Я забуду то, что ты сейчас проделал, если ты повернешься и уйдешь немедленно. Отнесу твою выходку на счет стресса.

Я шагнул назад и протянул руки вперед, так они дрожали. Я глядел вдоль ствола и, когда у мэра хватило наглости начать что-то писать, выстрелил чуть левее, проделав дыру в его трейлере.

Мэр завопил, будто получил пулю, и инстинктивно вскинул ладони, чтобы помешать мозгам ляпнуться на стол.

Я сказал:

— Твоя первая настоящая эмоция, сукин ты сын!

Я повернулся и вышел.


Через несколько часов я остановился у дома Лойс. Пит был не в клетке, а сидел у нее на плече. Я увидел это через кухонное окно. Лойс поставила на стол портативный телевизор — они что-то смотрели вместе. Лойс приготовила попкорн. Она подняла руку над плечом, а Пит нагнул голову и склюнул угощение.

Я подумал, что не могу вломиться к ним в эту благость.

Вернувшись домой, я достал охотничьи ружья и коробки с патронами. Положил их на столе в гостиной. Я все ждал появления фар на въездной дорожке. Время от времени я брал свой служебный пистолет и вдыхал горько-сладкий запах недавнего выстрела. Я раскачивался между здравым смыслом и отчаянием. Я знал, что Бейнс появится, я это чувствовал.

К половине седьмого утра после ночи без сна я успел прожить и умереть тысячу раз и выпить два кофейника кофе. Я заказал новые кассеты, чтобы заменить сгоревшие в хижине. Был момент, когда я прикидывал, не вышибить ли собственные мозги. А под конец я твердил себе, что волноваться не из-за чего. Кайл же мертв.

В худшем случае выяснится, что я замешан в афере. За ночь я повторял себе это много раз!

Я заметил что-то на заднем дворе и понял, что меня арестуют. Бейнс не собирался повторять свою ошибку.

Я надел форму, вышел и уже открывал дверцу машины, когда услышал крик:

— Не двигаться! Медленно поднять руки!

Прежде чем я успел выполнить команду, меня крепко прижали к дверце. История просочилась на телевидение: операторы снимали мой арест.

Бейнс был все в той же рубашке, что и накануне, гавайской рубашке цвета увядших листьев. Я сидел между ним и вторым полицейским, скованный наручниками на заднем сиденье, втиснутый между ними. За всю дорогу до окружной тюрьмы в другом конце графства мы не сказали ни слова.

Глава 30

В помещении для допросов в самом нутре тюрьмы Бейнс приступил к допросу. Он бросил на стол мою докладную о беседе с Кайлом в ночь после того, как была сбита девочка. Бейнс добрался до самой сути.

Связь была установлена. Я чувствовал, как колотится мое сердце.

— Вы помните, как писали это?

Комната сомкнулась вокруг меня.

— Да.

— Хотите что-нибудь добавить к тому, что содержит докладная?

Я встретил его взгляд.

— Ну?

Заговорив, я ощутил, что горло у меня пересохло.

— Это докладная… — Я прокашлялся. — Отчет о моем разговоре с Кайлом Джонсоном касательно его возможной причастности к гибели ребенка в дорожном происшествии.

— Происшествии или наезде и бегстве?

— Все данные привели нас к заключению, что это был несчастный случай.

— Кого вы подразумеваете под словом «нас»?

— Себя, мэра и начальника полиции. — Я почувствовал, что весь напрягся. — Утром, после обнаружения девочки я был вызван к мэру… — Я замялся. — Девочку нашел я. — Я потянулся за стаканом воды на столе, отпил и утер рот рукавом.

— Как вы можете описать суть вашего разговора с ними?

— Сбор сведений… Им требовался отчет, они хотели знать, что именно я видел, когда нашел девочку.

— Что вы обнаружили?

— Но в докладной о происшествии…

— Будьте так любезны…

— После ночи поисков я нашел девочку у обочины в куче листьев. — Я посмотрел на Бейнса. — Она была мертва… мертва уже давно. Ее тело на ощупь было холодным.

— Когда именно вы были осведомлены о возможной причастности Кайла Джонсона?

— На встрече с мэром и начальником полиции.

— Что они попросили вас сделать?

— Проверить пикап Кайла.

— И вы проверили?

Я моргнул.

— Если вас не затруднит, отвечайте.

— В чем заключается вопрос?

— Вы проверили пикап? — Подмышки Бейнса потемнели от пота.

— Да.

— Меня интересует, как именно вы проверяли пикап?

— Я искал следы… признаки волочения какого-то предмета по земле… пятна крови на бампере и снизу, клочки одежды.

— Значит, по вашему мнению, ребенка проволокли?

— Нет.

— Вы только что сказали… — перебил Бейнс. Я оборвал его.

— Ее НЕ волокли. Позвольте мне повторить мои показания. Она лежала… лежала в листьях.

Бейнс поднял жирную руку:

— Я хочу, чтобы вы не торопились, сосредоточились на деталях. Я хочу, чтобы вы думали, прежде чем отвечать.

По моей спине пробежала холодная дрожь. Несмотря на жару в комнатушке.

Бейнс закурил сигарету, затянулся, потом выпустил струйку дыма из уголка рта.

— И снова: на каких основаниях вы исключили пикап Кайла как потенциальную машину, совершившую наезд?

— Я осмотрел машину снизу, осмотрел бампер…

— Вы сняли слепок отпечатков протекторов?

— Нет… у меня не было того, что для этого требуется.

— Вы не подумали о том, что такая процедура может помочь установить, был ли пикап искомой машиной или нет? — Я поглядел на стол, потом перевел взгляд на Бейнса, который покачивал головой. — Давайте продолжим. Так каким же образом вы сделали свой вывод, если не применили ни одного научного метода?

— Я оценил реакцию Кайла на мое появление. Думаю, недостаток в технической экспертизе я компенсировал чутьем.

Бейнс высунул язык и слизнул пот с верхней губы. Он словно бы принял этот ответ.

— Как вы охарактеризуете вашу беседу с Кайлом?

Я отпил еще воды.

— Паренек был прям, как стрела. Он признал, что проезжал по этой улице, но сказал мне, что ничего не заметил.

Бейнс прижал к виску руку, державшую сигарету. Было похоже, что у него задымилась голова.

— Значит, Кайл говорил с вами охотно?

— Да.

— Как вы описали бы его эмоциональное состояние, учитывая, что вы сказали ему о цели вашего прихода?

— Он был испуган… нет, скорее занервничал, но держался откровенно.

Я сел поудобнее.

— Должно быть, чертовски непросто поставить кого-то перед фактом, что он, возможно, задавил ребенка.

— Конечно… Как я сказал, Кайл был честным пареньком. Я спросил его, видел ли он что-либо в ту ночь. Он ничего не видел. Наша встреча была недолгой. Он отвечал без принуждения. Я выслушал его историю. Все совпадало. На пикапе не было никаких повреждений, ничего, указывающего на то, что он сбил ребенка.

Я еле договорил и должен был перевести дух.

Бейнс потянул себя за жирный подбородок, будто размышляя.

— Вот о чем я хотел вас спросить. Если бы пикап сбил ребенка, какой-нибудь след должен был обязательно остаться?

— Я проверил как мог тщательно.

Бейнс уставился на меня.

— Это не ответ на мой вопрос.

— А каким был вопрос?

Бейнс снова спросил.

Я сказал хладнокровно:

— Ответ мне неизвестен. — Я посмотрел ему в глаза. — Я не знаю ответа. Но я сделал все, что мог. Такого рода работа опирается на нутряное чутье. А того, что требуется для точного определения, в моем распоряжении не было.

— По моему мнению, в подобном деле средства для точного определения совершенно необходимы, и об этом вам следовало думать. Мы же говорим о смерти ребенка. — Бейнс сверлил меня взглядом. — Просто не могу поверить, что вы оправдали единственного потенциального подозреваемого в этом деле, исходя исключительно из своего нутряного чутья.

Я опустил голову и ощутил буханье крови в ушах.

Бейнс раздавил сигарету в своем стакане с водой. Она зашипела.

Я утратил ощущение реальности. Я уже не мог точно сказать, что именно мы обсуждали и как долго я тут нахожусь.

Бейнс щелкнул пальцами, и я вдруг осознал, что он что-то говорит.

— Когда вы встретились с Кайлом, он не говорил, что его подружка беременна?

Я ощутил, как волна адреналина прокатилась до самых подошв. И сказал кратко:

— Нет… не говорил.

— Он хоть что-нибудь говорил о своей подружке?

— Нет. — Мой голос свела судорога.

Бейнс наклонился вперед так, что ножки его кресла царапнули по полу.

— Было ли вам известно, что Черил Карпентер находилась в пикапе в ночь происшествия?

Я покачал головой.

Бейнс повысил голос:

— Не могли бы вы вслух ответить на заданный вопрос?

Мою грудь словно зажали в тиски, когда я попытался заговорить:

— Нет, не было.

— Не было чего? — Я ощутил на лице дыхание Бейнса и отодвинулся.

— Мне не было известно, что Черил Карпентер находилась в пикапе.

Голос Бейнса обрел оттенок недоверия.

— Вы утверждаете, что не спросили Кайла, был ли с ним в машине кто-нибудь еще?

Я переставил ноги.

— Нет, я его не спросил.

Было видно, как нарастает разочарование Бейнса, но он сохранял невозмутимость.

— Вам не показалось странным, что Кайл в канун Хэллоуина ездил один?

Мне стало трудно дышать.

— В тот момент я не мог ясно мыслить. Я не спал более суток.

— Вы не заезжали домой перед тем, как ехать допрашивать Кайла?

— Заезжал. — Я переставал понимать, к чему он клонит.

— Так что же вы делали дома?

— Я спал.

— Значит, вы все-таки спали, а секунду назад сказали, что не спали больше суток перед разговором с Кайлом Джонсоном.

Я закрыл глаза. И сказал с внезапным недоумением:

— К чему, черт подери, вы клоните? Я проспал, может быть, час. Ну и что? — Я повысил голос: — Чего вы от меня хотите?

Бейнс чуть откинул голову и поднял обе ладони, будто отступая:

— Я просто стараюсь установить, в каком вы были состоянии, когда допрашивали Кайла, и только.

Мне резало глаза, как бывает, если долгое время не спать. Они заслезились. Когда я вновь поглядел на Бейнса, он словно плавал в жидкой завесе.

Бейнс повернулся, извлек свое грузное туловище из стального кресла и сказал:

— Может быть, передохнем пять минут.

Он повернулся, чтобы уйти, и я увидел, что пот расползся до его седалища.


Когда Бейнс вернулся, он принес с собой запашок фекалий. Лицо у него помягчело и расслабилось. Он даже улыбнулся мне. Волосы у него были смочены, и он прилепил прядь наискосок розоватого лба.

Я спросил:

— Вы предъявляете мне какое-либо обвинение или нет?

Бейнс снова воссел в кресле и закурил сигарету.

— Я тут всего лишь проверяю факты, выясняю подробности. — Он заговорщицки наклонился вперед. — Я открою вам маленький секрет. Там никого нет. Ладно, вернемся к тому, о чем мы говорили. Думаю, вы намерены утверждать, будто не знали, что в пикапе с Кайлом в ночь происшествия было еще трое.

Я отвел глаза.

— Да, мне этот факт известен не был.

— Ну, кое-кто из них некоторое время спустя явились в полицию. Они дали показания, что Кайл на что-то наехал. — Бейнс ударил по стальному столу с такой силой, что я отпрянул. — Полагаю, вам также неизвестно, что позднее в ту же ночь Кайл вернулся туда с Черил Карпентер?

Я еще не вполне оправился от удара Бейнса по столу. И мог только покачать головой.

— Нет, я этого не знал.

Бейнс постучал по тыльной стороне моей ладони жирным указательным пальцем.

— Ну так вот. Черил после рассказала подруге, что они туда вернулись. Знаете, что они там обнаружили?

Я ничего не сказал.

Дыхание Бейнса было тяжелым, будто работали кузнечные мехи.

— Они нашли трупик ребенка в листьях. Можете себе представить подобное? Обнаружить, что вы совершили такое, и понимать, что вы скрылись с места происшествия? — Его лицо побагровело, в уголке рта запузырилась слюна. — А вы толкуете, что Кайл сохранял спокойствие, когда вы приехали к нему домой, и хотите, чтобы я этому поверил? Зная, что он натворил, обнаружив мертвого ребенка в куче листьев, он ничем себя не выдал в разговоре?

Я ответил холодно:

— Я сказал только, что он был откровенен. Я не говорил, что он не был испуган и не проявлял никаких эмоций.

Бейнс отпарировал:

— За такую игру парень заслуживает Оскара, вот что я думаю. Он состоял в драматическом кружке? Надо будет заглянуть в школьные бумаги. Да, это было выдающееся представление… Либо так, либо вы лжете. — Бейнс откинулся на спинку кресла. — Не хотите сказать мне, что произошло на самом деле? — Пот расползся по его груди, жирный валик шеи подрагивал. — Ну?

И в эту секунду я понял, что у Бейнса на меня ничего нет. Я выкрутился, я не был ни в чем виновен. В упрек мне можно поставить только то, что я напортачил, допрашивая Кайла, и ничего больше. Поэтому ответ мой звучал спокойно.

— Я объяснил вам, каким нашел Кайла. Он держался откровенно. Я записал его показания и ушел.

Бейнс налил воды в стакан. Причмокнул. Его тело все еще зримо содрогалось. Он сказал тихим голосом:

— Перейдем к другому. В конце недели с Кайлом происходило еще что-то, верно? Четвертьфинальная игра. — Бейнс сел поудобнее. — Судя по тому, что я слышал, от Кайла ожидали очень много. Потенциальный контракт мог бы принести миллионы, так? Вот что я слышал от тех, кто видел парня на поле.

— Может быть.

— Может быть? — недоверчиво повторил Бейнс. Он насмешливо улыбнулся, затем улыбка выцвела. — Знаете, вы единственный из тех, с кем я говорил, кто пессимистически оценил перспективу, открывавшуюся перед Кайлом. Я нахожу странным, что вы не верили в его будущее.

Мой голос оставался ровным:

— Я просто сказал, что парень еще школу не кончил. Не было никаких гарантий. Впереди был колледж. А в колледже ребята получают серьезные травмы. Вот что я имел в виду, говоря, что никаких гарантий не было. Тут я реалист. Но я не отрицаю, что он был очень талантлив.

Лицо Бейнса снова просветлело в фальшивой улыбке понимания.

— Послушаем точку зрения реалистов. — Он продолжал улыбаться мне в насмешливо-притворном восхищении. — В этом мире так не хватает реалистов, людей, способных здраво оценить свое положение во времени и пространстве, людей, имеющих внутреннюю силу определить, кто они и что. — Бейнс снова нагнал напряжение. — Рад, что вы прояснили свои чувства по отношению к Кайлу, так как мне пришлось нелегко в попытке разобраться с заявлением, вот с этим… — Бейнс поднял лист бумаги. — Заявление от Эрла Джонсона, утверждающего, что вы предложили дать ложное заключение о смерти ребенка в ночь Хэллоуина в обмен на взятку.

Судорога свела мне горло.

— Он лжет…

— Эрл Джонсон говорит, что в течение нескольких недель не знал, что вы шантажировали его сына. Он заявил, что как-то в воскресное утро он поймал вас, когда вы выслеживали Кайла, поджидая на рассвете вблизи их фермы. — Бейнс взял еще лист. — А здесь у меня заявление Хелен Джонсон о том же. Вы отрицаете, что находились вблизи их фермы?

— Они лгут. Я не…

Бейнс закричал, заглушая мой голос:

— У меня есть свидетельница, которая видела вас там. Некая миссис Вандерхаген. Она подумала, что ваша машина сломалась. Она остановилась и спросила, все ли с вами в порядке. Вы помните ее?

Я чувствовал, что все вокруг обрушивается на меня.

Бейнс кричал:

— Как вы охарактеризуете свое финансовое положение? — Он наклонился так, что жир на его грудной клетке обвис двумя грудями. — Сколько вы задолжали по кредитным карточкам?

Я ему не ответил. Я было приподнялся, чтобы встать, но Бейнс положил жирную ладонь на мою руку и остановил меня. Его лицо было на расстоянии нескольких дюймов от моего.

— Отвечайте! Вы выплачивали алименты последние четыре месяца? — Бейнс свирепо сверлил меня взглядом. — Разве не правда, что вы недавно купили кассеты, серию кассет, дающих рекомендации по сделкам с недвижимостью? И разве не правда, что вы обращались за финансовым советом, как наиболее выгодно вкладывать деньги в недвижимость? — Бейнс отпустил мою руку и взял еще один лист. — У меня имеется здесь требование о выплате страховой премии за пожар, случившийся в вашей хижине. Вы знали, что последовало расследование? Что причиной пожара признан поджог? У вас есть какие-либо объяснения причины пожара? А ведь вам необходим начальный капитал, если вы решили оперировать на рынке недвижимости, не так ли? Вы не хотите каким-либо образом разъяснить совпадение пожара и вашего внезапного интереса к рынку недвижимости? Я жду вашего ответа! Разве не правда, что специалист по сделкам с недвижимостью предупредил вас, что понадобится более десяти тысяч исходного капитала, чтобы приступить к делу?

Лицо Бейнса обрело свекольно-багровый цвет.

— Ты ответишь на каждый мой вопрос, провалиться мне на этом месте, сукин ты сын!

Я замкнулся. Я не закричал — просто молчал, пока не вошли два полицейских и не отвели меня в камеру предварительного заключения.

Глава 31

Через несколько часов я использовал свое право на один телефонный звонок и позвонил Лойс. Она ответила. По ее голосу я понял, что она знает, где я нахожусь. Должно быть, ей сказал шеф.

Лойс сломалась. Она всхлипнула и судорожно вздохнула.

— Я твердила себе, что не заплачу. Господи Боже. Погоди секунду. — Она высморкалась и снова всхлипнула.

У меня внутри словно все кровоточило. Я весь дрожал. В голове у меня стучало, какого черта я дожидался Кайла на дороге, как я мог допустить, чтобы меня там увидели?

Лойс сказала:

— Я хочу тебе задать вопрос, Лоренс. Та история, которую ты мне рассказал про свою жену… Почему ты не сказал, что захватил с собой пистолет? Как ты мог целиться в свою жену, когда твой сын прятался позади нее?

— Лойс, пожалуйста…

Лойс повысила голос:

— Просто ответь мне. Как ты мог?

Продолжение все того же допроса. Думается, если набрать и выстроить в цепочку достаточно совпадений, проследить какое-то количество поступков любого человека, то обязательно выявятся какие-то подозрительные схемы.

— Почему ты вызвал меня в хижину? Как ты мог не заметить Макса, пока я не приехала? Ну, каким образом? Просто ответь мне, черт бы тебя побрал! — Я услышал, как отчаянно она плачет.

Я наклонился к телефону и сказал негромко:

— Ты обвиняешь меня в том, что я убил Макса?

Лойс сопротивлялась, всхлипывая в трубку.

— Я просто прошу тебя быть со мной честным. Ты сжег свою хижину?

— Нет.

— Но заявку на получение страховой премии ты, однако, заполнил, верно?

— Да.

— Зачем?

— Не знаю…

Полицейский указал на часы.

— Лойс, послушай меня, прошу тебя, пожалуйста. Я не знаю, сколько времени мне полагается на этот звонок. Нужно, чтобы ты подыскала мне адвоката, ведущего уголовные дела.

Лойс заколебалась.

— С какой, собственно, стати?

Я сказал:

— Никакой причины я придумать не могу.

В тишине я услышал, как Лойс справляется с собой. Она сказала:

— Очень надеюсь, что в твоих словах была хоть какая-нибудь правда. — Ее голос стал спокойнее, но все еще дрожал.

— Будь я виновен, я бы не взял твои деньги. Клянусь тебе на десятке Библий, так я с тобой не поступил бы.


Под вечер я встретился с моим адвокатом, типом по имени Хейден Милс, одетым в плохо сидящий коричневый костюм и разящим дешевым лосьоном. Похоже, он стоил не дорого. Мы разговаривали в моей камере — комнатушке с керамической дырой в углу, выдававшей себя за унитаз, раковиной и металлической кроватью.

Хейден изложил мне вкратце, чего следует ожидать. Я задержан на сорок восемь часов, в течение этого срока я должен предстать перед судьей, мне будут предъявлены обвинения и назначена сумма залога, либо меня освободят. Затем он сказал:

— Для начала пройдемся по вашему допросу полицией. Что конкретно они вам вменяют?

Я сказал:

— Мошенничество со страховкой. И поджог… Это связано с моей попыткой получить страховую премию после пожара, спалившего мою хижину.

Хейден посмотрел на меня скептически:

— И все? Обвинение в попытке получить страховую премию путем обмана? И вас держат здесь за это?

В ту минуту я не мог заставить себя сказать что-то еще.

Хейден поглядел на дверь камеры.

— Послушайте, если вы не готовы говорить… — Он сделал движение, словно собираясь уйти.

Я сказал:

— Погодите! — Я поглядел на него. — Ладно… есть и еще кое-что. Меня обвиняют в шантаже.

Брови Хейдена изогнулись.

— Кого?

Когда я произнес имя Кайла Джонсона, Хейден вздрогнул.

— Того самого Кайла Джонсона, который убил свою подружку? Футбольной звезды?

— Того самого.

Хейден наклонился вперед:

— Кайл же мертв.

— Его отец. Эрл. Он меня обвинил.

— В чем конкретно?

Я вздохнул, покачав головой.

— Сколько у вас в запасе времени?

Хейден достал желтый блокнот.

— Столько, сколько потребуется.

Снаружи к двери подошел охранник, открыл окошко и посмотрел на нас. Хейден оглянулся, но охранник ничего не сказал, только оглядел помещение и закрыл окошко. Хейден выждал, и мы вместе слушали глухой звук шагов охранника по холодному бетонному полу, услышали лязг его ключей.

Почему-то эти звуки заставили меня осознать всю серьезность моего положения. Я был в разводе, разорен и сидел в тюремной камере, ожидая обвинения в мошенничестве и шантаже.

— Вы готовы? — Хейдену пришлось назвать меня по имени, чтобы я посмотрел на него.

Я сказал:

— Я не знаю, с чего начать…

— С начала, обычно это оказывается наилучшим способом.

— С начала… — Я кивнул. — Все началось в Хэллоуин. Была убита девочка… сбита машиной. Она лежала в куче листьев. Вы слышали об этом деле?

Хейден покачал головой.

— Ночью позвонили… Жалоба на лихачество вблизи места, где была найдена девочка. Номер проверили. Машина принадлежала Джонсонам.

— И что произошло?

— Кайл стал потенциальным подозреваемым или, по меньшей мере, мог что-то знать. Я встретился с мэром и начальником полиции… — Я замялся, сообразив, что вовсе не должен говорить Хейдену все. — Мы решили не называть Кайла как подозреваемого. Он и так уже был предметом всеобщего интереса. В конце недели предстояла игра за выход в полуфинал чемпионата штата. Мэр и начальник полиции считали, что будет лучше вести расследование, не привлекая внимания к Кайлу.

Хейден писал в своем блокноте, но теперь остановился и посмотрел на меня. Он не выразил сомнения, но я знал — он не поверил моим словам о нашем совещании.

Я продолжал:

— Но мы ничего не прикрывали. Я, как положено, заехал на ферму Джонсонов, чтобы осмотреть машину, а затем расспросить подозреваемого. Все это есть в представленной мной докладной. Я пришел к заключению, что Кайл не причастен к гибели девочки. На его пикапе не было никаких следов наезда.

Хейден что-то записал, затем снова поглядел на меня с адвокатским скептицизмом. Он использовал свой портфель как письменный стол, держа его на коленях.

— Позвольте мне разобраться поточнее: вы, и мэр, и начальник полиции договорились между собой провести закулисное расследование, так?

— Ну, я не стал бы формулировать это подобным образом. Мы защищали права личности, одновременно проводя тщательное расследование. Вот так сформулировал бы это я.

Хейден повторил мои слова и записал их в свой желтый блокнот.

— Вы считаете, этот шеф полиции и мэр подтвердят ваши слова?

Я встретил его взгляд и кивнул.

— Ну да.

— Вы как будто не так уж уверены.

— Это долгая история, но они подтвердят.

— Ладно… Мне придется взять у них эти показания.

Секунд десять Хейден выдерживал паузу, потом снова заговорил:

— Если все подтвердится и вы исключили Кайла из числа причастных к смерти этой девочки, каким образом возникло заявление, что вы шантажировали Кайла Джонсона?

— Этот полицейский, Бейнс, который засадил меня сюда, утверждает, что в пикапе Кайла находились пассажиры. Они видели, как Кайл сбил девочку.

— Это не совсем ответ на мой вопрос о том, почему вас обвинили в шантаже. Но пока скажите мне, как вы могли остаться в неведении, что в пикапе были другие ребята? Вы не спросили об этом Кайла, когда говорили с ним?

— Знаете, вы задаете те же вопросы, что и Бейнс, — сказал я.

— Мы имеем дело с одними и теми же фактами… — продолжал Хейден, глядя на меня. — Значит, вы не спросили Кайла, был ли с ним в пикапе кто-нибудь еще?

Я сказал негромко: «Нет», — и покачал головой.

— Это был недосмотр с моей стороны, но, как я уже объяснил Бейнсу, почти всю предыдущую ночь я провел на ногах. Я был донельзя измучен. Не помню, говорил ли об этом вам, но это я нашел девочку.

— Нет, этого вы мне не говорили. — Хейден опять что-то записал, и я наклонился вперед, сжав ладонями виски.

— Когда я расспрашивал Кайла, то был в таком же состоянии, как сейчас, — вконец измученным.

Хейден кивнул.

— Не спали ночь. Хорошо. Что-то, с чем мы можем поработать.

Наши взгляды встретились.

— Перейдем к отцу Кайла. Что конкретно он вам приписывает?

— Я знаю только то, что сказал Бейнс.

— А именно?

— Эрл обвиняет меня в том, что я шантажировал Кайла. Он сказал, что я заключил сделку с Кайлом в тот вечер, когда расспрашивал его о смерти девочки.

Нижняя губа Хейдена показала, что он что-то взвешивает.

— Как вы думаете, почему Эрл выступил со своим обвинением сейчас? Как давно умер Кайл?

— Три недели назад.

— Ну, так почему теперь?

— Бейнс.

— При чем тут Бейнс?

— У Бейнса на нас зуб. Думаю, вы знаете, что произошло в школе, — как Кайл убил директора перед тем, как застрелился?

Хейден кивнул.

— Конечно. Настоящее фиаско.

— Фиаско Бейнса. Все винили Бейнса за смерть директора — за то, что он не арестовал Кайла раньше, а ждал, пока Кайл пришел в школу. Кайла вызвали по школьному радио. У него было время впасть в панику. — Я поглядел на Хейдена. — Многие считают, что мы в то утро еще легко отделались и нам очень повезло, что был убит только директор.

— И Бейнс стал козлом отпущения?

— Да… Он вроде как сломался после того, что произошло в школе. И с того момента из кожи лез вон, чтобы что-то обнаружить, чтобы обелить себя. Бейнс считает, что мы направили его на ложный путь.

— Не те же ли самые МЫ — вы, мэр и начальник полиции, — решившие под сурдинку расследовать потенциальную причастность Кайла к наезду?

— Да.

— И почему Бейнс думает, что его направили на ложный путь?

— Он явился в мэрию после того, как смерть Черил сочли убийством. Я пришел, когда совещание уже началось. Оно было неофициальным. Бейнс выуживал информацию, расспрашивал про Черил. К тому времени, когда я пришел, они уже сошлись на версии, что в убийстве Черил могла быть замешана команда Оуэнсборо, с которой нам предстояла встреча.

— Как так?

— Поскольку на теле Черил было множество колотых ран, возникла идея, что в убийстве могло участвовать несколько человек. Тогда мы просто искали хоть какое-то объяснение. Черил убили за неделю до финальной игры. Кто мог подумать, что парень вот так погубит свою жизнь? Мы просто чувствовали… то есть мэр, он просто хотел, чтобы Бейнс не сосредотачивался на явном подозреваемом. Мэр заботился о Кайле, он всего лишь пытался дать ему шанс в жизни.

— Но Кайл же убил Черил.

Я сказал негромко:

— Мы знаем это сейчас.

Хейден перестал писать. Его ручка плоско прижалась к блокноту. Я продолжал:

— Смерть директора, вот что довело Бейнса. Он сказал мне, что хотел пойти на похороны Тэннера, выразить соболезнование жене Тэннера, но ему было велено воздержаться. Думается, тогда-то Бейнс и приступил к своей вендетте. Он считает, что в ту ночь мы покрывали Кайла.

Хейден снова взял ручку.

— Бейнс оказался слишком лично замешан.

Я кивнул.

— Потому-то я и здесь. Бейнс жаждет мести. Я говорил с ним примерно накануне его предполагаемого отъезда. Он буквально перехватил меня в коридоре, отвел в кабинет, который у него был в мэрии. Вот тогда я и понял, как он зол на меня. Он копался в моей личной жизни, вынюхивал что-нибудь, чтобы прикончить меня. Узнал, что я разведен, что я разорен, что несколько месяцев не платил алименты. В заключение разговора он спросил меня про пожар в моей хижине. Он узнал, что мое страховое требование оспаривается. Я тогда решил, что он хочет передать всю эту финансовую информацию страховой компании и тем мне отомстить. — Я умолк и покачал головой. Потом продолжал: — На следующее утро, когда я отправился на работу, Бейнс приволок меня сюда. Вот тогда я и узнал, какова его цель. Когда он сказал, что Эрл Джонсон обвинил меня в шантаже.

Хейден перевернул лист и продолжал писать.

— Теперь у нас кое-что набирается. Бейнс сказал вам, какие у Эрла есть доказательства, что вы шантажировали Кайла?

— Доказательств никаких нет. Я Кайла не шантажировал.

— А что конкретно Бейнс сказал вам?

— По его словам, Эрл утверждает, будто застиг меня, когда я ожидал Кайла утром в воскресенье вблизи их фермы, а потом Кайл сказал ему, что я хочу денег.

Хейден постучал ручкой по блокноту.

— В последние месяцы вы вносили в свой банк какие-нибудь необычные вклады?

— Нет!

— Вы уверены?

— Да.

— Теперь об этом пожаре в вашей хижине. Вы наполняли канистры бензином на местной заправке, покупали что-нибудь пожароопасное в последнее время, что-нибудь по кредитной карточке, что можно проследить?

— Нет.

— Они все это проверят. Я просто хочу знать, могут ли они что-нибудь подобное найти?

Мне снова стало холодно. Я сказал решительно:

— Нет.

Снаружи снова прошел охранник. Он не остановился. Эхо его шагов замерло.

Хейден посмотрел на меня без утайки.

— Думаю, я получил полную картину. Как вы и сказали, имеется полицейский, завязший в трагедии, который ищет что угодно, лишь бы выгородить себя. Может быть, он обнаружил что-то, что вы упустили, может быть, Кайл действительно переехал эту девочку. Может быть, даже имелись свидетели. Ну и что? Не вижу никакой связи с вами. Вы составили докладную, изложив то, что вам удалось собрать после осмотра пикапа Кайла и разговоров с ним. Конец истории. Это был тупик, верно?

Наводящий вопрос.

Я сказал:

— Да…

— Что до Бейнса, полагаю, он прибегнул тут к типичному полицейскому маневру, попытавшись подкрепить хилую версию, засадив вас сюда. Он действовал по наитию. Откопал вашу докладную о посещении Кайла, затем присовокупил к ней ваше финансовое положение, а также свою встречу с вами в мэрии, когда вы состряпали нелепую версию про Оуэнсборо. А потому я вижу, куда он клонил, как действовал по наитию. — Хейден глядел мне прямо в лицо. — Но теперь не имеет значения, как близко Бейнс подобрался к правде или частичной правде, поскольку до тех пор, пока все причастные к делу будут хранить абсолютное молчание, у Бейнса есть только предположения.

Я сказал тихо:

— Кайла я не шантажировал.

— Я же не говорил, что вы его шантажировали, верно?

— Я просто хочу, чтобы вы знали, — этого не было. Даю слово.

Хейден кивнул.

— Ладно… Хорошо, что вы мне это сказали.

Но я видел, что ему абсолютно все равно. Он продолжал:

— Я вижу это так: тот, кто мог бы сказать нам, что произошло на самом деле, мертв, и это для нас главное, а мертвые — плохие свидетели. Никаких следов получения денег не существует, и чем больше я об этом думаю… Где, черт подери, мальчишка вроде Кайла мог бы добыть сумму, которая вам требуется? Полная бессмыслица. Вы же в долгах примерно на… какой у вас долг по кредитным карточкам?

— Двадцать две тысячи долларов.

Хейден присвистнул.

— Что задумал Бейнс? Связать ваше тяжелое финансовое положение с планом взять за горло мальчишку? Не смешите меня.

Хейден говорил с величайшим недоумением, будто выступал в суде. Он закрыл свой блокнот, убрал его в портфель, затем встал.

— Послушайте, разбирательство вашего дела назначено завтра на десять тридцать, так почему бы нам не посмотреть, что припас прокурор? Им необходимо представить реальные улики, вероятную причину и тому подобное, прежде чем вам смогут предъявить обвинение. А это все — косвенная белиберда. Пока же я намерен ходатайствовать перед судом об отстранении Бейнса от дела. — Голова Хейдена подергивалась в такт словам. — Послушайте, мне не хотелось как-либо на вас повлиять, а потому я не сказал вам, что знаю Бейнса. Он может нагнать страху, мастерски пляшет на юридическом канате и всегда готов вести нечестную игру. — Хейден положил руку мне на плечо. — Думаю, худшее вы уже выдержали. Бейнс вполне мог сам подкинуть Эрлу Джонсону идейку о шантаже. Вы понимаете, насколько полезным это может оказаться для Эрла Джонсона в смысле общественного мнения? Эрлу же придется жить здесь до конца своих дней, так? Пришпилить вам обвинение в шантаже — значит сделать большой шаг к превращению Кайла в жертву. Даже если не будет доказано, что вы шантажировали Кайла, самого намека вполне достаточно, чтобы пробудить симпатию к Кайлу. И в процессе этого Бейнс сможет реабилитировать себя как полицейского, который попал в ловушку махинаторов маленького городка.

Я сказал:

— Эрлу Джонсону дела нет до общественного мнения.

— Послушайте, когда речь идет о деньгах, люди начинают быстро понимать, что к чему. Например, Эрл может предъявить гражданский иск вам или управлению. Вполне могу представить, как Бейнс подбивает его на что-нибудь эдакое, на возможность извлечь из случившегося какую-то компенсацию. Ведь Эрл сейчас сокрушен, верно? Всю жизнь он рассчитывал, что сын избавит его от беспросветного существования. Я видел по телевизору, где они живут. Я знаю людей, с которыми имею тут дело. Для Эрла это последний шанс хоть что-то исправить. На месте Бейнса я избрал бы именно такую тактику, чтобы привлечь Эрла на свою сторону. Я бы сказал ему, что полицейский, который приехал к ним официально допросить его сына, был кругом в долгах и намекнул Кайлу на возможность сделки. — Хейден повысил голос. — Я вижу тактику Бейнса. Он использует Эрла Джонсона в собственных целях, дразня его возможностью предъявить иск о возмещении ущерба, причиненного ему смертью сына. И знаете что?

Я был словно в гипнотическом трансе и практически перестал слушать Хейдена.

Он поднял ладони, словно уступая. Потом слегка улыбнулся.

— Тут я забегаю немножко вперед, знаю. Послушайте, вот что я намерен сделать — нанести Эрлу визит, открыть ему глаза на то, как действует закон. Признав, что ему было известно о подкупе, Эрл может понести гражданскую ответственность, особенно за смерть директора, если вдова директора захочет пойти таким путем. Я намерен показать этому Эрлу, как Бейнс забрасывает удочку, чтобы заполучить что-то из ничего. Думаю, Эрлу еще не поздно забрать свое заявление. Я покажу ему, как Бейнс его использует.

Я сказал:

— Вы можете попытаться.

Хейден снова положил ладонь мне на плечо.

— Люди быстро умнеют, когда им это необходимо. Инстинкт самосохранения присущ нам всем.

— Значит, вы не хотите выслушать, что я думаю об этом самоубийстве… — сказал я.

Хейден подмигнул.

— Мы возьмемся за версию психического расстройства, когда возникнет такая нужда.

С этим он постучал в стальную дверь камеры. Охранник из коридора попросил меня встать у дальней стены. Хейден ушел, дверь закрылась, щелкнул запорный механизм.

Звук был прямо как в кино.


Вопреки внезапному ощущению полной опустошенности, а возможно, благодаря ему, я спал уж не знаю как долго.

Проснулся я, когда поднос с едой появился в окошечке в двери моей камеры. Я лежал, свернувшись клубком на узкой тюремной койке.

Снаружи стоял Бейнс, его жирная голова маячила в рамке окошечка. Он сказал:

— Думаю, мы на одной стороне, Лоренс, я правда так думаю.

Я отвернулся от Бейнса, уткнул лицо в холодную стену.

— По совету моего адвоката, мне нечего сказать.

— Я здесь, чтобы помочь вам. Просто выслушайте меня. Я хочу разобраться в этом вместе с вами, в этом совпадении. Я вижу, что вы чуть не погибли в тот уик-энд, когда убили Черил. Такое вот совпадение. Вы верите в совпадения?

Я не позволил себе перевернуться на другой бок.

Бейнс снова заговорил:

— Я мог бы поверить в совпадение, но вспомните, как убили вашу собаку. Ей перерезали горло ножом, верно? А Черил Карпентер была не только задушена, но и заколота — заколота ножом. Ограничься дело пожаром, я мог бы согласиться, что это — простое совпадение, но в обоих случаях был использован нож. А это наводит на подозрения.

Я продолжал лежать спиной к Бейнсу, но глаза у меня широко открылись.

— Кто-нибудь пытался убить вас в тот же уикэнд, когда была убита Черил?

И я повернулся лицом к Бейнсу. Нижняя часть его лица была заслонена, и все, что он говорил, казалось исходило из бестелесного существа.

— Помогите мне, Лоренс. Вы встретились с мэром и начальником полиции в десять утра, а осмотрели пикап Кайла только после половины шестого вечера. Вот, что сказано в вашей докладной. Пять часов сорок пять минут пополудни. Чертовски долгая задержка перед тем, как приступить к проверке возможной улики.

Я заговорил в первый раз:

— Я всю ночь искал девочку.

Бейнс сказал:

— Кто назначил вам время проверки пикапа — мэр или начальник полиции? Все было заранее обговорено между вами тремя? Хотите сотрудничать со мной, Лоренс? Я не целюсь в вас. Бог свидетель, мы с вами похожи. Целюсь я в мэра и начальника полиции. Вот кто мне нужен. Просто поговорите со мной.

Наши взгляды сцепились в молчании. Его голова покачивалась в прямоугольнике смотрового окошечка, словно голова огромной куклы — бибабо.

Он снова заговорил с лицемерной мягкостью:

— Я не целюсь в вас. И поместил вас сюда только потому, что хотел поговорить. Думаете, я не знал, что дело нечисто, когда мы встретились в кабинете мэра. Неужели, по-вашему, я не заметил напряженности между вами и ими? Да эта полная чушь с Оуэнсборо, которую придумал ваш шеф! Я не дурак. Кто угодно, да только не дурак.

Я почувствовал, что его слова меня затягивают. Наступило утро, когда я предстану перед судьей. Меня обвиняли в шантаже парня, который убил двоих. Мысль об обвинении и о сроке, который мне, возможно, придется отбывать, давила страшно.

Голова Бейнса заполняла окошечко.

— Я предоставляю вам шанс заговорить первым. По-моему, Эрл знал все с самого начала. Все это было подстроено мэром и начальником полиции — и Эрлом, разве не так? Давайте же, Лоренс. Просто расскажите мне, что вы знаете. В конце концов, кто-нибудь заговорит. Тот, кто первый пойдет на сделку, сможет договориться с окружным прокурором. Вы хотите следующие десять лет провести в камере вроде этой? Хотите пойти на такой риск?

Я был уже готов рассказать ему все.

— Я хочу, чтобы вы подписали показания, которые у меня с собой, — что начальник полиции и мэр взялись покрывать Кайла. — Бейнс просунул бумажный рулон в окошечко. — Подпишите! — Он повысил голос. — Ну же, Лоренс, подпишите! Мы сможем сотрудничать, вы и я. Мы же дети одних кварталов.

Лицо у него смягчилось, он слабо улыбнулся, и это почему-то разрушило чары.

Я снова повернулся к белой стене и сказал:

— Оставьте меня в покое.

Голос Бейнса сохранил невозмутимость, хотя я заметил, что это дается ему с трудом.

— Это последний шанс. Я намерен сотрудничать с тем, кто будет сотрудничать со мной. Я бы предпочел сотрудничать с невиновным, но, если вы не хотите помочь мне, у меня не остается выбора. — Он снова тяжело задышал. — Подпишите. Вы что, намерены разорить эту вашу приятельницу, Лойс, кажется? Зачем вы швыряете ее тяжким трудом заработанные деньги на этого грошового адвокатишку? Неужто вам всем уже не хватает погубленных жизней? Что подумает ваш сынишка, когда это дело дойдет до суда? Такую травму не залечишь!

Глава 32

На протяжении нескончаемых часов я то засыпал, то пробуждался, пока под конец не проснулся, чтобы встретить утро, которое в моей безоконной камере возникало без признаков солнечного восхода. Только поднос с едой в окошечке отделял ночь ото дня.

Бейнс больше не появлялся. Я ожидал увидеть его, когда в окошечко протолкнули завтрак, но он так и не материализовался. Неужели мой единственный шанс на сделку со стороной обвинения остался позади?

Меня провели по длинным катакомбам под зданием суда через систему охранных пунктов, где меня оглаживали с головы до ног в целом три раза. Завершилось все часовым ожиданием в закутке, откуда по очереди вызывали каждого обвиняемого.

Когда настала моя очередь, в зале я увидел Хейдена. На нем был тот же костюм, что и вчера. Помятый, будто он в нем спал. Он сказал просто:

— Вид у вас не очень.

— Вчера ночью к моей камере подошел Бейнс.

— По-моему, я сказал, чтобы вы с ним больше не разговаривали. — Хейден указал на пустую деревянную скамью присяжных. — Присядем вон там.

Он взял меня за локоть и отвел в сторону. Судебный зал был огромен, но пуст, если не считать обвинителей, толкущихся возле одного из столов, и защитников возле другого. Все они разглядывали документы.

Я сказал:

— Я хочу изменить свое заявление.

— Вы еще не сделали заявления.

— Ну, так я хочу сделать его сейчас. Я хочу рассказать, что произошло на самом деле.

Хейден покачал головой.

— Сейчас не время и не место. — Он взял меня за локоть. — Это покер, и мы ведем. — Он был всего в нескольких дюймах от меня.

Я вырвался из его хватки.

— Речь идет о моей свободе. — Я почувствовал, что дрожу. — Я хочу, чтобы в протокол было занесено мое заявление, что сокрытие улик предприняли начальник полиции и мэр. Я хочу, чтобы это было занесено в протокол. Никакого шантажа не было. Мы только старались спасти Кайла. Я хочу, чтобы это было зафиксировано сейчас.

Очевидно, я повысил голос, потому что один из обвинителей у стола напротив нас оглянулся, затем снова уткнулся в свои бумаги.

Хейден вновь завладел моим локтем.

— Это помощник прокурора, которому поручено ваше дело. Вы хотите взорвать все прямо сейчас?

— Бейнсу нужны шеф и мэр, а не я. Он сказал мне это вчера ночью.

Голос Хейдена еще понизился:

— Я что, напрасно трачу время? Вы что-то подписали для Бейнса?

— Нет.

— Взвесьте! Вы действительно хотите схватиться с шефом и мэром или у вас больше шансов поставить под сомнение правдивость Эрла? Вот к чему все сводится. Вы слышите?

Мы больше ничего не сказали друг другу. Происходящее вокруг меня обрело звук. Старомодные радиаторы жарко шипели.

Началось слушание, предшествующее моему. Обвинитель и защитники обращались к судье. Речь шла об изнасиловании. Перед тем как войти в зал, мы вместе с этим обвиняемым ждали в закутке. Я обернулся и увидел родных жертвы. Они прижимались друг к другу, держась за руки, дрожа.

Хейден взглянул на часы и потрогал узел галстука. Он все время перекладывал бумаги на столе.

Мы избегали смотреть в глаза друг другу. Затем обвинитель и защитник отошли в сторону, и судья сказал:

— Залог устанавливается в тридцать тысяч долларов.

Будто кто-то выпустил из зала весь воздух.

Родные жертвы поникли, заплакали, кто-то из них закричал:

— Вы не можете! Он подстережет мою сестру! Он сказал, что убьет ее, если она на него донесет!

Парень, когда его уводили два вооруженных охранника, пристально оглядел их всех.

Хейден тронул меня за плечо:

— Ваш черед.

После набора обвинений, за которыми я не следил, а Хейден иногда выдвигал возражения, предъявлены мне были два: вымогательство и обман страховой компании. Залог мне был назначен в десять тысяч долларов.

Час спустя Хейден подошел к моей камере.

— Ну, обвинение в обмане страховщика мы утрясем. А что до вымогательства, то Эрл Джонсон — соломенное чучело, и мы его выпотрошим. Ему придется доказать, что Кайл вам платил, или предъявить конкретные улики, что вы Кайла шантажировали. Как я вам говорил, мертвые — свидетели никудышные. Остается только слово Эрла против вашего. — Затем Хейден на секунду умолк. — Или вы все еще хотите сделать заявление с признанием сокрытия улик?

Я сказал:

— Нет.

— Отлично. Слово Эрла Джонсона против вашего не потянет, если этот начальник полиции и мэр будут на вашей стороне. Нам потребуется их полное сотрудничество и поддержка. Ну а что за проблема между ними и вами, про которую вы упомянули вчера?

— Когда я в последний раз видел мэра, я наставил на него пистолет.

— Ну, в таком случае с вашей работой покончено, верно?


Лойс уладила с поручителем вопрос о залоге, и после полудня я стоял на ступеньках тюрьмы. Лойс подъехала к ступенькам судебного здания. Она не смотрела на меня. Некоторое время мы молчали.

Шоссе графства тянулось на восемнадцать миль. Я любовался простором и ощущал свободу. Лойс молча курила.

Старый снег громоздился по обочинам. Я видел, куда люди бросали окурки и банки из-под пива и кока-колы. А кто-то выкинул ботинок и однорукого плюшевого мишку. Все знаки ограничения скорости, мимо которых мы проезжали, были расстреляны. По обеим сторонам дороги у металлических корыт маячили свиньи.

Мы обогнали пикап, собиравший бидоны с молоком. На водителе был клетчатый охотничий плед. Когда мы проезжали мимо, он приподнял свою бейсболку, и Лойс улыбнулась вымученной улыбкой. Она докурила сигарету и опустила стекло ровно настолько, чтобы вытолкнуть окурок наружу.

Я вдохнул свиной запах.


У бара «Пять углов» мы остановились. Они предлагали дежурное дневное блюдо — жареную курицу с картофельным пюре.

Кроме нас, посетителей не оказалось. Мы сидели в нише на обтянутом винилом диванчике с высокой спинкой. В центре столика стояла свеча, а точнее говоря — репеллент против москитов в форме свечи.

Думается, владелец не ждал, что кто-нибудь закажет еду. Он навязал нам два пива, которое мы сочли себя обязанными заказать, хотя вовсе не хотели.

Лойс встала и пошла в туалет, однако сумочку оставила на столике. Из нее торчало письмо поручителя. Я взял его и прочел условия выплаты. Чтобы меня выпустили под залог, Лойс пожертвовала своим полисом страхования жизни.

Мне стало трудно дышать. Я положил письмо назад в ее сумочку.

Вернувшись к столику, Лойс заговорила первая. Она глядела на сумочку, будто знала, что я просмотрел письмо, и сказала:

— У меня в Канаде брат, уехал туда от призыва. Влюбился и женился, и теперь у него трое детей.

— Канада… на электрический стул меня ведь не посадят, Лойс. Господи, да что, по-твоему, тут происходит? — Я наклонился вперед. — Что я, по-твоему, сделал?

— Просто предлагаю тебе альтернативу.

Я попытался взять ее руки в свои, но она их отдернула.

— Я ценю все, что ты для меня сделала.

Лойс сказала холодно:

— Не стоит благодарности. — Она глядела на жалкую обстановку бара. Ни единой лампочки больше сорока ватт, если не считать слепящего зарева из кухни.

Курица внутри до конца не оттаяла. На языке я ощутил сначала жар, а затем, когда вгрызся в нее, — холод. Порция Лойс оказалась не лучше моей. Она встала и сказала пару теплых слов хозяину, а он ушел в заднее помещение. Я услышал, как он орет.

Я сказал:

— Не думаю, что это на самом деле ресторан.

Лойс повысила голос:

— На вывеске значится именно так.

— Ты права.

Нам снова принесли кур. Тех же самых. Передо мной поставили курицу Лойс, а перед ней мою, но хозяину я ничего говорить не стал.

— Отличная курица. — Я посмотрел на Лойс. — Если учесть, что в последний раз еду мне подавали в тюремной камере.

Глава 33

Вечером мне позвонил шеф. Он позвонил в дом Лойс, где я находился. Трубку взяла Лойс. Я попытался выхватить ее, попытался произнести только губами: «Кто это?» Но Лойс сказала очень громко:

— Это шеф.

Шеф сказал:

— Ты в административном отпуске до новых распоряжений.

— А что, собственно, такое «административный отпуск»?

— Мы платим тебе, чтобы ты не работал.

— Звучит привлекательно.

— Я хочу, чтобы ты сдал свой значок и пистолет.

— Шеф, прошу вас, нет ли возможности нам встретиться и просто поговорить?

— Думаю, мне нечего тебе сказать.

Я заорал:

— Ты от меня не отгораживайся, сукин ты сын, ты слышишь?

Мягкий щелчок: шеф положил трубку.


Дырочка, которую моя пуля пробила в трейлере мэра, светилась, когда я поднялся по его металлическим ступенькам. Мэр посмотрел на меня и сказал сурово:

— Надеюсь, на этот раз ты без пистолета? — И просиял своей запатентованной улыбкой.

Я последовал его примеру и улыбнулся.

— Да, — сказал я. — Полагаю, вы слышали, что я был обвинен в вымогательстве и обмане страховой компании? — Я перевел дух. — Не знаю, где все пошло наперекосяк. Это я про собственную жизнь.

— Адвокат у тебя хороший?

Я кивнул.

— Мы с тобой, Лоренс. Я хочу, чтобы ты это знал.

— Отлично. Вас еще могут вызвать свидетелем по этому делу, — заметил я.

— Надеюсь, это не скрытая угроза?

— Я просто хочу, чтобы вы мне помогли.

Он покачал головой.

— Знаешь, что я нахожу наиболее пугающим, Лоренс, наиболее символичным в твоем… скажем, твоем нервном срыве? Это то, как ты убил свою собаку. — Мэр наклонился вперед. — Бейнс выяснил, что на тебя имеется минимум шесть жалоб в связи с тем, как пес лаял в твоем подвале. Это факт. Ты мучил его. Ты хотел от него избавиться, разве нет? Я думал, тот случай, когда ты грозил своей жене пистолетом, был единичным, но, видимо, ошибался. Неверно судил о тебе.

Я почувствовал, как горло у меня сжимается.

— Так вот что вы намерены сказать, если вам придется давать показания?

— Я просто говорю, как все это представляется мне. Ты ненадежный человек. Погляди, что ты уже натворил, — стрелял в меня.

— Вы сукин сын, вам это известно, мэр?

Мэр откинулся, порылся в своем столе, затем поднял пистолет и направил ствол на меня. Левая сторона лица у него подергивалась.

— Простая самооборона, вот что я скажу. Все складывается одно к одному: твои финансовые трудности, не платишь алименты, обращаешься к моей жене за советом, хочешь продать дом, обнаруживаешь, что тебе необходим исходный наличный капитал, таинственный пожар в твоей хижине. С меня хватит быть твоим заложником.

Я увидел, как его палец сгибается на спусковом крючке, но каким-то образом сумел сказать с холодной решимостью:

— На мне микрофон, мэр. Мой адвокат все устроил. — Я начал было задирать рубашку, как они делают в кино, но остановился. Мэр все еще держал пистолет, но теперь он смотрел мимо меня, будто кто-то мог вот-вот ворваться в трейлер. Затем он опять перевел взгляд на меня и опустил пистолет. Я продолжал: — Мой адвокат проверил справку о продаже и регистрации машины, которую купил у вас Эрл. Вы продали ее ему за сущие гроши. Вы всегда продаете машины за гроши или Эрл взял вас за горло?

Мне пришлось повторить вопрос.

Мэр уставился на мою грудную клетку. Его глаза моргали, затем он поглядел мне прямо в глаза.

— Кайл Джонсон был исключительным юношей, я хотел сделать что-то для него, для его семьи, когда он так содействовал будущему города, принося нам победу за победой. — В голосе мэра не было обычной безоговорочной авторитетности. Ведь он едва-едва не убил меня. Он поглядел на стенку с фотографиями «Маленькой Лиги» и указал на них. — Твой вон там. Все эти годы я поддерживал ребят с честолюбивыми мечтами. Я покупал пирожки и шоколадки у девочек-скаутов. Я вкладывал обратно то, что получал от города. Я продавал машины без аванса и с минимальной наценкой. Ребята могли поехать на первое любовное свидание, на киносеанс под открытым небом, держаться за руку, поцеловаться впервые в жизни. — Мэр умолк, и в воздухе повисла ностальгическая сентиментальность. — Они приходят сюда с жестянками монет. Эти ребята копят их, работая после уроков, работая во имя цели, во имя независимости. Вот в чем суть: в НЕЗАВИСИМОСТИ. Вот, черт возьми, что означают все эти флаги снаружи — празднование свободы. Вот что означает автомобиль — это часть нашей судьбы!

Голос мэра обрел все свое полнозвучие. Он говорил для диктофона, который не висел у меня на груди.

— Ты намерен осудить меня за это? За мою заботу о них? Стыдно сказать, что мы делаем для ребят, которые играют в школьных командах, которые трудятся не покладая рук, — мы оделяем их похвалами, похлопываем по спине! И это все? Да тебе стоит только посмотреть по сторонам на выгоду, какую это приносит другим людям — продавцу сосисок, школе, продающей больше свитеров, не говоря уж о чем-то неуловимом, нематериальном — том, что приводит людей хоть бы ко мне на стоянку или в торговый центр, потому что они чувствуют себя на высоте! Ты не бросаешь тень на свою репутацию, отдавая кому-то заработанное его честным трудом! Да, я подарил Эрлу Джонсону машину, если ты про это спрашивал. Если таково твое обвинение, то я виновен, но, клянусь Богом, я не посылал тебя к Джонсонам заключать с ними какую-либо сделку.

Мэр покачал головой.

— Это все ты сам, Лоренс. Твоя работа и ничья больше.


Днем я позвонил Хейдену из дома Лойс, пока она была на службе. Я сказал ему, что мэр навел на меня пистолет и что он подарил Эрлу машину.

— Мэр отрицает какое-либо участие в сокрытии улик против Кайла, — добавил я.

— Я думал, мы согласились не касаться вопроса о сокрытии? Следовательно, вы говорите мне, что настроили против себя потенциального свидетеля, который дал бы вам положительную характеристику? — Хейден сделал паузу. — Погодите, не вешайте трубку.

Минуту спустя он продолжал:

— В настоящий момент мне надо гасить другие пожары. Я поручил помощнику проверить, где вы были до и после того, как сгорела ваша хижина. И он установил, где именно вы воспользовались своей кредитной карточкой. Я оказался перед сложной проблемой.

— Какой проблемой?

— Владелец немецкого ресторана, где вы обедали, говорит, что помнит вас. Помнит, что вы громко спорили с какой-то женщиной. Вы помните, как обедали в немецком ресторане?

— Да.

— И женщина была?

— Лойс.

— Вы помните предмет спора?

— Не знаю…

— Вы сказали что-то вроде того, что сожжете свой дом и получите страховку? — Будто удар под ложечку. — Вы слушаете? — Я задышал в трубку. — Не знаю, откопает ли это обвинение. Подождем, увидим, но выглядит это скверно.

Я повысил голос:

— Он выдернул мои слова из контекста.

— Не вздумайте признавать, что вообще был контекст. Стоит присяжным это услышать, и в вердикте можно не сомневаться.

Пит сидел у себя в клетке, но тихо и спокойно. По-моему, он смирился с моим присутствием. Он слушал, будто присяжный.

Голос Хейдена гремел у меня в ухе:

— Дело в том, что чем больше я копаю, тем больше обнаруживаю точек соприкосновения между вами и Кайлом. У меня есть показание школьной секретарши, что вы допрашивали Кайла в школе сразу же после того, как Черил увезли в больницу. — Он на мгновение умолк. — Ну? — Я ему не ответил. — Ладно, тогда позвольте задать вам другой вопрос. Вы когда-нибудь звонили Джонсонам домой?

— Нет.

— Бога ради, не лгите мне, Лоренс. Я смотрю в запись ваших телефонных звонков.

Я опустил голову.

— Я звонил ему. Один раз.

— Зачем?

— Не знаю.

— Послушайте, таким ответом вы не обойдетесь.

Я почувствовал, что краснею.

— Я позвонил им сказать, что знаю, как они пытались убить меня, но что у меня на них кое-что есть.

Хейден с шумом выпустил воздух.

— Кто взял трубку?

— Эрл.

— Вы говорите мне, что Эрл пытался вас убить?

Я выждал секунду.

— Да. — Сердце у меня колотилось. — Мы с Черил были слабыми звеньями в сокрытии случившегося. Они тогда же попытались прикончить нас обоих.

Я слышал, как Хейден нервно нажимает на свою ручку. Он сказал:

— Мне необходимо это обдумать… Скажите, звонок Эрлу был сделан до или после того, как вы подали заявление о страховой премии?

— После.

— Следовательно, вы признаете, что подали его, когда уже подозревали, что причиной пожара был поджог? Это обман страховой компании. Этот пункт обвинения доказан! Может быть, у вас найдется что-нибудь и для неопровержимого доказательства обвинения в шантаже?

Я ничего не сказал.

Хейден оставил саркастический тон и сказал без обиняков:

— Я опять смотрю на запись звонков. Так, звонок Лайзе Кэндол, о чем он был?

Меня охватило желание бросить трубку.

— Лоренс?

Я сказал:

— Послушайте, у меня нет сил продолжать.

— У меня тут имеется жалоба, из которой следует, что вас видели у дома Кэндол. Что вы там делали?

Пит повернул голову и выклюнул что-то из своих перьев.

У меня перехватило дыхание.

— Я не обязан отвечать.

— Вы знаете, что Кэндол исчезла?

Я инстинктивно помотал головой.

— Лоренс? Ответьте мне.

— Нет, я не знал, что она пропала, — сказал я холодно. — Не можем ли мы вернуться к моему делу?

— Вы когда-нибудь поднимались в ее квартиру? — По его тону я понял, что он разговаривал с Лейкоком. — У меня есть свидетель, утверждающий, что видел, как вы ставили горшочки у дверей ее квартиры.

Я присел на корточки, зажимая трубку между подбородком и плечом.

— Из сочувствия к ней. Ведь ее ребенка нашел я.

— Вы говорите мне, что питаете чувства к этой женщине?

— Я сказал, что сочувствовал ей!

— И потому начали звонить ей, выслеживать ее и преподносить горшочки. Вы когда-нибудь разговаривали с ней лично?

— Все не так, как вы это представляете. Я не извращенец, если вы на это намекаете.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Нет, я ни разу с ней не встречался. Послушайте, я не понимаю, какое это имеет отношение к делу. Ну, я позвонил ей по телефону, так что? Я же сказал вам: я нашел ее ребенка. Мне было ее жаль. Что плохого в желании помочь кому-то? Почему я должен оправдываться перед вами?

— Вам известно, что в последнем заключении о гибели ребенка этой женщины указано, что в ночь Хэллоуина девочку переехали две разные машины?

— Да, — сказал я.

— Разрешите спросить вас: вы просто сочувствовали ей или вы подозревали что-то неладное?

— Вы спрашиваете или говорите мне, что именно я чувствовал?

— Разрешите, я сформулирую это так: нам необходимо найти убедительные причины, почему вы звонили Кэндол. Я знаю, что Бейнс уже допрашивал Лейкока. Бейнс связал вас с Кэндол. Думаю, мы можем исходить из предпосылки, что у вас возникли новые подозрения, когда оказалось, что в ночь смерти ее дочери на девочку наехала еще одна машина. Договорились?

Я сказал:

— Послушайте, я объясню вам то, о чем мне следовало бы упомянуть раньше. Я знаю, выглядит это довольно бессмысленным. Речь о том, почему я поджидал Кайла возле фермы Джонсона.

— Я слушаю.

— Кайл был знаком с Кэндол.

Я расслышал удивление в голосе Хейдена.

— Что-о?

— Кайл знал Кэндол или познакомился с ней после Хэллоуина. В ту ночь, когда на меня написали жалобу, что я припарковался напротив ее квартиры, я видел, как Кайл высадил Кэндол у ее дома. — Я ощутил недоверие Хейдена. — Полагаю, Кайл сказал Кэндол, что это был несчастный случай.

— Зачем?

Я поколебался.

— Вы не знали Кайла. Он был простодушен. Когда я встретился с ним после того, как Черил стало дурно в школе, он был в полнейшей растерянности. Тогда он еще не знал про аборт. Он верил, что Бог забрал его ребенка, это была кара — око за око. Вот в какого Бога он верил. Он хотел пойти в полицию и признаться. Я сказал Кайлу, что ему следует продолжать добиваться все больших успехов, чтобы спасать женщин вроде Кэндол, у которых нет мужей, покинутых женщин, что он должен делиться деньгами, когда разбогатеет. Я сказал ему, что так он сможет искупить свою вину.

Я услышал, как скрипнуло рабочее кресло Хейдена.

— Чем объяснить, что Лейкок упомянул о вашем визите к Кэндол, но промолчал о том, что ее навещал Кайл?

— Вы знаете, кто этот тип? Мелкий торговец наркотой. Его слова ничего не стоят.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Кайл бывал там. Спросите Лейкока еще раз.

Я услышал, как Хейден роется в бумагах.

— Лейкок сказал только, что там побывали многие члены футбольной команды. По его словам, они почему-то вообразили, будто Кэндол умерла и вернулась как привидение.

Я повысил голос:

— Им это сам Лейкок внушил. Такой вот городской миф, чтобы заманивать ребят в свою квартиру.

Хейден перебил меня:

— Ну, если нам удастся отыскать ее, мы будем знать твердо, так?

Однако у меня возникло ощущение, что он не верит в то, что ее найдут.

— Найдите ее! — сказал я.

Хейден прокашлялся.

— Не знаю, насколько это входит в мои обязанности… что подводит меня к следующему моменту. Нам необходимо пересмотреть условия нашего договора, прежде чем я смогу продолжать. Все это оказалось куда сложнее, чем вы давали мне понять.

Позвольте мне повторить то, что я от вас слышал, ради нашей общей пользы, так как в данный момент я не вижу леса за деревьями — как, возможно, и вы. Вначале вы отрицали все, затем выставили себя только жертвой, участником сокрытия улик, высказали желание выступить с разоблачением тех, кто стоял за этим, — начальника полиции и мэра. Таким было ваше первоначальное намерение в то утро, когда вас арестовали. Но мы решили отказаться от этой стратегии. Затем оказывается, что вы как-то связаны с Кайлом и его родителями и не только встречались с Кайлом, но и звонили Джонсонам домой в два часа ночи. Этот факт вы признали, только когда вам предъявили неопровержимое доказательство. А вот теперь выясняется, что вы питали интерес к этой Кэндол, каковой факт вам еще предстоит объяснить, — интерес к женщине, которая, как выясняется, исчезла, к женщине, чей ребенок был раздавлен не одной, а двумя машинами, а теперь вы сообщаете мне, что Кайл пригрел Кэндол и мог признаться ей, что ее ребенка сбил он. Вы меня слушаете?

Я спросил коротко:

— Сколько вы хотите?

И услышал, как кресло Хейдена снова скрипнуло.

— Если вы выбрали такой тон, то нам не о чем больше разговаривать.

— Я просто хочу знать, какая от меня потребуется сумма.

— Мне это надо обдумать…

— Сообщите мне цифру, когда будете готовы. Хотите сообщить мне что-нибудь еще?

Хейден сказал безапелляционно:

— Вчера я беседовал с вашей женой.

— И?

— Скажем так: не представляю, чтобы вы помирились в ближайшем будущем. Она рассказала мне, что вы грозили ей пистолетом, когда она хотела вас оставить. Вы помните, как выбили дверь в мотеле и вопили, что убьете ее?

— Пистолет не был заряжен.

— Рад, что вы это прояснили. — В голосе Хейдена слышалось презрение. — На присяжных это подействует. «Дамы и господа, пистолет не был заряжен»… Разрешите сказать вам, что здесь вырисовывается система неуправляемого поведения, чреватого возможным убийством. Представить себе не могу, что, собственно, происходит. Возможно, в конечном счете это пойдет вам на пользу. Но от вас я хочу услышать, на кой черт я вам понадобился.

В трубке послышался приглушенный звук.

— Мне звонят. Нам придется встретиться и обсудить, как мы намерены поступать дальше.

Я уже собирался положить трубку, но тут он сказал:

— Кстати, в каких отношениях вы с вашим начальником полиции? Ведь с мэром вы разругались, а о вашей жене и речи нет.

Я сказал:

— Ситуация запутанная. Мы не разговариваем.

— Почему?

— Шеф влюблен в женщину, которая уплатила за меня залог.

— В эту диспетчершу, вашу приятельницу Лойс?

— Да.

— Отлично, я как раз мечтал о чем-то обнадеживающем под занавес.

Глава 34

Граница с Канадой — всего лишь линия на карте. Нет никакого природного разделения. Я сказал:

— У Канады есть соглашение с Америкой об экстрадиции?

Лойс сидела у кухонного стола. Карта лежала перед нами.

— Не знаю. Сэма не трогали. Они вообще не трогали призывников, укрывавшихся там во времена вьетнамской войны.

— Может быть, с уголовниками иначе?

Лойс повторила:

— Я не знаю.

Брат Лойс Сэм жил на берегу реки Св. Лаврентия. Мы достали тома энциклопедии и проверили Канаду, затем справились про Квебек, а затем нашли город, где жил Сэм. Лойс сказала мне, что он, когда был моложе, объехал весь мир, плавая на торговых судах, и теперь по-настоящему обеспечен.

Лойс сказала:

— Я ему уже звонила. Он говорит, что работу ты подыщешь легко. И тебе не потребуется никакого опыта. — Нас разделяло несколько дюймов. — Ну, решайся же! Увидишь мир. Так к этому и относись.

Я поглядел на нее.

— А деньги, которые ты внесла за меня?

— Десяти тысяч за твою свободу не жалко.

— Если я сбегу, это будет выглядеть, будто я в чем-то виновен.

Накануне я узнал от Хейдена, что Кэндол, возможно, жила под вымышленным именем. И выследить ее будет сложно. Лойс я про исчезновение Кэндол не говорил. Я с самого начала выражал уверенность, что Кэндол вернется и что меня с ней связывало только чувство одиночества.

Всю оставшуюся часть дня я пытался не думать, что, возможно, она мертва. Но ведь я побывал в ее квартире и, пожалуй, уже тогда знал… нет, не то, что она мертва, но что уехала навсегда, исчезла из наших жизней.

И среди всей путаницы с Кайлом возникла еще более темная тайна. В этом я был уверен. Иногда мысленным оком я видел, как Кайл убивает Кэндол, а иногда мне чудился ее молящий голос в телефонной трубке в ту ночь, голос, умоляющий о прощении — кого и за что?

Едва я закрывал глаза, как видел одну машину, затем другую — они наезжали на кучу листьев у дороги.

В конце концов, осталось только одно спасение — Канада.


Лойс приготовила перекусить — поджаренные сандвичи с сыром и пикули. Мы не разговаривали. Когда мы поели, она встала и собрала тарелки. Я начал загружать посудомойку. Лойс потрогала меня за руку.

— Не так! Посудомойка заполняется как церковь — начиная с задних рядов к передним.

Это был один из тех идеальных моментов, когда я жалел, что мы не женаты, когда я хотел бы, чтобы все сложилось иначе, и был бы рад обратить время вспять. По-моему, она знала, о чем я думаю.

Лойс сходила за газетами. Вернувшись, она отдала Питу вкладку с «Парадом» из воскресной газеты и кассету Джейн Фонда. На кассете была фотография Джейн. Пит затащил кассету в клетку и некоторое время клевал. Затем принялся сооружать гнездо. Он занимался этим до вечера, рвал, разминал — творил потрясающее жилище.

Лойс поставила жаркое в духовку, и по дому разлился запах мяса. Некоторое время я сидел с ней у кухонного стола. Лойс просматривала газеты, вырезала купоны.

Я встал и увидел, что Пит все еще строит свой дом.

— Какого черта Фонда сменила солдатскую форму на трико, антивоенную борьбу и феминизм вот на это? — спросил я.

Лойс не оглянулась. Думается, она понимала, что я говорю сам с собой.

Я сказал:

— Всякий раз, когда Фонда говорит: «Больше огня!», — я думаю только о напалме.

Я прошел в комнату и прищурился на Пита. Из глубины клетки на меня сверкали глаза попугая. Джейн лежала поверх гнезда.

Жаркое шипело в духовке. Лойс подняла голову. Она настригла для меня пачку купонов.

— Я сэкономила для тебя кучу денег. Словно стрижешь купюры…

Лицо у нее опухло от недосыпания. Она все еще говорила, но я прижал палец к ее губам и под злорадным светом кухонной лампочки, прямо там, на столе, среди купонов мы занялись любовью.


Ранним утром, еще до рассвета, Лойс отвезла меня в мой квартал. Я прокрался сквозь ночную тьму, вошел в свой дом через черный ход и не стал зажигать света. Сияла луна. Я упаковал кое-какую одежду, но на самом деле вернулся я за фотографией сына и Макса, снятой, когда Эдди не было еще и двух лет. Она была в комнате, где он спал, когда я брал его с ночевкой. На стене он повесил картинку с Люком Скайуокером рядом с изображением Оби-Ван-Кеноби, названного отца Люка. Я спустился вниз и забрал автоответчик — просто чтобы голос Эдди был со мной. Затем закрыл заднюю дверь и ушел прочь от единственной жизни, какую когда-либо знавал.

Она кончилась вот так быстро и бесцеремонно.

Лойс вздрогнула, когда я наклонился к ее окну. Я забрался внутрь. Она тронулась, но фары включила только через два квартала.

Я поглядел по сторонам, проверяя, не следует ли за нами кто-нибудь.

На круглосуточной заправке я залил бензин в канистру. Его сладкий запах заполнил машину.

На том же складе, где я арендовал помещение, Лойс снимала гараж. Там стояла машина Лайонела. Она ее так и не продала. Первоначально ее намеревался купить брат Лайонела, о чем он сказал Лойс на похоронах, но так и не купил. Машину ей отбуксировали из городка, где Лайонел повесился. Все это она рассказала мне еще на кухне. Я просто слушал. Я догадывался, что она по-своему справляется с моим отъездом.

Но, признаюсь, бывали минуты, когда я думал — вопреки всему, что она для меня делала, — что, может быть, она хочет, чтобы я уехал. Фонари по периметру ограды склада заставляли все кругом слабо светиться. У нас был ключ, и мы въехали во двор.

От машины Лайонела исходил душный запах. Я вылил бензин в бак и выкатил ее во двор. Аккумулятор был мертв. Я стоял, дрожа, и разматывал провода, которые мы захватили с собой. Холодные металлические зубы зажимов впились в клеммы.

Я обернулся. Лойс следила за мной. Думаю, мы разделяли одну мысль.

Реле стартера щелкнуло, но мотор не завелся, хотя плафон внутри вспыхнул. К бардачку был прилеплен стикер, объявлявший: «Над каждой жизнью должен дождь пройти».

Я произнес про себя имя Лайонела. Лойс я не видел из-за поднятого капота. Высунувшись из дверцы, я крикнул:

— Лойс, прибавь оборотов! — И она прибавила, а я качал педаль газа, пока не создалось давление, повернул ключ зажигания, и мотор с ревом ожил. В первый раз с тех пор, как Лайонел лишил себя жизни.

К половине пятого заднее сиденье заняли чемодан, набитый одеждой Лайонела, и Пит. Лойс поместила его туда, когда я уже готов был отъехать, и положила рядом кассету Джейн Фонда.

В глазах Лойс стояли слезы.

— Я же говорила тебе, Пит, что не потерплю, чтобы меня обманывали, — сказала она, водворяя его на заднее сиденье. — Знаешь, Лоренс, считается, что попугаи соединяются в пары на всю жизнь. Пит совершил измену, каких не бывало.

Она подошла и просунула голову в водительское окошко.

— Дети моего брата всегда мечтали о попугае. Я с ним договорилась. Они тебя от него избавят, когда ты туда доберешься.

Пит примостился на подголовнике переднего сиденья, покачиваясь взад и вперед. Он сказал:

— Больше огня!

Глава 35

Я гнал машину Лайонела все дальше от всего, что пережил за последнее время. Через три часа пути я сообразил, что в машине есть магнитола. Я вставил кассету, которую Лайонел проигрывал в день смерти.

Песня Берта Бакарака[13] «Жены и любовницы». Слушая этот воркующий голос, я узнал про Лайонела больше, чем когда-либо.

Жены, оставайтесь и любовницами,

Бросайтесь в объятья к нему, чуть домой

           он к вам возвратится,

Вот мой вам совет…

Не провожайте его с бигуди в волосах —

Может статься, вы больше его не увидите…

Я продолжал гнать машину, снова и снова проигрывая эту песню, и всякий раз мне представлялась Лойс с бигуди в волосах.

Прошла неделя с того дня, как Хейден высмеял мои отношения с Лойс. После этого он напомнил о себе только дважды. Прислал отчет о химикалиях, вызвавших пожар в хижине. Несомненный поджог. Моя машина изъята и обследована специалистами. Результатов этого обследования я так и не получил.

Хейден ни разу не упомянул о Кэндол, из чего следовало, что он ее не нашел. Думаю, именно ее исчезновение подействовало на его отношение к делу — ниточка совпадений, складывавшихся, на его взгляд, в убедительные косвенные улики против меня. В каком-то смысле я его не винил.

Именно поэтому я отправился в Канаду, именно поэтому я взял с собой пистолет.


В Ниагара-Фолс я приехал поздно вечером. Пит сидел в своей клетке, его черные глазки горели. Город был стылым и покинутым, совсем не таким, каким я видел его в фильмах пятидесятых годов, романтичных, с крутой интригой. Американский берег исчерпывался унылым парком, подводившим к обзорным площадкам, где, наверное, люди примеривались, не прыгнуть ли им вниз.

Во всяком случае, я примеривался.

Я подъехал к мотелю возле парка, и вот тут Пит сорвался. То ли вспомнил о том, что у него на глазах произошло с Лайонелом, то ли заразился ощущением беспросветного отчаяния. Мне пришлось накрыть клетку, чтобы заставить его утихнуть, но даже это до конца птицу не утихомирило.

Кончилось тем, что я уехал оттуда и колесил по угрюмым пределам парка, пока не наткнулся на ветхий мотель под вывеской «Прибежище новобрачных», который видывал лучшие дни.

Я снял недорогой номер — сезон уже закончился. Он щеголял кроватью в форме сердца и джакузи, вышедшей из строя. Однако номер сдавали с видеомагнитофоном, за пользование которым взималась предоплата. Я вставил в него кассету с Джейн Фонда, и Пит угомонился.

Звонить брату Лойс Сэму предстояло в одиннадцать вечера, а потому я включил радиобудильник, улегся на кровать и уснул. Будильник зазвонил, и я проснулся, будто и не спал вовсе. Никаких снов, ничего, — просто открыл глаза и обозрел холодную стерильность номера.

Время остановилось, утратив всякое значение. Чувствовал я себя, как, возможно, Джанин, когда она ушла от меня, и на секунду я искренне пожалел о том, что причинил ей.

По телевизору шел фильм про жену, которая убила мужа, ударив его по голове замороженной ногой барашка. Явившаяся полиция тщетно искала орудие убийства. А жена, пока полиция обыскивала дом, тушила ногу барашка в духовке.


Я вышел в темноту. У меня оставалось еще время до звонка Сэму. Напротив автостоянки мотеля была галерея игровых автоматов. Полное запустение.

В отдалении слышался шум водопада. В тумане из брызг все блестело. Афиша рекламировала прогулку с гидом на кораблике «Дева Тумана» для осмотра водопада.

Не знаю, почему я кончил тем, что позвонил Джанин, но я позвонил — может быть, чтобы попрощаться. Я был беглецом, и все мои звонки с этого момента наверняка будут прослеживаться. Этот звонок давал полиции возможность определить, что я уехал в Канаду, но удержаться я не смог.

Я трясся в ознобе. Телефонная будка стояла вблизи водопада. Трубку взял Сет. Он поймал меня врасплох.

Я сказал:

— Где ты научился управлять самолетами, Сет?

Сету потребовалась минута, чтобы проснуться, потом он сказал:

— А! Ты про День благодарения.

— Да, про него. Где ты научился летать?

Я услышал, как Сет зевнул — легкий щелчок его челюсти.

— В армии.

— А я и не знал, что ты бывший военный, Сет.

— Откуда бы тебе знать, — заметил он.

— Пожалуй, неоткуда, Сет, — сказал я. — Вероятно, этот разговор — самый длинный из всех, которые мы вели.

— Думаю, ты прав, думаю, так оно и есть.

— Так не годится, раз ты растишь моего сына. Думаю, нам надо бы стать друзьями или хотя бы разговаривать по-человечески.

— Начать никогда не поздно.

Я сказал:

— Мне нравится такое отношение, Сет.

— Спасибо.

У меня было ощущение, что я прочухиваюсь после похмелья.

— Ты не против, если я тебя кое о чем спрошу?

— Валяй.

— Надеюсь, тебя не заденет, Сет, что я задаю тебе такой вопрос, но скажи, ты думаешь об Эдди, как о своем сыне? Или ты думаешь о нем, как о сыне Джанин?

— Чем ты сейчас занят, Лоренс? С тобой все в порядке? Я все время слышу какой-то шум.

— Сет, извини, но если ты не против, вопросы буду задавать я. У нас такой хороший разговор.

— Верно.

Я обернулся и уставился вдаль — за парк и сквозь прозрачные полосы тумана над водопадом. А Сет говорил:

— Я никому об этом не рассказывал, но меня когда-то усыновили. Нашли в универсальном магазине в центре Сент-Луиса. В годы Великой депрессии.

— Я этого не знал, — сказал я.

— Да и не мог узнать.

— Я ценю, что ты со мной откровенен. Надеюсь, ты не думаешь обо мне плохо из-за того, что я задерживаю деньги на Эдди, но я сейчас на мели. Совершенно без денег. И это вовсе не значит, будто я не люблю моего сына. Я подумал, что надо прояснить ситуацию.

— Я никогда не думал плохо о своей матери из-за того, что она оставила меня в магазине. Иногда действуют такие силы, что ни воля, ни вера не могут их преодолеть.

— Это не значит, что я прошу снять меня с крючка в этом деле.

— Я говорю вообще, а не о тебе конкретно. Таково мое убеждение.

У меня перехватывало дыхание, ноги онемели. Я словно шептал, и, думается, так оно и было.

— Сет, может, ты объяснишь Эдди, что и как, если сам я не смогу.

Дымка из брызг промочила меня насквозь.

— Само собой.

— Еще одно.

— А именно?

— Разве ты не мог найти кого-нибудь без ребенка? Я просто спрашиваю, Сет. Это не обвинение. Я просто хочу понять, что тобой двигало.

— Не думаю, что люди планируют, кого полюбить. Получается само собой.

Я сказал:

— Пожалуй, этому я поверить могу. — Мне было больно слышать, как он употребил слово «любить», говоря про Джанин. Я оказался человеком не такой большой души, каким себя считал.

— Не хочу тебя обманывать, Лоренс: разговаривая с тобой, я нарушаю постановление суда.

— Сет, я рад, что у нас был этот шанс поговорить по-человечески, — сказал я.

— Я тоже рад.

— Спокойной ночи, Сет.

— Спокойной ночи, Лоренс.


Брату Лойс, сбежавшему от призыва, я позвонил из той же будки. Он обещал заехать за мной на следующий день. Он говорил о том, как скрылся от призыва, но я почти не слушал. Я смотрел на водопад.

Сэм произнес мое имя, и я сказал «угу».

— Вы привезли документ о передаче машины, так ведь?

Суть сделки: за помощь мне он получал машину Лайонела.

— Я привез и Пита, — сказал я.

— Не думаю, что мы сможем взять его прямо сейчас, — сказал Сэм.

Я прошел мимо одинокой парочки, прильнувшей друг к другу, и спустился к следующей смотровой площадке. Вблизи я увидел кипящий котел, извергающий подсвеченный кроваво-красный туман. Асфальт тут обледенел. Мне пришлось подбираться к перилам боком. Водопад свисал со стен ущелья языками льда и люстрами сосулек.


И Лойс я позвонил из той же будки. Лойс дожидалась в баре, как мы уговорились, чтобы звонок нельзя было проследить.

Когда она взяла трубку, я сразу понял — что-то не так. Несколько секунд она молчала. Мне пришлось назвать ее по имени, и тогда она сказала холодно:

— Где ты?

— Ниагара-Фолс. Что случилось? — Было слышно, как на заднем плане щелкает шарик в игровом автомате. — Лойс, в чем дело?

Я услышал, как она сглотнула и перевела дух.

— Мне звонил твой адвокат, искал тебя. Хотел поговорить с тобой. Знаешь почему? — Голос Лойс надломился. — Он сказал мне, что Лайза Кэндол пропала. Он сказал, что ты это знал. Почему ты мне не сказал? — Я прислонился к холодному металлу телефонной будки. — Что происходит, Лоренс… ну, пожалуйста! Я же отдала тебе все, что имела.

Меня бил озноб.

— Я не понимаю, что происходит! — Я замялся. — Какое отношение ко мне имеет ее исчезновение? Может, она просто уехала.

— Она исчезла. Оставив все, даже памятки о своем ребенке. Мать бы их не оставила никогда! — Лойс заплакала. — Ты был у нее на квартире, ведь так? — У меня защемило под ложечкой. Я хотел сказать что-нибудь, но она прорыдала в трубку: — Не отрицай! Только не отрицай! Они сняли там твои отпечатки. — Я услышал, как она дрожит. — О Господи… — Она почти шептала: — Я уже не знаю, кто ты такой! Не знаю…

Ее голос замер. Я сумел только закричать:

— О чем ты говоришь, Лойс? Думаешь, я что-то с ней сделал? Слушай меня, я не твой чертов извращенец-муж Лайонел, ты это понимаешь?

Глава 36

В этот вечер я сидел в закусочной, пил черный кофе, страшась вернуться в мотель, и впервые в жизни задумался над тем, что находится по ту сторону жизни. Смотрим ли мы там вниз с вышины? Дано ли нам это утешение?

Я смотрел, как люди входят в закусочную и выходят из нее, и понимал, что это такое — свобода: выброшенные на ветер дни, когда мы не думаем ни о болезни, ни о смерти, а живем, не осознавая, что однажды перестанем существовать.

От кофеина на меня напала трясучка. Чашка в руке подрагивала. Официантка поглядела на меня так, будто знала, что я в беде. Я ушел, когда она повернулась ко мне спиной.

Снаружи вечерний воздух ножом полоснул мне гортань. Я съежился и добрался до машины Лайонела. Кожаные сиденья задубели. Я дал машине согреться и сидел, глядя, как официантка в стеклянном полушарии закусочной наводит порядок на моем столике.

На секунду она подняла голову, сунула чаевые в карман и вытерла столик неторопливым волнистым движением.


Космос огней мерцал вдоль полосы ресторанов, кафе и мотелей. По радио предсказывали ясное небо и понижение температуры. Я заправился дешевым бензином, затем несколько раз объехал мотель и убедился, что за мной нет слежки.

Потом вошел в номер и зарядил пистолет. Пит наблюдал за мной. Было похоже, что он мог оказаться главным свидетелем еще одного самоубийства. Он покачивался туда-сюда на жердочке в клетке, закидывая голову и выпячивая шею буквой «S».

Я подключил автоответчик, который забрал с собой, и слушал слова Эдди, снова и снова нажимая кнопку «повторить». Вот что поддержало меня в темные часы сомнения и страха, в буквальном смысле вывело к свету, который заструился по краям моего окна в мотеле.

Я проснулся от стука в дверь. Оказалось, что я заснул. Я услышал поворот ключа в замке, и дверь отворилась. Я перекатился через кровать за пистолетом.

Пит верещал и обмахивался крыльями. Но в двери возникла горничная. Было одиннадцать утра.

Несколько минут спустя я вылез из-под душа в туманное облако. Вентилятор не работал. Я протер дыру в тумане и побрился. Пар стекал по зеркалу серебристыми полосками. Я словно видел себя за стальными прутьями.

Я забрал подушечки с шампунем, миниатюрное мыло и шапочку для душа.

Когда я открыл дверь ванной, дневной свет заставил меня на секунду зажмуриться и прикрыть глаза козырьком ладони. Руки пахли лавандой, кожа была сухой.

Пит притулился на дне своей клетки. Она застучала в холодном сквозняке. Занавески всколыхнулись и обвисли.

Мой номер был на втором этаже. Я вышел наружу и глянул вниз. В мотеле через дорогу тип в комбинезоне трудился над чем-то в обогревательной системе. Позади него был огромный, режущий глаз неприятной яркостью рекламный щит, обращенный к виадуку на серых пилонах. Он зазывал в закусочную «Ешь под завязку».

По виадуку непрерывным потокам шли машины. На фоне щита тип в комбинезоне казался совсем карликом. Мне была слышна музыка его транзистора. Где-то далеко просигналил клаксон. В каком-то номере зазвонил телефон, и Пит заверещал.

Прямо внизу на парковке мотеля клавиатура стояночных прямоугольников была пуста, если не считать машины Лайонела — единственной фальшивой ноты. Приземистая горничная стояла возле тележки со всем необходимым для уборки и курила. Бассейн в форме слезы был огорожен и заперт на зиму.

Я уехал ровно в полдень.


Я бесцельно ехал по американскому берегу водопада. По ту сторону Ниагары виднелась башня «Скайлон» с вращающимся рестораном вверху. Казалось, смотришь в будущее.

Границу я пересек без малейших затруднений. Пит был упрятан в багажник, а клетку я завесил тряпкой, чтобы он не поднял шума.

Я остановился возле вылизанного до неприличия парка, вылез из машины, закинул голову — и потерял ориентацию: так бывает, когда ты смотришь на стремительное движение неба и на краткий миг осознаешь, что мы мчимся по Вселенной на вращающейся каменной глыбе.

От Америки я спасся. Что теперь?

Я зашагал вдоль витрин, заполненных кружевными салфетками и безделушками, сувенирными ручками с миниатюрной «Девой Тумана» — «Дева» плавала от конца к концу ручки. Я купил одну для Эдди. Штучка, за какую любой ребятенок просто умер бы.

А еще там были фарфоровые тарелки с изображением свадьбы Дианы и Чарльза, кухонные полотенца и календари с портретами королевы и ее матери, сувенирные серебряные ложки с фамильными гербами — колониальная ностальгия. Здесь история что-то значила.

На доске я прочел про француза, который прошел над водопадом по канату, и о многочисленных смельчаках, спускавшихся по водопаду в бочках. Я поднялся в смахивающем на жучка лифте «Скайлона» и наблюдал, как мир вращается подо мной.

Снова спустившись и отойдя подальше от водопада, я очутился в опереточном царстве аттракционов, балаганов и игорных автоматов. Все было в нерабочем состоянии, в запустении — обнаженные шестерни, выпотрошенные механизмы, разящие машинным маслом.

Я зашел в аттракцион «Стена смерти» — комнату, которая вращалась с такой центробежной силой, что я прилип к стене, когда пол подо мной провалился. На этом сеансе я оказался единственным посетителем. Потом на колесе обозрения я вновь поднялся в синее небо и таращился на Онтарио и видневшийся за ним Квебек.

В музее восковых фигур я заплатил за право увидеть самого толстого человека в мире, самого высокого человека в мире и самого сильного человека в мире. Я шагал по истории, сталкивался лицом к лицу с Наполеоном и Чингисханом, Гарри Гудини и Ивелом Канивелом,[14] Элвисом Пресли и Фрэнком Синатрой, Ганди и Гитлером, Уинстоном Черчиллем и Долли Партон[15] — хотя вовсе не в таком порядке. Просто эти мне запомнились.

Это был мой последний шанс набраться воспоминаний на целую жизнь. Я попробовал сахарную вату и якобы лучшую в мире сливочную помадку. Я узнал свою судьбу, написанную на моей ладони, и услышал, что совершаю долгое путешествие.

— Вы даже понятия не имеете, насколько вы правы, — заметил я без тени иронии.

Я продолжал пробовать все, будто это был мой последний день на земле. Приобрел фотографию самого себя в бочке на гребне водопада. Она была оформлена как первая полоса газеты.

Наступил вечер, я стоял на фоне назойливых ярких огней и наблюдал, как в захиревшем парке развлечений люди в годах сидели с пластмассовыми ведерками мелких монет и скармливали их игровым автоматам.

Потом я набрел на единственный аттракцион, где толпился народ, — автодром. Когда настала моя очередь, я вошел в клетку из металлической сетки и нашел машинку, которая просто описывала круги, когда включали ток. И вот, пока я пытался справиться с ней, я ощутил толчок другого автомобильчика, затем серию ударов, почувствовал, как моя машинка отскочила, и внезапно оказался прямо там, где все началось с этим ребенком — в момент наезда на девочку и ее гибели.


Я в последний раз позвонил Лойс с платного телефона, чтобы сказать, что отложил встречу с ее братом. Он хочет сразу забрать машину. Я собирался сказать ей, что хотел бы оставить машину у себя на какое-то время.

Когда она взяла трубку, голос у нее был полным отчаяния:

— Лоренс, слава Богу… слава Богу, что ты позвонил!

На мгновение я растерялся: вдруг это ловушка, вдруг они прослеживают звонок. Я сказал:

— Я еще не встретился с твоим братом.

— Теперь это не важно. Слушай! Я связалась с той моей подругой на телефонной станции. Она проверила, с кем Кэндол разговаривала в ту ночь, когда ты звонил ей. Знаешь, что она установила?

— Что?

— В ту ночь, когда ты звонил ей, она говорила с мэром! Позвонила в его контору, на автостоянку. И разговаривала с ним больше получаса — до того, как ты звонил ей! — Лойс говорила со скоростью ста миль в час. — Это еще не все. Я попросила подругу проверить все звонки Кэндол с того времени, как она поселилась в этой квартире. Кэндол звонила мэру в течение минимум двух лет. Двух лет, ты слышишь? Распечатка звонков Кэндол лежит прямо передо мной. Послушай! Кэндол говорила с мэром в ту ночь, когда ее дочка погибла, говорила почти целый час. Лоренс, ты слышишь?

Металлический каркас телефонной будки примерзал к моей щеке.

— Ты не придумываешь? Не пытаешься заставить меня вернуться?

— Нет. — Голос Лойс угомонился. — Извини, пожалуйста. Хочешь узнать правду? Я тебе не доверяла. Потому и обратилась к своей подруге. Хотела узнать, сколько раз ты ей звонил.

Меня трясло.

— И что теперь?

— Я позвоню твоему адвокату и сообщу, что обнаружила. Теперь мы знаем, почему мэр все время отрицал сокрытие улик. У него была связь с Кэндол.

Не думаю, что ее слова доходили до меня по-настоящему. Дрожь не проходила.

Лойс произнесла мое имя.

— Просто вернись как можно быстрее, прежде чем кто-нибудь заметит, что ты уезжал.

Повернувшись спиной к телефонной будке, я увидел рубиновое свечение в пасти водопада.

Глава 37

Встреча в суде графства состоялась по ходатайству адвоката мэра. В обширном зале старого здания мы расположились отдельными группками: мэр и его жена стояли вместе с Бейнсом и кем-то из прокуратуры; Лойс и Хейден переговаривались в сторонке; там-сям расхаживали другие люди с портфелями, мне незнакомые.

До начала встречи все мы сохраняли дистанции и старались, елико возможно, не смотреть друг на друга.

Длинный стол красного дерева рассекал помещение на две равные части. На нем стояли графины с водой и серебряный поднос со стаканами.

Мэр в клетчатом блейзере и его жена в псевдоадмиральском кителе держались за руки, чего прежде я никогда не видел. Но с другой стороны, я никогда еще не видел их вместе.

С ними был их собственный адвокат, который прибыл с молодой стажеркой — так она, во всяком случае, выглядела. Стажерка держала пухлый портфель. По словам Хейдена, адвокат этот был из крупной юридической фирмы в Индианаполисе и брал сто долларов за час.

Хейден сказал:

— Видите, какую скидку я вам сделал, Лоренс?

Но у меня не было настроения смеяться. И я видел, что Хейден робеет.

Прошло всего несколько дней после моего возвращения из Ниагара-Фолс, и весь ад с цепи сорвался.

Я встал рядом с Лойс. Она была одета, точно собралась в церковь на воскресную службу.

Шеф приехал с запозданием. Он был в форме. Шеф сказал, что Арнольд Фишер остался дежурить один, потому он, мол, и задержался. При нем был грузный тип с двойным подбородком. Я предположил, что это адвокат, но шеф его не представил.

Лойс уже успела поговорить с шефом. В тот день, когда я вернулся из Ниагара-Фолс, они вместе отправились пообедать. После того как Лойс рассказала ему, что между мэром и Лайзой Кэндол что-то было, шеф с мэром не разговаривал.

В зачитанном вслух заявлении адвокат мэра признал, что мэр и Лайза Кэндол общались, но объяснил это тем обстоятельством, что собственность, арендованная Лайзой Кэндол, управлялась риэлтерской фирмой супруги мэра, чем и исчерпывается контакт между ними.

— Мы располагаем документами, подтверждающими этот факт. — Адвокат мэра поднял пачку каких-то бумаг, но не роздал их. — Позвольте мне указать, что у мэра, а также у его супруги возникли чисто платонические отношения с Лайзой Кэндол вследствие личных обстоятельств последней. Повинуясь гражданскому долгу и чувству сострадания, мэр и его супруга взяли Лайзу Кэндол под свою опеку. Этим их отношения с ней исчерпывались.

Я видел, как подергивалось лицо мэра, пока говорил его адвокат. Он положил ладонь на запястье жены. За маской макияжа она выглядела, как манекен. Пришибленной и больной. Я посмотрел ей в глаза, но она их тут же отвела.

Адвокат мэра продолжал читать заготовленное заявление.

— Позвольте мне далее повторить, что инсинуация касательно того, что у мэра якобы была внебрачная связь с Лайзой Кэндол, ни на чем не основана, и мы намерены вчинить иск о клевете любому лицу, публикующему подобные измышления. В заключение прошу учесть положение мэра и его супруги Джин. Рак Джин дал рецидив, и в настоящее время она проходит курс химиотерапии.

Адвокат сел и поглядел на мэра, тот кивнул, встал, сжал костлявые пальцы жены и сказал:

— Я люблю тебя. — Затем он прокашлялся. — Я готов дать показания касательно произошедшего в ночь тридцать первого октября.

В течение десяти минут мэр излагал, в какой степени он был причастен к делу: получив информацию от шефа, он решил позвонить Эрлу Джонсону, и Эрл сначала отрицал вину Кайла, а затем стал угрожать, что убьет Кайла за то, что тот натворил.

Мэр сказал:

— Я имел дело с критической ситуацией, с заведомо агрессивным алкоголиком. В тот момент я целиком сосредоточился на том, как защитить Кайла Джонсона, защитить его от отца, от домашней трясины, в которой паренек был вынужден жить… — Мэр умолк. — Я полагаю, начальник полиции может подтвердить, что я был озабочен тем, как защитить Кайла от Эрла Джонсона.

Шеф собирался ответить, но его адвокат сказал:

— В данный момент нам нечего сказать.

Шеф сглотнул и уперся взглядом в стол.

Мэр обернулся ко всем нам, сидящим за длинным столом.

— Я никогда не имел обыкновения прятаться за политической или юридической дымовой завесой. Если вы хотите осудить меня за мою участливость, так осуждайте, ибо я сделал то, что сделал, не ради политической или личной выгоды, а чтобы защитить юношу от пропойцы, от человека, жившего прошлым, человека с обманутым честолюбием, от футболиста-неудачника, который ровно ничего не добился и вместо того, чтобы любить и поддерживать своего сына, вместо того, чтобы делить с сыном его успехи, издевался над ним каждый день его жизни, унижал его. Когда я позвонил Эрлу Джонсону и сказал о возможной причастности Кайла к наезду, то быстро понял, что разговариваю с готовой взорваться бомбой, что жизнь подающего надежды молодого человека будет погублена.

Лицо мэра побагровело. Он умолк и выпил воды. Его адвокат наклонился к нему. Мэр энергично мотнул головой.

— Мой адвокат хочет, чтобы я излагал только факты, но я хочу, чтобы вы знали состояние моей души, я хочу, чтобы вы знали, с чем я столкнулся в ту ночь, когда позвонил Эрлу Джонсону.

Хейден, перебив, сказал:

— Со всем уважением, переходя к сути дела: вы позвонили моему клиенту и принудили его скрыть причастность Кайла Джонсона к наезду на Сару Кэндол?

— «Принудил» — не то слово, которое я употребил бы в этом контексте.

— Ну, перефразируя: как вы обеспечили себе содействие моего клиента?

— В свое время я уберег вашего клиента… то есть Лоренса, сидящего здесь, от тюрьмы после неприятного происшествия с его женой. И попросил об ответной услуге. Я же уберег его от тюрьмы, разве нет, Лоренс?

Хейден положил ладонь мне на плечо.

Мэр смотрел на меня.

— Именно этим я занимался на протяжении всей своей карьеры — заботился обо всех и каждом. По справедливости, ваш клиент должен был сидеть в тюрьме за то, что грозил своей жене пистолетом.

Хейден перебил:

— Не могли бы мы придерживаться настоящего дела?

Адвокат мэра встал и сказал:

— Эта встреча закончена.

Но мэр возразил:

— Нет, я хочу договорить. Много лет я принимал взвешенные решения ради города, ради добра и иногда обходил закон, поскольку закон — абстракция. Он безразличен к чувствам людей. Не так давно мы жили по иному закону, более древнему, более сострадательному закону, считавшемуся с нашими человеческими слабостями. — Мэр наклонился вперед. — Я любил этот город как свою семью. Я ни на кого не смотрел сверху вниз, я всегда оставался с теми, кто внизу, стараясь поддержать их, поднять выше.

Он повернул руку ладонью вверх, будто держал что-то тяжелое, а вторую опустил на плечо жены.

— У нас не было детей, хотя Богу известно, как мы их хотели, а потому этот город заменил нам их, стал нашим… — Он не договорил.

Адвокат мэра снова сказал:

— Эта встреча закончена.

Мэр опустился в кресло. Его жена не сводила с меня глаз.

Теперь я видел, что на ней парик, что она уже потеряла все волосы. Вот как ей предстояло прожить свои последние месяцы — в трясине и хаосе того, что сделал ее муж.


В лимонном предвечернем свете я сидел с Лойс в кафе на втором этаже здания суда. Ощущение было такое, будто спало тяжелое бремя. Следственные материалы указывали, что я стал сообщником невольно, что в конечном счете я виновен только в фальсификации докладной, не более того. Обвинение в поджоге вовсе меня не занимало — уж его-то теперь исключат, после всего, что вышло на свет.

Лойс смотрела в окно, держа чашку на уровне губ и тихонько дуя на кофе. Словно находилась где-то в другом месте.

Когда я коснулся ее руки, она улыбнулась, но ее глаза смотрели внутрь. По радио я слышал, как адвокат мэра выступает с тем же заявлением, какое огласил в здании суда. Затем он объявил, что мэр уходит со своего поста.

К нам присоединился Хейден. Он не улыбался, и это меня удивило. Он сказал:

— Окружной прокурор сообщил мне, что они намерены привлечь вас к суду за пособничество мэру в его планах выгородить Кайла. Вы названы в обвинительном заключении наряду с мэром и начальником полиции.

От эйфории не осталось и следа.

Лойс повысила голос:

— Лоренса принудил мэр.

Хейден сказал негромко:

— Лоренс представил ложную докладную. И обвинение в шантаже также остается. То, что вы сотрудничали с мэром и начальником полиции в сокрытии улик, не препятствовало вам вымогать деньги у Кайла. У них есть эта свидетельница, про которую вы мне говорили, готовая показать, что вы находились неподалеку от фермы Джонсонов в машине и ждали. Это придает правдоподобие утверждению Эрла, что он узнал о произошедшем только позже. На мой взгляд, этот единственный факт вполне может оградить Эрла от каких-либо судебных преследований за то, что он немедленно не обратился в полицию. Здесь имеет место смягчающее обстоятельство — оно подводит к выводу, что он первоначально не знал о сокрытии улик. — Хейден сделал паузу. — Вы слышали, как мэр говорил там о гражданском долге и ответственности перед жителями города. Все это сыграет на руку Эрлу. Его адвокат сможет утверждать, что мэр был заинтересован в успехе Кайла по личным соображениям, что, учитывая настроения Эрла, мэр вообще мог ни о чем его не спрашивать.

Я только покачал головой.

Лойс сказала:

— А обвинение в обмане страховой компании?

— Остается прежним. Бейнс допросил владельца немецкого ресторана, где вы ужинали. Он покажет под присягой, что слышал, как вы с Лоренсом говорили о том, чтобы сжечь дом.

Лойс стиснула мою руку.

Хейден поглядел на Лойс.

— Вас тоже вызовут как свидетельницу.

Я спросил:

— Что-нибудь еще?

— Они нашли отпечатки ваших пальцев в квартире Кэндол. Вас будут допрашивать в связи с расследованием ее исчезновения. Ее все еще не нашли. Абсолютно ясно, что она жила под чужим именем.

Я почувствовал, что мир снова сомкнулся вокруг меня.

Лойс повысила голос:

— Как насчет записи звонков на телефонной станции? Она же должна была кому-то звонить? Хоть иногда?

— Уже проверены. Это ничего не дало. — Хейден чуть повернулся и теперь смотрел мне прямо в лицо. — Они намерены выяснить, зачем вы входили в ее квартиру.

На этот вопрос я не мог ответить. Во всяком случае, тогда. Как будто целая жизнь прошла с того момента, когда волна облегчения захлестнула меня у Ниагары. Казалось таким очевидным, что мэр был связан с Кэндол. Мы ухватились за неверный вывод?

Хейден произнес мое имя. Я поглядел на него.

— Думаю, нам следует исходить из того факта, что у вас возникли подозрения, когда стало ясно, что девочку переехали две машины. Нам следует выработать правдоподобную историю. В данный момент про вас известно, что вы следили за Кэндол поздно ночью, оставляли еду перед ее дверью, звонили ей и побывали в ее квартире. Вот факты, с которыми мы должны считаться.

Я сказал с ощущением полной растерянности:

— Может быть, мне не следовало возвращаться… Почему женщина стала бы жить под чужим именем? Что здесь происходит?

Хейден покачал головой.

— Не знаю, но мы попытаемся найти ее.

Лойс прошептала:

— Могут ли люди взять и исчезнуть без всякого следа?

Ее глаза словно провалились. Полумесяц черноты под каждым. Она толком не спала уже много дней.

Я потрогал свою чашку. Она была совсем холодной.

Ответа на вопрос Лойс как будто не было. Мы продолжали молчать. Затем Лойс подняла голову и сказала:

— Не могла ли она участвовать в какой-нибудь программе защиты свидетелей? Я слышала про такие. — Голос у нее окреп: — Это объяснило бы, почему она пользовалась чужим именем. Может, ее отыскали те, от кого она пряталась? Что, если они разделались с ней, как разделались с ее ребенком? — Теперь Лойс говорила очень быстро. — Как можно выяснить, был ли человек участником программы зашиты свидетелей?

Глава 38

Я ел холодную овсянку и вглядывался в лицо пропавшего ребенка на молочном пакете. Вот с чем нам всем приходится жить теперь — с очередным таинственным исчезновением? Мир, видимо, покончил с добром, если дети могут исчезать вот так.

Черно-белый снимок ребенка пробудил во мне тоску по Эдди.

Я позвонил Джанин. Она взяла трубку, и впервые я сказал:

— Я очень сожалею обо всем, что причинил тебе, Джанин. — Я говорил очень тихо.

— Сет сказал мне, что думал, ты наложишь на себя руки, — сказала Джанин.

— Так почти и было.

Она поколебалась.

— В ту ночь, когда ты позвонил, Сет спросил меня… — Джанин перевела дух. — Он хотел узнать, что между нами было не так.

— Я не хотел ничего испортить между тобой и Сетом.

Джанин на секунду замолчала.

— Сет рассказал мне кое-что в ту ночь.

Мне, собственно, не хотелось слушать ее. Мы ждали звонка Хейдена.

— Сет летал на самолетах-разведчиках во время корейской войны. Он определял потенциальные цели, направлял бомбардировщики. Иногда этими целями были беженцы… женщины и дети. — Джанин поколебалась. — Сет сказал мне, что он умеет определить беженца, потерявшегося человека.

Я спросил:

— Где Сет сейчас?

— Сидит напротив меня. И слушает наш разговор.

И в первый раз трубку повесил я. Осторожно.


Джонни Карсон как раз завершил свой монолог и проделывал свой знаменитый завершающий жест, подводящий к рекламной паузе, когда я вошел в гостиную.

У Лойс на коленях стоял поднос со стаканом теплого молока и булочкой. Пит сидел у нее на плече. Когда я вошел, он даже не зашипел.

Лойс улыбнулась.

— Будешь теплое молоко или кофе?

— Кофе.

Элизабет Тейлор говорила Джонни, до чего она любит меха и бриллианты. Она уже миновала пору расцвета. И заставляла тебя ощутить свой возраст. Они с Джонни подсчитали, что состояли в браке тринадцать раз, а Эд Макмагон[16] добавил еще три для общего итога шестнадцать.

Я сказал:

— Как можно разбогатеть до такой степени, чтобы содержать столько жен? Мне и одна не по карману.

Новый муж Лиз носил серьгу, что встревожило Джонни, но в этом браке Лиз была абсолютно уверена. Она сказала, что мужчины, прокалывающие ушные мочки, лучше подготовлены для брака. Они уже испытывали боль и приобретали драгоценные украшения.

Эд Макмагон чуть было не повалился на пол от хохота, а Джонни проделывал свой жест с карандашом — постукивал им по столу. Лиз демонстрировала перед камерой свои драгоценности.

Я встал и налил себе еще кофе. Весь вечер валил густой снег, затем он прекратился, оставив мир закутанным в одеяло.

Я курил под козырьком гаража Лойс. Она вышла и закурила рядом со мной. Хейден все не звонил. Значит, он ничего не узнал. Видимо, узнавать было нечего. Я поделился этой мыслью с Лойс.

— Дай ему время, — возразила она.

Я сказал внезапно:

— Не знаю, смогу ли я дальше продержаться.

Лойс посмотрела на меня:

— Не говори так. Я вряд ли выдержу еще одно самоубийство.

— Я не это имел в виду.

Лойс вся дрожала.

— Знаешь, меня преследуют кошмары.

Я сказал:

— Давай вернемся в дом.

— Нет! Дай мне договорить. — Лойс переступила с ноги на ногу. — У меня бывали кошмары, в которых я видела, как Лайонел висит в этом номере мотеля, хотя на самом деле я этого не видела. Но теперь у меня совсем другие кошмары. — Лойс снова затянулась и долго не выдыхала дыма. — Я еду по темной дороге через густой лес, и тут что-то привлекает мой взгляд, что-то поблескивает на стволе дерева. Я вылезаю, и ты стоишь там и светишь фонариком на ствол. Ты говоришь, чтобы я вернулась в машину, а сам светишь на ствол. Это висит Макс… но тут голова вдруг приподнимается, и я вижу на туловище Макса лицо Лайонела.

Лойс не посмотрела на меня, просто отошла и вернулась в дом. Дверь за ней захлопнулась.

Я остался снаружи. Выстаивал на холоде.

Я подумал о Максе. Закрыл глаза и увидел, как Кайл перерезает ему горло. Тем же ножом, каким убил Черил. Это Кайл убил Макса и пытался убить меня. Поджидая его у перекрестка, я перепугал парня насмерть. Каким-то образом я оказался повинен в том, что он сделал позднее, ночью. Эрл думал, что я требую денег. Он спросил меня, сколько мне нужно. Наверное, он сказал про это Кайлу. Они перепугались — только и всего. Может, Эрл и впрямь думал, что я пытаюсь их шантажировать.

Я вернулся в тепло дома.

Лойс слушала мою кассету обогащения.

— По-моему, они тут что-то нащупали, — сказала она серьезно. — Я хочу войти с тобой в долю. Люди же становятся миллионерами каждый день.

— Чушь это все, — заметил я.

— Может быть, ты не так взялся за дело.

Я рассказал Лойс про человека, уцелевшего в Холокосте, который жил под Чикаго, о том, как он готов был продать свой дом по дешевке.

— Вот как становятся миллионером — жирея на чужих несчастьях.

— Некоторые называют это свободным предпринимательством.

— Может быть, во мне нет того, что нужно, чтобы стать миллионером.

— А во мне, по-моему, есть! — сказала Лойс с вызовом.


Пока Лойс готовилась лечь спать, я подлил виски себе в кофе. Я смотрел на снимок, который сделал, когда Эдди получал приз за свой костюм. Я представил себе его лицо, ищущие глаза в прорезях маски. На фото был и мэр. Он улыбался и протягивал руку Эдди в манере политика: чтобы лицо оставалось все время повернутым к камере.

Я встал, вынул из сумки Лойс записи телефонных звонков Кэндол и снова сел, проглядывая, когда именно Кэндол звонила мэру в ночь Хэллоуина. Долгий звонок в 6.35 на автостоянку мэра, затем покороче в 8.40 — к нему домой. Этот второй звонок длился всего три минуты.

Было очевидно, что мэр не просто сдавал ей квартиру — между ними было что-то еще. Зачем Кэндол звонила на автостоянку? Было бы естественней обратиться не к мэру, а к его жене. Мэр был в связи с ней. Иначе быть не могло. Вопрос заключался в том, как до него добраться. Его защищала жена.

Кассета все еще звучала. Я слышал, как Лойс возится в ванной.

Несколько секунд я слушал голос на кассете, затем закрыл глаза, ощутил, как надвигается сон и опустил голову на руки, положив их на стол вместо подушки.

Когда Лойс прижала губы к моему затылку, я вздрогнул и проснулся. Потом поднял голову И увидел, что ее лицо намазано мутно-зеленым ночным кремом.

— Ты ляжешь?

Я поежился и посмотрел на часы. Шел третий час ночи. Лойс помассировала мне плечи. Я наклонил голову, напряжение прошло.

В длинном коридоре Лойс послала воздушный поцелуй в сторону клетки Пита, а когда вырубила свет, могло показаться, что она погасила его легким дуновением.

Кровать скрипела, пока мы ложились. Я отвернулся от Лойс, и сперва она прижалась ко мне, но затем отвернулась, и мы оказались спиной к спине.

Я сказал тихо:

— Прости.

Несколько минут спустя я услышал, как она похрапывает. Я повернулся и притулился к ее теплой спине, затем снова повернулся на другой бок, ища священного убежища сна. И опять увидел Сару Кэндол в листьях, этот повторяющийся сон с несущейся на нее машиной. Я проснулся, как от толчка, и увидел, что занавеска колышется, будто по комнате пронесся какой-то призрак.

Я ушел еще до рассвета, не будя Лойс.

Глава 39

К тому времени, когда я добрался домой, Лойс уже позвонила и оставила сообщение на моем автоответчике. Она плакала. Не знаю почему, но я не ответил на звонок.

Я снова ушел, пока еще было темно, и колесил по городу, намереваясь вернуться и остаться с ней, но в конце концов проехал мимо дома Джанин и двинулся дальше в сторону фермы Джонсонов.

Я увидел свет в их окошке. Либо Эрл, либо Хелен, но кто-то там был уже на ногах. Жизнь продолжалась. Камер вокруг больше не было.

В эту секунду мне отчаянно захотелось вернуться в то время, когда я встретил Кайла, когда все это началось. Было ясно, что в тот вечер все мы стали жертвами. Жертвами куда более глубокой тайны. Мне хотелось пойти к Джонсонам, испросить прощения, убедить их, что я не враг. Мне хотелось поговорить с ними без юристов, поговорить с ними как человек.

Нас использовали. Я сказал это полушепотом. Вот что я хотел сказать им. Я хотел, чтобы они вернули мне мою жизнь, забрали бы свое утверждение, будто я пытался их шантажировать. Имей я возможность добраться до Хелен Джонсон, будь я уверен, что там не спит только она, я бы воззвал к ней как к христианке.

Но ведь бодрствовать мог и Эрл.


Я проехал мимо автостоянки мэра, когда только забрезжил свет. Телевизионщики были налицо, снимали передний ряд машин с разбитыми стеклами.

Фонари горели на фоне низких туч. Стоянка напоминала передвижной цирк, видавший лучшие дни. Поперек въезда было натянуто полотнище с надписью: «Полная распродажа в связи с закрытием».

С противоположной стороны я увидел ряд новых машин — таких же, как та, которую он отдал Эрлу и Кайлу. И тут я понял, что Кэндол тогда высадил не Кайл, а мэр. Никакого сомнения. Это открытие вызвало щемящую боль глубоко внутри. Я знал, что мне следует немедленно позвонить Хейдену и сообщить ему про машину. Но я этого не сделал. Время еще будет.

Я хотел сам посмотреть мэру в глаза.

Объехав стоянку, я припарковался и прошел к трейлеру, избегая камер.

Мэр сидел за своим столом. Он поглядел на меня, но ничего не сказал. Охотничью шапку он надвинул на уши, щеки у него багровели от холода. У мэра был вид человека, потерпевшего полный крах. В трейлере царила стужа. Он не включил обогреватель.

Секунду я постоял в дверях. Потом оглянулся на стоянку, увидел толпу дующих в кулаки телевизионщиков. Они ждали утренних новостей.

Я сказал:

— Двухдверный «шевроле-каприс» вон там у вас, на сколько он потянет?

— У него сальник пробит.

— И все же. — Из широкого окна, обращенного к стоянке, было видно, что телеоператоры включили прожектора.

— Почему бы нам не выйти отсюда? — предложил я.

Я завел «каприс». Телеоператор подошел посмотреть, что происходит, увидел меня, подумал, что я просто работник на стоянке, и вернулся к фургону.

Мэр стоял в проулке, трясясь в ознобе. Я остановился, и он сел в машину.


Я ехал по обледенелым колеям, проложенным другими машинами. Все выглядело будто «утром после». Снег все еще сеялся. Одинокий снегоочиститель обслуживал Главную улицу, попыхивая желтыми огнями.

У ратуши я увидел, что шеф и Арнольд Фишер собираются перейти улицу к кафе. Я притормозил, и они прошли перед нами, не зная, что это мы с мэром. Я как будто смотрел на большой экран, вставленный в окно этого автомобиля.

На Джексон я свернул влево, поехал в сторону Оука, в сторону дома Лайзы Кэндол, и остановился прямо там, где умерла Сара Кэндол. Я уставился перед собой на длинную улицу.

Она выглядела, как туннель. Завихряющийся снег, балдахины деревьев, обремененных белым пухом.

— Почему бы вам не выйти из роли, мэр? — спросил я негромко.

Он не посмотрел на меня.

— Иногда за ролью никого нет.

— Где Лайза?

— Не знаю.

Я сказал:

— Это вы подвезли ее к дому, а не Кайл. У вас с ней была связь. — Мой голос зазвучал громче. — Она звонила к вам на стоянку, вы больше не можете это отрицать. Про эти звонки знают все.

Мэр понурил голову.

— Вот так должна кончиться моя жизнь? Зачем я цеплялся за автостоянку, за неудавшийся брак? — Губы мэра еле шевелились, будто он разговаривал сам с собой. — Дело вовсе не в том, что Джин стала такой после операции… Нет и нет. Мы много лет пытались иметь детей, и ничего не вышло. Я не стал подвергать нас унизительной проверке, чтобы узнать, в ком из нас причина. А потом за один уик-энд… — Голос у него дрогнул. — За один уик-энд с Лайзой это произошло. Это природа… природа что-то сказала мне.

Мир вокруг меня сомкнулся.

— Девочка была вашей дочерью?

Мэр повернулся и взглянул на меня в первый раз с того момента, как сел в машину. Это было не лицо — просто дыра с появляющимися из нее словами.

— Да…

У меня внутри все сжалось. Несколько секунд я молчал, потом спросил:

— Что случилось в ту ночь? Кто переехал Сару?

Мэр сказал тихо:

— Я не знаю. — Он потряс головой. — Сара выскользнула за дверь, вот как это произошло. Дверь была открыта, и она просто вышла наружу. — Голос у него дрожал. — Отвези меня назад, Лоренс, пожалуйста.

— Вы спорили с Лайзой… Вы говорили с ней по телефону больше часа. Почему она напилась?

Мэр чуть качнул головой.

— Она была в депрессии… Она хотела, чтобы я приехал посмотреть костюм Сары. — Его голос перенапрягся. — Я не мог… не мог встретиться с ней тогда. — Он испустил долгий вздох. — Все приближалось к концу, все. Я сказал ей это. Срок жизни при раке Джин менее пяти лет. Я сказал Лайзе, чтобы она держалась, что все близко к завершению. — Вновь он на мгновение умолк. — Я хотел оберечь достоинство Джин. Я думал, мы сумеем переждать. Мы были так близки к тому, чтобы все это кончилось. — Его голос надломился, он покачивал головой.

И снова тихо заговорил:

— Я не плохой человек, Лоренс. Я не… Не гляди на меня так… — Он открывал и закрывал глаза. — Правда… ну хорошо. — Он сказал это так, будто я задал вопрос. — Правда в том, что я не мог оставить Джин, ясно? Моя стоянка много лет терпела убытки. За все платила Джин. У меня не было будущего без ее денег. Мне необходимо было дождаться, чтобы она умерла. Я не мог уйти от нее. Ну как я мог сказать это Лайзе, как?

Руки мэра сжались в кулаки. Он судорожно глотал.

— Я чувствовал, что поступаю правильно, ты понимаешь? Я думал, что сумею со всем справиться. Все эти годы я оставался с Джин. Я оберегал ее достоинство.

Я сказал:

— Джин, должно быть, знала про Лайзу?

Мэр медленно повернул голову.

— Нет… она не знала. Лайза переехала сюда, когда Саре был почти год. Я отправил ее в контору Джин, чтобы та подобрала ей жилье. Лайза сочинила историю, будто спасается от опасного сожителя, прячется. Джин всему поверила и сама оформила все как благотворительность.

— А зачем Лайзе понадобилась чужая фамилия?

— На случай, если у Джин возникнут подозрения и она захочет проверить.

Я сказал:

— Вы все предусмотрели.

— Что плохого в желании сделать для всех как можно лучше? А я именно это и старался делать. — Мэр сказал категорично: — Изменился мир, не я.

У меня возникло ощущение, что он отвлекает меня от сути. Даже теперь он прятался за своими словами. Я спросил:

— Что случилось, когда Лайза позвонила Джин?

Мэр переменил позу.

— О чем ты?

— Лайза позвонила вам домой, когда вы уже были в торговом центре. У меня есть записи телефонной станции. Это тогда Лайза сказала Джин, что Сара — ваша дочь?

Когда я умолк, лицо мэра побелело. Я понял, что про разговор Лайзы и Джин он не знал.

Никто из них ему не сказал.

Мотор урчал в тишине холодного утра. Снова пошел снег. Я спросил:

— Где Лайза? — Но прежде чем он успел ответить, в пассажирское окно забарабанил телерепортер, и я инстинктивно нажал на газ, колеса завращались, багажник занесло, но затем шины схватили покрытие.

Я высадил мэра вблизи его стоянки, но повторил вопрос:

— Где Лайза?

Он сказал негромко:

— Клянусь, я не знаю. Не знаю. Не то бы я сказал тебе.

Глава 40

День клонился к вечеру. Я сидел у себя дома. Да, мэр не знал о разговоре Лайзы и Джин. Что ей сказала Лайза? Или девочка пропала уже тогда? Я тщился перебрать в уме такое множество возможностей.

Но правду знала, конечно, только Лайза — или, быть может, Джин.

Я расчислил, что и мэр уперся в тот же самый факт: две женщины в его жизни стакнулись за его спиной. Только они прятали тайну того, что произошло.

Телевизор показал в прямом эфире автостоянку мэра, полощущиеся на ветру флаги, пустой трейлер. Камера задержалась на разбитых ветровых стеклах. Затем я увидел записанные кадры: мы с мэром в машине на той улице, где погибла девочка. Камера попятилась, чтобы включить белый фасад дома с квартирой, где жила Кэндол, и мостовую, где умерла девочка.

Затем представитель полицейского управления сообщил, что следователи вновь изучают обстоятельства, связанные с гибелью ребенка. Он вновь попросил отозваться всех, кто был вблизи места трагедии в ту ночь.

Мэра допрашивали на протяжении дня. Он появился на ступеньках тюрьмы графства, освобожденный под обязательство явиться в суд по первому требованию. Он выглядел выжатым. Его заслонял адвокат. Мэра назвали «лицом, представляющим интерес» в предстоящем расследовании исчезновения Кэндол.

Мне позвонил член городского совета и сообщил, что я уволен в связи с моей причастностью к сокрытию улик.

Полчаса спустя телефон снова зазвонил. Я подождал, чтобы включился автоответчик. Это была Лойс. Она сказала, что вот-вот напьется. Ее тоже уволили вместе с шефом.

— Я знаю, что ты все еще тут. Видела тебя по телевизору… Слушаю песню «Поженимся завтра, но медовый месяц начнем сейчас!» Ты знаешь эту вещь? — Она прокашлялась. — Куда ты отправился прошлой ночью, Лоренс? Надеюсь, ты не смылся и не бросил меня навсегда? Я все больше и больше верю в эти кассеты. Как фамилия того человека, уцелевшего в Холокосте? Хочу ему позвонить. У меня к нему предложение.

Через полчаса новый звонок. Я не стал брать трубку.

Включился автоответчик. Голос Джанин.

— Кое-кто хочет сообщить тебе, чего он ждет на Рождество.

Трубкой завладел Эдди. Он говорил с детской стремительностью, перечисляя то, что ему требовалось: С-ЗРО, R2-D2 и Чубакка.[17]

Я подумал, что мог бы слушать его до конца жизни.

В вечернем свете я пошел в комнату Эдди и постоял там, глядя на плакаты «Звездных войн» на стене — трилогии самых любимых его кинофильмов за всю коротенькую жизнь. Я подумал о Дарте Вейдере, он же Анакин Скайуокер, отец, перешедший на сторону темных сил и скрывший лицо под маской, чей сын, Люк Скайуокер, узнал лишь много лет спустя, кто был его отцом. Я сиживал с Эдди по два часа, следя, как Люк Скайуокер ищет отца, которого никогда не знал, как освобождает его от власти темной силы. Вот как мы начали жить и умирать под масками. Я подумал о той скорбной ночи масок Хэллоуина, когда все это началось, и о Кайле в его футбольном шлеме, прячущимся от того, что он натворил.


Я снова начал гадать, что же могла Лайза сказать Джин. Лайза была пьяна. Они разговаривали три минуты. Девочка к этому моменту уже пропала — иначе просто быть не могло. Может быть, пребывая в паническом состоянии, Лайза сказала Джин, кем была Сара?

При одной мысли об этом у меня по спине пробежала дрожь.

Я выждал до полуночи, прежде чем уйти, проехал по сузившимся улицам между валами снега с обеих сторон. Миновал мэрию. Вокруг никого не было.

Я припарковался на заброшенной автостоянке возле склада и пошел пешком. Стоянку покрывал нетронутый снег глубиной в полфута.

Я не знал, подойдет ли мой ключ к двери пристройки, или же замок сменили, едва нас уволили… Нет, не сменили.

В мертвой тишине я прошел вдоль аварийной подсветки, ведущей со сходен в основное здание, и пропетлял до временного кабинета Бейнса в чулане уборщика. Закрыл за собой дверь и включил свет. Я искал копию досье происшедшего и нашел ее.

Досье включало описание травм, полученных ребенком, сделанные на месте фотографии трупа, жуткие детали, куда и как пришелся удар, каждое повреждение обведено кружком и помечено буквой, соответствующей окончательному заключению коронера. Листья, прилипшие к волосам девочки, ее лицо, руки и ноги в кляксах грязи. Я увидел, где перекрученный проволочный каркас прозрачных крыльев разрезал ей спину.

Я продолжал листать заключение, пока не наткнулся на вывод, указывающий, что ребенок не был отброшен ударом машины. Тип повреждений на левой стороне торса свидетельствовал, что ребенок в момент наезда лежал в листьях.

Я вынул страницы, где говорилось о двух транспортных средствах, разложил серии снимков с узорами протекторов того и другого — на последнем снимке в каждой серии был меловой абрис тела девочки.

Я прочел заключение следователя.

Транспортное средство Б оставило волнистый след, тянущийся назад ярдов на пятьдесят и помеченный разорвавшимися мешками с листьями, тогда как транспортное средство А, видимо, двигалось близко к обочине. Следовали подробные описания отпечатков всех протекторов обоих транспортных средств. На правой передней шине транспортного средства А имелся необычный разрез.

Я поднял голову и уставился на нагую лампочку: правда о том, что произошло, начала всплывать.

Я засунул фотографии за пазуху и ушел, только раз остановившись в молочном свете длинного коридора, глядя на место, где я, вероятнее всего, прожил бы остаток жизни, не случись этого несчастья.


Дом мэра был чуть в стороне от старой части города и выходил на реку. Потеплело, и падающий снег превратился в изморось. На фоне туч дымился полумесяц.

Надо было уехать и позвонить Хейдену. В глубине души я знал, что мэр будет ждать меня, но не смог остановиться. Когда я взглянул на свои руки, они тряслись.

Стекла затуманились. Я протер боковое окно водителя и уставился сквозь возникший иллюминатор на дом, плывущий высоко надо мной. Потом сунул фотографии в карман куртки, вылез на холодный ветер и медленно поднялся по крутой заснеженной насыпи. Прежде чем миновать гребень холма, я заколебался и обернулся назад, глядя на слабое свечение города. На вершине холма нажим ветра ощущался особенно сильно.

Старый каретник я обошел сзади. Нижний уровень служил гаражом. Чуть приоткрыв одну из дверей, я протиснулся во мрак и закрыл ее за собой. Разило бензином. Обе машины стояли здесь.

Я мог различить только смутные абрисы и ждал, привыкая к темноте. Ветер свистел в щелях, двери постукивали на петлях.

Мало-помалу желтый свет из кухни стал более определенным. Я ощутил нависающую близость дома. Там меня ждал мэр. Затем я увидел его в окне и все-таки не ушел.

Я включил фонарик — клин света, прорезающий дыру во мраке.

Достал фотографии, запечатлевшие след правой передней шины, и, скорчившись, проверил гайки на колесах машины Джин. Их не свинчивали очень давно. Я прощупывал шину, пока не обнаружил разрез на протекторе, обведенный кружком на фотографии.

Мне пришлось опуститься на одно колено. Холод окутал меня. Я поднял голову и дал глазам время вновь приспособиться. С жестокой иронией я ощутил, что теперь окончательно понял, как это произошло. Услышав от Лайзы, кем была девочка, и узнав, что она пропала, Джин помчалась туда. И в смятении, намереваясь припарковаться, она проехала по листьям и сбила ребенка.

Вот как это должно было произойти.

В щели двери я увидел, что мэр вышел во двор.

Я погасил фонарик.

Дверь каретника задергалась и распахнулась, открытая ветром. Я услышал, как она стонет и хлопает по стене снаружи.

Мэр заговорил громко, хотя его голос дрожал от страха:

— Я не мог заставить себя проверить. Но я знал, что ты придешь.

Его пистолет целился в провал каретника.

Я шагнул и опрокинул канистру с бензином.

Мэр включил собственный фонарик.

В гараже свистел ветер. Дверь снова хлопнула, и фотография, которую я положил у машины, вспорхнула, затрепетала и спланировала за порог. Мэр проследил за ней лучом фонарика, осторожно шагнул вперед, нагнулся и подобрал ее, продолжая держать вход в каретник под прицелом.

Потом он двинулся вперед. Его фонарик отыскал меня в дальнем углу. Он прицелился.

— Подними руки.

Я повиновался.

Мэр дрожал.

— Я не думаю, что Джин знает, кем была Сара. — Он медленно покачал головой. — Я бы оставил все, как есть. Джин ничего плохого не сделала. Это был несчастный случай. — Он все еще держал меня под прицелом. Из-за яркого луча, бившего мне в глаза, я не мог видеть его лица. Он продолжал говорить все бессвязнее. — Ты же знаешь, Джин чудесная женщина — вот тут, где это важно. — Он постучал себя по сердцу фонариком, а потом опустил руку, так что луч светил вниз.

Мои глаза свыклись с темнотой. Я все еще держал руки поднятыми.

— Иногда мы забываем, почему когда-то влюбились… Ты понимаешь, о чем я, Лоренс? У тебя когда-нибудь была одна-единственная? — В его голосе прозвучала ищущая нота.

Я сказал:

— Все кончено, мэр. — И опустил руки.

Я услышал, как он взвел курок.

— Не шевелись, Лоренс. Не шевелись.

Ветер дернул дверь. Она захлопала и заскрипела.

Я спросил:

— Где Лайза?

Джин вышла из дома. Я услышал ее голос. Она сказала:

— Он не знает. Она от него теперь свободна. Она в безопасности.

Мэр направил на нее луч фонарика, попытался шагнуть к ней, но она выкрикнула:

— Не подходи ко мне!

В ярком луче Джин выглядела жалкой и больной. Совсем непохожей на ту, какой я видел ее прежде. Химиотерапия лишила ее волос. Она была призраком, ее голос еле звучал.

— Я знаю, что Сара была твоей дочерью. Лайза позвонила сюда в ночь Хэллоуина, в панике, пьяная… Она сказала, что вы разругались. Она впала в забытье. А когда очнулась, Сара лежала на полу у кофейного столика, мертвая. Когда я приехала туда, Лайза была на грани самоубийства. — Джин стояла лицом к мэру. Ее халат бился на ветру. — Знаешь, в чем твое худшее преступление? Ты лишил ее достоинства, заставил сомневаться в себе. Она не могла быть уверена, что произошел несчастный случай. Она была не в силах судить, на что могла оказаться способной. Не думаю, что она знала, убила ли она своего ребенка или нет. Она не могла сказать… Вот что ты с ней сделал.

Джин плакала. Одна ее рука стискивала халат у горла.

— Я не могла допустить, чтобы Сару нашли мертвой в квартире. Лайза не перенесла бы расспросов о смерти ребенка, обвинений. Ее бы заперли навсегда, так или иначе. Она этого не заслужила… Нет, не заслужила. — Джин запнулась. — Мне придется умереть, зная, что я сделала в ту ночь. Я вынесла твою дочь на улицу, положила на мостовую. Я переехала ее… не ради того, чтобы спасти тебя или себя, но чтобы спасти Лайзу. — Джин помолчала секунду. — Ты отправил меня в ад.

Новый порыв ветра — и дверь каретника захлопнулась. Сквозь ее щели я увидел, как мэр поднял пистолет, и моя собственная жизнь мелькнула в огненной вспышке выстрела. Круговорот вещей завершился: он выстрелил в жену, затем в себя, все-таки положив конец кошмару их совместного существования.

Эпилог

Я приехал к Лойс еще до утра. Она не спала и сидела на кухне. На заднем фоне звучала кассета обогащения. Пит смотрел «Доброе утро, Америка». Лойс позвонила в Чикаго человеку, уцелевшему от Холокоста. Она нашла список в моем пальто, которое я у нее оставил. Он был рад продать.

Это было начало.

В десять часов история убийства-самоубийства мэра и Джин стала достоянием гласности. Старинный дом высоко на холме служил готическим привидением, на фоне которого сообщалось об их смерти, что придавало передаче привкус Старого Света.

Телевидение перешло к монтажу жизни мэра — он в одежде отца-пилигрима на своей автостоянке с индейками Дня благодарения; галантный Гомес Аддамс с тонкими усиками в торговом центре в ночь Хэллоуина; участник гонок на трициклах — его свекольно-багровое лицо, нелепая грузная фигура; он засовывает кулак целиком в рот во время избирательной речи в тот день, когда стал мэром, — камера подчеркивает то самоуничижение, которое требовалось для удержания власти в таком месте, как наш город.

Они также показали сцену, когда он, раскинув руки в широком жесте, стоит на собрании в поддержку команды и представляет Кайла Джонсона, другую трагическую фигуру этой истории. Камера поймала и могучее телосложения Кайла, и его неправдоподобную красоту — сочетание, встречающееся лишь изредка.

Голос поведал о молниеносном взлете и падении Кайла, о печальной иронии его причастности к наезду. Кульминационным был кадр, изображающий Кайла и Черил как возвращающихся с триумфом короля и королевы — с резкой переброской в абортарий, где побывала Черил, а затем к ее машине, извлекаемой из реки. Затем показали труп Кайла, который вывозили из школы на каталке, и камера вернулась к шпилям старинного дома мэра на фоне темной гряды туч.

Это подавалось как аллегория, высокая трагедия глухого городишки, одна из историй, в которой погибли все главные персонажи. С высоты дома мэра городок выглядел унылым, лишенным жизни; мэрия — анахронизм среди заброшенных складов у темного шрама реки.

Город отодвинулся от своего центра, перебрался на двадцать миль к полосе кровоточащих неоном ресторанов и кафе, которая выглядела чем-то вроде трапа, ведущего к межзвездному кораблю-матке — массивному, увенчанному куполом торговому центру, стоящему среди занесенных снегом полей. Он обслуживал все окрестные городки.

Камера отыскала там жизнь и ранним утром: старичье в тренировочных костюмах и кроссовках трусило вокруг торгового центра, нового Чистилища, оправляясь после инфаркта или перелома бедра, радикальной мастэктомии или операции по поводу рака прямой кишки, — выпотрошенные и залатанные люди, выжившие вопреки биологии и возрасту. Репортер интересовался их мнением о том, что произошло, но они даже не останавливались, они слушали стук своего сердца, поглощенные самым важным — собственным выживанием.

Примечания

1

Берт Рейнольдс (р. 1936) — известный американский киноактер, режиссер и телеведущий. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

2

Консервативная секта меннонитов, в начале XVIII века обосновавшаяся в Пенсильвании. В настоящее время их сельские общины существуют и в других штатах. Буквальное толкование Библии запрещает им пользоваться электричеством, автомобилями и т. п. Носят бороду и одежду старинного покроя на крючках вместо пуговиц, строго соблюдают день отдохновения.

3

Ричард и Карен Карпентер — популярный эстрадный дуэт брата и сестры. Карен умерла от анорексии.

4

Полковник Гарланд Дэвид Сандерс (1890–1980) — американский предприниматель, основавший сеть экспресс-кафе «Кентакки фрайд чикен».

5

По-английски это имя созвучно со словом «какашка».

6

Шеф Бойярди — товарный знак недорогих консервированных блюд итало-американской кухни.

7

Притча о талантах (Мат. 25, 14–30) изложена тут с искажениями.

8

«Остров Джиллигена» — популярный телесериал.

9

Сирс-тауэр — небоскреб в Чикаго, 110 этажей, высота 443 м. Построен в 1970–1973 годах.

10

Джон Уэйн Гейси — американский серийный убийца, гомосексуалист, изнасиловавший и убивший 33 молодых человека. Казнен в 1994 г.

11

«Харди» — сеть кафе-закусочных, в которых подается стандартный набор блюд американской кухни.

12

Кросби Бинг (1904–1977) — певец и актер, снявшийся во многих фильмах, ставших классикой Голливуда.

13

Берт Бакарак (р. 1928) — популярный американский композитор, автор музыки к многочисленным фильмам.

14

Ивел Канивел (р. 1938) — мотоциклист-каскадер, приобрел известность в 60-х годах, совершив серию прыжков на мотоцикле через ряды автомобилей.

15

Долли Партон (р. 1946) — американская актриса и певица.

16

Джонни Карсон (1925–2006) и Эд Макмагон (р. 1923) — американские комедийные актеры, участники совместного телевизионного шоу на протяжении тридцати лет.

17

С-ЗРО, R2-D2, Чубакка — персонажи «Звездных войн».


home | my bookshelf | | Потерянные души |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу