Book: С.М.Р.



С.М.Р.

Евгений Свинаренко

С.М.Р.

Вечер на объекте

Анюта собиралась уйти пораньше, но начальник техотдела всё испортил.

«А ничего, что я с девчонками договорилась?» — подумала она, когда начальник выдал, под конец дня, задание, да ещё с выездом на стройку.

— Георгий Андреевич, можно утром завтра? Куда я, на ночь глядя? — проныла Анюта.

— Нет, нет, нет. Завтра шеф с заказчиком на объект приедут. И вообще, ещё только пять часов. Рабочий день. Собирайся.

— Пока я доберусь, полседьмого будет. Там ещё сколько торчать…

— Кстати, да. Позвони прорабам, скажи, чтобы ждали, а то разбегутся. Я бы и сам поехал, но… — начальник техотдела отвлёкся и упорхнул.

Анюта выключила компьютер, подкрасила губы, сложила в пакет чертежи, чистую бумагу и каску. Белые каски выдали всем инженерно-техническим служащим, от мастера до генерального директора. Каждый работник умственного труда, посещая стройплощадку, обязан, по правилам техники безопасности, носить белую каску. К слову сказать, даже президент страны без белой каски по стройке гулять не имеет права. А те, кто трудится руками, должны носить каски оранжевые. Так уж повелось.

Каска Анюты была не совсем белой. В прошлом году, в Анютин день рождения, офисные товарищи разноцветными фломастерами исчеркали каску поздравлениями и пожеланиями. Увидев изрисованную каску, Анюта посчитала выходку забавной, была тронута вниманием коллег. А после она обнаружила, что мужчины на стройке с интересом читают надписи на каске и, чтобы лучше разглядеть, подходят вплотную. Каска для девушки стала больше, чем просто каска.

Как Анюта и предполагала, добралась она до стройки только в полседьмого. Москва вокруг верещала гудками и мерцала фарами в обжигающей лицо осенней измороси.

В прокуренном жарком вагончике, играли в домино пожилой прораб — седоволосый татарин из ночной смены — и средних лет начальник участка Юрий, плечистый и с вечной улыбкой.

— Анна, вы заставили нас ждать, — шутливо упрекнул Юрий.

— Да, задержалась дама, — раздражённо ответила Анюта: она явно не распознала добродушного настроя начальника участка. — Кавалерам не пристало напоминать об этом.

Анюта переобулась в личные резиновые сапоги, хранящиеся в вагончике-прорабке как раз для таких визитов. Вытащила из пакета каску, надела.

— Пошли? — спросила она.

— Кофейку не выпьешь? — предложил Юрий.

— Нет, — ещё раздражённей сказала она.

— Чаю?

— Нет же! Идемте.

Прораб хихикнул:

— Ты, Анька, всё свою каску изукрашенную таскаешь? Возьми в рундуке, у нас штук двадцать белых. Выбирай любую.

— Вы, Ринат Ильдусович, в курсе о гигиене? Так всё, я пошла. У меня дел невпроворот, а я тут с вами болтаю.

Мужчины неспешно встали, накинули куртки, вышли следом за Анютой.

Стройка громадного дома уходила в длину метров на сто, а верхние этажи терялись в низких облаках. Электрический свет пробивался сквозь пыльные стекла окон. Анюта брезгливо хлюпала по раскисшей, разбитой грузовиками дороге; пару раз она поскальзывалась, но заботливые руки спутников ловили девушку за локти.

— Почему здесь темно? — спросила Анюта.

— Света нет, — сказал Ринат Ильдусович.

Анюта хотела было поёрничать над очевидным ответом прораба, но передумала, лишь проворчала:

— Бардак.

— Согласен, — кивнул Юрий.

Внутри здания было тепло, грязно и, на первый взгляд, безлюдно. Из далёких мест эхом доносились голоса, где-то высоко трещал перфоратор, и слышались редкие стуки. В целом дом построили — велись отделочные работы.

Пешком поднялись на десятый этаж, зашли в левый межквартирный коридор. Здесь отделка подходила к концу. И если бы неискушённый покупатель посмотрел на чистые полы, стены и потолок коридора, то решил бы — бери и заселяйся.

Анюта хоть инженер молодой, но внимательный:

— Блин, да вы ещё неделю тут провозитесь.

— Скажешь тоже, неделю, — Ринат Ильдусович закурил и зашёл в одну из квартир.

— Почему я должна приходить сюда постоянно и косяки ваши искать?

— Какие косяки, Ань? — обиделся Юрий. — Мы сами всё знаем.

— А это что? Плинтус не приклеен.

— Приклеим.

— Когда?

— Завтра.

— Завтра, Юра, знаешь, кто здесь будет? Шестопалов с заказчиком. А послезавтра отдел продаж сюда людей водить начинает. А показывать нечего. Всё у нас через одно место.

Юрий оскорбился:

— Аня, кончай, опять поругаемся.

— Делайте нормально — и не поругаемся.

Когда Анюта заглянула в дальнюю по коридору квартиру, появился прораб и прошептал начальнику участка:

— Борзая девка, далеко пойдёт.

— Начальство завтра приедет, успевай за ночь.

— Пускай приезжает…

Прораба прервал зов Анюты из квартиры:

— Вы где там? Идите сюда! Ну? Вы где?

На кухне, двое рабочих-таджиков укладывали на полу плитку.

Анюта орала на них:

— Прекратите! Перестаньте! Я кому говорю: положите инструменты. Вы по-русски понимаете? Что вы делаете? Совсем не соображаете?

Таджики поднялись и растерянно заморгали.

Прорабу с начальником участка Анюта сказала:

— Посмотрите, что они делают. Зачем вы их одних оставляете? Они ведь не соображают.

— В чем дело, собственно? — удивился Юрий.

— Рисунок неправильный. В дизайн-проекте по-другому, — сказала Анюта и повернулась к таджикам. — Вы дизайн-проект видели? Ползаете тут. Почему не по проекту?

Таджики лишь пожимали плечами. Приземистый таджик плотного сложения спрятался за спину рослого товарища. Рослый хотел что-то объяснить, но от волнения сказал не по-русски.

Взглянув на земляков, Анюта спросила:

— Вы-то куда смотрите? Короче, мне до лампочки. Заказчик спросит, почему рисунок неправильный, — скажите: руки у нас не из того места растут.

— Заколебала ты, Аня, — дёрнулся Юрий. — Всё правильно. Что тебе не нравится?

Анюта щёлкнула языком, вытащила из пакета листы дизайн-проекта, развернула их на свежеуложенной плитке и принялась искать не чертеже кухню. Девушка сидела на корточках, каска спадала на глаза. Не отрывая глаз от проекта, Анюта положила каску на стопку упаковок напольной плитки.

— А я что говорила? — обрадовалась Анюта. — Точно!

Она ощутила трепетную волну гордости за свой ум и память.

Прораб наклонился над чертежом, прищурился, поджал губы и замычал подтверждающим промашку мычанием.

Анюта схватила чертёж, побежала в соседние квартиры. Там на полу то же самое: чередование серых и бежевых плиток не такое, каким его задумал дизайнер.

Ринат Ильдусович и Юрий плелись за Анютой.

— Может, не заметят? — предположил Юрий.

— Я же заметила.

— Так то ты.

Ринат Ильдусович махнул рукой и весело заявил:

— Пускай так остаётся. Им, чтоб вразбежку класть, плитку подрезать надо было. Поленились гости столицы. Ну а что, всё правильно: по пути наименьшего сопротивления.

— Вы-то куда смотрели? — сердилась Анюта — Зачем тогда вообще вы тут нужны? В конечном счёте, я крайней останусь. Это же образцовый участок, для рекламы.

Юрий закурил, выпустил дым в потолок:

— Говорю тебе, никто не заметит. Тон у плиток не контрастный. О шахматном порядке только ты знаешь и дизайнер. А мы с Ильдусычем забыли. Не критично всё это. Ты, главное, в конторе молчи, а дизайнеру скажи другой рисунок сделать. Не ломать же полы, правильно?

— Бардак, — только и оставалось сказать Анюте.

Юрий предложил идти по домам. Сказал, что ночная смена во главе с Ринатом Ильдусовичем к утру «добьёт» недоделки. Или хотя бы постарается. Анюта остыла, в ней созревала мысль о ничтожной важности вечернего посещения стройки. Она прикинула, что ещё успевает на встречу с подружками в кафе. Для «очистки совести» заглянула в оставшиеся две квартиры, чтобы увидеть в кухнях ту раскладку плитки, какую ожидала увидеть — полосами, а не в шахматном порядке.

— Подождите, я иду, — крикнула мужчинам Анюта.

Она вышла в межквартирный коридор. Пыльная вечерняя тишина насторожила. Но вот где-то вдалеке завыла «болгарка», и на душе стало легче: всё-таки не совсем одна в огромном здании. В конце коридора, на пути к лестнице, стояли те самые таджикские плиточники. Увидев их, Анюта невольно остановилась, но тут же подумала, что внезапную остановку таджики воспримут как испуг и, продолжила идти.

Рослый таджик закричал что-то на непонятном для Анюты языке. Таджик пониже поддержал товарища. Они возбуждённо замахали руками, что-то показывая знаками.

Девушка остановилась, грудь сдавило тревогой. Анюта прислушалась к сбивчивому речитативу таджикских рабочих, снова ничего не разобрала, но уловила в голосах и жестах враждебность. Анюта попятилась. Таджики заметили это, и пошли к ней.

— Юрий! Ринат Ильдусович! — закричала Анюта.

 Плиточники подступали ближе. Сквозь таджикскую речь Анюта различила русское «Иди сюда!».

Кувалда-мысль ударила в мозг: «Будут убивать». Анюта решила обдумать эту мысль позже и побежала по коридору в противоположную сторону. Таджики бросились за ней и загорланили громче. Анюта поняла, что мысль-кувалда оказалась верной, и прибавила ходу.

Сердце бешено стучало. Слезы выступали на глазах. Крик просился наружу, царапал горло. Анюта выбежала из секции с отделанными квартирами в полутёмную глубь десятого этажа. Здесь пахло известью и цементной пылью. На полу валялись обломки кирпичей, арматура, пустые бумажные мешки; груды плёнки пузырились вдоль мрачных бетонных стен. Труба на уровне лба перекрывала путь. Анюта вовремя заметила халатно оставленное рабочими препятствие, нагнулась.

На следующей лестничной площадке изо всех сил навалилась и опрокинула деревянные самодельные подмости, чуть не прибив ими преследователей.

Она осознала, что может оторваться, и преодолевая лестничные марши в два прыжка, быстро добралась до первого этажа. Всё оказалось хуже: выход на улицу перекрывали ящики с лифтовым оборудованием. Захотелось крикнуть, но Анюта сдержалась: кричать нельзя. Топот таджиков приближался.

На первом этаже было темно. Лишь редкий уличный свет выхватывал очертания стен, колонн, гладкий бетон потолка. Анюта не сразу сообразила, куда идти; бежать было опасно — легко заблудиться, угодить в тупик, и её схватят. Она спряталась в закутке будущего туалета и попыталась успокоить дыхание. Получалось с трудом, но мысли мало-помалу возвращались.

«Если поймают — изнасилуют, — рассуждала Анюта в темноте. — А потом убьют. Приведут таких же нерусских и будут насиловать, пока не умру».

От раздумий кружилась голова, тошнило.

— Эй, ты где?! — кричали таджики. — Не бойся! Иди сюда! — это всё, что они кричали по-русски. О чем плиточники говорили на родном языке, Анюта и представить боялась.

Она выключила звук на мобильном и старалась не дышать, когда, продолжая звать её, таджики проходили рядом.

За короткое, казалось бы, время в тёмном закутке, Анюта подумала о многом. О том, что давно не звонила маме, о молодом человеке, с которым поссорилась и всё ещё не помирилась, о том, что жизнь, по сути, коротка, и стоит ли ползать по грязной стройке, когда всё неотвратимо стремится к концу.

Постепенно из вороха мыслей созрел замысел, как выбежать на улицу. Анюта заставила себя подробно вспомнить чертёж плана первого этажа:  

«Седьмой подъезд, девятая поперечная ось, значит, трёхкомнатная квартира, продольная ось «А». Санузел, пять метров прямо, поворот направо, ещё направо, проход — двадцать два метра, направо три метра, лестница, выход».

Анюта вновь, как тогда с раскладкой плитки, порадовалась инженерному образованию.

Близко прошли таджики. По их шагам Анюта определила: идут в сторону лестницы, туда, где ящики с лифтами. Подождав, когда шаги и разговор таджиков отдалятся, Анюта собралась, вдохнула и побежала по намеченному пути.

Она безошибочно лавировала в проёмах и коридорах.

«Пять метров прямо, направо, направо, двадцать два, ой, мамочки, ой-ой, направо».

Воздух с каждым вдохом становился свежее, Анюта оказалась права: вот он выход.

Грязь блестела на дороге к бытовому городку. Квадраты жёлтых окон вагончика-прорабки утешали: свои, безопасность, жизнь.

Анюта замедлила шаг: бежать по вязкой дороге было трудно. Час-пик за забором стройплощадки до сих пор шумел, и девушка не сразу услышала крики таджиков позади. А когда услышала, ринулась, не оборачиваясь, и тут же плюхнулась на четвереньки; пакет с бумагами вошёл наполовину в грязь. Таджики закричали яростней, но шли медленно, ступали осторожно.

Буксуя в жиже, Анюта пыталась бежать. Тело девушки выдало всё, что в этом теле было. В её нынешнем мире не существовало ничего, кроме жёлтых квадратных глаз вагончика и верной погибели за спиной.

Она уже различала стоящего возле вагончика начальника участка Юрия и прораба Рината Ильдусовича. Крик, до сих пор подавляемый, вырвался наружу.

— Помогите! — завопила Анюта и опять распласталась в грязи.

Начальник участка и прораб кинулись к девушке. Её поднимали — она выла. Маслянистая грязь московской стройки стекала по волосам, куртке, джинсам и некогда белому пакету с бумагами.

Анюта спряталась за спиной Юрия и заорала сильнее, когда к ним подошли таджики.

— Каска забыли, — сказал рослый таджик-плиточник и протянул прорабу разукрашенную надписями каску.

— Эх ты, специалист! — по-доброму сказал Ринат Ильдусович Анюте. — Равшана с Джамшутом испугалась? Пойдём, чиститься будем. 



Лебединая песня

Аспиранты вешают чертежи на стенды. Помощник архитектора подсоединяет к проектору ноутбук. На экране появляются древнеегипетские иероглифы и картинки с фараонами. Профессор Вышинский вертится в кресле, осматривает комнату для презентаций.

— Темно — света нужно больше, — говорит Вышинский, не обращаясь ни к кому определённо.

— Тогда на экране видно будет плохо, — возражает помощник.

— Шут с ними. Важен сам проект. Врубай свет.

— Я вам говорю, Альберт Петрович, не будут они на бумаге смотреть. Все чертежи на экране дублируются.

— Не спорь со мной! Не спорь! — топает маленькой ногой профессор, вытаскивая из кресла сухопарое тело.

— Да пожалуйста, — помощник включает свет. — Говорил же: плохо видно.

Профессор кидается к аспирантам:

— Шевелитесь, голубчики, шевелитесь. Времени нет, скоро приедут.

Аспиранты закрепляют последний лист архитектурного проекта. Профессор опирается на край стола, хватается за сердце, стонет. Подскакивает помощник с бутылкой воды:

— Не волнуйтесь, Альберт Петрович, всё в порядке будет. Вам же сказали: дело решённое.

— Дай бог, — говорит Вышинский и громко командует: — Репетируем!

Он становится перед пустыми креслами. Через полчаса в них сядут важные люди и решат — воплотить в жизнь проект архитектурного бюро профессора Вышинского или нет.

Репетируют. Профессор говорит, водит указкой по чертежам. Аспиранты переворачивают стенды в нужное время. Помощник меняет на экране картинки: в основном древнеегипетские храмы и трёхмерные модели великих пирамид.

Проект бюро Вышинского как бы копия пирамиды Хеопса в натуральную величину. И если сегодня главный инвестор, автор идеи пирамиды-двойника, молодой перспективный миллиардер Потапов, выберет для строительства этот проект — профессор Вышинский войдёт в историю архитектуры как выдающийся зодчий двадцать первого века.

Торгово-развлекательный комплекс «Хеопс-Сити» проектировали больше двух лет. Задуманное сооружение только внешне напоминает одно из семи чудес света. Профессор и его проектировщики разработали внутри пирамиды многоэтажный город: гостиницы, магазины, салоны красоты, многоярусные улицы с мостами, площади, фонтаны, тренажёрные залы, кинотеатры, выставочные галереи, концертные площадки и многое другое.

Два года Вышинский торопил свою команду. «Бизнес ждать не будет!» — повторял он. Страшно вспомнить, сколько сил и здоровья ушло на проект. А как Вышинский отстаивал у «полуграмотных прихвостней» — так он называл инженеров-строителей, работающих на Потапова — правильное размещение кинотеатров. («Прихвостни» предлагали сэкономить площади и тем самым сократить пути эвакуации посетителей.) Как спорил до хрипоты, что наружную отделку следует выполнить из чистейшего белого мрамора. («Прихвостни» хотели в розоватом оттенке.) «Прихвостни» просили увенчать пирамиду пятидесятиметровой антенной — как смеялся Вышинский на планёрке, как он смеялся. Он говорил им:

— Скрестить Хеопса с Эйфелевой башней? Дай вам волю, вы, строители, ужа с ежом скрестите. Поверьте, слыхал я бред и почище. Мне много лет, голубчики, — всего ничего осталось. Я не хочу, чтобы люди у моей могилы говорили: смотрите, это же тот дурак Вышинский, который спроектировал пирамиду с антенной. Короче, если вы не согласны, архитектурное бюро Вышинского выходит из проекта. Могу повторить это даже вашему Потапову, и думаю — в отличие от вас, он меня поймёт.

Вышинский радовался каждой доброй весточке о подготовке к строительству грандиозной пирамиды. А когда опубликовали Постановление Правительства Москвы о сдаче в долгосрочную аренду земли в пределах МКАД миллиардеру Потапову под снос промышленной зоны и для многоцелевого использования, Вышинский закатил на даче вечеринку, на которой сказал тост:

«За проект. За мою лебединую песню».

С инвестором архитектор не встречался: слышал, что миллиардер Потапов — талантливый, амбициозный человек, который сколотил капитал, пожалуй, на всём, на чём можно сколотить. Начинал бизнесмен с поставок мяса из-за рубежа. Вышинский в этом видел связь, почему «прихвостни» заказали разместить в проекте пирамиды так много ресторанов и закусочных.

Совет потаповских директоров приезжает вовремя. Солидные господа в дорогих костюмах рассматривают чертежи на стендах, переговариваются в полголоса, жмут руку Вышинскому.

Профессор слышит кусок разговора директоров:

— Такая махина! Сумасшествие.

— Согласен, но Потапов есть Потапов, ему решать.

Слова отзываются резью в сердце Вышинского.

«Как могут они рассуждать, что сумасшествие, а что нет? В конец концов, разве это их деньги? Топ-менеджеры, мать их», — с презрением думает Вышинский.

Директора, устав разглядывать стенды, занимают места, оставляют пустыми два передних кресла посередине.

Появляется Потапов, без пиджака и галстука. Он вальяжно проходится по комнате, плюхается в свободное кресло. Следом стучит высоченными каблуками красавица жена — известная в стране модель и актриса, у неё в руках маленькая собачка чихуахуа. Лицо жены сердитое: огромные глаза пылают яростью. Она садится рядом с Потаповым и пристально смотрит на него.

Команда Вышинского готова. Помощник включает первую картинку. Вид из космоса: плато Гизы в Каире, перекрестие линий на квадратах великих пирамид. Профессор ждёт одобряющего взгляда миллиардера Потапова, чтобы начать речь.

Потапов смотрит в потолок, затем поворачивается к жене и расплывается в преувеличенно-издевательской улыбке. Жена оскаливается и швыряет чихуахуа в лицо мужа. Собачка отскакивает на пол, взвизгивает, убегает.

— Дура тупорылая, — срывается с места миллиардер.

— Фак ю, козёл! — говорит модель, выходя из комнаты для презентаций.

Потапов ловит испуганную собачонку под стендами, становится у окна, смотрит во двор. Жена виртуозно ступает по мокрым жёлтым листьям на асфальте парковки, проходит до своего «Бентли». Словно чувствуя за спиной взгляд Потапова, она, не оборачиваясь, показывает средний палец, садится в автомобиль, уезжает.

Миллиардер молча покидает комнату с чихуахуа под мышкой. Совет директоров поднимается с кресел. Солидные господа обсуждают какие-то свои дела, жмут руку профессору, выходят.

Вышинский смотрит на аспирантов, потом на экран. Помощник меняет картинку. Трёхмерная графика: с высоты птичьего полёта — белая пирамида, встроенная в ландшафт Москвы.

Позабыла

В крупном строительном тресте Людмила начинала простым инженером. За семнадцать лет дослужилась до старшего инженера ОКСа — отдела капитального строительства. Она и думать не думала, что сегодня придётся так сильно поволноваться.

В кабинете ОКСа работали одни женщины; начальник-мужчина сидел этажом выше и к подчинённым заглядывал раз-два за день.

Пять столов отдела были завалены бумагами. Толстые папки смет, подшивки чертежей, кипы актов приёмки и прочая важная в строительстве документация. За столами работницы ОКСа принимали специалистов-подрядчиков, которые приносили все эти бумаги на проверку, чтобы предприятия, где эти подрядчики трудятся, могли получить за выполненную работу деньги.

Мужичок-подрядчик сидел на краю стула напротив Людмилы и живописно рассказывал о том, какой красивый ангар возвела его организация и о том, как правильно поступил заказчик-трест, что нанял именно их фирму для этих «уникальных, «не имеющих аналогов», «ответственных» работ.

Людмила с донельзя суровым лицом листала отчётные бумаги подрядчика и одновременно хлебала сладкий чай с подаренной предыдущим гостем шоколадкой.

— Что это за цифра такая? — спросила Людмила.

— Так, какая? — учтиво приподнялся подрядчик и склонился над столом.

— Эта, эта! — ткнула Людмила в бумагу.

Подрядчик сощурился и прочитал название расценки:

— Так, так… краска огне.. огнезащитная, покрытие металлических конструкций, тысяча квадратных метров. В целом, правильно.

— Что правильно? — выпучила Людмила глаза на подрядчика.

— В целом… всё правильно, — произнёс подрядчик.

— И цена правильная?

— В целом, да.

Людмила хихикнула:

— Хм, оригиналы. Вы хотя бы посчитали, сколько это процентов от общей стоимости?

— Да, много, — сказал подрядчик, — краска дорогая, да и пять слоёв — она же металл от огня защищает.

— А я вижу, что металл. Вы представляете? Вижу. Я умею читать.

Людмила откинулась в кресле и продолжила пасьянс на мониторе. Она никак не могла научиться раскладывать в четыре масти. Подрядчик не знал, чем занята Людмила: монитор был повернут к посетителю тыльной стороной. Подрядчику казалось, что специалист ОКСа ищет что-то касаемо их дел: например расценки в компьютерной базе с нормативными документами. Он терпеливо ждал, пока Людмила не спросила:

— Что сидим? Кого ждём?

— Вас.

— Я такую смету не приму, можете идти.

— Как не примете? — удивился подрядчик. — Людмила Андреевна, всё же правильно.

— Ничего не правильно. Десять тысяч квадратов огнезащитной краски по такой цене? Откуда там десять тысяч? Вы представляете себе, что такое десять тысяч?

Она нашла в бумажном завале большой калькулятор, набрала 10000, нажала кнопку со знаком корня.

— Это квадрат, сто на сто метров, — выдала Людмила.

— И что?

— Ничего! Откуда у вас на объекте квадрат сто на сто метров?

— Какой ещё квадрат? — подрядчик начал заводиться. — Поедем на объект, я всё вам покажу… да что я говорю, какой объект. Проект откройте.

— Никуда я не поеду, — взбрыкнула Людмила. — У меня таких, как вы, в коридоре… Куда вы мне предлагаете ехать? Ещё чего не хватало. Куда ехать?

— Всё уже, никуда, — спокойно сказал подрядчик, стараясь не допустить скандала. — Проект, говорю, откройте. Он же должен у вас быть.

— Никуда я не поеду.

— Не нужно никуда ехать, проект давайте посмотрим. Там в спецификации всё написано.

— Чего вздумали! Делать мне больше нечего, ехать куда-то, — причитала Людмила, вертясь на стуле.

Подрядчик не выдержал. Вскочил, смахнул подшивку бумаг в пакет и двинулся к выходу.

— Я к руководству вашему пойду, — сказал он по пути. — Бред какой-то.

— А вы ещё поругайтесь, — заверещала Людмила. — Приходят тут, оскорбляют. Мы здесь не идиоты сидим.

Женщины-коллеги прервали общение с посетителями, посмотрели вслед разъярённому подрядчику, повернулись к Людмиле. В их взгляде Людмила ощутила тёплую поддержку и сочувствие.

Позже пришёл начальник отдела с обиженным подрядчиком. Начальник спросил, почему подрядчик жалуется, что его выгнали, не выслушав. Людмила наговорила кучу несвязных фраз, общий смысл которых сводился к тому, что подрядчик якобы оскорбляет её всякий раз как приходит. Подрядчик держал ладонь на груди и заверял начальника ОКСа: «Даже близко такого не было». Людмила предложила начальнику испросить любую очевидицу. Коллеги сделали вид, что не слышат этого разговора и даже заметно оживлённее принялись общаться со своими посетителями.

В конце концов Людмила, начальник и подрядчик всё-таки угомонились. Сели за стол, посмотрели проект и столковались уменьшить в смете площадь окрашенной поверхности с десяти до восьми тысяч, потому что «уж больно итоговая цифра в глаза бросается».

Подрядчик ушёл, а начальник похвалил Людмилу и добавил:

— С этими хитрожопыми глаз да глаз нужен.

Часы посещений окончились, и перед обедом сотрудницы ОКСа сели пить чай с печеньем и мёдом. Трёхлитровую банку мёда принесла одна из женщин, чтобы кому-нибудь продать (её муж — пасечник-любитель). Но никто из сослуживиц покупать не захотел, сказали, что приобрели мёд у других знакомых пасечников. Банка так и достояла до декабря. Половину мёда съели.

— Можно? — показалась в дверях мужская голова. — Мне только подписать.

— Нет, не можно, — ответила жена пасечника, — время посмотрите сколько.

Голова исчезла, а жена пасечника смешливо сказала:

— Можно, если осторожно.

Отдел наполнился раскатистым бабьим смехом.

Она же рассказала анекдот на сексуальную тему, который прочитала в «Одноклассниках». Смех стал гуще, плотнее, с пересвистом визгливых ноток.

— Ой, не могу, — зашлась Людмила и обронила засахаренный мёд с печенья на вязаную серую кофточку.

В отдел заглянула приземистая женщина из канцелярии с тонкой красной папкой в руках и улыбнулась — заразилась весельем сотрудниц.

— Люда, тебя уволили, — сказала женщина из канцелярии. — В отдел кадров зайди до конца дня.

Мгновенно стихло.

— Это так шутят сегодня? — строго, но тихо спросила Людмила. — Светочка, ты ненормальная что ли?

Женщина из канцелярии раскрыла папку, перечитала список:

— Не шучу. Поручили уведомить.

И она ушла. Чаепитие помрачнело, заглохло. Глаза Людмилы засияли немым вопросом. На вопрос этот прозвучали ответы:

— Никто тебя, Люда, не уволит.

— Ты столько денег сэкономила, не переживай.

— Может, ошибка?

— Перепутали тебя. В бухгалтерии тоже Захарова работает.

— Нет-нет, девочки, та Захарова в декретном, я знаю.

— Права они не имеют тебя уволить. Работала, работала — и уволить? Ты здесь сколько лет? Так не бывает.

— Пусть сначала скажут за что.

— Если по сокращению — обязаны за два месяца предупреждать.

В голове Людмилы проявились картинки из рабочей биографии. Как устроилась в трест по родительскому блату. Стойко терпела унижения, когда «старый хрыч», начальник производственного отдела, кричал на неё и называл дурой. Но усидчивость, смирение, абсолютное беспрекословное послушание и курсы повышения квалификации, оплаченные трестом, за долгие годы сделали своё дело. Накопленный на ошибках и тумаках опыт постепенно превратил Людмилу в более-менее сносного инженера.

Перед внутренним взором возникли дочка и муж — сварщик третьего разряда, который способен зарабатывать столько же, сколько и Людмила, только когда ездит на северные вахты. Вспомнился кредит за квартиру и «Ладу-Калину».

Созрело негодование.

— Я на них в суд подам, — произнесла Людмила.

Пришёл начальник ОКСа, увидел взволнованное женское гнездо, поинтересовался в чём дело. Женщины в ответ спросили, правда ли, что Людмилу увольняют. Начальник сказал, правда. Людмилу и ещё семь человек. Слышал, как генеральный директор кричал: «Чтобы завтра же ноги их не было!» Но с чем это связано пока не ясно.

Начальник ОКСа ушёл. Женщины опять принялись тасовать мнения:

— Знает он всё.

— Конечно, знает, говорить просто не хочет.

— Беспредел.

— Если сокращают — пусть тогда заранее предупреждают, чтобы человек мог работу найти.

— Вот так и увольняют первых попавшихся.

— Разумеется. На зарплате экономят. Вы слышали: генеральный любовницу содержит? Видимо, сильно мы его объедаем, не хватает ему денежек.

В коридоре возле отдела кадров выстроилась очередь — сотрудники треста, которые увольняются, и те, кто пришёл устраиваться на работу. Стоят и ждут, точно подрядчики под дверями ОКСа. Вышел мужик, простой рабочий, за ним выбежала кадровичка (забыл забрать какую-то бумагу — на работу приняли). Зашла девушка — Людмила видела её в столовой — вышла через пять минут, в слезах, с документами. «Одна из семи», — подумала Людмила.

Наступил черед Людмилы. Она зашла, поздоровалась, села. Пожилая кадровичка разложила перед Людмилой журналы и бланки.

— В твоих же интересах быстро уволиться от греха подальше, — участливо сказала кадровичка. — Трудовой договор по статье расторгли, уж не обессудь, такой приказ. Значит вот, держи. Трудовая. Без обходного листа уж, ладно. Всё скорей, скорей… Куда торопятся? Подпиши здесь и здесь.

— Ничего подписывать не буду, — твердо сказала Людмила. — Я судиться собираюсь.

— Так ты тоже не знаешь? — сочувственным шёпотом спросила кадровичка. — Диплом у тебя поддельный, милая. Ничего тут, золото моё, не поделаешь.

— Какой ещё поддельный?..

А Людмила и позабыла, что семнадцать лет назад купила диплом инженера промышленного и гражданского строительства за две тысячи рублей. Её заверяли, что номер диплома будет числиться во всех «базах» и «реестрах». Она вспомнила, как крутила до этого с Ваней Шестовым. Он её бросил, а она делала аборт. Вспомнились пьяные походы с друзьями на озёра, когда за ней ухаживали сразу трое кавалеров. Одного потом забрали в армию, двое других подрались на проводах. Работала продавщицей в овощной лавке — день через два. По субботам ходила на дискотеки. Друзья, подруги, свобода. Молодые мечты о безоблачном сказочном будущем, полном веселья, вкусной еды и красивых вещей.

Людмила держала трудовую книжку, плакала, но ничуть не жалела, что потратила пять лет жизни на жизнь, а не на скучные лекции в институте.  

Капитошки

Трое рабочих мастерили металлическую лестницу на производственной базе «СМУ-9». Дядя Фёдор, самый старший, выравнивал два швеллера, наклонённые на поддоны с кирпичом. Сорокалетний сварщик Шульгин приваривал к швеллерам ступеньки. Молодой Петька ступеньки изготавливал: вырезал их «болгаркой» из стального листа.



Открылись ворота, на базу въехал автомобиль генерального директора «СМУ-9», остановился у двухэтажного здания конторы. Директор вышел, оглядел владения, взмахом подозвал дядю Фёдора.

— Курите пока, мужики, Палыч зовёт, — сказал дядя Фёдор и пошаркал кирзовыми сапогами по бетонной площади базы.

Шульгин сел на приваренную ступень, закурил. Петька наблюдал за дядей Фёдором:

— Смотри-ка, Палыч за руку с ним здоровается.

— Отчего бы им не поздороваться? — спросил Шульгин.

— А что, Палыч его знает хорошо?

— Палыч всех знает, кроме тебя.

— Правильно, я всего два месяца работаю. А с тобой тоже за руку здоровается?

— Когда рядом проходит, здоровается.

Шульгин затушил окурок о металл, стал вместе с Петькой всматриваться в разговор директора и дяди Фёдора.

— Смотри, смотри, это он деньги ему даёт что ли? — воскликнул Петька.

— Не знаю, не видно отсюда.

— Опять руку жмёт.

Подошёл дядя Фёдор и, не дав Петьке задать вопросы, приказал:

— Короче, Палыч задание дал. Переодеваемся и пошли. Сегодня на базу не вернёмся.

— Какое задание? — спросил Петька.

— Задание чрезвычайной важности и повышенной сложности, — ответил дядя Фёдор.

— Что делать-то надо? Должен же я знать, какое задание.

— Всё, что ты должен, в должностной инструкции написано. А её следует выполнять, а не задавать вопросы. Иди, Петька, на склад, попроси две канистры пятилитровые. Если кладовщица заявку попросит, скажи — директор приказал.

Через пятнадцать минут переодетые дядя Фёдор и Шульгин дожидались на том же месте младшего товарища. Радостный Петька победно тряс двумя грязными пластиковыми канистрами.

— Точно, как ты и сказал, дядя Фёдор, — не хотела давать. Заладила: заявка да заявка. А я ей, такой, говорю: директор сказал, или мне к нему пойти? Зашуршала сразу.

Старшие взяли у Петьки канистры, отправили его в раздевалку, а сами остановили ЗИЛ у ворот.

— Валера, слей бензину, пожалуйста, десять литров, — попросил дядя Фёдор водителя?

— А хо-хо не хо-хо?

— Валера, ты не понял: приказ Палыча.

— И что, Палыча? Я потом за свой счёт покупать должен?

— Не хочешь — не давай, — прикрикнул дядя Фёдор. — Моё дело маленькое. Мне Палыч сказал взять бензин у тебя, ты не даёшь. Ну и хрен с тобой. Иди с ним сам разговаривай, умник.

— Зачем бензин-то ему?

— Нужен, значит, вот зачем. Езжай, куда ехал. Иди, Дима, отдай Палычу канистры, — обратился дядя Фёдор к Шульгину. — Скажи, всё отменяется. Скажи, Валера саботирует.

Водитель вылез из кабины, протянул свёрнутый в баранку шланг дяде Фёдору:

— Сами наливайте.

Дядя Фёдор передал шланг Шульгину. Сварщик отвернул крышку бензобака, вставил один конец шланга в горловину, к другому присосался ртом, резко выдохнул, так что бензин в бензобаке забулькал, резко вдохнул и тут же направил шланг изо рта в канистру. Полилась желтоватая струйка. Шульгин откашлялся и смачно харкнул под колеса.

— Глотнул? — спросил дядя Фёдор.

— Нормально, нормально всё, — Шульгин громко прочистил горло и ещё раз сплюнул.

Пришёл Петька. Шульгин вручил ему канистру, вторую взял сам. Вышли через ворота за пределы базы. Шульгин закурил. Дядя Фёдор посоветовал быть осторожней, покосился на канистру. Шульгин с улыбкой отмахнулся.

— Жарко сегодня, — сказал дядя Фёдор. — Всё отлично должно получиться.

Шульгин кивнул. Петька стал спрашивать:

— Дядя Фёдор, что получиться должно? Куда мы вообще идём, какое задание?

— Меньше знаешь — крепче спишь, тащи давай, — сказал дядя Фёдор и ускорил шаг.

— Димон, куда идём? — шёпотом спросил Петька Шульгина. Шульгин лукаво сощурился, кивнул на старшего: мол, к нему все вопросы.

— Бензин куда-то несём. Ничего не понимаю, — ворчал Петька.

— Ларёк, — сказал вдруг Шульгин.

Дядя Фёдор остановился озираясь:

— Где? Я, помню, помню, да.

У ларька на остановке дядя Фёдор наклонился к окошку и просунул деньги:

— Презервативы, семь упаковок. Которые дешёвые самые, по три штуки в пачке.

Петька, подогнув колени, рассмеялся:

— Ты чего это, дядя Фёдор, к бабам нас повёл? Не до фига презиков?

Дядя Фёдор сурово взглянул на Петьку, но тот продолжал смеяться:

— Старый ты проказник. Смотри у меня, всё тёте Наде расскажу.

— Дим, дай-ка ему по шарабану, — попросил дядя Фёдор, принимая из окошка презервативы и сдачу.

Шульгин притворно замахнулся, Петька притворно отскочил.

Остановилось маршрутное такси. Разложив презервативы по карманам, рабочие залезли в полупустой микроавтобус, протиснулись на задние сиденья. Когда маршрутка тронулась, дядя Фёдор громко спросил водителя:

— До «Животноводческого» идёт?

— Идёт, — так же громко ответил водитель.

Дядя Фёдор попросил впереди сидящих пассажиров передать водителю деньги за проезд.

Через город ехали молча. Городок небольшой, и через каких-то десять минут маршрутка подъезжала к посёлку «Животноводческий» на окраине. Дядя Фёдор дремал. Шульгин ковырял заусенцы на пальцах. Петька, уткнувшись лбом в стекло, смотрел на проносящиеся мимо дома, машины, пешеходов.

— Водитель! Уважаемый! У Вас бензином воняет, а вы ещё курите, — крикнула бабушка из передней части салона.

— Каким бензином? Ничем не пахнет, — возразил водитель.

— Как это не пахнет? Целый час задыхаемся. Все просто сказать стесняются.

— Вы, женщина, что-то путаете, — сказал водитель. — Хотите у больницы остановлю? На приём к ухо-горло-носу…

— А вот ты мне не хами. Я номер машины твоей запишу, позвоню начальству.

— Это у мужиков сзади пахнет, — подхватила другая пожилая женщина. — Вон канистры у них в проходе.

Маршрутка свернула на обочину и резко затормозила. Дядя Фёдор проснулся, оценил обстановку — не доехали. Водитель прошёл в конец салона:

— Вы чего мужики, с бензином?

— Да нам тут недалеко осталось, — ответил дядя Фёдор.

Пожилые заверещали:

— Пускай пешком идут. Ишь моду взяли. С бензином. Людей травить. А взорвётся? Выгоняй их!

— Тише вы! — сказал водитель бабкам и обратился к рабочим: — С бензином не повезу.

— Ладно тебе, нам ехать-то тут, — упрашивал дядя Фёдор.

— Вы что, мужики? Запрещено. Давайте выходите.

Маршрутка пропылила по обочине и свернула на асфальт, оставив троих рабочих под палящим солнцем.

— Тут близко, в принципе, — сказал дядя Фёдор, вытирая пот со лба. — Через поле, там дальше свалка и дорога.

Он спустился в ложбинку. Двое с канистрами последовали за ним.

— Куда идём? — заскулил Петька. — Почему не сказали, что так далеко? Лучше бы минералки купил вместо презиков, дядя Фёдор.

Дядя Фёдор молчал. Петька не унимался:

— Почему мы какие-то странные задания выполняем? А зарплату, между прочим, уже на две недели задерживают. Ну правильно, мужики в столовой говорили: Палыч дом себе строит. Откуда деньгам взяться. СМУ обанкротил, потом купил за копейки.

— Сопляк ты ещё рассуждать, — возмутился дядя Фёдор. — Ты волоска палычевского не стоишь. Таких директоров поискать надо.

— И чем же он такой чудесный?

Шульгин перехватил канистру в другую руку и сказал Петьке:

— Фёдор верно говорит: Палыч мужик что надо. Упасть в грязь и подняться снова — не каждый сможет. Он до СМУ-9 на мясокомбинате хозяйничал. Там тоже дела нормально шли. Был, правда, грешок у него. Играл. Жутко играл. Сначала деньги в автоматы спускал игровые. Потом в карты. Когда казино запретили, с бандюгами стал играть. Всё проиграл. Весь мясокомбинат. Деньги прямо из кассы брал. Вот где зарплату не платили, так не платили. Потом набрал кредитов в банках. С налогами мухлевал. Короче, закрыли его на год. А имущество всё: комбинат, дом, машины — за долги забрали. Вышел из тюрьмы голым, можно сказать. Жена с дочкой в малосемейке у тёщи. Денег ноль. На работу не берет никто — связываться не хотят. Так вот Палыч за лето смог себе тачку купить и квартирку «однушку», чисто чтоб от тёщи съехать. А на следующий год СМУ-9 наше выкупил.

— Понял, салага? — добавил дядя Фёдор.

Когда проходили рядом с дымящей свалкой, Петька спросил:

— А бензин из солярки делают?

— Из какой солярки? Из нефти, — сказал Шульгин. — Совсем в школе не учился?

— Понятно, что из нефти. Это солярку из нефти делают. Я помню, что бензин из солярки.

— Почему солярка? Солярка — вообще другое.

— Из нефти, из нефти, — подтвердил дядя Фёдор. — Я эти дела знаю. Десять лет в нефтяном бизнесе.

— А что ты там делал? — спросил Петька.

— Вышки буровые монтировал. Ремонт качалок. Приезжаешь бригадой с техникой на куст… ну, это когда много качалок в одном месте стоит. Одну качалку останавливаешь, приходит нефтяник-оператор — задвижки закрывает. Снимаешь качалку. Старые фундаменты демонтируешь, потом новые делаешь из труб с бетоном. На них две плиты. На них тумбы. На них два ригеля. Сверху качалку ставишь и крепишь. Приустьевые плиты монтируешь, зацепляешь штангу. Варишь ограждение. Включаешь — всё работает — получай страна нефтяру.

Однажды случай был на кусту. Трактор гусеницами трубу поддел. Этих труб по лесам немерено раскидано. Иным скважинам по сорок-пятьдесят лет, ещё при царе Горохе бурили. И вот трубы, по которым нефть отводится, закопали тяп-ляп — неглубоко. Так вот, трактор трубу зацепил, нефть ка-а-а-ак брызнет. Весь куст: люди, техника, качалки — нефтью залило. Мы бежим по глине, орём, страшно же — вдруг загорится. Я с перепугу на километр убежал.

Потом оператора по рации вызвали. Он всё перекрыл, отключил и наш куст, и соседние, но не понял, откуда и куда труба идёт. Мы вечером домой уехали. А видимо, в ночную смену, там у них, начальник нефтяной заступил новый, увидел по приборам, что нефть не поступает, отправил оператора, другого уже. Тот ночью и включил качалки. Наутро нефти — страх натекло. В лог и в речку перелилась, обваловка земляная не спасла. Экологическая катастрофа. Рыба и бобры подохли. Всё управление съехалось на субботник вместе с нами. Мы эту нефть больше месяца из речушки выскребали и жгли на берегах.

Остановились.

— Пришли. Вон туда, — указал дядя Фёдор на ивняк, растущий вдоль автострады.

Он раздал упаковки презервативов и сказал:

— Открывайте все.

— И что это будет? — спросил Петька.

— Капитошки.

— Зачем? Расскажите, что вы меня за малолетку держите, — взмолился Петька.

Шульгин похлопал молодого по плечу, мол, сейчас узнаешь.

Они расчехлили презервативы, разложили рядком на траве. Затем залили в них по пол-литра бензина, перетягивая каждый узлом. Вскоре двадцать капитошек отблёскивали желтизной на солнце.

Перенесли капитошки в ивняк, ближе к магистральному шоссе, ведущему в город.

— Я понял! — закричал Петька. Он показывал пальцем на огромный рекламный щит на опоре из толстой стальной трубы.

С обеих сторон щита строительная фирма «СтройХоумСервис» предлагала выполнить фундаментные, кирпичные, кровельные, отделочные и прочие работы всем, кто въезжал в город и выезжал из него.

— Конкуренты, — смеялся Петька.

— Целься лучше, — дядя Фёдор вручил молодому бензиновую капитошку.

Петька выглянул из кустов, убедился, что с той и с другой стороны дороги автомобили далеко, разбежался и бросил капитошку в рекламу. Презерватив с бензином разорвался, оставил мокрое пятно на поверхности щита. Петька рванул в ивняк, чтобы, оставаясь незамеченным, добраться до боеприпасов. Тот же маневр с бензиновыми гранатами повторили Шульгин и дядя Фёдор.

Выждав, когда движение на автостраде рассосётся, все трое выбежали уже с двумя капитошками в руках. Снаряды Петьки поразили на щите логотип «СтройХоуСервиса» и голову человека, одетого в тёмный костюм с галстуком; человек держал под мышкой свиток чертежей и был почему-то в оранжевой каске. Капитошки Шульгина лопнули на слове «фундаментные» и адресе интернет-сайта. Одна капитошка дяди Фёдора угодила в слово «отделочные», вторая не разорвалась и отскочила на дорогу.

Из ивовой засады они наблюдали, как вторая капитошка дяди Фёдора, погибла под колёсами автобуса.

— С той стороны тоже надо, — сказал дядя Фёдор.

Раскидали на обе стороны щита остальные капитошки, оставив один шарик. К нему Шульгин привязал носовой платок.

— Кому честь окажем? — спросил дядя Фёдор. — Петька, хочешь?

— А то! — расплылся парень.

Шульгин передал Петьке зажигалку. Петька дождался просвета в автомобильных потоках, поджог носовой платок, разбежался и с пронзительным воплем зашвырнул горящую капитошку в правый нижний угол щита. Рекламная конструкция мгновенно с хлопком вспыхнула. Вверх метнулся густой чёрный дым.

— Бежим! Бежим! — закричал дядя Фёдор.

Рабочие побежали через ивняк, обогнули городскую свалку и остановились в поле. Они взглянули на высоченный столб чёрного дыма вдалеке.

— Хорошо горит, — сказал Петька с гордостью.

Дядя Фёдор выдал товарищам по пять тысяч рублей и сказал:

— Поздравляю с успешно выполненной операцией. Предлагаю проследовать до ближайшего продуктового магазина в посёлке «Животноводческий», купить чего покрепче и отметить это дело. Возражения есть?

Возражений не было. 

Знахарь

Знахарь Илья ещё хоть куда — старым себя не считает. Даст бог, говорит, лет до ста протяну — не пью, не курю, молюсь.

Солнце ещё на Урале резвится, а здесь лишь заря созревает. Идёт дед Илья с рюкзаком за спиной, блестят в траве сапоги. За деревню вышел уж — слышит, кот Рыжик мяучит.

— Домой иди, — топает дед. Кот мяргает, становится, садится.

— Вот я тебе, лоботряс, — грозит кулаком дед Илья.

В деревне Рыжик по дворам всегда за дедом волочится — по гостям ходят. Правда, дворов жилых, кроме дедовского, только три осталось. Матвеевна — девять десятков; бабка Оксана — про сколько лет ей молчит и паспорт прячет; баба Шура — глухая. Дед Илья — младший.

Давно б к родне в посёлок перебрался. Там и домики продают почти даром. Да на кого соседок бросишь? Дорога заросла в деревню, добро, что свет не отключили. Заботится о бабках дед Илья: хлеб, молоко, колбаски носит, за пенсией им ходит. А бабки тайники показали с деньгами, чтоб, в случае чего, Илюша взял наследство.

Мяргнул рыжий кот, назад потопал.

Идёт дед на работу. В одну сторону восемь километров. Собирает по дороге травки в рюкзак и песни напевает: «Катюша», «Подмосковные вечера», «Московские окна», «Желаю вам», «Свадьба».

Вот и солнце раннее напекло макушку, добралось-таки с Урала. В небе ясно — жди жары к полудню. «Аномальная жара» — по телевизору сказали.

Слепят зайчики крыш стальных вдали — новые коровники, свинарники, амбары. Строят агрокомплекс — расцветает бизнес.

Добрался дед Илья до штукатурной станции, где он главный оператор. Крутит станция колесо, цементно-песчаный раствор перемешивает. Дед Илья кнопки жмёт на пульте в будке: поддаст водички или насос запустит, который по толстому шлангу качает тяжёлый раствор для заливки полов и штукатурки стен.

В будку без деда ни один не зайдёт. Внутри чисто, всё на местах. Иконостас в углу над пультом. Зверобой, душица, мята наверху пучками; берёзовые почки в полторашках; в коробках мать-и-мачеха; корни сушёные на полках, рядом с книгами церковными и справочником строителя. Шконка деревянная — дед Илья сам колотил. Во весь рост не вытянуться: тесно, но покемарить полулёжа можно. В ящике от саморезов, инструменты лечебные: скальпель, лейкопластырь, вата, жгут, бинты, зелёнка и йод. Возле мелкого окошка электрическая плитка с медным чайником.

Всякого народа принимал в каморке дед Илья. Арматурщиков с порезами, сварщиков с ожогами, юнцов подсобников с триппером, каменщиков с ревматизмом, доярок и свинарок с давлением и целлюлитом, кладовщика с подагрой, главного инженера с плохими дёснами, и директора агрокомплекса овсом отпаивал знахарь Илья — печень чистил.

Стучится прораб. Отдыхай, говорит, отец — сегодня раствор не нужен. Дело хозяйское: не нужен так не нужен. Солдат спит, как говорится, оплата идёт. Штукатурщиц не привезли, продолжает прораб, две только, сами на попутке приехали, к тебе, кстати.

— Заходят пусть, коль приехали, — смеётся знахарь, — где их прячешь?

Сидят штукатурщицы на шконке дедовской, смущаются, смотрят, где что лежит в знахарской будке. Девки крепкие, сбитые — кровь с молоком; мордашки красивые, славянские, накрашенные.

— Чем могу, куколки? — щурится дед — нравятся ему девки.

Которая покруглее говорит:

— Мы это, чего пришли, дед Илья. Машку привела. Забеременеть не может. Замужем год, а всё не понесёт. Мужик-то это, мало тебя, поди, а? — заливается круглолицая, толкает в бок подругу, поддразнивает. Машка смущается, губы поджимает — неловко ей.

— Врачи чего? — спрашивает дед.

— Ничего толком. Какие в городе врачи? Все путёвые уехали. Нарушения какие-то говорят, разве их поймёшь.

— Иди-ка ты, бабца, погуляй, — говорит знахарь круглолицей. — Мне с пациентом один на один побыть надо. Лечебная тайна.

— Я, Машка, к мужикам, на фундаменты.

Выходит круглолицая из будки. Закрывает дед за ней на щеколду и приговаривает:

—Иди-иди, поищи жениха.

Машке боязно, стыдливо, на кушетке ёрзает. Дед приметил беспокойство девкино, утешить спешит:

— Ты не бойсь, роднуля, не кусаюсь. Давеча бухгалтерша совхозная была. Чирей на скуле вскочил — как вишня здоровущий. Час давили.

Льёт дед Илья воду из бутылки на руки, вытирает руки о джинсы старые.

— Сымай одёжу-то, посмотрю тебя.

Девка ёжится, косится: то на деда, то на дверь.

— Совсем снимать? — переспрашивает Машка.

— А как же, — смеётся дед. — Я не рентген через платье смотреть.

Машка не шевелится, стыдится. Да знахарь опытный: прижимает к шконке деваху, платье задирает медленно, не испугалась чтоб пациентка. Машка трусы помогает снимать.

Приложился дед Илья к животу её гладкому ухом — слушает. Гладит живот кругами, бубнит под нос молитвы, слова шепчет бессвязные, звуки издаёт странные.

Как рванёт дед Илья за коленки Машкины, как раздвинет бедра полные, как вскрикнет девка.

— Тих-тих-тих, — успокаивает дед, — орать при родах будешь. Сейчас молчи.

Следит Машка, как дед между ног высматривает, ляжки мнёт да бормочет всякое.

— Хочешь писечку поцелую? — просит дед Илья.

— Зачем это? Не надо, — волнуется Машка.

— Наше дело предложить, — смеётся дед Илья, и вдруг серьёзным делается. — Травки дам тебе редкой. Отвар месяц пей, утром натощак.

Кладёт знахарь кулёк газетный в сумку Машки, а сам хмурится: деловито, внимательно. Склонился над лицом её, груди сжимает больно, в глаза смотрит пристально. Хочет крикнуть Машка, да не получается. Язык стал пудовый, челюсти как цепью стянуты.

Бежит Машка голая по агрокомплексу. Небо чернеет, гроза начинается. Ищет подругу, прикрывает груди и низ. Вспомнила: на фундаменты Ирка к мужикам собиралась. Поспешила Машка туда, но подумала: «Как я голая, мужики же там?» Перебежками от куста к кусту, от коровника к свинарнику. Смотрит из-за угла на котлован: нет мужиков. Ирка одна по блокам гуляет — вот повезло. Дождь идёт. Бежит Машка к подруге, а это не Ирка, а муж Машкин. Обнимает муж жену под ливнем и трогает внизу пальцами.

Просыпается Машка. Жарко. Нагрелась будка дедовская. Солнце из окошка поливает. Дед Илья ей клитор языком между ног теребит. Стучит Машка деду по лысому темени, кричит, обзывается, одевается; полицией грозит, мужем-бандитом и бедами по жизни.

Выбежала Машка — дверь открытой оставил дед Илья, проветрить — голосит на улице девка. Садится знахарь со ступкой, толчёт в порошок мать-и-мачеху и напевает:

— Здесь живут мои друзья, и, дыханье затая, в ночные окна вглядываюсь я…

Осенью прораб даёт деду Илье деньги. Помнишь Машку, говорит, залетела бабёнка.

— С божьей помощью, — улыбается дед.

А в следующий год, под ночь, весною, всполошилась деревня деда Ильи. Шум, какого, с давних времён здесь не стояло, когда трактора ещё под окнами тарахтели.

Выходят из домов Матвеевна и бабка Оксана, даже баба Шура глухая дрожанье почуяла.

Парни в камуфляжных куртках на квадроциклах газуют посередь улицы, видно, что городские.

— Знахарь где? — спрашивают парни старух.

Идёт дед Илья к гостям: «Чего шумите?». А парнишка один бросается деду на шею, плачет радостно, перегаром дышит:

— Сын! У меня сын родился!

Дарят парни деду рыбы живой в мешке и вина пол-ящика.

Убирает дед вино в антресоль до лучших времён, вешает рыбу за глазницы на проволоку сушиться. Хрустит Рыжик лещом в сенях, рычит, жадничает.

— Ах ты, лоботряс, — говорит дед Илья ласково и спину коту гладит.  

Иванова

— Проходи, Света, — главный инженер пропустил вперёд худенькую девушку в просторный офис и сказал сотрудникам: — Разрешите представить, Света Иванова. Прошу любить и жаловать.

Все оторвались от дел, посмотрели на новенькую.

— Света, не стесняйся, коллектив у нас нормальный — думаю, сработаетесь, — сказал главный инженер и подвёл девушку к тучной женщине. — Света, познакомься, твой наставник Ольга Семёновна. Начальник сметного, так сказать, департамента.

— Уж прямо, департамента, — рассмеялась Ольга Семёновна. — Одна единственная сметчица на всю фирму, а вы департамента. Садись Света рядом, будешь наблюдать за мной.

— Вот, вот, правильно, — сказал главный инженер. — С места в карьер. Сразу и начинайте. Вникай, Света, вникай. Нам сметы ой как нужны — подрядов уйма. Народ придётся ещё набирать.

— Наконец-то мольбы мои услышаны, — радовалась Ольга Семёновна. — Третью неделю без выходных.

— Давайте-давайте, вводите в курс дела. Я пойду, не буду, так сказать, мешать.

Главный инженер ушёл.

— Ты, Света, раньше, где работала? — спросила Ольга Семёновна. — Тоже сметчиком?

— Я раньше нигде не работала, — ответила Света. — Я в этом году строительный институт закончила.

— У нас училась?

— Нет. В Москве. И дополнительно курсы сметчиков закончила.

— Так это же замечательно, Светочка. Быстро вникнешь.

Света оглядела сотрудников, подолгу останавливаясь на каждом. Коллектив так же пристально оценивал новенькую.

— А где моё рабочее место? — спросила Света.

— Стол привезут сегодня, а компьютер и сметную программу — на неделе. Я только вчера заявку написала.

— Не поняла, — возмутилась Света. — Как это только вчера, Ольга Семёновна? Мне в отделе кадров сказали, что вы давно занимаетесь этим вопросом. Это, по-вашему, нормально?

Глаза сметчицы округлились. Она не ожидала такой дерзости от девицы, которая ни дня в жизни не трудилась на настоящей работе.

— Посидишь со мной пока, поучишься, — сказала Ольга Семёновна. — Документы покопируешь. И без стола работа найдётся.

— Я не поняла, — сказала девушка, — мне сметчицей или копировальщицей работать?

Щеки Ольги Семёновны покраснели.

— Надо же с чего-то начинать, я в своё время… — плохо скрывая раздражение, заговорила Ольга Семёновна, но её прервали молодые инженеры.

Они вчетвером обступили новенькую.

— Света, пойдём с нами чай пить, — предложили инженеры.

Света неспешно встала и проследовала за ними на офисную кухню.

— Меня Женя зовут, — сказал высокий парень. — Это Тигран, Владимир и Ангелина.

— Очень приятно, — ответила Света.

— Бери с полки кружки, там все чистые, — сказала Ангелина. — В холодильнике торт остался — день рождения у маркшейдера вчера справляли.

— Нет, спасибо, я не ем сладкого.

— Здесь у нас микроволновка, — продолжала Ангелина, — раковина, а здесь бар.

Ангелина открыла маленький шкафчик. Там стояло две бутылки коньяка, недопитое красное вино, бутылка водки.

— А вы что, на работе пьёте? — спросила Света.

— Не каждый день, конечно, когда праздник или день рождения, — ответил Тигран.

— У нас график дежурств, — сказала Ангелина. — Имей в виду.

— Каких ещё дежурств? — спросила Света.

— Дежурства по кухне. Раз в день дежурный моет посуду.

Света убрала руки от чайника.

— А если я не хочу мыть посуду? В смысле, буду только за собой мыть.

Ребята переглянулись и рассмеялись.

— У нас так не принято, — сказал Владимир. — Дежурный должен быть.

— Хватит вам, — весело сказала Ангелина, — не наседайте на Свету, она ещё осваивается.

— Как тебя сюда взяли? — спросил Женя у Светы. — У нас же самые большие зарплаты в городе. Ты не родственница механика Иванова?

— Нет, — ответила Света.

— Кстати, у нас три Ивановых работают, — добавил Тигран. — Значит ты родня мастеру Иванову? Кузьмичу. Правильно?

— Нет, неправильно, — ответила Светлана.

Инженеры оживились, захохотали и почти хором закричали:

— Всё ясно, ты дочь Ирины Анатольевны из риелторской службы. Она тоже Иванова. Кстати, как она? Говорят, в больницу положили?

— Часто вы вот так сидите, чай пьёте во время рабочего дня? — строго спросила Света.

— А что? — спросил Женя.

— Ничего. Что за странный вопрос «а что?». Вопрос на вопрос?

Инженеры насторожились.

— Как приспичит перекусить, так и собираемся, — сказала Ангелина. — Это ещё что! После обеда весь этаж здесь тусуется. Знаешь как весело. Не волнуйся, привыкнешь.

— Пожалуй, нет, — сказала Света, вышла из-за стола и покинула кухню.

На следующей неделе, привезли компьютер, и Света закорпела над сметами. Коллектив быстро понял, что общаться на не связанные с работой темы девушка не желает и участвовать в общественной жизни тоже.

Так, Света отказалась дежурить по кухне. Не стала скидываться деньгами на подарок юристу, в честь его тридцатилетия. При всех потребовала от Ольги Семёновны прекратить сравнивать её, Светлану Иванову, с дочерью, которой столько же лет, как и Свете, и которая не разговаривает так со своей матерью. Света сказала, что знать не знает её дочь и сделает всё возможное, чтобы никогда не познакомиться.

Проходя мимо курящих сотрудников у входа в здание фирмы, Света непременно делала замечание, что те слишком часто курят.

Как-то раз послеобеденное чаепитие затянулось. Света пришла на кухню и спросила коллег, почему вот уже целый час она работает в пустом офисе и слышит из кухни это раздражающее, мешающее сосредоточиться ржание и гул. В ответ она получила встречный вопрос: «С какого перепуга — если одному человеку что-то не нравится — все должны под него подстраиваться?» Кладовщица же спросила дополнительно:

— Если тебя, Света, коллектив не устраивает, почему ты продолжаешь здесь работать?

А инженер Тигран произнёс не то вопрос, не то угрозу:

— Ты не забыла, что у тебя испытательный срок? И то, что ты его пройдёшь, абсолютно не факт.

— Что ты имеешь в виду? — с вызовом спросила Света.

— Что имею, то и введу, — ответил за Тиграна инженер Владимир.

И все захохотали. А Светина наставница Ольга Семёновна смеялась громче всех и даже пролила чай на юбку.

Обычно в пять часов вечера сотрудники расходились по домам. Но не Света. Она задерживалась допоздна, кропотливо считала стоимость строительства и читала нормативную литературу — оттачивала инженерное мастерство.

 Однажды, когда за окном кабинета стемнело и времени был девятый час, к девушке неслышно подсел тот самый тридцатилетний юрист, на подарок которому складывалась коллеги.

— Всё работаешь? — спросил он.

Света вздрогнула.

— Не бойся, не бойся, свои.

— Как ты меня напугал. Ты что здесь делаешь? — спросила Света.

— Работаю, — сказал он низким гладким голосом.

— Понятно, — сказала Света и продолжила забивать цифры в компьютерную таблицу.

— Устала? — тем же голосом спросил юрист.

— Немного.

Юрист поднялся, встал за Светой и принялся массировать ей плечи.

— Так! Руки убрал! — жёстко сказала девушка.

— Всё в порядке, отдохни, красавица, — юрист погладил Свету по спине.

Света вцепилась в клавиатуру и, придав себе ускорение поворотом офисного кресла, нанесла клавиатурой хлёсткий удар по лицу ловеласа. Клавиши брызнули в стороны. Юрист отскочил, держась за окровавленную губу.

— Ненормальная! — матерно вскрикнул он, уходя.

Поведение Светы стало главной темой в приватных разговорах сослуживцев. Никому не нравилось, что какая-то родственница работницы риелторской службы ведёт себя столь дерзко. За глаза Свету называли психопаткой и шизофреничкой. Кучки обсуждающих сразу смолкали и расходились, когда Света приближалась. Делали они это показательно, а не потому, что опасались быть услышанными.

Со временем личная неприязнь коллег переросла в неприязнь производственную. Когда Света спросила наставницу, применяется ли особый коэффициент в расценках на демонтажные работы в стеснённых условиях, Ольга Семёновна ответила: «Подумай сама. Ты там, где-то, вроде, в столицах училась? Мы же тут все неграмотные». Света смолчала.

Однажды грузчики принесли большую коробку с ежедневниками, ручками, стикерами, папками, файлами, резинками, карандашами, точилками, флешками, калькуляторами. Сослуживцы шумно разобрали это добро. Света подошла к уже пустой коробке.

— Кто составлял заявку на канцтовары? — громко спросила Света коллег.

— Допустим я, и что? — ответила Ангелина.

— Почему меня не спросила? Мне, например, скоросшиватели нужны, дырокол и много всего.

— Мы думали ты сама по себе, — ответила Ангелина.

— Кто такие «мы»? — Света приблизилась к Ангелине впритык. — Заявку же ты одна составляла. Это, по-твоему, игрушки? Как мне сейчас работать?

— А что ты на меня орёшь? — огрызнулась Ангелина. — Напиши свою заявку и заказывай что хочешь.

— Света, ты так-то сама не права, — вмешался инженер Женя. — Ангелина твои мысли не читает. Откуда она знает, что тебе…

— Заткнись! — оборвала его Света. — Сделай одолжение, просто заткнись.

Почти с каждым служащим строительной фирмы Света хоть раз да скандалила. Некоторые обвиняли, вышедшую с больничного, специалиста риелторской службы Иванову в том, кого она пропихнула и что её родня вытворяет. Риелторской Ивановой много раз приходилось объяснять, что у неё нет и не было родственниц по имени Светлана. Коллектив такой ответ не устраивал. Люди продолжали упрекать риелтершу в том, какую свинью она всем подложила.

Больше всего раздражало сотрудников то, что Свете сложно было устроить бойкот. Так как, по сути, бойкот коллегам Света устроила сама, чуть ли не с первого дня. На кухню она не заходила. Никто не знал, где она обедает и обедает ли вообще. Знали только, что приходит Света вовремя и засиживается допоздна. Молодые инженеры дали Свете кличку Гюрза, и, когда Света проходила рядом, они по-змеиному шипели и пакостно хихикали.

Коллектив (посреди чаепитий) всё чаще рождал идеи о том, как проучить Свету, потому что «оставлять безнаказанным её поведение — значит просто наплевать на собственное достоинство».

Предлагали разное. Например, заразить её компьютер вирусом. Вариант отклонили как бесчеловечный, а также из страха поражения вирусом других компьютеров локальной сети. Или взломать её электронную почту и собрать на Свету возможный компромат, вдруг у неё существует что-то тайное и, того лучше, непристойное. Системный администратор обещал посмотреть, что можно сделать. Тридцатилетний юрист предложил незаметно положить в сумку девушке крысу. Поддержали диким хохотом и потешным голосованием с единогласным поднятием рук. Но на чём-то определённом не остановились, решили подождать следующей серьёзной выходки Светы и тогда уж точно отомстить.

Выходка произошла.

Проверив сметы, составленные Ольгой Семёновной, Света во всеуслышание, при главном инженере обвинила ту в вопиющей некомпетентности. По словам девушки, так называемая наставница составляла сметы, применяя расценки бездумно и совершенно не вдаваясь в детали проекта. По пересчитанной Светой заново одной только сметы, оказывалось, что предприятие упустило выгоду на миллионы рублей. Света требовала от главного инженера санкционировать пересчёт всех смет Ольги Семёновны за последний год. Главный инженер увёл взбешённую Ольгу Семёновну и Свету к директору. С этого дня в организации осталась одна сметчица. Ольгу Семёновну уволили.

Из недоброжелателей коллектив тотчас превратился во врагов. А ещё через день огромная серая крыса выскочила из сумочки, когда Света доставала в туалете косметичку. Крыса зацепилась когтями за кофту и полезла к лицу. Девушка закричала. Крыса испугалась воплей: спрыгнула в раковину, пометалась, соскочила на пол и убежала.

Света ворвалась в кабинет к коллегам. Она ругалась такими матерными словами, каких в этом городе никто не слышал. Она осыпала каждого проклятиями, вообразить какие сложно. Она хватала со столов одних коллег предметы и кидалась ими в других. Все стали кричать на Свету и требовать успокоиться. На шум набежала вся фирма.

Галдёж прекратил генеральный директор:

— Так, что здесь происходит?!

Света отдышалась и сказала:

— Эти люди засунули мне в сумочку крысу. Это что у вас так принято, да? Это называется конкурентоспособное предприятие? Здесь же работает один сброд.

— Светлана, ты не права, — строго сказал директор. — Это хорошие люди. Большинство у нас много лет трудится. Что ты от них хочешь?

Люди и не собирались оправдываться. Все с упоением наблюдали за стычкой директора со Светой. Все жаждали обострения, все желали Свете наговорить лишнего. Такого нахального общения с генеральным директором — хозяином строительной компании — никто не мог себе представить. Директора боялись, он руководил жёстко.

И каждое слово Светы было всё более и более лишним.

— Я вернулась из Москвы домой. Стала здесь работать. И что я тут вижу? Сметы тяп-ляп, рентабельность низкая, качество отвратительное, документация толком не ведётся. Зачем нам четыре инженера? Конечно, всё понятно — это же хорошие люди. А смысл платить хорошим людям такие деньги? Не предприятие, а богадельня какая-то.

Коллеги умилённо улыбались. Так умиляются люди в цирке, когда медведь едет на велосипеде или обезьяна курит сигарету. Или как в дельфинарии: тюлень из воды хлопает ластами, а зрители думают, что он приглашает аплодировать, и заходятся в овациях. Никто не сомневался, что директор в итоге разделит чаяния народа и оградит основную массу от своевольной девчонки.

— Ты чересчур категорична, Светлана, — сказал директор ещё строже.

— Нет, папа! Это ты не прав! — Света ткнула пальцем в директора.

На лицах сотрудников проступили признаки умственных вычислений. Все внезапно припомнили, что не только механик, прораб и специалист риелторской службы, но и генеральный директор носят ту же фамилию, что и Света Иванова. Каждого стал мучить вопрос: «Почему мы сразу об этом не подумали?»

— Я расскажу тебе о делах. Обед здесь длится два часа. Потому что после обеда они пьют чай. В течение часа курят дважды. Курят по пятнадцать минут, потому что когда курят — болтают. Во сколько у нас начинается рабочий день? В восемь? Почему, когда я прихожу в восемь, только через полтора часа подтягиваются все остальные? Анциферова, Рублёва и Козинцева тратят в день не менее полутора часов на личные разговоры по служебному телефону. Аветисян полдня играет в компьютерные игры. Шустов смотрит порнографию в интернете. Ангелина не вылезает из социальных сетей. Кто для последней отчётности объёмы считал? Инженеры? Нет! Я! Достойные, хорошие, порядочные люди. Они мне крысу положили в сумку. А юрист… Где он? Да-да, ты. Чуть меня не изнасиловал.

— Не было такого, — робко пробубнил юрист из толпы.

— Знаешь что, Света, — сказал директор, и народ замер в ожидании. — Чем языком чесать, возьми да организуй, как считаешь правильным. И вообще, я не пойму, что ты здесь делаешь. Твой кабинет давно готов. Слушайте все внимательно. Светлана Владимировна с сегодняшнего дня мой заместитель. Её слова — мои слова.

С тех пор очень быстро всё встало на места. В кабинетах установили видеокамеры. Компьютеры сотрудников оснастили программой, которая позволяла руководству в любой момент видеть, что происходит на мониторе подчинённого. На входе в здание поставили турникеты. Люди проходили через них по личной карточке, и можно было до секунды узнать, когда пришёл работник и когда он ушёл. Кухню упразднили — сделали там кабинет для нового юриста. Запретили курить. За год сменилось больше половины офисных работников.

Со временем Светлана превратилась в элегантную бизнес-леди. 

Охотники (Принципиально №1)

Жучка лизала лицо хозяина.

— Встаю, встаю, неугомонная, — Данилыч потрепал за ушами рыжую остроносую собачонку и лениво согнал с кровати. — Сейчас погоди, иду. Я тоже в туалет хочу.

Данилыч встал, выгнулся, так что хрустнули старые кости, покряхтел. Надел валенки, накинул полушубок. Выпустил скулящую под ногами Жучку на улицу и вышел сам.

— Вот тебе и конец марта, мать. Снегу-то навалило, — сказал старик на пороге дачного домика, в котором они с Жучкой прожили зиму.

Данилыч позавтракал вчерашней вареной картошкой, луком с солью, черным хлебом с маслом, запил крепким чаем без сахара. Жучка хрустела собачьим кормом. За окном падал ватными клочками снег, с сосулек капала вода.

После еды Данилыч разложил на столе охотничье ружье. Смазал, почистил шомполом. Любовно погладил приклад. Он помнил, пожалуй, каждую птицу, каждого зверя, убитого из двустволки. Тридцать лет назад ружье Данилычу подарила ныне покойная супруга на годовщину свадьбы. Но старик не запоминал, сколько бродячих собак отогнал он от дачного посёлка, стреляя по стаям солью, «чтобы не повадно было возвращаться». Не помнил, сколько деревенских мальчишек напугал выстрелами в воздух — «Не для того ружье сделано».

Данилыч привычно пересчитал боеприпасы — красные патроны. Он заменил в них дробь на крупную голубую соль. «Хватит, ещё и на осень останется», — бормотал старик, закрывая коробку с патронами.

С конца апреля до ноябрьских холодов домики заселят дачники: станут возделывать огороды, жарить шашлыки, пить алкоголь. Будут визжать ребятишки на каникулах, плескаться в надувных бассейнах. А Данилыч уедет в город, в двухкомнатную квартиру, где фотографии жены на трюмо, тяжёлые воспоминания и незнакомые соседи, что вечно меняются: покупают квартиры, а через пару лет их продают, съезжают, так и не успев ни с кем познакомиться.

Старик оделся, закинул на плечо ружье, окликнул разморённую с плотного завтрака Жучку:

— Идёшь на службу, чудо?

Жучка гавкнула, вскочила и закружила возле ног хозяина, словно извинялась, что чуть не проспала.

Они медленно обходили ряды дачных участков. Давно не приезжал трактор чистить дорогу — прилично замело, но идти было можно. Старик хромал — отголосок производственной травмы. Уже будучи на пенсии, он работал кладовщиком на строительном рынке; с погрузчика сорвалась трёхпудовая задвижка, перебила колено. Тростью Данилыч не пользовался «принципиально», хоть и понимал смутно, в чем заключался принцип.

Остановились возле жёлтого бревенчатого дома младших Завариных. Над трубой колыхался дымок.

— Спит, поди? — произнёс Данилыч. — Идём, Жучка, нечего ему спать.

 Дверь была открыта. Данилыч проковылял на второй этаж, не снимая валенок. В комнате спал пухловатый Заварин, немногим моложе Данилыча. В духоте комнаты бил по носу кислый перегар.

— Интеллигенция, вставай. На обход пора.

Заварин встрепенулся, огляделся, заморгал и проговорил:

— А? Что? Что?

Он облизал сухие губы, нашарил толстые очки, неловко нацепил:

— А? Данилыч?

— Опять бухал, Заварин? — спросил Данилыч.

— Нет-нет, пятьдесят граммов, не больше. Перед сном.

— Идёшь?

— Да-да, конечно.

Заварин помешкал на кровати и добавил:

— Ты иди, Данилыч, я пока тут соберусь.

Данилыч с трудом, опираясь только на здоровую ногу, спустился по лестнице и вышел на улицу.

— Алкаш, — сказал он Жучке, усмехнулся и кивнул на дом Завариных.

Пенсионер Заварин, как и Данилыч, здесь провёл зиму. Дачный кооператив скидывался обоим на зарплату. Старики охраняли частную собственность, пока хозяева жили в городе. Иные дачники зимой приезжали на машинах, привозили сторожам гостинцы. Навещали дети. Новый год Данилыч здесь праздновал с дочерью, зятем и внуками. Потом они уехали, и Данилыч общался только с Жучкой да Завариным. Когда кончались продукты, старики по очереди ходили в деревенский магазин, в трёх километрах от дачного посёлка. Далеко, но что поделать.

Снег перестал, облака опустились ниже. Вдруг металлический визг заглушил весеннюю капель. Данилыч повертелся, пытаясь понять, где визжит. Жучка тявкнула, поджала хвост, виновато зашла за спину хозяина. Данилыч понял — у въезда пилят «болгаркой».

Ворота в дачный посёлок были открыты. КамАЗ-длинномер за забором чадил дизельной копотью. Шустрые рабочие помогали крановщику раскладывать автокран. Когда кран разложили, КамАЗ въехал. На его длинной платформе громоздились два бытовых вагончика. Остальные рабочие расчищали от снега площадку возле ворот, рядом с первым участком и резали металл.

Один рабочий прытко взобрался на платформу длинномера, прыгнул, уцепился за верх вагончика, подтянулся рывком и оказался на крыше. Крановщик спустил ему четыре стропы, рабочий зацепил крюки строп за «уши» по углам вагончика и так же ловко, как залез, спустился. Автокран громко заурчал, снял с платформы вагончик и стал опускать на землю, а рабочие, которые расчищали площадку, выравнивали вагончик в пространстве.

Данилыч скрестил руки над головой. Таким жестом он хотел призвать непрошеных гостей прекратить работу. Затем крикнул, но его не услышали. Разгрузка продолжалась. Старика заметил бригадир —  крупный лысый бугай в чёрном бушлате. Бригадир грузно зашагал к Данилычу. Старик ощупал ружье. Бугай-бригадир начал говорить издали, но Данилыч, не желая церемоний, отчеканил:

— Так, быстро всё назад грузите и уматывайте.

— Отец, ты чего? Спокойно, спокойно, — улыбнулся бугай-бригадир.

— Я сказал, мотайте отсюда. Всё. Разговора не будет.

— Мы магазин будем строить.

— Какой ещё магазин? — сдвинул густые брови Данилыч.

— Обычный. Вино, водка, сигареты, продукты.

— Зачем нам тут магазин? Не нужен нам магазин.

— Этого уж я не знаю. Сказали магазин — значит, магазин, — ответил бугай-бригадир.

— Кто сказал? — не унимался старик.

Бригадир вытащил из-под бушлата три тысячи рублей и протянул старику. Данилыч угрюмо посмотрел на деньги, затем в хитрые глаза бригадира, снова на деньги и спросил:

— Это что? Что это, я спрашиваю? Взятка?

— Да ты, отец, юморист, — рассмеялся бригадир. — Председатель передать велела. Зарплата или аванс. Что у вас там? Деду с ружьём сказала.

Данилыч плавно вытянул руку, но взял не деньги, а широкое запястье бригадира и что есть силы оттолкнул.

— Ты что суёшь мне, гнида? Взятку?

— Да какую взятку, старый. Председатель, говорю, просила передать.

— Какой председатель? Что ты мелешь, пацан? — скривил рот Данилыч.

— Ладно, — бригадир убрал деньги. — Не надо так не надо. Обратно отдам. Возле крана не крутись: тормоза не держат — зашибёт ненароком.

Бугай повернулся и двинулся к бригаде. Не прошёл он и пяти шагов, как его оглушил выстрел. Бугай-бригадир невольно присел, закрыл голову. Затем медленно оглянулся. Старик стоял с ружьём наперевес — дуло слабо дымилось, словно труба Завариных.

Рабочие, водитель длинномера и крановщик на мгновение застыли и спешно попрятались за строительной техникой.

— Ты, дурак старый, совсем одичал тут? — крикнул бугай-бригадир.

— Уматывайте отсюда, пока всех не положил.

Бригадир с опаской глядел на ствол.

— Куда уматывать, дед? Нам сказал магазин делать, мы делаем. Всё за нас решили.

Старик молчал. Бригадир пригляделся вдаль, за спину Данилыча, и удивлённо спросил:

— Дом горит, что ли?

Данилыч повернулся, и его тут же сбил с ног подлетевший бугай. Жучка зашлась визгливым лаем. Бугай окунул старика лицом в снег, вырвал двустволку — раскрыл, вытащил патрон — выбросил, а ружье зашвырнул далеко в огород. Старик поднял голову из снега, вытерся, тяжело встал, осмотрелся. Бригадира рядом не было. Рабочие продолжали сооружать из двух вагончиков летний магазин. Старик с трудом отыскал в снегу ружье и побежал, насколько позволяла хромота, к своему домику. На пути встретился Заварин в белой куртке и лыжной шапочке.

— Что случилось? — спросил Заварин. — Кто стрелял?

Данилыч тяжело сопел и раздувал ноздри. Он вцепился в куртку Заварина и увлёк за собой.

— Я им покажу магазин!

В домике Данилыч очистил ружье от снега, вывалил патроны из коробки на стол. Руки и подбородок старика тряслись.

— Что там, что там? — с волнением, будто не хотел знать правду, спросил Заварин.

— Деньги мне совали, представляешь, — ответил Данилыч.

— Зачем?

— Магазин они строят, паскуды, — Данилыч вставлял патроны в патронташ. — А кто разрешил? Кто, я тебя спрашиваю, разрешил? Деньги ещё суют, суки. Ничего-ничего, сейчас накрутим хвоста. А ты, Жучка, дом сторожи.

— Я за телефоном схожу, — попятился к выходу Заварин.

— На кой он тебе сдался?

— Полицию вызовем, — несмело предложил Заварин.

— Полицию? — с упрёком сказал Данилыч. — Сами что ли не управимся?

— Я бы позвонил, на всякий случай.

Данилыч надел патронташ на пояс, натянул камуфляжный бушлат. Зарядил ружье патронами с солью.

— Слушай, Заварин, ты меня не зли. Хочешь жопу в кусты прятать — прячь! Но только помни — ты на работе. Нас здесь поставили не жопу в кусты прятать, а имущество охранять. Какого хрена тебе деньги правление платит? Чтобы ты здесь водку пил?

— Да я не пил, — защищался Заварин. — Чекушку только вечером, с перцем, от кашля.

Данилыч фыркнул, вышел из домика. Заварин понуро перебирал ногами вслед.

Старики подкрались к въезду, спрятались за створкой ворот. КамАЗ-длинномер уехал, автокран ещё не сложили. Рабочие крепили друг к другу вагончики и мастерили крыльцо. Сторожа перебежками достигли автокрана. Заварин попытался успокоить напарника:

— Слушай, может поговорить с ними?

Данилыч хрипло процедил:

— Уже разговаривал.

Данилыч раскрыл ружье ­— убедился, что оба патрона на месте, лег под автокран, прицелился. До вагончиков было не больше десяти метров. Данилыч выстрелил. Крупинки соли пятном вгрызлись в ляжку парня с «болгаркой». Парня подкосило, он закрутился на грязном снегу и заверещал, держась за ногу.

Рабочие кинулись врассыпную. Данилыч пальнул второй раз. Соль успела цапнуть за ягодицы невысокого мужика в зелёном комбинезоне. Рабочий споткнулся, заматерился, но нашёл в себе силы, встал и побежал.

Старик выбрался из-под автокрана и пошёл проверить, не остался ли кто внутри вагончиков. Заварин догнал:

— Они всё поняли. Пошли уже домой, Данилыч.

Данилыч зарядил ружье и посмотрел на Заварина так, как в старых советских фильмах председатель дисциплинарной комиссии на каком-нибудь заводе, смотрел на тунеядца или пьяницу. Но Заварин взгляда не отвёл, возразил:

— Данилыч, подсудное дело. Попугали и хватит.

Данилыч разгневанно плюнул под ноги и беззвучно выругался.

Старики шли по человеческим следам на мокром снегу. Данилыч то и дело останавливался, прикладывал палец к губам, вслушивался. Было тихо, только вдалеке за лесом гудело шоссе. Старый охотник время от времени вскидывал ружьё и водил им в поисках какой-то невидимой цели, затем снова шёл по следам.

— Им бежать некуда. Выход один — через ворота, — шепнул Данилыч напарнику. — Не боись, всех словим.

И точно. У кирпичного домика стоял спиной к охотникам рабочий и осторожно заглядывал за угол. Данилыч оперся на стену кладовки, прицелился в заднее место и выстрелил дуплетом. Соль прошила штаны, рабочий взвыл, побежал через огород и увяз в снегу.


Ещё двое попались в проулке и получили в разные части тела неизбежную порцию соли под кожу.

Данилыч ликовал. Последний поход за дичью был годы назад. Охотничий билет просрочен, да и силы не те бродить по лесам и болотам. Врачи сказали чаще отдыхать. Но сегодня охота увлекла, взбудоражила — старик почти не замечал боли в покалеченной ноге.

— Хороший нынче март? — спросил Данилыч плетущегося позади Заварина.

Ответа не последовало. ­

— Ааа? — ещё раз спросил старик. И вновь молчание.

Данилыч обернулся и замер. Бригадир-бугай, который обидел старика, зажал рот ошалевшему Заварину. Данилыч дёрнул ружьём, но вскинуть не успел, кулак бугая, размером с литровую банку, прилетел в глаз охотника. Данилыч упал на спину. Искорки перед глазами и серые тучи слились, как будто небо было одним большим бенгальским огнём.

Старик заворочался, ойкнул, тяжело поднялся. Ружье валялось далеко — не дотянуться. Бугай-бригадир оттолкнул Заварина и пошёл на охотника. Данилыч вытянул вперёд левую руку, как бы говоря «подожди секунду», а правую ладонь засунул в валенок и через миг перед огромным медведеподобным бригадиром заметалось блестящее лезвие охотничьего ножа. Данилыч сделал выпад и пропорол медведю-бригадиру спереди бушлат. Бугай-медведь растопырил руки, но не отважился бросаться; махнул ногой, пытаясь выбить у старика нож. Заварин сидел в сугробе, протирал очки.

Бугай-медведь тяжело ступал и хрипел, а старик дышал ровно и рисовал кончиком ножа в воздухе плавные линии. Всё же бугай-медведь решился, повернулся боком и, прикрываясь рукой, бросился всей массой на охотника. Данилыч стал в стойку, сжал перед собой рукоятку. Лезвие туго, как вилка в маринованный белый гриб, вошла в ладонь бугая-медведя.

Громадину медвежьего тела остановить уже было нельзя. Бугай-медведь сшиб охотника с ног, сел на руки Данилыча коленями и стал хлестать по старческому лицу нераненой рукой. Медведь-бугай сжал дряблое лицо старика в кулаке, осмотрел кровавую кисть с воткнутым ножом, истошно зарычал в небо. Бугай замахнулся, чтобы сделать главный сокрушительный удар по лицу старика, как вдруг грянул выстрел и медведь рухнул тушей на Данилыча.

Заварин мелко трясся, ружьё дымилось в руках. Соль с близкого расстояния прошила толстый бушлат бригадира, образовала небольшое круглое отверстие.

Медведь-бугай застонал, начал приподниматься. Заварин выстрелил во второй раз — в крупный зад бугая-медведя. Медведь потерял сознание.

Заварин потянул тушу за воротник. Данилыч выкарабкался, вынул нож из ладони поверженного бригадира, обтёр лезвие о мокрый снег, засунул нож в валенок. Заварин вручил Данилычу ружье; тот погладил ствол подарка покойной жены.

— Слабенький попался, — сказал Данилыч, пихая ногой бугая-медведя.

Заварин понимающе кивнул.

— Ну что, осталось у тебя чего? — спросил Данилыч. — Могу и дерябнуть по такому поводу.

— Ром, — сказал Заварин. — Кубинский. Берегу для особого случая.

— Годится, ­— усмехнулся Данилыч.

Охотники, опираясь друг на друга, скрылись среди домиков дачного посёлка. 

No Pasaran (Принципиально №2)

После операции по удалению желчного пузыря пенсионерка Анна Петровна Новикова вернулась в свою двухкомнатную квартиру в старом девятиэтажном доме. В прихожей она сдунула пыль с лысины бронзового бюстика Ленина на трюмо и прошла в ванную.

Пенсионерка помылась, пообедала и прилегла отдохнуть. Но отдохнуть не удалось. С улицы доносились отчаянные стуки отбойных молотков, визг разрезаемого металла, громыхание заднего борта самосвала, человеческие крики на русском, нерусском и матерном языках.

Анна Петровна подошла к окну и увидела то, чего под окном до госпитализации не было. В глубоком котловане за забором рабочие вовсю сооружали каркас из арматуры, а в отдельных местах заливали бетон. Пенсионерка закрыла глаза и вспомнила, как было на улице до больницы. Пустырь с чахлым кустарником и зелёными гаражами-ракушками. Детская площадка с мусорными баками. Вдалеке на шоссе вечная автомобильная пробка, лай гудков, трели сирен полиции и скорой помощи, кваканье спецсигналов машин государственной важности. Анна Петровна открыла глаза и вновь перед взором шевелилась крупная стройка.

Вечером Анна Петровна, обсудила положение дел с пожилыми друзьями по подъезду: кроткой интеллигентной Маргаритой Рубеновной и бывшим морским капитаном, крепким высоким стариком Иванычем. Окна друзей Анны Петровны не выходили на стройку, но пенсионеры были не меньше возмущены наглостью строителей, а также попустительством и продажностью городских властей. Не догадываясь, что в итоге вырастет из котлована, пенсионеры заключили: жизнь теперь никогда уже не будет прежней, жизнь поделилась на до и после и это после уж точно не обещает стать лучше чем до. Ведь сегодня в суровых капиталистических реалиях никто не позаботится о простых людях.

Ночью Анна Петровна спала плохо. Стройка хоть и не шумела, как днём, но всё же жила. Стройка светила в окно прожекторами, звякала редкими ударами молотка по железу, хлопала дверью бытовок, скрипела воротами, разговаривала человеческими голосами.

Анне Петровне снился тигрёнок, который жил сам по себе во дворах, ластился к людям и всем нравился. Тигрёнок рос на глазах, превращаясь в могучего усатого зверя. И вот он уже рыскает среди многоэтажек, обнюхивает двери подъездов. Жители боятся выходить на улицу. Взрослые не идут на работу, дети — в школу. Пенсионерку разбудил рёв дизельного автокрана, который завели, когда ещё не было семи утра. К рёву подключились знакомые звуки резки металла, мат рабочих и прочий производственный шум.

Пенсионерка твердо решила: так продолжаться больше не будет. Она разбудила старых друзей и привела их к воротам стройки. Они потребовали у охранника позвать на разговор руководителей. Вышел моложавый начальник участка и объяснил делегации преклонного возраста, что здесь строится торговый центр и что, скорее всего, «телепаться» они тут будут года три не меньше, потому что фундамент «глубокого залегания», а в высоту объект вообще «охрененный».

На требование Анны Петровны предъявить документы, разрешающие строить непонятно что под окнами живых людей, начальник участка посоветовал обратиться к «боссам», телефонов и прочих контактов которых он не имеет. На вопрос Анны Петровны, почему жильцы близлежащих домов не были поставлены в известность о строительстве непонятно чего, начальник участка ответил, что не знает и не горит желанием забивать голову подобной информацией, потому что он всего лишь начальник участка. На риторические заявления Анны Петровны о потере совести как начальником участка, так и его руководством, о родстве всех причастных к строительству с кровососущими насекомыми, пьющими соки из народа, начальник участка ответил, что потерял интерес к разговору, и скрылся за въездными воротами.

Возмущённая престарелая троица отправилась домой к Анне Петровне. Маргарита Рубеновна по пути заскочила к себе за вчерашними пирожками. Позавтракали и принялись за дело.

Иваныч тщательно выводил на конвертах адреса районной управы, префектуры, административно-технической инспекции, департамента по строительству и лично мэра Москвы. Маргарита Рубеновна составляла списки жильцов их дома и домов по соседству. Анна Петровна строчила гневные послания городским чиновникам. Требовала немедленно прекратить издеваться над людьми — пресечь невозможный шум, не позволяющий ни минуты побыть в тишине. Также в письмах пенсионерка рассуждала о незаконно-близком расположении будущего торгового центра к жилым домам и о строительной технике, которая угрожает жизням детей, начавшим неделю назад учебный год. Затем она написала о трещинах в стенах её дома, вызванных вибрацией стройки, и о рабочих, которые непрерывно бранятся и ходят справлять нужду в окрестные подъезды.

Пенсионеры работали чётко, слажено. В прошлом году они добились отмены вырубки деревьев под автомобильную парковку во дворе. В позапрошлом — настояли на демонтаже рекламного щита с девушкой в купальнике. (Плакат объявлял об открытии тренажёрного зала.) Девушка, по мнению Анны Петровны, голыми формами оскорбляла старых, смущала взрослых, растлевала молодых.

Троица за два вечера обошла все квартиры своего и соседних домов — собрала подписи. В большинстве случаев люди подписывались не раздумывая. Анна Петровна с ходу обрушивала на жильца поток страшилок о возможных бедах и дискомфорте, которые ожидают бедного человека, если дать этим обнаглевшим сволочам хоть на минуту почувствовать народное равнодушие.

Но одно дело плакат с полуголой девицей, а другое — торговый центр с миллионными вложениями. Анна Петровна не спешила потирать победно руки, в отличие от Иваныча и Маргариты Рубеновны.

Прошёл месяц, наступил октябрь. Из результатов — позвонил только представитель хозяев стройки, предложил встретиться с Анной Петровной и жильцами, провести разъяснительную беседу о том, как все стороны только выиграют, когда торговый центр будет построен.

— Видать хвоста им в мэрии накрутили, — предположил Иваныч.

— Митинг нужен, — сказала Анна Петровна. — Напомню-ка я о себе бывшим соратничкам.

Она сняла телефонную трубку, набрала номер:

— Алло! Алексей Фёдорович, здравствуй! Узнал? Да, Новикова. Как здоровье? Да перестань ты… всё ещё дуетесь на меня? Я по делу звоню. У меня здесь в районе магазин олигархи недобитые строят. Все против. Будет митинг. Поддержишь? А-а-а, так ты давно в курсе? И что скажешь?

Анна Петровна долго слушала. Друзья-пенсионеры внимательно ждали. Вдруг их предводительница перешла на крик:

— Слушай, Козлов? Ты коммунист? Я спрашиваю тебя, ты коммунист? Ответь! Я тоже коммунист! Да-да! Никто меня не исключал! То, что вы на меня в ячейке обиделись, не значит, что я перестала быть коммунистом. Я тебя не как человека, как коммуниста прошу: давай забудем эти дрязги и капризы, хотя бы на время. Здесь, в конце концов, народ! Ты понимаешь, Козлов, что такое народ? Объяснить тебе? Скажи, объяснить, что такое на-ро-д?!

Анна Петровна замолчала и прикусила нижнюю губу.

— Я так и не поняла: поддержишь? Скажи мне всего одно слово, Козлов. Поддержишь? Да какой ты после этого коммунист?! Пошёл ты!

Она припечатала трубку к телефону. Маргарита Рубеновна вздрогнула, Иваныч покачал головой. Анна Петровна успокоила соратников, пообещала что-нибудь придумать.

В тот же день внук заглянул к Анне Петровне в гости. В прихожей щёлкнул по носу бронзового Ленина.

— Всё лысый ходишь? — сказала Анна Петровна. — Отрасти волосы, голову застудишь.

— Де не-е, нормально, — ответил внук.

Она подвела его под руку к окну.

— Вот ты мне скажи, нарушают они нормы? Близко к домам строят?

— Фиг знает, бабуль. Я по мостам и тоннелям. Могу пацанов со стройфака спросить.

— Спроси-спроси. Обязательно спроси. И мне позвони сразу, золотой ты мой.

Внук сфотографировал стройку на телефон и зевнул:

— Хавать будем?

— Конечно, конечно, здоровяк. Вон какой кабан вымахал. Пойдём на кухню.

Внук уплетал котлеты с гречневой кашей, запивал молоком. Анна Петровна рассказывала о своей борьбе со стройкой. О том, что на среду назначена встреча представителей хозяев с жильцами и о том, что эти паразиты не согласились собраться в выходные, а специально назначили на будни. Понимают: основной народ на работе, придут одни старики. А ведь Анна Петровна хотела превратить встречу в большой политический митинг. Вдобавок члены районной ячейки не поддержали её инициативу — мстят, таким образом, пенсионерке за свободомыслие. Ещё она сообщила внуку, что хуже этих торговых центров ничего нет, потому что строят их на американские доллары, силами рабочих Кавказа и Средней Азии, чтобы выманивать у наших людей последние деньги на покупку паршивых иностранных товаров.

— Бабуль, хочешь я ребят на митинг подтяну? — предложил внук.

— Из института? Политически активных? Отлично. Сколько вас будет?

— Всех соберём.

— Молодец. Вот что значит внук бабушку любит.

Анна Петровна поцеловала парня в бритую голову:

— Надо визитку найти. Журналисты давали, когда мы ларьки сносили.

Наступил день митинга. Октябрьское солнце слабо согревало насупленные лица собравшихся у ворот стройки жителей района. Их, не считая Анны Петровны и двух её верных соратников, топталось полтора десятка, в основном это были пожилые люди. Старики держали красные флаги, ждали посланника от застройщика.

Из чёрного автомобиля представительского класса вышел молодой мужчина в костюме. Он представился вице-президентом и вежливо попросил задавать вопросы. Собрание молчало. Вопросов никто сформулировать не мог, все полагались на зачинщицу — Анну Петровну. Вице-президент демонстративно поглядывал на часы.

— Подождите минутку, — сказал Иваныч вице-президенту. — Мы вас ждали, и вы наше начальство подождите, уж будьте любезны.

Зачинщица тем временем общалась в сторонке с журналистами.

— Олеся, почему вы не снимаете? — спрашивала Анна Петровна журналистку, указывая на оператора с большой сумкой через плечо. — Почему он камеру не достаёт?

— Что снимать? — усмехнулась журналистка. — Вы, Анна Петровна, митинг обещали. А тут, я смотрю, всего три калеки. Мы поехали.

— Олеся, я прошу, подождите пятнадцать минут. Будет вам митинг, обещаю.

— Хорошо, — сказала Олеся. — Пятнадцать минут, не больше.

Анна Петровна двинулась твёрдым шагом к вице-президенту.

— На каком основании ведётся строительство? — начала сходу Анна Петровна. — Нам обещали здесь сквер.

— Во-первых, здравствуйте, — сказал вице-президент. — Меня зовут…

— Неважно! — оборвала Анна Петровна. — Отвечайте на вопрос!

— Послушайте, женщина. Давайте без эмоций. Проект застройки согласован уполномоченными органами в целях развития в данном районе торгового кластера, в рамках программы развития торговых центров шаговой доступности.

— Я ничего не поняла! — Анна Петровна повернулась к митингующим. — Вы что-нибудь поняли?

— Ничего не поняли, — глухо отозвался народ.

Два старичка развернули бумажный плакат «Долой олигархов», остальные потрясли флагами.

— Не заговаривайте нам зубы, — ощерилась Анна Петровна на вице-президента. — Объясните нормально, когда мы сможем спать по ночам спокойно. Мы требуем прекратить работать ночью.

— Согласно градостроительным нормам, мы не вправе совершать работы в ночное время.

— Однако совершаете, — Анна Петровна тянула время, оглядывалась.

— Соблюдения предельно допустимого уровня шумового загрязнения в ночное время суток является для нас приоритетной задачей. Строительство торгового кластера…

— Он издевается над нами, — крикнула Анна Петровна старикам.

Пенсионеры зашумели, осыпали вице-президента типовыми лозунгами.

Анна Петровна покосилась на журналистку и оператора, те пожали плечами, как бы прощаясь. Вице-президент старался не смотреть на Анну Петровну, он говорил остальным жильцам о чудесном будущем, что ждёт их дворы, когда организация возьмёт над округой шефство. Посадят новые деревья, кусты, всё сломанное отремонтируют, неокрашенное окрасят.

Позади собрания раздался крик внука Анны Петровны:

— Бабу-у-уль!

Он вышагивал в чёрной униформе. Повязка на руке была с непонятным зубчатым символом. На ногах хромовые берцы. Лысина отсвечивала на солнце. Внук размахивал бейсбольной битой. За ним шли такие же лысые парни с цепями и палками.

— Зига-зага! — закричали они и набросились на автомобиль вице-президента.

Вице-президент побежал во дворы, водитель выскочил из машины, рванул следом.

Молодчики своими орудиями дубасили автомобиль. Крошки стекла разлетались в стороны. От души попрыгав на машине, погромщики навалились на металлические ворота, опрокинули их, ворвались на стройку. Охранники даже не пытались остановить агрессивную молодёжь, а заперлись в сторожке. Скинхеды попытались взломать вагончик охраны — не вышло: на окнах стояли решётки, железная дверь не поддалась.

 Улюлюкая молодчики углублялись в стройку. Оператор с камерой на плече бежал за журналисткой, а журналистка поддельно обеспокоенным голосом бормотала в микрофон и следовала за скинхедами. Через минуту со стройки стали выбегать неславянской внешности строители. У одних кровоточили лица, кому-то порвали спецодежду.

Взвыли сирены. В суматохе показались полицейские. Грянули выстрелы. Со всех сторон стройки через забор перелезали скинхеды и уносились во дворы. Внук, пробегая мимо Анны Петровны, согнул в локте руку со сжатым кулаком и яростно вскрикнул:

— Но пасаран, бабуля!

Вечером Анна Петровна узнала, что знаменита на всю страну. По теленовостям мелькал кадр — юный националист приветствует кулаком у виска пожилую коммунистку. Там же говорилось об Анне Петровне как о лидере окружной ячейки и об альянсе левых с ультраправыми. Депутаты Государственной думы от коммунистической партии отрицали альянс. Однако, по словам телеведущих, некий неназванный источник сообщил, что альянс всё-таки имел место быть.

Ближе к ночи в дверь позвонили следователи. Долго задавали вопросы о связи пенсионерки с националистическими группировками. Анна Петровна по многу раз объясняла, что она честный человек, противница всего такого и, к тому же, годовалым ребёнком она застала конец войны. Телефон то и дело отвлекал от беседы со следователями. Звонили с телеканалов, приглашали принять участие в ток-шоу. Анна Петровна отвечала: «Я подумаю. Спасибо. Извините, мне неудобно сейчас разговаривать».

Следователи ушли глубокой ночью, обязав пенсионерку не выезжать в ближайшее время из города. Анна Петровна почувствовала головокружение, смерила давление, выпила сердечных таблеток и легла спать.

Утром пришли Иваныч и Маргарита Рубеновна. Они просили Анну Петровну не нервничать, не принимать близко к сердцу. Высказали мысль, что, возможно, зря затеяли склоку со строителями. Возможно, оно даже к лучшему. Ведь как сказал вице-президент: на первом этаже будет недорогой продуктовый магазин, а значит, больше не придётся ходить за продуктами через весь квартал. Да и время такое: уж если начали строиться — не остановятся, а потребуется — так и купят всех.

Вздохнув, Маргарита Рубеновна спросила:

— За что нам всё это, Аннушка?

Анна Петровна сжала кулак и согнула руку во вчерашнем жесте внука.

— Но пасаран! — сказала она. — Понятно? Но пасаран! Принципиально!


Яркое освещение в студии Останкинского телецентра резало глаза. Анне Петровне пристегнули на кофту микрофон и объяснили, что через считанные минуты они будут в прямом эфире. Рядом на таком же мягком кресле сидел вице-президент со стройки. Он кивнул Анне Петровне и любезно улыбнулся.

Появился ведущий, встал перед камерой и сказал:

— Нацизм не пройдёт — так называет наша сегодняшняя передача.

Наверху загорелась табличка «Аплодисменты». Зрители на трибунах захлопали.

Сначала ведущий попросил вице-президента рассказать свою версию произошедших накануне событий. Вице-президент поведал, как сложно и дорого строить сегодня в Москве, однако организация, которую он представляет, строит не для себя, а для людей. И работает, практически, в убыток. Он рассказал, что задолго до начала строительства звонили простые граждане района и спрашивали, когда, наконец, начнут строить долгожданный торговый центр. Вице-президент показал рисунки детей — корявые цветные прямоугольники с окнами, дверями и надписью «Гипермаркет» — сказал: дети ждут кинотеатры, зал игровых автоматов, кафешки с мороженым и сладкой ватой. Добавил, что жители района, благодарят организацию за то, что строители наводят порядок во дворах, ремонтируют бордюры и лавочки у подъездов, делают пешеходные дорожки и пандусы для инвалидов-колясочников. Между тем, по словам вице-президента, их, простых строителей, используют в качестве разменной монеты всякого рода политиканы и конъюнктурщики, такие как известная всем Анна Петровна. Мало того, политические конъюнктурщики, в лице Анны Петровны, неоднократно вымогали у организации деньги и угрожали всяческими провокациями, вроде той, что произошла на днях. Но и это ещё не всё. По утверждению вице-президента, в распоряжении компетентных органов имеются записи телефонных разговоров Анны Петровны с неонацистами, в которых обсуждались планы нападения и шантажа.

Анна Петровна покраснела. Её проняла дрожь. Она стала кричать, оправдываться. Ведущий рявкнул на неё и объяснил, что слова пенсионерке пока никто не давал.

Слово дали депутату Государственной думы, который сидел в первом зрительском ряду. Депутат протрубил, что из-за таких, как Анна Петровна, наша страна до сих пор не придёт в себя после развала СССР. Затем высказалась известная театральная и телевизионная актриса. Она, с рукой на груди, сказала: «Мне искренне жаль Анну Петровну: бедная женщина просто не ведает, что творит». Актриса обещала с удовольствием дать телефон знакомого батюшки, который может Анну Петровну исповедовать и причастить. Далее неизвестная женщина из зала рассказала историю сына, который стал брить голову и ходить в камуфляжной одежде. Она нашла у него в комнате пакетик с белым порошком и, после того как спросила, принимает ли он наркотики, сын убежал из дома. Неизвестная женщина вытащила фотографию сына и со слезами попросила ребёнка, если он сейчас её слышит, вернуться домой, где они всё обсудят.

Когда очередь дошла до Анны Петровны, пенсионерка встала и спокойно сказала:

— Ложь, всё ложь. Люди дорогие, товарищи, кого вы слушаете? Чёртовых олигархов? Вы посмотрите на него. Сидит довольный, торговый центр строит. Это же бандит настоящий. Мы всего-то хотели, чтобы они ночью не работали, спать же невозможно. И скин… хенды эти… они ихние, засланные. Не я ему угрожала, он мне угрожал. Захлопнись, говорил, если жить хочешь, сука старая. Вот посмотрите!

Анна Петрова задрала кофту, телекамеры крупным планом выхватили рубец после операции по удалению желчного пузыря.

— В подъезде меня пырнули. И от этого подонка привет передали. Милиция с полицией у них куплены. У меня даже заявление о нападении никто не принял.

Анна Петровна, взялась за рубец, поморщилась, словно от сильной боли, села в кресло, провела ладонью по лицу и заплакала. Между всхлипами она добавила:

— Но вы, бандиты, рот нам не заткнёте!

Студия наполнилась аплодисментами. Зрители выкрикивали оскорбления в адрес вице-президента. А известная театральная и телевизионная актриса сказала, что ничего об этом не знала, попросила у Анны Петровны прощения и назвала пенсионерку героиней нашего времени.

Ведущий объявил рекламную паузу, и Анну Петровну вместе с вице-президентом выпроводили из студии. Тут же к Анне Петровне подскочила высокая женщина, которая представилась продюсером, вручила визитку и сообщила, что темой на канале заинтересованы и, если будут в ближайшее время происходить конфликты между пенсионеркой и строителями, следует непременно позвонить, чтобы журналисты оперативно выехали.

Анна Петровна стремглав помчалась домой. Не заходя к себе в квартиру, она вызвала в подъезд Иваныча и Маргариту Рубеновну.

— Значит так, слушай мою команду, — пылко сказала Анна Петровна, потрясая визиткой продюсера. — Пока тема не протухала, берем быка за рога. Рита, размозжи-ка мне харю.

— Аннушка? — выпучилась Маргарита Рубеновна.

— Да всё просто. Колотишь мне физиономию, а я здесь лягу. Иваныч вызывает телевизионщиков. Скажем, что олигархи недобитые напали.

— Но как? — растерялась Маргарита Рубеновна.

Анна Петровна вытянула к подруге лицо и крикнула:

— Бей, кому говорят, некуда отступать уже!

Маргарита Рубенова зажмурилась и вскользь прошлась ладошкой по щеке предводительницы.

— Иваныч, ты давай, — покачала головой Анна Петровна.

— Что ты, Анна, вдруг покалечу?

— Бей! Бей! Бей! — заорала Анна Петровна.

Кулачище Иваныча свалил пенсионерку с ног. Анна Петровна приподнялась и потёрла скулу. Иваныча трясло.

— Ещё! — неистово завопила коммунистка.

Удар.

— Ещё!

Удар.

— Ещё! Ещё! Ещё!

Удар. Удар. Удар.

Иваныч издал вопль, схватился за сердце и пронзительно по-бабьи зарыдал. Анна Петровна окровавленными губами прохрипела:

— Звоните.

Маргарита Рубеновна отвела обезумевшего Иваныча домой и позвонила продюсеру.

Вновь Анна Петровна стала звездой телеэкрана. В течение недели, перебинтованная, она побывала на трёх ток-шоу, где рассказывала свою историю. На огромных экранах студий крутили кадры: избитая, окровавленная, униженная старушка распласталась на ступеньках подъезда. Известные депутаты, журналисты, артисты, писатели, режиссёры, правозащитники, омбудсмены, шут его знает кто ещё, клялись из телевизоров на всю страну, что не оставят так просто дело Анны Петровны.

Работы под окнами остановили. Анна Петровна не раз наблюдала в окно снующих по недостроенному торговому центру инспекторов и считала это лично победой. Раны заживали.

Спустя месяц рядом с воротами поменяли информационный щит; на нём теперь значились совсем другие наименования организаций.

И стройка потихоньку ожила.  

Плохая покупка

Письмо читателя в редакцию журнала «Жизнь и психология»

В прошлом году мы с женой продали двухкомнатную квартиру в центре города (не буду его называть). На эти деньги мы купили «трёшку» на окраине. И поначалу казалось, что мы совершили очень выгодную сделку. Большая жилплощадь с евроремонтом, относительно новый район, близко от моей работы, чистый воздух, вид на сосновый бор, магазины, школа, детский сад.

Банк, у которого мы купили квартиру, предоставил рассрочку, но нам и доплачивать оставалось немного. В целом, начали мы жить. Всё нравилось. Собирались заводить детей. Представьте: каждый новый день лучше предыдущего и счастье переполняет всего тебя без остатка.

Только длилось оно недолго.

Как-то раз, возвращаясь с работы, я обнаружил под дверью четыре гвоздики в банке с водой, а рядом на блюдце горела свечка. Первым делом подумал — соседи шутят, но, так как я человек неконфликтный, скандал поднимать не стал, отнёс цветы и свечку к мусоропроводу. А через три дня история повторилась в точности, разве что вместо гвоздик были красные розы. И снова на провокацию я не поддался — убрал всё по-быстрому, чтобы жена не увидела.

Она увидела. В тот же вечер. Открыла курьеру из пиццерии и чуть в обморок не упала. У двери венок похоронный стоял и портрет женский с чёрной лентой в углу.

Тут я не выдержал. Вызвал всех соседей по площадке на разговор. И что я узнал… Оказывается, до нас в квартире проживал людоед. Самый настоящий маньяк. Загубил более ста человек. Соседи годами не подозревали, что на их этаже людей расчленяют и едят. Цветы же и свечки приносят родственники жертв.

Маньяк пожизненное отбывает, квартира государству отошла, у государства, как мы поняли, банк выкупил. Жить в такой квартире, конечно же, расхотелось.

Утром я и жена поехали в банк с претензией — почему не предупредили, что квартира людоедская. В банке нам ответили (цитирую): «Людоед в квартире проживал или циклоп  — не имеет значения. Прежде всего, бывший владелец — гражданин РФ, а граждане РФ бывают разными».

Жена наотрез отказалась возвращаться в злополучную квартиру. Признаться — и мне там жутковато находиться. Сняли деревенский дом, перевезли туда вещи. Попытались квартиру продать, снизили цену в пределах разумного, но ни один риелтор связываться с нами не стал, а самостоятельно найти покупателей не получилось. Казалось, весь город знал про людоеда.

Я не из тех людей, что пасуют перед превратностями судьбы. Я посовещался с женой, мы решили вытравить людоедский дух из нашего жилища.

Денег не хватало, нанимать кого-либо не представлялось возможным, пришлось делать всё самому.

В первую очередь я повесил в подъезде плакат для родственников погибших с просьбой прекратить воспринимать мою квартиру как мемориал. Эффект был ровно наполовину. Для начала неплохо. Остальных упёртых уговаривал лично. (Понять их можно — у людей горе.)

Следующим этапом — снял старую отделку под корень. Разобрал полы до плиты перекрытия, сбил штукатурку со стен и потолка. Сантехнику, трубы, электропроводку, окна, двери поставил новые. Обработал антисептиком каждый квадратный миллиметр. Позвал православного священника, чтобы он святой водой обильно прошёлся. Никогда не думал, что придётся иметь дело с церковью.

Ремонт делали долго, залезли в серьёзные долги, но въехать до сих пор не можем. Ощущение, что наша квартира не квартира, а бойня, не проходит. Жена каждый день плачет, я чаще стал выпивать.

Как заставить себя забыть?

Лялин А.Л. 34 года 

Переговоры

Предприниматель Железнин задумал купить пилораму. Строить в районе стали больше — доска пользовалась спросом. Он объехал все пилорамы рядом с городом, но тщетно: одни не продавались, а за другие хозяева ломили такую цену, какую Железнину выкладывать было жалко.

Железнин хотел уже оставить затею производить и продавать пиломатериалы, да случайно наткнулся на объявление газете: продавалась пилорама в деревне Корольково — на границе района, километрах в пятидесяти от райцентра. «Скатаюсь, подумал Железнин, жалеть буду, если не съезжу».

Позвонил хозяину корольковской пилорамы — цена оказалась подходящая и работники деревенские, по словам, до денег не жадные. Договорились повстречаться на месте.

Приехал Железнин на своём внедорожнике в деревню Корольково. Без труда отыскал пилораму, вышел осмотреться. Живописно-то оно живописно: лето, борщевик, домики, роща; но впечатление такое, что по осени особо не разъездишься — до асфальта по вихлявой дороге версты три пилить по глине. А ещё там сомнительный: не то мост деревянный, наспех сколоченный десятилетия назад, не то запруда.

Железнин прогулялся по пилораме. Станки нестарые, навес добротный железный и кругляк аккуратно сложен, доски с прокладками — всё как положено. Горбыль в сторонке, мусор в куче — молодцы, прибрались, подготовились к сделке. Работники, сразу как Железнин приехал, станок выключили, чтобы покупатель в тишине думал.

Подъехал на иномарке хозяин. Круглопузый, с потной лысиной, очень знакомый на лиц (хотя что тут удивительного — городок маленький). С широкой улыбкой, он протянул Железнину короткую руку.

— Гущин, — сказал хозяин.

— Железнин.

— Вот, моё, понимаешь, добро. Было наше — станет ваше, — Гущин рассмеялся.

— Дорожка, я смотрю, не очень. Как в дожди тут?

— Это даже не беспокойтесь. Весна, осень, щебнем всё обсыпается, восьмой год лес вожу, трактора, длинномеры, фуры, «Газели», люди ездят, нормально, приезжают, доски, кому сороковку, кому пятидесятку, брус.

— Понятно. На первый взгляд ничего. С воровством как? Деревня…

Гущин сплеснул руками:

— Ни-ни-ни! Исключено. Во веки веков исключено. Люди проверенные — чистейшей воды люди. Проходите в тенёк, у нас здесь что-то вроде конторы.

Гущин направил Железнина под навес к деревянному столу, за которым моложавый мужчина с редкими усиками листал амбарную книгу.

— Ромка, — представил Гущин. — Тридцать пять лет. Управляющий. Ведёт учёт. Не пьёт, не курит. В техникуме учился. Грамотный парень, ответственный. С матерью вдвоём живут, напротив бывшего сельсовета.

— Чего не женишься, Ромка? — спросил Железнин.

— На ком женится-то? — ответил Ромка. — Из города никакая не поедет, а тут все глупые.

Гущин зашёл Ромке за спину и положил руки на его плечи.

— У Романа безответка. В учительницу был влюблён. Ухлёстывал за ней, шуры-муры водил. А училка в город слиняла. Ромка руки себе резал. Покажи, Роман.

Ромка задрал правый рукав рубашки. На запястье белел частокол тонких шрамов.

— Лезвием резал, — продолжил Гущин. — Даже венки ни одной не вспорол. Это о чем говорит? Жизнь любит, жизнелюб, — Гущин смеясь потрепал Ромку по волосам. — Он стишки пишет. Расскажи стишок.

— Может не надо? — засмущался Ромка.

— Давай-давай, новый хозяин всё равно попросит рассказать рано или поздно.

Ромка сделал вдумчивое лицо и тихо, вкрадчиво стал читать:

— Любовь пришла, за нею осень…

— Ты за электричество заплатил? — вспомнил вдруг Гущин.

— Д-д-да, вроде… да, да заплатил.


Гущин подозвал крутившегося рядом, словно в ожидании очереди, жилистого старичка и приобнял.

— Морячок. Рекомендую. Ценнейший кадр. Золотые руки. Любой агрегат починит, если не сломает вконец. Да, Морячок?

— Чего я ломал когда? — спросил старичок, стеснительно улыбаясь беззубым ртом.

— А кто дизель до сих пор не наладил, я что ли? — Гущин похлопал Морячка по спине и обратился к Железнину: — Вы не смотрите, что он с виду не шибко мощный. Бревна только в путь тягает. Покажи-ка Морячок.

Морячок как будто этого и ждал. Подошёл к высокой, до крыши, лесенке, взялся за две ступени, упёрся и вытянул тощее тело параллельно земле.

— Почему Морячок? — спросил Железнин.

— Морячок — это я придумал, — ответил Гущин. — Плавать не умеет. Воды боится. Он в Мутнушке чуть не утонул, а там глубина по колено.

— По шейку места есть, — заметил Ромка.

— Я с тобой что ли разговариваю? — осёк Гущин.


Хозяин пилорамы кивком поманил мордатого бритого парня. Тот сидел на корточках возле деревянной стойки навеса и курил.

— Иди сюда, Игнат.

— Чего надо? — угрюмо пробасил Игнат и шумно затянулся папиросой.

Гущин поведал Железнину:

— Обиделся. Я его вчера козлом обозвал. Он сидевший — у них такого не любят.

Гущин вновь позвал Игната:

— Иди, я же извинился, хватит дуться, ведёшь себя как малолетка.

Игнат подошёл к предпринимателям. Стоя, он выглядел гораздо крупнее.

— Вы не смотрите, что он на уголовника похож. Паренёк ничего так. Женатый, трое детей.

— Двое, — поправил Игнат.

— Двое, не суть. Работать умеет. Не хуже многих, к тому же по специальности. Шесть лет на зоне пилорамщиком…

— Пять, — сказал Игнат.

— Пять.

Гущин высморкался, оглядел работников, Железнина и сказал:

— Кто только у меня не работал. Всю округу моя пилорама просеяла. Жулики, воришки, алкаши, тунеядцы… эти только вот нормальные остались. Берете?

Железнин подёрнул плечами:

— Беру, куда деваться, раз уж собрался.

Под ногами виляла хвостом чёрная дворняжка. Гущин присел и почесал собаке за ушами.

— Кто это к нам пришёл? Уголёк к нам пришёл. Хороший ты мой, охранник. Ну-ну, ну-ну, молодец, молодец. Новый хозяин у тебя теперь. Хорошо, хорошо. Лапу, лапу. Ой, всё лицо ты мне обмуслявил. 

Неловко получилось

Молодой инженер по охране труда Олег зашёл в офисный туалет. Подёргал дверь первой кабинки — закрыта, второй — свободна. Минуту спустя в туалет вошёл генеральный директор их строительной компании. Он, как и Олег, подёргал ручку первой кабинки, второй… дверь открылась.

Олег стоял со спущенными брюками, опирался рукой о стену и с закрытыми глазами мастурбировал. Он был увлечён и не услышал, как открылась дверь. Директор немного посмотрел на Олега и дважды кашлянул.

Олег открыл глаза и в ужасе метнулся в сторону. Больно ударился боком о стену. Его повело назад, и он с грохотом сел на унитаз. Олег с открытым ртом смотрел на директора, сжимая в кулаке возбуждённое хозяйство.

Директор хлопнул дверью кабинки. Олег услышал, как тот зашёл в соседнюю — третью. Там звякнул ремень, зажурчала струя в унитазе. Хозяйство Олега стало мягким. Он выпустил хозяйство из ладони.

В первой кабинке спустили воду и забряцали ремнём. Кто-то вышел из первой кабинки. Директор тоже спустил воду и вышел. Посетитель первой кабинки поздоровался. Олег по голосу узнал начальника юридического отдела.

Разом зашумела вода в раковинах. Хором завыли сушилки для рук, вместе же они и заглохли. Стукнула дверь в туалет. Снаружи кабинки стихло. Олег застегнулся, зачем-то спустил воду, вышел.

Возле раковин Олег испугался, второй раз за день. Директор стоял, молчал, смотрел.

Олег старался не поворачивать голову. Он вымыл руки, но сушилку включать не стал, воспользовался бумажными полотенцами. Затем он прошёл мимо директора к выходу, так, будто в туалете никого не было. А директор тем временем провожал его взглядом взрослого усталого человека.

Олег сел за компьютер и прочитал в «аське» несколько весёлых сообщений от друзей. На душе скребло. Он закрыл все развлекательные программы и страницы интернета. Без десяти шесть по внутренней связи позвонила секретарша, сказала Олегу, что его ждёт директор. Настроение инженера по охране труда упало ещё ниже.

Коллеги вокруг благодарили всевышнего за наконец оконченный рабочий день и шумно собирались домой. Выключали компьютеры, шуршали пакетами, надевали уличную обувь. Олег встал и поволочился к директору. Кто-то спросил, пешком или на автобусе он будет добираться до метро. Олег не ответил. Он попытался придать себе уверенности — расслабил тело и стал вразвалку ступать.

В приёмной он спросил секретаршу, зачем звал директор. Секретарша с какой-то подчёркнутой гордостью спросила в ответ почему она должна это знать. Тогда Олег поинтересовался, злой ли директор. Секретарша посоветовала зайти к нему и выяснить лично.

Олег постучался, приоткрыл дверь и протиснулся в обитый светлыми кожаными панелями кабинет. Директор стоял возле рабочего стола, держал за спиной руки и смотрел в осенние сумерки за окном. В отражении стекла Олег встретился с директором глазами и тотчас опустил их; стал рисовать носком на полу нехитрые узоры.

Долго стояли молча.

Олег тихонько подошёл к переговорному столу и сел на стул. Он обычно всегда так поступал, когда приходил к директору, а тот разговаривал по телефону.

— Не садись, не садись, я же не сижу, — сказал директор, строго посмотрел на Олега и вновь повернулся к окну. Олег встал и тоже взглянул на улицу.

Строительная компания снимала помещения на восемнадцатом этаже. Сверху целиком просматривалась крыша громадного торгового центра. На крыше семь рабочих в тёмных спецодеждах ремонтировали кровлю. Они собрались вокруг двух вёдер. В одном ведре был бензин, в другом пузырился жидкий битум. Рядом дымилась печка-битумоварка. Рабочие хотели приготовить праймер, иными словами, сделать смесь битума с бензином. Праймер наносят на бетонную поверхность крыши, перед тем как укладывать кровельные материалы.

В том, как двигались фигуры кровельщиков, угадывалась внутренняя дилемма. Рабочие явно забыли, как именно готовить праймер, и бригада разбилась на два лагеря. Одни настаивали на том, что правильней лить бензин в горячий битум, другие, наоборот, считали верным — битум в бензин. И всё же обе стороны колебались: не были уверены полностью в истинности своих убеждений.

Внезапно самый решительный кровельщик схватил ведро с битумом и занёс над ведром с бензином. Бригада замахала руками, остановила товарища. Решительный рабочий был сторонником прямого действия, шестеро других — поборниками предварительного диспута.

В конце концов кровельщики договорились, как поступать, и тот же решительный рабочий, который только что едва не вылил расплавленный битум в ведро с бензином, плеснул бензин в ведро с битумом. Шар бело-оранжевого пламени вмиг окутал рабочего.

На улице стемнело. Рабочие на крыше были похожи на тёмные пятна. Тёмные пятна ловили огненное пятно. Огненное пятно металось по крыше. Наконец трое тёмных пятен настигли решительного и куртками сбили пламя.

Директор собрал на столе бумаги, положил в портфель. Достал из шкафа плащ и кепку; внимательно, не торопясь, оделся. Выключил в кабинете свет, вышел.

Олег прислушался: директор в приёмной давал указания секретарше. Какие именно — расслышать не получилось.

В приёмной стихло. Олег выждал пять минут, ещё раз внимательно прислушался и вышел за дверь. 

Пять бумаг

№1


Генеральному директору

ООО «СтройАрхИнвестТренд»

Мещерякову А.Я.

от главного инженера

Васильченко Н.А.


Служебная записка


Довожу до вашего сведения, что 11 марта сего года в 12 часов дня на объекте строительства «Производственный комплекс» в городе Мытищи Московской области, я обнаружил ниже следующее.

2-ва бетоновоза с бетоном не могли разгрузиться, ввиду того, что на объекте строительства не было никого из числа простых рабочих-бетонщиков и инженерно-технического персонала.

Водители бетоновозов выразили справедливое опасение, что в этот день на данном объекте они разгрузиться не смогут, так как бетон в смесительных барабанах отвердеет и в результате чего пострадает техника. Водители увезли бетон в неизвестном направлении.

Вследствие этого не была залита оставшаяся часть монолитного перекрытия первого этажа. Тем самым мы выбились из графика проекта производства работ.

Проинспектировав бытовой городок, я обнаружил нижеследующее.

В помещении вагончика для инженерно-технических работников находилось 4 (четыре) сотрудника ООО «СтройАрхИнвестТренд» в состоянии сильного алкогольного опьянения.


Список сотрудников, сорвавших приём бетона:


1.    Сагдыкбаев А.Р. (бетонщик 3 разряда)

2.    Пономарёв Л.Ю. (арматурщик 5 разряда)

3.    Манукян Л.К. (бетонщик 4 разряда)

4.    Зверев И.Н. (мастер участка)


В ходе недолгого разговора с мастером участка Зверевым И.Н., находившемся в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения, последний на мои вопросы заявил в нецензурной форме о том, что ему всё равно, приходили бетоновозы или нет, а также, что ему всё равно (опять-таки в нецензурной форме), что срывается график. На моё требование покинуть объект строительства, трое рабочих не отреагировали, а мастер участка Зверев И.Н. назвал меня дураком (в нецензурной форме) и ещё многими иными непечатными словами. Также он кричал (в нецензурной форме), чтобы я сам уходил с объекта строительства, иначе он, Зверев И.Н., обещал (в нецензурной форме) учинить мне физическую расправу.

Прошу принять срочные меры в отношении сотрудников ООО «СтройАрхИнвестТренд» в соответствии с представленным списком.


Гл. инженер

ООО «СтройАрхИнвестТренд»

Н.А. Васильченко



№2


Генеральному директору

ООО «СтройАрхИнвестТренд»

Мещерякову А.Я.

от бетонщика 3 разряда

Сакдыкбаева А.Р.





Объяснительная


Мастер Иван Зверев сказал у него день рождения. Принёс водку приказал немного выпить. Вину свою сознаю. Надо было не пить но Зверев сказал уволит кто не будет пить. Я испугался. Больше такого не повторится.


Сакдыкбаев А.Р.


№3


Генеральному директору

ООО «СтройАрхИнвестТренд»

Мещерякову А.Я.

от арматурщика 5 разряда

Пономарёва Л.Ю.





Объяснительная


11 марта, пить с мастером Зверевым я отказался несмотря на его день рождения. Главный инженер перепутал, я был не пьяный, а просто молчал. Я предупреждал мастера Зверева, что должен прийти бетон, но он не внял. Так как одному принять бетон мне было бы не под силу, я остался сидеть в вагончике, где меня и видел главный инженер.


Пономарёв Л.Ю.


№4


Генеральному директору

ООО «СтройАрхИнвестТренд»

Мещерякову А.Я.

от бетонщика 4 разряда

Манукяна Л.К.



Объяснительная


В бригаде работаю несколько дней. Знаком с людьми плохо. В честь юбилея мастера предложили выпить. Мастер Зверев сказал, что без этого я не могу являться членом бригады. Не отказался. Только для того, чтобы влиться в коллектив. Гарантирую, такого больше не будет никогда в жизни.


Манукян Л.К.


№5


Генеральному директору

ООО «СтройАрхИнвестТренд»

Мещерякову А.Я.

от мастера участка

Зверева И.Н.


Объяснительная


Много наслышан о претензиях ко мне Никиты Алексеевича, так называемого главного инженера. Что ж, давайте начистоту. 11-го марта, в тот день, когда произошло досадное недоразумение, ваш покорный слуга, то есть я, на объекте отсутствовал. Вы спросите: как же так, ведь главный инженер сказал, что Зверев на объекте пьянствовал и прошляпил бетон?

Знаете, да, как бы невероятно это ни звучало, но на стройке меня действительно не было. А находился я в это время, в спальном районе Северного Бутова. Согласитесь, от Мытищ далековато. Если вы наберётесь терпения, то услышите «увлекательную» историю одного дня из жизни Ивана Зверева.

11-го марта в 7 утра я проснулся от сильного жара и ломоты в теле. С болью в горле глотая утренний чай, я понял: на работу мне никак нельзя. Я оделся, и отправился в поликлинику, где полтора часа простоял в очереди с друзьями по несчастью — в основном людьми преклонных лет.

Врач прописал мне постельный режим (справка о болезни прилагается).

Кутаясь в зябкое пальтецо, я, трясясь от озноба, купил в аптеке лекарства, пришёл домой, выпил назначенные микстуры и лёг спать. Спал до самого вечера, пока не пришла жена и не покормила меня.

Как главный инженер мог видеть мастера Зверева 11-го марта на объекте в 30-ти километрах от моего дома, положа руку на сердце, не знаю. Это стало загадкой и для меня самого.


С уважением, Зверев И.Н.


P.S. На корпоративной вечеринке 23-го февраля, посвящённой Дню защитника Отечества, я имел удовольствие танцевать с супругой Васильченко. Чуть позже я держал её за талию в женском туалете, пока благоверная главного инженера наполняла унитаз рвотными массами. Перепила дамочка, бывает. Также я имел неудовольствие видеть, как за этой сценой в туалете наблюдал сам Васильченко. Он был столь пьян, что еле держался на ногах, и уж конечно был не в состоянии требовать сатисфакции.

Я ни на что не намекаю, но если предположить, хотя бы на секундочку, что тот грязный пасквиль обо мне является ничем иным, как подлой местью…

Нет, не верю, что Никита Алексеевич опустился до действий, порочащих высокое звание российского строителя.

Думается, главный инженер всего лишь ошибся. Не будем винить его строго.  

Снег

Колеса хрустели по первому снегу. Водитель остановил шикарный автомобиль возле подъезда пятиэтажной хрущевки — перекрыл дорогу. Сзади встала машина попроще, моргнула фарами. Водитель шикарного автомобиля включил радио, и давно убитый шансонье затянул грустную песню. Снежинки заполняли лобовое стекло. Водитель включил «дворники». Машина сзади вновь моргнула и трижды прогудела. Шансонье просил татуировщика наколоть домик у ручья. Водитель наклонил назад спинку сиденья, откинулся и закрыл глаза. Машина сзади посигналила ещё, дала задний ход, исчезла в завесе молодого снега.

Хлопнула стальная дверь подъезда. Водитель повернул голову. Девушка в короткой юбке и белой шубе спускалась, держась за поручень. Тонкие ноги в белоснежных колготках, каблуки тонули в снежном пуху. Ещё совсем ребёнок: розовые губы, гладкая кожа — ни одной морщинки, завитки ярко-русых волос.

Девушка села на заднее сиденье. Автомобиль двинулся, оставив чёрные полосы на белом листе дороге.

— В универ заедем? — спросила девушка. — Я лекции только заберу.

— Сказали, сразу на базу отдыха везти, — ответил водитель.

— А где это?

— В сторону области, по Киевскому шоссе, — водитель неопределённо махнул вперёд.

— Как интересно. А там красиво?

— Не обращал внимания.

Зазвонил телефон в мохнатой сумке девушки.

— Алло, — ответила она.

Водитель выключил радио.

Снег стал крупнее. Хлопья ударялись о стекло и разлетались на множество мелких кусочков. Их тут же съедали «дворники» оставляя мокрые разводы.

— Да, я удалила тебя из Одноклассников, — сказала в телефон девушка. — Затем — вот зачем. Из Вконтакта тоже. Да, ты всё правильно понял. Когда люди расстаются друзьями — это значит… значит… Дай мне сказать. А? Я что, тупая, по-твоему? Зачем тогда звонишь, если ты умный, а я тупая? Нет. Нет. Тебя это не касается. Всё, мне некогда. Пока.

В зеркале заднего вида водитель и девушка встретились глазами.

— Бывший? — спросил водитель.

— Ага, достал.

Выехали за город. По шоссе продвигались медленно, много стояли в пробках. Часто приходилось осторожно объезжать снегоуборочные машины, мигающие сквозь дымку снега оранжевыми сигналами. Постепенно автомобилей на дороге стало меньше, или так казалось из-за плохой видимости. Девушка сказала, что озябла. Водитель повернул ручку печки.

Автомобиль резко остановился. Водитель тихо выругался. Девушка с любопытством посмотрела в лобовое стекло. Сквозь влагу она увидела: путь перекрывал красный спортивный автомобиль. Женщина в свитере постучала в окно водителя, но тот продолжал сидеть и смотреть вперёд, как будто снаружи никого не было. Женщина смахивала снег с других окон и высматривала, кто сидит на заднем сиденье. Большинство окон было затемнённое, женщина щурилась, стараясь разглядеть. Она запрыгнула на капот, приставила круг из ладоней к лобовому стеклу, увидела девушку. Рыжие волосы женщины всё больше и больше покрывал липкий снег. Девушка встревожено спросила водителя:

— Что случилось?

— Жена.

— Чья?

— Не моя же.

— Аааа! — догадалась девушка. — И что же сейчас делать?

Женщина простучала ногтями трель по стеклу. Водитель не открывал. Женщина что-то выкрикнула, но было плохо слышно. В её гримасе угадывались недобрые намерения и матерная брань. Женщина спрыгнула с капота, принялась пинать по дверям и бить кулаками в окна. Рыжина волос почти исчезла под белизной снега. Водитель слегка опустил стекло. Женщина сказала в щель хрипловатым низким голосом:

— Станислав, ты знаешь, на что я способна. Открывай по-хорошему.

— Наталья Григорьевна, это не то, что вы думаете, — виновато произнёс водитель. — Это совсем другое. Дайте проехать.

— Станислав, не свисти лучше. Отдай мне эту шлюху, Станислав. Эй, ты там, слышишь меня, тварь?!

Девушка изо всех сил прижала к груди сумку.

— Станислав, открой дверь! — кричала женщина. — Я её увезу и убью. Ты ни при чём. Тебя не было. Станислав открой, а то хуже будет.

— Так Наталья Григорьевна. Это не то. Совсем не то. Вы же не знаете, кто это, а делаете вывод.

— Отдай сучку.

Девушка тронула за плечо водителя:

— Не отдавайте меня, пожалуйста.

Ветер усилился, снег кружился вихрями. Водитель поднял стекло. Женщина дошла до своей машины, открыла багажник, вытащила бейсбольную биту, вернулась и стала колотить по капоту и окнам. В стёклах появились длинные трещины.

— Виталий, тут такое, Виталий! — крикнула девушка в телефон.

— Я не могу сейчас говорить, — ответил Виталий Алексеевич. — Скоро приеду.

— Виталий, я боюсь!

— Мы выиграли тендер на строительство стадиона. Здесь люди из мэрии. Давай, пока. Приеду, и мы это отметим.

— Она убьёт меня!

— Кто убьёт? О чем ты?

— Жена!

— Чья жена?

— Не знаю! Твоя, наверное. Бегает вокруг машины и орёт. Хочет убить меня.

— Дай-ка Стасу трубку.

Девушка передала телефон водителю.

— Что там? — спросил Виталий Алексеевич.

— Мы на Киевке. Здесь Наталья Григорьевна с дюралевой битой. Требует отдать. Всю машину разобьёт. Вон стекло треснуло.

Виталий Алексеевич немедленно скомандовал:

— Отдавай. Всё равно спалился.

Тут же щёлкнули дверные замки.

— Вот и молодец, — одобрила Наталья Григорьевна, накручивая на руку белые локоны студентки.

Женщина выдернула девушку на серую снежную жижу и потащила к спортивному автомобилю.

Наталья Григорьевна гнала автомобиль сквозь снежный белый шум. Девушка сидела рядом и плакала — тушь растеклась от слез и мокрого снега.

— Сейчас, дорогая, сейчас, подожди, — говорила женщина, обгоняя машины. — Подальше отъедем, я тебе в лесу прикончу. Снежком заметёт, никто не отыщет.

— Не убивайте меня, пожалуйста, — скулила девушка. — Что я вам сделала?

— Сейчас-сейчас, недолго осталось. Больно не будет. Приготовься. Есть желание перед смертью?

— Я домой хочу.

Женщина затормозила, так что машину занесло и развернуло.

— Пошла вон! — дико закричала Наталья Григорьевна. — Вон, я сказала!

Девушка выскочила. Плотная вьюга била в лицо, мешала видеть. Прикрывая глаза рукавом, она перебежала на другую сторону дороги, проголосовала и села в остановившуюся машину.

Женщина лежала на руле и отчаянно рыдала. Снег залепил стекла. В салоне потемнело. 

Миссия

Месяц назад тёплым июльским утром пришли в вагончик к прорабу Ивану Подгорнову двое — муж и жена, оба предпенсионного возраста. Представились миссионерами. Среди множества слов названия их церкви Подгорнов узнал только слово «христианская».

Муж Дэн — американский проповедник, жена Елизавета Алексеевна — русская. Спросили, можно ли воспользоваться бетономешалкой, которая стояла на стройке. Миссионеры купили неподалёку частный дом и собираются переоборудовать его в храм, а для ремонта бетономешалка необходима.

Прорабу понравились христиане. Сам он большой, могучий, а миссионеры щуплые, почти лилипуты по сравнению с Подгорновым. Говорили миссионеры вежливо, интересно, убедительно. Подгорнов продал супругам агрегат за бесценок, а в конторе потом сказал, что бетономешалку сломали рабочие, восстановлению она не подлежит, и с базы привезли новую.

Миссионеры уведомили: службы начнутся через неделю и Подгорного на них очень ждут. Прораб обещал подумать, но не выдержал, пришёл на следующий вечер помогать с ремонтом. Так сильно ему хотелось видеть этих обаятельных людей.

Подгорнов слушал внимательно и впитывал речи брата Дэна и сестры Лиз (так звалась у них Елизавета Алексеевна). Брат Дэн говорил много, в то время как паства — дюжина прихожан — размазывала по полу будущей церкви цементно-песчаный раствор, приготовленный в бетономешалке.

Ещё до начала первого собрания в новой церкви Подгорнов узнал о Моисее, что попросил Бога осушить в Красном море своеобразный коридор со стенами из текущей вверх воды. Узнал про апостола Петра, который пожелал перед казнью, чтобы его распяли вниз головой — ученик Христа считал себя недостойным, умереть так же, как учитель, головой вверх. Подгорнов выучил наизусть десять заповедей, из которых раньше знал только о запрете на убийство и запрете на сексуальные фантазии с жёнами знакомых мужчин. В голову тогда прокралась мысль о недавнем нарушении сразу двух заповедей — «не кради» и «не лги» — в случае с проданной бетономешалкой. Подгорнов успокоил себя так: раз раньше не знал о существовании этих заповедей, а Бог не уведомил, стало быть, грехом это не считается.

Весь месяц два раза в неделю Подгорнов ходил на христианские собрания и с каждой службой узнавал о религии больше. Брат Дэн, хоть и с сильным акцентом, но на сносном русском, увлекательно проповедовал. Объяснял о любви к Богу и о всеобщем людском братстве, взаимопонимании, взаимотерпении, уважении. Сестра Лиз прекрасно пела весёлые песни о Господе, аккомпанируя на синтезаторе. По окончании проповеди брат Дэн с картонной коробкой из-под электрического чайника подходил к верующим, и те бросали в неё бумажные деньги — пожертвования на развитие церкви. В церкви были лишь те, кто делал ремонт, и взносов соответственно собиралось мало. Подгорнов денег не сдавал — все знали, что он приносит со стройки инструменты, плитку, рубероид, гвозди, саморезы и много чего ещё.

После одного из собраний Подгорнов дождался, когда прихожане разойдутся, подошёл к духовному лидеру и застенчиво обратился:

— Брат Дэн, можно что-то спросить у вас?

— Конечно, брат Иван, я всегда быть к вашим услугам. Пожалуйста, сядем, какой ваш вопрос?

Подгорнов собрался, как летающий лыжник перед отрывом от трамплина, и начал:

— Я говорить не умею так, как вы говорите, но я всё понимаю, что вы говорите, и во всё верю. Вы говорите «любовь». Для меня это, скажем так, не пустой звук. Только как можно любить всех подряд? Животных я люблю. У меня кот живёт, я его люблю. Он пакостит, а я его не ругаю, потому что люблю. Мать люблю. Она, старая, огурцы с огорода жмёт, помидоры, морковь. Ну, да ладно, маразм это — всё равно люблю, мать как-никак. Понимаете, брат Дэн?

— Окей. Да. Понимаю прекрасно.

— Была у меня жена. Я, признаться, бил её. Выводила страшно. Я слово — она два, я два — она пять. Всю дорогу нудела, нудела, нудела. А ведь я её любил. Понимаете? А как-то раз поцапались снова, я ей по шарабану — она мордой в подоконник и челюсть сломала. Суд был, срок условный, развод. Стерва, настроила против меня сына и дочку. Они сейчас уже взрослые. За отца меня не считают, знать не хотят. У дочки своих детей двое. Понимаете? Конечно, обидно. Сожму вот так кулак, чтоб ногти до крови в кожу, — и об стену. На работе рассказываю всякое про Бога…

— Что, например? — оживился брат Дэн.

— Как Иисус изгнал торговцев из храма. Как он их палатки переворачивал. А что мне на это мужики сказали? Крыша, говорят, у тебя поехала, сектанты скоро из тебя зомби сделают. Зомби! Меня злость такая взяла. Я их всякими словами обложил, заставил допоздна работать, сказал, начальство велело срочно площадку от мусора очистить.

— У вас, брат Иван, есть задатки миссионера. Вы чувствуете тягу говорить людям о Боге?

— Чувствую. Мне даже их жалко. Они не знают того что, я уже знаю. Приходите на объект, я людей соберу, вы им расскажете.

Брат Дэн взялся за подбородок, задумался. Подгорнов благоговейно смотрел на учителя.

— Возьмите эту миссию себе, — сказал брат Дэн. — Пусть, брат Иван, это станет вашим испытанием, вашей инициацией.

— Но я не умею любить, — возразил Подгорнов, доставая из внутреннего кармана блокнот. — Вот, я тут записал: «если я говорю на языках людей и ангелов, а любви не имею, я медь звенящая и кимвал бряцающий».

Брат Дэн улыбнулся и взял Подгорного за руку:

— Очень хорошо, очень-очень хорошо. Когда я вас увидел в первый раз, я сразу понял: что-то в этом человеке есть. Что-то очень большое, очень великое. Мы будем с вами заниматься. Сегодня, завтра и ещё через завтра. Я научу вас, брат Иван.

Конец пятницы и выходные Подгорнов провёл в обществе брата Дэна. Они читали Евангелие, составляли конспекты. Сестра Лиз радушно хлопотала над богословами. Кормила котлетами с пюре, поила чаем.

В воскресенье вечером брат Дэн благословил Подгорнова на распространение Слова Божьего среди рабочего класса.

На следующее собрание Братства посетителей пришло гораздо больше. Это вдохновляло брата Дэна, он сильнее обычного жестикулировал и громче пел. Время от времени брат Дэн посматривал на Подгорнова, который уставился в пол и выглядел грустным.

— Брат Иван, сегодня удачный день. — Брат Дэн сел рядом с Подгорновым, когда все ушли. — Мы обрели семнадцать новых братьев. Есть среди них ваши? Да?

— Ни одного, — хрипло ответил прораб.

Брат Дэн положил руку на плечо Подгорнову:

— Что случилось?

— Я не справился, — поднял влажные глаза Подгорнов. — Зря вы на меня рассчитывали. Не способен я ни на любовь, ни даже задания простого выполнить.

— В чем проблема? Расскажите, брат Иван.

Подгорнов набрал в лёгкие воздуха, с шумом выдохнул.

— Пришёл я утром на объект. Разложил в прорабке книги наши и листки с приглашениями. Позвал бригады к себе. Всего двадцать два человека. Рассказываю про Евангелие, можно сказать, распинаюсь… а Пахомов, падаль, на полуслове прервал меня и говорит: «Семёныч, может, мы пойдём? У нас вообще-то работа». Я вспомнил, как вы говорили, брат Дэн, про терпение к ближнему. Я стерпел — подставил, можно сказать, другую щёку. Говорю: «Подожди, Пахомов, я не закончил». А он так с издёвкой, рожу кверху задрал: «ну-ну, говорит, подождём-подождём». Меня в жар бросило. Ничего, подставил третью щёку… нет… ещё щёку… короче, как будто не слышал…

— Очень правильно, — поддержал миссионер.

— Слушайте дальше, брат Дэн. Предложил книги полистать. Стоят, на меня смотрят, как… вот у меня кот так смотрит — пасть откроет и уставится как баран. Я им в руки книги сунул… залистали. А Пахомов всё лыбится. Я раздал бумажки с приглашениями на собрание сегодняшнее…

— Флаеры, — уточнил брат Дэн.

— Флаера. А у нас же половина — гастарбайтеры: таджики там, узбеки, киргизы — мусульмане, в общем. Молчат. Флаера взяли и молчат. Я же знаю: внутри голов своих матерят меня по-своему, а всё равно молчат. Зато Пахомов развонялся. Мы, говорит, православные, зачем нам ходить куда-то, у нас свои церкви имеются. Я объяснил, всё как вы учили — про истинную церковь. А он башку повернул и рукой махнул, чтобы, значит, показать мне: не буду, мол, я тебя слушать. Работать, спрашивает, идём? Работать он захотел вдруг, выродок. Я зубы так сильно сжал, до хруста. Я прямо перед глазами увидел, как череп ему кувалдой… так что мозги до потолка!

Подгорнов тряс руками, сжимая невидимую кувалду. Брат Дэн опасливо отстранился. Прораб продолжил:

— Опять сдержался. Пропел про себя песню… не про себя, а про господа… в смысле того, что не вслух… ну эту, которую в начале поем?

— Славен Господь.

— Её… но дальше хуже было. К обеду уехал я в офис, на совещание. Вернулся к трём часам. Смотрю, а по всей стройке флаера валяются. На этажах, в луже, возле вагончиков, везде. Я боялся самого страшного. Зашёл в туалет. Вы знаете, такие синие биотуалеты?

— Да, конечно.

— Вот, я ожидал этого и увидел смятый флаер и след говна, простите, посередине.

— Это ужасно, — качал головой брат Дэн.

— Не то слово. Тут же остановил работы, всех собрал. И я… Я не знал, что им сказать. Показывайте, говорю, уроды, свои флаера. Только трое показали. У остальных спрашиваю: где ваши? Они там чего-то начали про вагончики лепетать. В бытовках, якобы, оставили. Да, как бы не так — шестнадцать штук я нашёл. Выложил флаера на стол. Даже тот выложил, который с говном. Что, говорю, суки, в вагончиках они у вас? Как пошёл орать на них. Думал, точно отметелю кого-нибудь. Хотел Пахомова, да он флаер сохранил, паршивец. Короче, я пообещал им сладкой жизни, в кавычках.

— Это очень грустно, очень грустно, — задумчиво произнёс брат Дэн.

Подгорнов сильно сжал ладонь проповедника.

— Простите за всё, брат Дэн, Христа ради. Я подвёл и вас, и Господа. Дальше искушать судьбу нет смысла. Прощайте.

Подгорнов ушёл и больше на службах не появлялся. 

Гемоглобинчик

Семён играючи скидывал мешки цемента из кузова самосвала на землю.

— И здоровья у тебя, Семён, — восхищался внизу трудовым товарищем монтажник Ищенко.

— А ты как думал? — подмигнул Семён. — Я ж до армии штангой занимался.

Вскоре кузов опустел.

— Ух, жарко, — сказал Семён и спрыгнул на песчаную дорогу. — Много осталось?

— Пятьдесят столбов замонолитить, — ответил Ищенко и махнул водителю самосвала — дал понять, что можно уезжать. Самосвал укатил.

Семён взглянул на проделанную работу. Вдаль уходило полсотни бетонных столбов, вкопанных в землю, на которые впоследствии приварят сетку, а поверху натянут колючую проволоку, и получится забор, разделяющий внешний недружелюбный мир и газораспределительную станцию.

Рядом орудовала остальная бригада — шестеро рабочих в синей спецодежде. Строительный объект окружали сосны вперемежку с берёзами и голубое небо с обжигающим солнцем.

Семён забросил пять мешков цемента в серую, мятую бадью. Разрубил плотную бумагу мешков штыковой лопатой, освободил от содержимого. Бадью окутала сизая дымка цементной пыли. Ищенко совковой лопатой закинул в бадью песчано-гравийной смеси из кучи. Ещё четверо рабочих принесли из десятитонной цистерны воду в вёдрах и вылили в бадью. Семён и Ищенко стали лопатами перемешивать ингредиенты, и натужно кряхтели, ворочая вязкую смесь. Воды оказалось мало. Семён велел принести ещё. И через несколько минут в бадье был не беспорядочный сыпучий материал, а блестел скользкими серыми гальками свежеприготовленный бетон. Шестеро рабочих с пыхтением опустили бетонный столб в аккуратное круглое отверстие в земле. Один рабочий отошёл подальше, чтобы оценить насколько ровно столб встал, и, убедившись в его безукоризненной вертикальности, махнул.

Ищенко и Семён поняли сигнал. Закинули в яму треть бадьи лопатами и лопатами же утрамбовали бетон вокруг столба. Остальную часть ямы забросали красной глиной. То же самое рабочие проделали ещё с двумя столбами.

Закончив, Семён вытянул из-под рабочей куртки футболку, вытер ей со лба пот.

— Перекур, — воткнул Семён лопату в кучу песчано-гравийной смеси.

Рабочие побрели в тень огромной сосны. Там на жёлтой хвое дремали мастер и водитель вахтовки.

— Перекур? — зевая, спросил мастер. Он протёр сонные глаза и оглядел подчинённых, выбирающих себе места в тени.

— Перекур, — ответил Семён.

Щёлкнули зажигалки, запахло табачным дымом. Семён изогнул руку назад и поморщился.

— Будь другом почеши спину, никак не достану, — попросил он Ищенко.

Ищенко почесал и спросил:

— Прошло?

— Не знаю. Как будто застряло там что-то?

— Сними да посмотри, — зевая, сказал водитель вахтовки авторитетнейшим тоном.

Семён скинул куртку, задрал футболку.

— Ого! — воскликнул Ищенко. — Ну-ка не шевелись.

— Что там ещё? — насторожился Семён.

Все, кроме мастера и водителя вахтовки, вскочили смотреть на голую спину Семёна.

— Вот это нихера!

— Здоровый, падла.

— Не трогай, на него соляркой нужно капнуть сначала.

— Крови напился, паразит.

Семён раздражённо спросил:

— Да что там?

— Клещ, — ответил Ищенко. — Не дёргайся, сниму.

Ищенко вытащил пачку сигарет, снял с неё целлофановую обёртку. Аккуратно подцепил пальцами крупного, почти шарообразного клеща, положил насекомое в прозрачный пакетик, закрутил и вручил Семёну.

— В больницу отнеси, — сказал Ищенко. — Меня нынче на рыбалке кусал. Не заразный.

Водитель вахтовки засмеялся:

— Ну, всё, Сёма, влепят тебе сейчас курс гемоглобинчика. Вот такой иглой.

Водитель растопырил большой и указательный пальцы.

— Чего? — нахмурился Семён.

— Да завали ты, — сказал Ищенко водителю. — Причём тут гемоглобин. Колют, когда в лаборатории определят, есть у клеща энцефалит или нет. Тоже мне, умник.

Водитель вахтовки усмехнулся и перелёг на другой бок:

— Да наплевать, делайте вы что ходите. Только вот у моей жены брат… у него свояк от энцефалита помер. Вовремя не укололи, и ласты завернул.

— Меня каждый год на даче кусают, — подбодрил мастер. — Фигня это всё. Ничего страшного. Жив ведь. Один раз дома, в квартире укусил. Кошка в шерсти с улицы принесла. Дак, главное, гад, за яйца тяпнул.

Водитель вахтовки спросил:

— Ты кошкой яйца… натирал что ли?

Бригада расхохоталась. А мастер ржал пуще всех.

Угомонившись, рабочие затушили окурки в песке под сухими сосновыми иголками и стали подниматься. Семён бережно положил пакетик с клещом в нагрудный карман куртки. Рабочий Актюбин грустно произнёс:

— Смех смехом, но это не шутки. Корешок мой так от клеща кончился. Был — и нету. Одного пощадит смерть, другого в могилу утянет. У кого что на роду написано.

После пятой со времени перекура бадьи Семён спросил Ищенко:

— Слышь? А больницы круглосуточно принимают?

— Больницы?

— Ну, с этими. С клещами.

— Аааа! Так, наверно, должны. Я сам не ходил. Моего клеща жена носила. В умат пьяный с рыбалки приехал, куда б я пошёл.

— Понятно, — сказал Семён и взвалил на плечо мешок цемента.

— Да не парься ты, — успокаивал Ищенко, уловив в поведении Семёна уныние. — Даже если клещ энцефалитный, не факт ещё, что заболеешь, мне кажется.

— Уж прямо, — нервно усмехнулся Семён. — Думаешь, я из-за какого-то клеща беспокоиться буду? Вечером через больницу проедем, отдам его.

— И я про то же, — ответил Ищенко.

Через час Семён сел на бадью и тупо уставился перед собой. Бригада окружила товарища. Ищенко спросил:

— Семён, ты как?

— Хреново мужики! Голова кружится.

Семён достал пакетик с клещом, посмотрел на свет. Красный надутый клещ перекатывался и неторопливо, усыпляющее шевелил лапками.

Тот самый рабочий-философ Актюбин, у которого клещ убил друга, дал Семёну совет:

— Пусть мастер вахтовку даст. Это не шутки.

Семён проковылял до тенистой сосны. Водитель вахтовки и мастер похрапывали, дёргались, когда на лицо садился овод или муха. Семён растолкал мастера.

— Что такое? В чем дело? — спросонья забормотал мастер.

— Может, это, я сгоняю в город на вахтовке? — хрипло спросил Семён.

— Зачем?

— В больницу. Клеща показать. Хреново мне.

— Одного не повезу, — завозмущался водитель вахтовки. — Это получается, тебя вези, потом за остальными возвращайся? Делать мне больше нечего, кататься с вами?

— Действительно, Семён, четыре часа осталось, — посмотрел мастер время на мобильнике. — Потерпи. Хочешь, отдохни приляг. Закончить надо забор этот проклятый. Самому сюда ездить надоело.

Семён сделал было шаг назад, но остановился:

— Я к тому, что вечером приедем, а в больнице не принимают.

— Примут, — отмахнулся мастер. — А везти нельзя, у тебя же не производственная травма, а клещ.

Семён вернулся к бригаде.

— Что он сказал? — спросили товарищи.

— Не даёт вахтовку, после работы, говорит, заедем, — промолвил Семён. — Ааа, ладно, работать давай.

— Жлоб! — покосился Ищенко в сторону сосны. — Люди подыхать будут, а им бензин жалко.

Бригада продолжила сооружать забор. И каждый то и дело поглядывал на хворого Семёна. А Семён становился всё мрачнее.

Рука его соскользнула с черенка. Он грузно и расслабленно повалился в бадью со свежим бетоном. Товарищи кинулись на помощь Семёну, уложи на песок.

— Мужики, ноги отнимаются, — просипел Семён и закрыл глаза.

Очнулся он в вахтовке. Сквозь пелену узнал бригаду в неясных очертаниях. Семён был в чистой одежде, рядом на сиденье лежала его сумка. Бригада тоже была в чистом — значит ехали домой.

— Сколько я был в отключке? — спросил Семён.

— Почти час, — ответил Ищенко. — Чуть с мастером не подрались из-за вахтовки. Он, сука, сказал, ты притворяешься. Терпи Семён, до города близко. Крюковку уже проехали.

— Как же мне херово, — проговорил Семён, закрыл глаза и прислонился щекой к стеклу окошка. — Точно Андрюха сказал — это судьба. Помру я.

— Успокойся ты, Семён, никто сегодня не помрёт. Прокапают гемоглобина в больничке, и будешь как новенький.

— Гемоглобин? — прохрипел с иронией Семён. — Думаешь, поможет?

— Поможет. Главное, верить. Я передачу смотрел по ящику. Там люди неизлечимо больные представляли, что они как будто здоровые. Представляли, что живут нормально, на работу хотят, смеются. И болезнь отступала. Потому что ты здоров, пока веришь в это.

— Отойди-ка, — дёрнулся Семён и наклонился. Его вырвало.

Буквально на руках товарищи внесли Семёна в приёмный покой городской больницы. У первого же мужчины в белом халате они потребовали прокапать Семёна гемоглобином. Заявили, что доктор сильно пожалеет, если умирающего не удастся спасти. Мужчина в белом халате подсказал, в какой кабинет обратиться.

Вся гурьба с еле волочащим ноги Семёном ввалилась в указанный кабинет с криками: «Помогите, человеку плохо!»

— Что случилось? — строго спросила широколицая врач.

— Клещ укусил, — ответил Ищенко.

— Подождите в коридоре.

— Но…

— Я сказала, подождите в коридоре.

В коридоре бригада помогла забраться Семёну на одинокую каталку. Он лежал, смотрел в потолок, сипло дышал.

— Стерва, ей говорят, человек умирает, а она: «в коридоре подождите», — сказал один из рабочих.

— Никто пока не умирает, — оскалился Ищенко. — Ты понял? Никто не умирает!

Семён вцепился в руку Ищенко и с трудом выдавил:

— Что там? Примут меня?

Ищенко ворвался в кабинет. Врач с медсестрой пила чай.

— Вы что делаете, народ?! — вскричал Ищенко. — Что вы за люди такие? Или нам сразу в морг ехать?

— Вы почему здесь орёте? — закричала в ответ врач.

— Так какого хрена? Там человеку плохо. Сделайте что-нибудь. Его клещ укусил, гемоглобин вколите, я не знаю…

Врач щёлкнула языком, словно говоря «чай не дают попить» и вышла к больному. Семён смотрел на неё приоткрытыми глазами и протягивал пакетик с клещом. Врач взяла пакетик и тут же убрала в карман халата.

— Говорить можете? — спросила она.

— С трудом, — ответил Семён.

— Результаты анализа завтра вечером. Звоните.

— А гемоглобин вам сложно вколоть? — настаивал Ищенко.

— Дорогой вы мой, я что ли не по-русски объясняю? Завтра звоните. Гамма-глобулина сейчас нет. Завтра, всё завтра. Ступайте.

Врач ушла. Семён сполз с каталки и нетвёрдой походкой, держась за стену, побрёл к выходу. На улице Семён закурил, слабо махнул и зашатался по тротуару.

— Семён, давай до дому довезём, — предложил Ищенко.

— Не надо, я пешком. Недалеко тут, — тихо ответил Семён.

Когда Семён скрылся за поворотом, философ Актюбин сказал:

— Вот тебе и современная медицина. До утра не дотянет. Жалко мужика. 

Губернатор и мост

Губернатор Евсеев руководит областью без малого восемь лет. И все эти восемь лет строили в регионе километровый автомобильный мост. Доделали наконец, испытали, сдали госкомиссии. Остался последний организационный штрих, ради которого губернатор собрал в своём кабинете всех областных министров.

— Дело, господа, в следующем, — начал Евсеев, шурша факсовой бумагой. — Из администрации президента пришла «молния». Читаю: «Взамен проектного названия моста «М-120-816-А» разработать и утвердить коллегиально, на уровне правительства области новое название путепровода с учётом местных реалий и особенностей». Какие будут предложения, господа?

— Хм, такая честь? — удивился министр культуры. — Уважает вас Москва, Тимофей Николаевич, ничего не скажешь.

— Ещё бы! — добавил министр транспорта. — Такую дуру отгрохали. Если б не Тимофей Николаевич…

Губернатор угрюмо перебил:

— Я такой человек, Максим Леонидович, так меня воспитали — слов на ветер не бросаю. Сказал мост будет — мост есть. Между прочим, вам его эксплуатировать. Как назовёте?

Министр транспорта вытянул губы, посмотрел в потолок:

— Так знаете, с наскока не придумаешь. Допустим… допустим... предположим…допустим. Нет. Не идёт что-то, хоть убейте. Думать надо. У меня, Тимофей Николаевич, не под это мозги заточены. Пусть Соболевский кумекает.

— Я? — встрепенулся министр культуры. — Почему я?

—Вы у нас один гуманитарий, — ответил министр транспорта.

— Справедливо, — заключил губернатор Евсеев.

По министрам прошла лёгкая рябь, точно скомандовали «вольно».

Министр культуры придвинул стул ближе к столу, почесал подбородок.

— Так, так, так, так, мост, мост, мост. «Мост Надежды». Да. Надежды на процветание региона и страны в целом. Как вам, господа?

Все обернулись на губернатора. Евсеев, по-прежнему хмурясь, думал. Прокурор области первым уловил, как у губернатора дёрнулась губа, потряс рукой и сказал:

— По-моему, излишне банально. Мост Надежды, мыс Доброй Надежды, Вера, Надежда, Любовь.

— И мне не нравится, — поддержал министр экономики. — Можно подумать, речь о женщине идёт? Какая такая Надежда?

— Ещё вариант, — попросил Евсеев министра культуры.

Единственный в кабинете гуманитарий сжал глянцевую плешь:

— М-м-м-м. Мост, мост. Мост Дружбы. Дружбы между регионами, межнациональные связи, единение.

И опять все посмотрели на губернатора.

Первым среагировал на разочарованное мотание головы Евсеева министр информационных технологий, он сказал министру культуры:

— Не оригинально и пошло, Альберт Константинович. Я давно заметил у вас тенденцию всякую чернуху тащить из советского прошлого. Дружба народов, солидарность, братство. Вас не остановить, так вы договоритесь до «Моста Свободы» и «Моста Справедливости». Совсем не звучит этот ваш «Мост Дружбы». Даже «Надежда» лучше была.

— Сочиняйте сами, — обиделся министр культуры. — На такой серьёзный нейминг, месяцы, как правило, уходят. Дайте мне хоть недельку, что ли. Я пиарщиков подключу — покреативят.

— Мы с вами, господа, что? Тупей пиарщиков? — спросил губернатор, глядя на министра культуры. — Времени нет. Ответ сегодня ждут. Федеральные СМИ репортажи к открытию готовят, а названия нет. У вас что-то появилось, Денис Валентинович?

— Мост Благополучия? — озираясь на коллег, сказал министр сельского хозяйства. — Нет, у меня какие ассоциации: мост, транзит, удобрения, товары, инвестиции… Нет? Нет так нет. Я просто как вариант предложил.

Далее министры освоились и даже вошли в азарт. Своё название высказал почти каждый. Но мрачнеющее лицо губернатора скоро остудило пыл министров. Один за другим члены правительства отгибали рукава и поглядывали на часы. Это раздражало Евсеева. Губернатор и без примитивных намёков понимал, что пора закругляться, что и без того много дел, не менее важных, чем выбор имени мосту. Министры же читали это понимание на лице Евсеева и тоже нервничали.

И тут министр строительства и ЖКХ встал и почти прокричал:

— Что тут думать, товарищи? Правильно сказал, Максим Леонидович, вклад Тимофея Николаевича в строительство моста неоценим. Кто убедил вице-премьера не замораживать проект? Кто отстоял наших субподрядчиков? В общем, простите меня, Тимофей Николаевич, предлагаю называть мост, с учётом, как говорится, местных реалий и особенностей — «Евсеевским».

Надо сказать, Евсеев с комсомольской юности мечтал войти в историю. Не в архивную — по-настоящему, чтоб на устах потомков, а в идеале и в школьных учебниках. Но всё как-то не складывалось. Где-то характера не хватило, где-то ума. Седьмой десяток разменял. В Москву уж, скорее всего, не позовут. Да что там, в Москву. Третий срок губернаторства под огромнейшим вопросом, особенно после того случая с комбинатом. Писать мемуары? Которые никто не прочитает? Глупости. Институт — БАМ — директорство — руководство областью — вот и вся биография. А последние восемь лет? Что было? Восемь посевных, шесть урожаев? Ежегодный фестиваль народных промыслов? Даже пожертвование из областного бюджета на храм во что вылилось? В мраморную табличку на задней стене церкви, где с десятком других меценатов вырезано только «Евсеев Т.Н», — ни должности, ни регалий. Там сирень посадили, скоро табличку и видно не станет.

Но мост! Понятное дело, мост ещё раньше задумали, до губернаторства, федеральная программа — просто совпало.

Евсеевский мост! Евсеевский мост! Евсеевский мост!

Губернатор вообразил девочку и её родителей в автомобиле. Семья едет из Сибири отдыхать к Чёрному морю.

— Папа, кто такой Евсеев?

— Губернатор такой был, дочка. Кажется, он этот построил мост, посмотри в интернете.

— Какой он большой и красивый!

Евсеев с ужасом обнаружил, что мышцы его лица неудержимо натягивались. Ещё миг — и министры увидят счастливую улыбку, что грозит стать улыбкой тщеславного, падкого на лесть болвана. Улыбка, о которой каждый из министров в своих-то мемуарах уж точно не забудет. Евсеев напрягся, пытаясь сдержать нахлынувшую радость, но получалось плохо. Видимо, мозг выбросил в организм слишком много гормонов счастья, а мимика набрала инерцию. Всё же губернатор нашёл способ маскировки: закашлял и стал тереть рот рукой.

— Вы прямо мастер людей смущать, — сказал министр культуры министру строительства. — Тимофея Николаевича аж перекосило по вашей милости. Надо же, придумали. Называть так мост не скромно и не этично.

Собравшиеся, глядя на губернатора, невнятным гулом согласились с доводами. Министр культуры продолжил:

— А не назвать ли нам просто — «Мост Российский»? Эпично. Актуально. Современно.

— Российский так Российский, хорошее название, — пробурчал Евсеев и пристально взглянул на министра культуры.

Министр культуры не распознал во взгляде Евсеева того, что во взгляде было на самом деле. Счёл взгляд некой похвалой за находчивость, улыбнулся губернатору и кивнул. 

Имя в истории

Губернатор не единственный, кто в том же регионе мечтал увековечить своё имя. Бизнесмен Дегтярёв, человек в области небезызвестный, решил предпринять конкретные бесхитростные шаги — пожертвовать жёлтый облицовочный кирпич на строительство детского сада. Кирпич не простой, а сделанный по особому заказу: на каждой грани клеймо-оттиск фамилии мецената и его же инициалов. Двух зайцев убить: на века и в рекламных целях, — Дегтярёв замыслил дать интервью собственному телеканалу в передаче на тему купеческой благотворительности.

В остальном дело техники. Подписал с кирпичным заводом договор на изготовление клеймёного кирпича и заплатил половину суммы (вторая полагалась после поставки на стройку всей партии). На этом успокоился.

Через несколько дней пришёл в кабинет к Дегтярёву парнишка, представился дизайнером кирпичного завода. Положил на стол перед благодетелем листок. На белой бумаге, большими чёрными буквами в старорусском стиле, было отпечатано:


Дегтерёв А.В.


— Это для чего? — спросил Дегтярёв.

— Макет оттиска, — ответил дизайнер. — Утвердите, пожалуйста.

Дегтярёв небрежно, размашисто расписался на верхушке листа, насупился, шмыгнул и внизу листа добавил:


P.S. Исправить Дегтерёв на Дегтярёв.


Он ещё раз расписался уже под постскриптумом, поставил дату и сказал:

— Попроси в приёмной отксерить, чтобы у нас копия осталась.

Дизайнер вышел из кабинета, в приёмной секретарши не оказалось. Парнишка попытался самостоятельно воспользоваться копировальным аппаратом, но техника была незнакомой и отказывалась работать. В итоге копир зажевал бумагу и запищал.

Дизайнер плюнул на это дело — «ещё скажут, ксерокс сломал», решил откопировать на заводе, а потом завезти сюда.

Чего, как это часто бывает, не произошло. В приёмной директора кирпичного завода дизайнер отдал листок секретарше, путано объяснил, что это на подпись шефу и что вроде как надо сделать копию и куда-то там с курьером отправить. Из всего сказанного секретарша усвоила только слово «шефу» и сунула лист в лоток для бумаг с табличкой «На подпись».

Спустя какое-то время макет оттиска неизбежно оказался в руках директора завода. Он осмотрел его не то чтобы бегло, а вообще почти не смотрел (других бумаг полно). Убедился, что подпись Дегтярёва присутствует, рядом с ней же, на верху листа, расписался, добавил «В цех» и провёл под всем этим две параллельные линии.

Так в цеху, сверяясь с макетом, изготовили металлические клейма. Постфактум мецената никто не читал. В цехе подчиняются только своему директору, а он бумагу завизировал, всё остальное  — дело десятое.

Прошло время. Кирпичи изготовили и на стройку доставили. Бизнесмен Дегтярёв оплатил вторую часть суммы по договору. Всё потому что был слишком занят и на стройке не появлялся. А если бы появился?

Ошибку в фамилии бизнесмен обнаружил на торжественном открытии детского садика. Подошёл взглянуть на кладку, ощутить как вершится история. А тут на тебе — «Дегтерёв» вместо «Дегтярёв».

Бизнесмен тотчас выехал на завод и устроил скандал. Требовал вернуть деньги, показать макет, ответить за базар. Советовал попрощаться с жизнью, рекомендовал следить за собой, быть осторожней и ждать сюрпризов.

В результате подал на завод в суд. Искренне считая себя правым, Дегтярёв надеялся стрясти с ответчиков не только потраченные на кирпич деньги, но и немалый моральный ущерб.

На первом судебном слушании судья зачитал сторонам ключевой пункт договора:

«Отпечаток на Изделии производится согласно утверждённому макету»

То есть в договоре ни прямо, ни косвенно не говорилось, что на кирпичах должна стоять фамилия заказчика. Там должно быть то, что изображено на макете, а на нем фамилия с ошибкой и просьба эту ошибку исправить.

Дегтярёв стал настаивать, чтобы завод немедленно предъявил макет. Бизнесмен помнил: акт приёмки кирпича подмахнул не глядя и маятник истины может качнуться в сторону завода. Копии макета, понятно дело, у Дегтярёва в офисе не оказалось, и за это он, совершенно незаслуженно, обругал секретаршу.

Дизайнера не нашли. Тот давно уволился и уехал в неизвестном направлении, да и работал он на заводе на полставки, не трудоустроенным.

Директор завода поручил своим во что бы то ни стало найти листок макета. В противном случае вину за курьёз планировалось переложить на тех слесарей, кто делал клейма. О чем было объявлено по громкой связи. Слесари взбеленились, ругали в недрах цеха руководство, кричали, что из них хотят сделать крайних, тихо грозились «в случае чего тоже написать заявление в суд». Наворчались, остыли, взялись за дело: перерыли рабочие места и нашли-таки макет под железным шкафчиком для одежды.

Вскоре мятый, промасленный листок лежал перед первыми лицами завода на экстренном совещании. Директор схватился за голову. «Заменить Дегтерёв на Дегтярёв» — синим по белому. Завод облажался, а кто виноват? Большой вопрос.

Спросили юриста: каковы шансы выиграть процесс, если макет уничтожить? Заводской юрист повертел грязную бумагу, задумался, согнул несколько раз нижний край, оторвал по линии сгиба дегтярёвский постскриптум, смял его, выбросил в мусорную корзину и передал обновлённый документ-доказательство директору со словами «Шансы стопроцентные». Первые лица так сильно восхитились выходкой юриста, даже зааплодировали.

На втором судебном слушании макет с одной только подписью Дегтярёва вверху представили судье. Тут уж не подкопаешься.

Меценат закатил в зале суда истерику. Обвинил всех в мошенничестве и коррупции. Тряс паспортом. Вопрошал зал: способен ли человек в здравом уме утвердить на вековых кирпичах собственную фамилию с ошибкой?

Вот же подпись вверху над «Дегтерёв». Значит, мог. А постскриптум? Какой постскриптум?

Когда объявили об окончании слушания, бизнесмен Дегтярёв обещал, казалось, каждому, кто был в зале суда, «ещё встретиться», выругался о заводе всеми возможными ругательствами и проклял детский садик.

Юрист кирпичного завода попросил судью внести слова Дегтярёва в протокол и добавил, что ни один человек не имеет права отзываться о заводе столь отвратительными выражениями. Потому что их завод лучший в регионе. Сам губернатор Евсеев приезжал к ним, хвалил и желал успехов. О качестве продукции предприятия ходят легенды. Ведь не зря же завод получил государственный заказ на поставку кирпича для строительства нового областного театра драмы и комедии. 

Искатели

Ворона каркнула на столбе с оборванными проводами. Никита размахнулся, подбросил палку. Он хотел лишь напугать птицу. Ему удалось. Ворона, не переставая горланить, перелетела на крышу трёхэтажного кирпичного здания, у которого были выбиты окна.

Дни стали прохладными, на земле умирали жёлтые листья. Роса смачивала сапоги сильнее, чем в прошлый раз, две недели назад, когда мальчик нашёл старый автомобильный генератор.

Никита обошёл деревянную будку. Проволока, намотанная на ручку и замочную петлю, мешала открыть дверь. Никита высунул язык, старательно размотал проволоку, заглянул внутрь. Там был только затхлый воздух и осиные гнезда на потолке.

«Никита!» — услышал мальчик и побежал на крик. Молодой отец с рюкзаком за спиной стоял на коленях между ржавым остовом грузовика и флагштоком.

— Папа, смотри, что я нашёл, — показал Никита проволоку.

Отец повертел её в прокуренных пальцах и отшвырнул в лопухи.

— Алюминий, — сказал он.

— М-м-м, — ответил мальчик.

— Помоги-ка.

Они приподняли и перевернули зелёный металлический ящик. На земле осталось сухое квадратное углубление, по дну его ползали квёлые жучки.

— Это что? — спросил Никита.

— Щиток, — ответил отец. — Пусто. Всё вытаскали. Надо было в другое место ехать.

— А это что за место?

— Пионерский лагерь. Я, в твоём возрасте, по три смены подряд здесь отдыхал — всё лето. В том корпусе третий отряд был. А в том — первый, там я жил, когда постарше стал.

— Всё лето тут? Ничего себе. Ты скучал?

— Не-е-т, тут не до скуки было. Спортом занимались, в реке купались, в «зарницу» играли. Весело. Пойдём до сцены. Кажется, там трансформатор стоял.

Путь преградила коричневая лужа. Вправо лужа терялась в высокой траве, слева омывала глубокие глиняные следы трактора. Мальчик медленно зашёл в лужу, вода подступила к верхушкам сапог. Никита отшагнул.

— Были бы такие кроссовки, чтобы на кнопочку нажимаешь, а из них как бы стержни телескопические поднимаются, и ходишь как на ходулях, — сказал Никита.

— А там столовая была, — отец показал на длинное выщербленное строение с порослью берёзок на плоской крыше.

Трансформатора ни на летней эстраде, ни около не оказалось.

— Надо было в Гольяны ехать, там, говорят, воинскую часть закрыли. Это уж в следующий раз.

Отец закурил.

— Пошли покажу, где мы купались, да поедем. Похоже, нечего тут ловить.

На песчано-гравийном берегу тихой речки отец с наслаждением втянул воздух.

— Помню в день Нептуна,уж купались так купались. До синих губ.

Никита поднял гальку бросил в воду и сказал:

— А были бы такие специальные тигры обученные, или волки, или такой радар специальный, чтобы он так просвечивал и показывал, где медь лежит.

 Седое небо опустилось, падали редки тяжёлые капли.

— В конце смены здесь ставили шалаш из брёвен, а ночью поджигали.

— Зачем? — спросил Никита.

— Пионерский костёр. Искры до звёзд долетали, такой огромный был.

— Прямо миллионы миллиардов световых лет? — пошутил мальчик и грустно сказал: — Вот бы тоже посмотреть.

— Как мать? — отец вытащил из пачки сигарету.

— Нормально, вроде.

— А этот?

— Кто? Ааа! Слушай, папа, он меня так бесит. У него ботинки всегда грязные, и когда ржёт — хрюкает. А, и это, каждый день спрашивает: «ну, пацан, сколько пятёрок принёс?». Каждый день, надоело уже. Так и хочется ему в рожу дать. Какой я ему пацан?

— Пьёт? — спросил отец.

— Кажется, нет. А, ну было как-то. Мама его пьяного домой притащила. Они на «кашу» к Виноградовым ходили. Он ещё ночью потом в туалете закрылся и заснул там.

— Про меня говорят?

— Нет, вроде. Мама все фотографии твои удалила из ноутбука. Оставила только где я с тобой на фотках.

­ — Да?

— Ты, папа, не переживай, я их из корзины достал и на флешку переписал.

— Поехали обратно, — предложил отец. — Не рыбный день сегодня. Может, успеем пиццы похавать.

Мальчик сорвался с места и побежал к тополиным зарослям.

— Ссы здесь, нет никого, — крикнул вслед отец.

— Неет! Сейчас, я быстро, — отозвался на бегу сын.

Трясогузка суетилась у кромки воды. На речке появилось больше кругов от дождя. Мужчина поджёг сигарету.

— Папа! Папа! Иди сюда! Срочно! — кричал из-за деревьев Никита.

Отец двинулся на голос. Сын выбежал навстречу, радостно прыгая.

— Смотри, что я нашёл. Пойдём сюда.

Под можжевеловым кустом из земли, покрытой скользкими бурыми листьями, торчал толстенный электрический кабель, на старом срезе которого зеленело пять кружков медных жил.

— Интересно, он длинный? — спросил мальчик.

Отец скинул рюкзак, вытащил топор; снял с ремня и передал Никите мачете. Этими инструментами они стали откапывать кабель. Зарыт он был неглубоко и кое-где вытягивался без рыхления. Кабель оказался длинным — около тридцати метров, заканчивался возле замшелой бетонной площадки.

— Точно! Здесь же трансформатор стоял, — вспомнил отец.

Они разломали половину скамеек у летней эстрады. Соорудили из досок конус над предварительно туго свёрнутым кабелем. Отец поджёг доски. Вскоре разгорелся большой костёр. Чёрный едкий дым вперемешку с искрами, казалось, касался низких облаков. Счастливые лица Никиты и отца пылали от жара огня.

— Пионерский костёр, — задумчиво произнёс отец.

— Ага, — подтвердил Никита.

Скупые капли постепенно превратились в полноценный дождик. Дрова в костре щёлкали и посвистывали. Отец вытащил палкой из золы скрутку медных жил, освобождённую огнём от пластмассовой изоляции, и окунул в реку. Вода зашипела, забурлила, задымилась и быстро успокоилась.

Погрузив медь в коляску мотоцикла, отец грустно поглядел на лагерь — руины детства. Никита, нацепив каску, ждал отца на заднем сиденье.

Мать Никиты встретила их у своего подъезда.

— Привет, — сказала она отцу Никиты.

— Привет.

— Пока, пап, — сказал Никита и взял мать за руку. — Через две недели, ладно?

— Пока, — ответил отец. — Через две недели. 

«Убийство в новогоднюю ночь»

За три часа до начала рабочего дня сотрудницы отдела маркетинга небольшой компании «СтройТрестИнвестКорпорейшн» были на месте.

Серафименко и Гарипова наряжали кабинет. Лепили повсюду мишуру, ту самую, что полгода назад вешали к новогодним праздникам. На голову они нацепили красные шапки-конусы. Закончив с мишурой, девушки достали из коробки с украшениями пять фужеров и принялись протирать их влажными салфетками.

— Холмс, почему бутылка шампанского бахнула? — наигранно спросила Серафименко.

— Элементарно, Ватсон — газы, — сыграла Гарипова.

Они засмеялись. И смеялись долго — не могли остановиться.

Кормильцева, самая старшая по должности и возрасту (тридцатилетняя, с короткой стрижкой), кромсала ножницами огромные листы бумаги. Бумагу из коридора, где печатал плоттер, только и успевала подносить Алиса Ковтун — студентка на практике. Алиса явно не выспалась, она жмурилась и надувала губы.

— Помоги, — попросила Кормильцева студентку.

 Они прилепили скотчем посередине стены большую, вырезанную по контуру фотографию человека с острыми усами — Эркюля Пуаро, из английского детективного сериала. Рядом приладили метровое лицо комиссара Мегре. Чуть ниже разместились персонажи российских милицейских сериалов.

Кормильцева, разглаживая скотч на краях бумажных сыщиков, попросила студентку:

— Алиса, вырезай пока мисс Марпл.

Студентка захрустела ножницами по бумаге.

— Холмс, где ваша трубка? — паясничала Серафименко.

— Элементарно, Ватсон, — пылко произнесла Гарипова и тут же осеклась, глазами зашарила по кабинету. — Погоди, даже не знаю, где она.

И они снова громко расхохотались.

— Настя, ты читала книгу? — спросила Алиса и вручила Кормильцевой готовую мисс Марпл.

Кормильцева приняла старушку Марпл, примерилась, куда бы лучше поместить, и пристроила к Пуаро.

— Читала.

— Интересно?

— В общем, да. Возьми потом тоже почитай.

— Я детективы не очень люблю. О чем она? — Алиса передала Кормильцевой скотч.

— Спасибо. Посмотри, вроде неплохо получается.

Алиса ушла в конец кабинета, посмотрела на стену.

— Вроде нормально. Так о чем она?

— Вырезай лейтенанта Коломбо, пока я клею, — сказала Кормильцева.

Серафименко и Гарипова перекидывались ёлочной игрушкой, гоготали и невнятно возглашали: «Холмс», «Ватсон», «элементарно».

— Девочки, посерьёзней, времени мало, — одёрнула хохотушек Кормильцева. — Люба, где цветы? Поставьте в воду.

Алиса запустила ножницы в лист.

— В загородном доме, на Рублевке, — разглаживая по стене мисс Марпл, начала Кормильцева, — 31-го декабря олигарх день рождения отмечал. Представляешь, как совпало? Собрались родственники и несколько друзей. Мимо следователь с Петровки 38 проезжал. Он домой в город, к жене, торопился на праздник, а машина заглохла. Он в дом постучал помощи попросить, а там олигарха как раз кто-то убил. Следователь домой не поехал — всю ночь расследовал.

— Кто убил? — спросила Алиса?

— Кто убийца? Там, то ли племянница, то ли сын домработницы, который, как выяснилось, внебрачный ребёнок олигарха. Я не очень в конце поняла, по диагонали читала. Прочитай, интересно, в принципе.

— Приехал, приехал! — закричала Серафименко.

Все вчетвером бросились к окну. На стоянке закрывал дверь «мерседеса» финансовый директор компании. У него была седая клиновидная бородка.

— Я встречу, приготовьтесь, — распорядилась Кормильцева и выбежала в коридор.

Серафименко и Гарипова, вынули из банки цветы, отряхнулись и встали друг перед другом навытяжку. Алиса наспех и неровно приклеила лейтенанта Коломбо под головой комиссара Мегре.

Кормильцева подкараулила в коридоре финансового директора:

— Аркадий Эдуардович, зайдите, пожалуйста, к нам на секундочку.

— Анастасия, простите, тороплюсь. Вы, кстати, идёте на совещание?

— Всего секундочку, пожалуйста.

— Хорошо, что у вас?

Кормильцева ввела финансового директора в кабинет отдела маркетинга, и тут же Серафименко грохнула хлопушкой с конфетти, поправила на голове шапочку-конус, приняла позу и сказала Гариповой:

— Холмс, какой замечательный роман. Но кто такой этот писатель — Самсонов Арнольд Эдгарович?

— Элементарно, Ватсон, — пафосно ответила Гарипова.

Она засунула в рот пластмассовую линейку, втянула в себя воздух, будто курит трубку, и, не убирая кончика линейки изо рта, продолжила:

— Это наш финансовый директор Семёнов Аркадий Эдуардович. Ха-ха-ха. Ха-ха-ха. Ха-ха-ха.

Серафименко всучила финансовому директору букет хризантем. Отдел маркетинга захлопал в ладоши и закричал:

— Поздравляем, поздравляем, поздравляем!

Кормильцева трясла над головой романом в мягкой обложке «Убийство в новогоднюю ночь»:

— Автограф, пожалуйста! Пожалуйста, автограф!

Гарипова разлила по фужерам из открытой бутылки шампанское. Семёнов написал на форзаце книги «Отделу маркетинга на добрую память» и поставил длинную витиеватую подпись. Чокнулись, выпили.

Семёнов оглядел кабинет. Особенно внимательно изучил коллаж из телевизионных следователей, довольно хмыкнул и сказал:

— Спасибо. Вот не ожидал, очень тронут, спасибо. Как же вы узнали, что это я?

— Тайна следствия, Аркадий Эдуардович, — засмеялась Гарипова. — Мы тоже кое-чего умеем в детективном плане.

— Спасибо большое. Нет, правда, очень тронут. И Мегре, и Пуаро, и Коломбо, и… что-то знакомое.

— Мисс Марпл, — подсказала Алиса.

— Точно, точно, забыл просто.

Гарипова подлила всем шампанского. Кормильцева подняла фужер и сказала:

— Давайте пожелаем Аркадию Эдуардовичу творческих успехов. Чтобы и впредь он продолжал нас радовать замечательными книжками. За вас, Аркадий Эдуардович.

Девушки закричали «ура».

— Огромное спасибо, — сказал финансовый директор. — Нет, честно, правда, тронут. Это мой дебют, можно сказать. Спасибо. Спасибо. Правда, спасибо большое. Очень тронут. Очень. Спасибо. 

Праздник

«Она не она? — Золотарёва пыталась угадать в ярко накрашенной высокой брюнетке, что стояла у киоска с мороженым, школьную подругу. — Вроде она».

Золотарёва подошла:

— Шеина, ты ли это?

Брюнетка просияла:

— Наська! Вот это да! Тысячу лет тебя не видела. Какая ты стала…

— Толстая?

— Нет, что ты.

— Старая?

— Да нет же, я не в этом смысле. Ты такая… такая, респектабельная что ли. Подожди секунду.

Шеина купила эскимо, сняла и бросила в урну обёртку, надкусила шоколадную глазурь.

Они прошли в сквер, сели на лавочку в тень.

— Очень рада тебя видеть, — восклицала Шеина. — Рассказывай скорее, как ты.

Золотарёва тоже была рада, но так как её назвали «респектабельной», эмоции решила сдержать, чтобы не разрушить первого впечатления.

— Рассказывай, рассказывай, — ликовала Шеина. — Дети есть?

— Дочь, девять лет.

— Понятно. А у меня трое. Ты представляешь? Трое! Все мальчишки.

— Прямо, мать-героиня.

Шеина в порыве обняла Золотарёву:

— Как же я рада тебя видеть. Ой, прости. Я тебе костюм помну. Выглядишь, просто… Настоящая директриса.

— Не совсем директор, но почти. Начальник отдела.

— Вот это да, Наська! — широко раскрыла рот Шеина. — А я всегда знала, что ты в люди выбьешься. Ты всю жизнь у нас самая умная и смелая была. Меня пристроишь? Ха-ха-ха! Шучу-шучу.

Золотарёва спешила на работу, но желала продолжать разговор, ей польстили слова подруги.

 Проговорили больше часа. Вспомнили дружбу, одноклассников, родной район, откуда Золотарёва уехала в десятом классе и где Шеина живёт до сих пор в родительской квартире. Золотарёва рассказала об институте, в котором училась на менеджера, о первом замужестве, выкидыше, разводе, о втором замужестве, о карьере, о крупных зданиях, что строит её фирма. Шеина в основном говорила о детях. Больше о младшем, который уже пошёл в детский садик. Старшие сыновья в школе, муж работает. Жаловалась, что днём ей невыносимо одиноко и она с нетерпением ждёт вечера, чтобы наконец увидеть всех четверых любимых человечков. Пробовала различные хобби, но это всё не то.

— То есть, тебе нужна настоящая работа? — спросила Золотарёва. — Хорошо, я посмотрю, что можно сделать.

— Нет-нет, не беспокойся, что ты, — заволновалась Шеина. — Я ведь не к тому сказала. Ещё подумаешь — навязываюсь.

— Подожди ты, Шеина, кудахтать. Скажи прямо. Хочешь работать?

— Да. Хочу. Я и собиралась. И газетку с предложениями всегда беру.

— Со мной хочешь работать?

— Наверное. Не знаю.

— Со мной, со мной!

— Наверное. Было бы здорово.

— Хочешь — значит будешь.

— Наська, такая ты бойкая, такая деловая. Мне такой никогда не стать. Я в строительстве только не понимаю нисколечко. И образования высшего нет. Три года иняза. Как забеременела — так и…

— Не важно. Освоишься. Будешь моим ассистентом. Я изначально тоже не строитель, ничего, привыкла.

— Ой, даже не знаю. Правда?

— Всё будет отлично. Положись на меня. Главное правило, которое я в жизни усвоила — ставь цель и не сдавайся. Тогда всё получится. Диктуй телефон. Жди звонка.

— Настя, ты моя спасительница, — сказал Шеина.

Прощаясь, женщины порадовались, что отныне, как и в детстве, они будут вместе и судьба уже не разведёт их по жизни.

В автобусе по дороге на работу Золотарёва представляла, как возьмёт Шеину под покровительство: будет её учить и превратит подругу из засидевшейся дома мамаши в хорошего специалиста. Золотарёвой стало трепетно от этих мыслей, защекотало в горле.

Первым делом на работе она заявила начальству, что нуждается в заместителе и готова привести подходящего человека. Начальство тут же отказало, сославшись на нехватку денег для зарплаты. Золотарёва спросила, почему половина коллектива, в сущности, бездельников, зарплату получает, а ей, которая горбатится с утра до ночи, отказывают в элементарном помощнике. Вразумительно Золотарёвой не ответили, и она пригрозила, в таком случае, уволиться нахрен.

Это был август — время отпусков руководства и строительный сезон для прочих работников. На носу висела сдача двух объектов, а значит, масса бумажной работы. Начальство побоялось терять лишние руки и голову и согласилось собеседовать протеже Золотарёвой.

Золотарёва тут же позвонила Шеиной.

— Шеина, привет, я всё устроила. Приходи завтра на просмотр. Документы не забудь. Адрес и как проехать по смс скину. На охране скажешь: ко мне — пропустят.

— Завтра? В пятницу? Но…

— Чего тянуть? Завтра собеседование, в понедельник на работу. Шеина, ты ещё хочешь работать?

—Хочу…

— И прекрасно. Как раз на банкетик останешься, с народом познакомишься. Алло, Шеина, слышишь меня?

— Да-да, Настя. Спасибо тебе за всё.

— И славно. Тогда до завтра. Обнимаю.

Остальной день Золотарёва провела в мыслях о будущем рабочем месте подруги. Предупредила сослуживцев, что придёт новый сотрудник и никто кроме самой Золотарёвой или более высокого руководства, не вправе давать новенькой задания. Присмотрела для Шеиной стол. Попросила мужчин убрать с него алоэ и кактусы на подоконник. Разложила на столе груды актов для сортировки — несложную работу для Шеиной на первое время — чтобы осваивалась.

На другой день всем не терпелось увидеть, о ком так сильно пеклась Золотарёва. Но вот миновал обед — Шеина до сих пор не пришла. Золотарёва позвонила подруге с мобильника. В трубке звучали гудки. Позвонила со стационарного аппарата, но телефон Шеиной был уже выключен. Далее Золотарёва набирала номер десятки раз, но тщетно.

Под конец рабочего дня народ сдвигал столы, расставлял закуску и выпивку. Ожидали заказ суши из сети японских ресторанов. Золотарёва пировать не осталась — поехала к Шеиной домой.

Автобус привёз Золотарёву в некогда родной район. Обойдя школу, она зашла в подъезд пятиэтажки, где на первом этаже жила подруга, постучала в дверь. Открыла Шеина и виновато произнесла:

— Здравствуй, Настя.

— Как это понимать? — Золотарёва упёрла руку в бок, наклонила голову.

Шеина молчала.

— Объясниться не хочешь? — настаивала Золотарёва.

Шеина подняла брови, как бы показывая, что не поняла, о чем речь. Это вывело Золотарёву, и она громко спросила:

— Ты почему не пришла?

— Я подумала, что ещё не готова…

— К чему ты, стерва, не готова?! — заорала Золотарёва.

— Настя, ты что кричишь? Успокойся.

— Не говори мне, успокойся! Я из кожи вон лезу — договариваюсь. Позвонить не могла? А? Ты, шаболда, меня подставила.

Шеина прошептала, выглядывая в подъезд:

— Настя, я тебя не узнаю, успокойся. Ты не была такой раньше.

— Не говори мне, успокойся, меня это бесит!

— Ладно, всё, пока-пока, — сказала Шеина так, словно это был вполне обычный исчерпавший себя разговор. И закрыла дверь.

Золотарёва не получила ответов, за которыми пришла. Мало того, посчитала, что её просто послали куда подальше. Золотарёва до посинения вдавила большой палец в кнопку звонка и держала бы ещё долго, но дверь открылась.

В подъезд вышел крупный мужик в тренировочной костюме.

— Чего орёшь, дети дома, — сказал он. — Иди отсюда.

— Я к Шеиной, а не к вам пришла.

Мужик схватил Золотарёву за плечо, развернул и подтолкнул к выходу из подъезда.

— Иди, я сказал, отсюда.

— Вы что себе позволяете? Вы вообще соображаете?

Золотарёва стала отбиваться. Мужик завернул ей руку за спину. Она вскрикнула от боли. Муж Шеиной сопроводил Золотарёву до подъездной двери и вытолкал на улицу.

Золотарёву трясло. Как так? Ведь приходила она не за тем, чтобы её как шавку выбросили из подъезда — приходила к будущей подчинённой. Ярость в теле требовала действий. Золотарёва стала искать, чем бы бросить в окно Шеиной. На глаза попалась пивная бутылка — она и полетела в стекло кухни. Посыпались осколки. Из разбитого окна раздался вопль Шеиной и твёрдая угроза мужа «Я убью её щас!».

Золотарёва поняла, что перегнула палку, быстро оценила тяжесть преступления и со всех ног побежала. Остановилась она, когда выбилась из сил, среди незнакомых новостроек. Зазвонил мобильник — это была Шеина. Золотарёва отключила телефон и пошла искать автобусную остановку. В свой район она добралась затемно.

Подходя к дому, на детской площадке она села на лавочку под единственным фонарём. В теплом влажном воздухе искрили мотыльки. Она достала из сумки тонкую сигарету, закурила. Тягость унижения не проходила — руки дрожали, хотелось плакать. В жизни приходилось сталкиваться с подлостью, но ведь не с такой. Даже измена первого мужа и развод так не потрясали.

На лавку подсели двое пьянчужек из её подъезда — бородатый и лысый.

— Добрый вечер, Анастасия, — с пьяной вежливостью произнёс бородатый.

— Зрасуте, — прошепелявил лысый.

В любой другой раз Золотарёва встала бы и надменно ушла, но сейчас осталась и поздоровалась.

— Вечерний моцион? — спросил бородатый.

— Типа того, — ответила Золотарёва.

— Почему такие грустные? Проблемы на работе, дома, в семье? — продолжал развивать беседу бородатый. — Хотите об этом поговорить? Психологическая поддержка к вашим услугам.

Лысый глупо гыгыкнул. Золотарёва открыла рот, чтобы оскорбить пьянчужек, но сказал другое:

— Выпить есть?

— Увы, кончилось, — поднял плечи и втянул голову бородатый. — Ежели изволите субсидировать, метнёмся кабанчиком в шесть секунд. Решайтесь, мадам. Через двадцать минут спиртное продавать перестанут.

Золотарёва протянула бородатому пятисотку:

— Только при условии — пить будем молча. Приличное что-нибудь возьмите.

— Без проблем, — козырнул бородатый и действительно метнулся, прихватив друга.

Не успела Золотарёва докурить вторую сигарету, появились пьянчужки с бутылкой недорогого коньяка и двухлитровым баллоном пива.

Как и договаривались, сидели на лавочке молча, пили коньяк из пластиковых стаканчиков, запивали пивом, курили. Золотарёва захмелела. Обида как будто отпустила. Женщина первая прервала молчание:

— Завтра же праздник, и послезавтра, и сегодня праздник, три дня праздник.

— Сссухер, — шёпотом захрипел лысый.

Оба пьянчужки вскочили, сгребли алкоголь, прыгнули в песочницу и растворились в темноте. Золотарёва с сигаретой в губах и стаканом в руке не успела возмутиться, как перед ней вырос полицейский и пухлый юноша с красной повязкой «Дружинник».

— Нарушаем, гражданка? — спросил полицейский.

— Что? Что такое? А? — Золотарёва думала, её выследили из-за разбитого окна Шеиной. — Я за… заплачу.

— Само собой, — рассмеялся дружинник.

Золотарёва бросила под ноги окурок, затушила туфлей. Не придумав, куда деть стаканчик — бросить на землю или поставить на лавку, она допила коньяк и убрала стаканчик в сумочку.

— А вот это правильно, — заметил дружинник. — Вещественное доказательство.

— Гражданка, пройдёмте с нами, — потребовал полицейский.

— Я? Куда? Никуда. Я же здесь. Вон мой подъезд. Можно я домой пойду?

Она встала, её шатнуло. Стражи порядка подхватили за локти.

— Пойдёмте, пойдёмте, осторожней, сюда.

Золотарёва подчинилась.

Идти оказалось рядом. В одноэтажном здании магазина (где, скорее всего, покупали пьянчужки выпивку), сбоку находился опорный пункт полиции — комната три на пять и туалет, в который Золотарёва сразу же попросилась. Потом она долго ждала на стуле перед столом полицейского, который списывал данные с её паспорта и заполнял формуляры. Дружинник дремал в углу. На душе Золотарёвой было погано, стыд перемешался со злобой к Шеиной и её мужу.

— Я могу заплатить, — снова предложила Золотарёва.

— Я понимаю, — ответил полицейский и придвинул к ней протокол с ручкой. — Ознакомьтесь, подпишите.

Оказалось, задержали её вовсе не за окно, а за курение и распитие спиртных напитков на детской площадке, то есть в общественном месте. И штраф по сравнению со стоимостью стекла был маленьким. Золотарёва ухмыльнулась, расписалась в протоколе и спросила:

— Я могу идти?

— Можете, — ответил полицейский, — но мы будем вынуждены сообщить о правонарушении по месту работы.

— Это ещё зачем?

— Таков порядок.

— Какой порядок? Причём здесь моя работа и это?

— Гражданка, не скандальте, — попросил полицейский.

— Я и не скандалю, я спокойно говорю.

— Нет, вы скандалите. Вы выпили, и вам кажется, что вы спокойно говорите, а на самом деле вы скандалите.

— Ладно, — сказала Золотарёва как можно медленнее и тише. — Никто не скандалит. Я могу попросить вас не сообщать на работу?

—Можете.

— Так?

— Что?

— Я вас прошу.

— Просите. Хорошо. Что дальше?

— Это я спрашиваю, что дальше. Вы не будете сообщать?

— Будем.

— Почему же?

— Вынуждены.

Золотарёва поняла намёк.

— Вы и взятку хотите и «палок» нарубить? — заявила она, показывая на протокол.

— Гражданка, если вы увидели здесь лесорубов, то советую вам обратиться к окулисту, — изображая обиду, сказал полицейский.

Дружинник приоткрыл глаз:

— Замнём мы это дело полностью, не переживайте.

Золотарёва достала из сумки кошелёк, положила на середину стола пятисотку.

— Столько хватит?

Полицейский на деньги не посмотрел, будто их и не было на столе, сказал:

— Если вы гражданка не заметили, то в этой комнате человек больше чем один.

Золотарёва порылась в кошельке и хлопнула по купюре на столе пятью сторублёвками.

Полицейский разорвал протокол, бросил в мусорное ведро.

— Свободны.


Дома, залезая под одеяло, Золотарёва разбудила мужа.

— Где шарахалась до ночи?

— Задержалась.

— Звоню — не отвечаешь.

— Звук отключила.

— Бухая, что ли?

— Да, да, бухая. Молчи уже, спи, я не в настроении.

— С кем пила-то хоть?

— На работе. День строителя отмечали.

— Пожрать ничего не сготовила, опять пельмени сраные варили. Ксюшка животное просит. Заведём?

— Я сплю.

Муж, кряхтя, встал, прошёл в прихожую, порылся в сумочке жены, достал тонкую сигарету. Сел, не включая свет, на кухне у окна и закурил. 

Чужая переписка

Зимним утром сотрудники отдела снабжения рассаживались по местам.

— Катастрофа! Катастрофа! — бегала по отделу Алёна Котова.

Она подёргала дверь стеклянного закутка, занавешенного изнутри белыми жалюзи. То был кабинет начальника снабженцев Ярослава Вострикова.

— Где Ярослав? Он же раньше нас приходит. Кто Ярослава видел? — спрашивала у всех четверых сослуживцев Котова.

— Сдался он тебе с утра пораньше, — сказал Саша Петров из-под стола, где включал системный блок компьютера.

— Меня с фасадными панелями продинамили. Должны были вчера на объект поставить, а сейчас звонили, сказали, только через три недели привезут. Нет, ну это подстава какая-то.

— А Ярослав тебе чем поможет? Звони директору поставщиков. Предъяви: так и так, черти, почему кидаете?

— Я его боюсь, — притворно нахмурилась Котова.

— Кого? Ярослава боишься?

— Причём тут Ярослав? Директора их боюсь. Он всегда так говорит грубо.

Петров собрался ответить, но Котова, приложив к уху мобильник, жестом показала: «Тихо, помолчи».

— Алло! Ярослав? — крикнула Котова в трубку. — Доброе утро. Ярослав, нас опять с плиткой подвели. Через три недели, сказали. Да. Да. Они сами звонили. Бригады на объекте материал ждут. Может, вы поговорите с их директором? Да нет… Ха-ха-ха. Ярослав, ну пожалуйста. Мне кажется, он меня недолюбливает. Спасибо. А вы скоро будете? Скоро, да? Ну, хорошо. Хорошо.

Она теребила мобильник и весело смотрела на коллег, словно говоря: «я дневную норму выполнила, а вам ещё трудиться и трудиться».

Снабженческий коллектив окунулся в работу. Егорыч боролся с Вордом — стучал одним пальцем по клавиатуре, набирал гарантийное письмо. Саша Петров ругался по телефону с продавцами металлопроката. Молоденькая Лиля Бузмакова сверяла заявку на материалы с каталогом ковровых напольных покрытий и пересчитывала цены из евро в рубли. Сорокадвухлетний Парамонов общался с двумя женщинами на сайте знакомств.

Вдруг Саша Петров радостно вскричал:

— Воу! У меня на компе Вконтакт Вострикова открыт!

Никого это особо не тронуло. Кроме юной Лили Бузмаковой. Она вприпрыжку подскочила к столу Петрова и с неподдельным детским любопытством уставилась в монитор.

— Прикольно, — сказала Лиля. — А как ты к нему на страницу вошёл? Пароль взломал?

— Нет. У Ярослава сисадмины компьютер забрали — операционку ставить. Значит, вечером он с моего в инете лазил, а из Вконтакта не вышел.

— Будешь смотреть, что у него там? — с надеждой спросила Лиля.

— Разумеется, — без смущения сказал Петров.

— Как вам не стыдно? — произнесла со своего стола Котова. — Я всё Ярославу расскажу.

— Значит, стукачкой будешь, — ответил Саша Петров и тут же стал щёлкать по странице начальника во Вконтакте. — Вот это да! У него тут столько фоток, оказывается, а мы и не знали. Ну, правильно, он в настройках альбомы только для близких друзей открыл.

— Давай жену его найдём, — предложила Лиля.

— Он ведь не женат.

— Не жену, так подругу.

— Как её зовут, знаешь?

— Откуда? Я имею в виду, здесь на фотографиях найдём. Должны же у него быть фотки с подругой.

Они рассматривали приватные фотографии начальника и громко, так чтобы слышали коллеги, обсуждали:

— О, это он в Тунис ездил?

— Это он где? А, тут написано — в Крыму.

— Ни фига он — в качалку ходит.

— И поёт, смотри-ка.

— Да-да, я знаю этот караоке-бар.

Лиля и Петров рассмеялись, когда обнаружили фотографию: Ярослав Востриков голышом прыгает с белоснежного катера в море.

— Весьма разносторонняя личность, — отметил Петров.

Заразительный смех и горячее обсуждение привлекли-таки коллег. Альбом с профессиональной фотосессией Вострикова смотрели всем отделом.

Когда фотографии закончились. Саша Петров спросил:

— Переписку будем читать?

— Ну, это уж слишком — сказал Егорыч.

— Закрывай, давай, спалимся, — советовал Парамонов.

— Как дети, ей богу, — произнесла Котова.

Несогласные читать переписку расселись по местам, а Петров с Лилей переглянулись и перешли по ссылке «Мои сообщения».

Двойной вопль напугал тех троих нелюбопытных. Лиля с Петровым смеялись и визжали, чуть не падая на пол. Таких громких звуков Лиля от себя самой не ожидала и прикрыла рот ладонью, но истерика не прекращалась. Нелюбопытная троица внезапно превратилась в любопытную и подбежала к компьютеру Петрова.

Отсмеявшись, Петров принялся читать диалог с начала.


Ярослав: Привет. Рад нашему знакомству. Хочешь, увидимся ещё?

Вадик: Хай! Взаимно. Ты предлагаешь что-то конкретно?

Ярослав: Клуб?

Вадик: Клуб банально. Я думал, ты меня удивишь.

Ярослав: Тогда ты приедешь ко мне.

Вадик: Оооо! Ты такой нахал. Это интересно.

Ярослав: Да. Я такой. Что скажешь?

Вадик: А мне можно подумать?


— Так вот, это ещё осенью было, — сказал Петров и снова рассмеялся.

— Не думала я, что наш Ярослав из этих, — сказала Лиля.

— Вот же вы гомофобы, — упрекнула Котова.

Егорыч помотал головой. Парамонов риторически спросил:

— Как теперь за руку с ним здороваться?

— Слушайте же дальше, — сказал Петров.

— Да-да, — подхватила Лиля.


Вадик: Спасибо.

Ярослав: За что?

Вадик: Просто так, спасибо. Но и за Гоа, конечно, тоже.

Ярослав: Тебе понравилось?

Вадик: О, да! Было сказочно.

Ярослав: Хочешь меня?

Вадик: Ес-тес-твен-но!!!


— Меня сейчас вырвет, — взвыл Парамонов. — Саня, прекращай. Закрывай эту хрень.

Виктор Егорыч сильней затряс головой, а Котова сказала:

— Аморально чужую переписку читать. Вам бы понравилось, если бы вашу читали?

— А мы из Вконтакта выходить не забываем, — ответила Лиля.

Перед тем как Петров продолжил читать, он показал в диалоге фотографию присланную Вадиком. На снимке Ярослав обнимает хрупкого загорелого юношу с приглаженными волосами на фоне ночного бассейна. Оба были по пояс голыми сверху. Были ли они по пояс голыми внизу — неизвестно, фотография захватывала только половины тел. Все сразу догадались, что это и был тот самый Вадик.


Вадик: ))))

Ярослав: Удали, пожалуйста, эту фотографию?

Вадик: Почему, сладкий? Мы так хорошо на ней смотримся.

Ярослав: Мы говорили на эту тему.

Вадик: ))))

Ярослав: Вадим, я серьезно. Нельзя, чтобы эта и другие фотки попали в сеть.

Вадик: Но на ней же нет ничего такого.

Ярослав: Просто удали, я прошу.

Вадик: Хорошо, хорошо. Зануда))))


— Милые бранятся — только тешатся, — сказал Петров.

— Может это развод какой-то? — предположила Котова.

Виктор Егорович вскинул брови.

— Нет, не думаю, — сказал Парамонов. — Я всегда подозревал, что Ярослав малость… нестандартный. Бывают у него всякие ужимочки. Слова растягивает… были, были признаки.

— Офигеть, — заключила Лиля. — Давай, что там дальше?

— Да тут почти всё уже, — сказал Петров. — Аааа вот, вчерашнее.


Ярослав: Мы можем встретиться?

Вадик: Нам нечего сказать друг другу, Ярик. Я виноват, ты святой. Думаю всё предельно ясно.

Ярослав: Я хочу тебе всё объяснить.

Вадик: Я уже встречаюсь.

Ярослав: Знаю.

Вадик: Тогда что?

Ярослав: Не бросай меня. Мне сейчас так тяжело.

Вадик: Довольно слез. Прости.


— Это всё, — печально объявил Петров.

Немного помолчали.

— Да уж, — сказал Парамонов.

Виктор Егорович хмыкнул. Котова обернулась, испуганно зашептала:

— Выключай быстрей. Ярослав пришёл.

Петров защёлкал по надписи «Выйти», закрыл вкладку браузера и тут же открыл новостной сайт.

— Вы чего тут собрались? — спросил Ярослав подчинённых, открывая дверь стеклянного закутка.

Котова ответила за всех:

— Да мы тут это… Курс доллара смотрим.

Ярослав закрылся в кабинете-закутке. Котова прошептала:

— Грустный Ярик-то.

— Неразделенка, — добавил Парамонов.

И все потихоньку разошлись по местам.

Незадолго до обеда, Ярослав вышел из стеклянной комнатки и сказал снабженцам:

— Я на совещание.

Петров проводил начальника взглядом, прошёл на середину отдела и сказал:

— Мне кажется, я не смогу к нему относиться по-прежнему. Такое ощущение… как бы объяснить… Вот в детстве. Мать принесла домой котёнка. Мурку. Такая хорошая кошка была — ласковая. Все с ней играли, все Мурку любили, гладили, тискали. И отец, и мать, и сестра. А через год, когда присмотрелись, оказалось: Мурка это не Мурка, а кот. Вот с такенными яйцами. И как-то так, противно даже стало. Вроде, она — та же самая Мурка — но не та же самая. Короче, отдали мы этого кота бабке в деревню. Привыкнуть к нему не смогли.

— Мда-мда, — рассудил Виктор Егорыч о рассказе Петрова и продолжил набивать пальцем гарантийное письмо. 

Муж на час

Работал я в конторке — «Муж на час» называется. Работка — так, ничего себе, не на свежем воздухе, в тепле чаще. А насчёт всяческих удовольствий — местечко райское. Звонят обычно одинокие дамы и приглашают к себе: машинку стиральную подключить, кран поменять, обои подклеить, замок врезать или с розеткой разобраться. Ну, а там как дело пойдёт. Смотря зачем на самом деле баба мужа на час заказывает.

И в тот раз, приехал к одной. Дом такой хороший, новый, подъезд чистый. Звоню — открывает баба, слегка за тридцать пять, в халате шёлковом. Симпатичная: глаза большие, блондинка. Фигура — мой идеал: не жирная бочка, но и не плоскодонка, а в теле такая, несколько.

— Здрасте-здрасте, — говорит баба и хихикает. — Вероника.

Я говорю:

— Вот, пришёл. Муж на час. Как вызывали.

— Всего на час? — спрашивает. И опять хихикает.

Проходим в большую комнату, и я всё понял. У меня на это дело глаз намётан. Я столько квартир перевидал — ого-го! Квартира такая… короче, видно, мужика здесь отродясь не было — не знаю даже как объяснить. А бабёнка похотливая, чувствуется. Губы облизывает, улыбается. Когда ходит — меня, будто нечаянно, трогает. Я обрадовался и попросил задание выдать, чтоб дела скорей закончить и за главное взяться.

Почистил в кухне сифон, дюбеля в стену вогнал, где показала. Вероника сразу фотографии повесила  со своими формами обнажёнными — любит себя баба. Люстру поменял, дверцу у шкафчика прикрутил. Баба всё порхает по дому, задевает меня. «Ой, простите», — говорит и смеётся. Я уж думаю: прямо сейчас, здесь, на кухонном столе её разложить? Решил — нет, доделаю, неохота после секса с плинтусом возиться.

А когда всё закончил, зашёл в ванную, отлил, руки вымыл с мылом, рот прополоскал. Прихожу в большую комнату. Вероника на диване сидит и альбом с фотками перелистывает.

— Присаживайтесь, — она мне говорит. — Это с последней фотосессии.

— Очень красиво, — восхищаюсь от души, а сам думаю: на модель ты, подруга, конечно, не тянешь — ножки коротковаты; а вот фотка в шубе на голое тело вполне себе ничего.

Я ей ладошку на колено положил, а она спрашивает:

— Как вам этот снимок? По-моему фон неудачный.

— Да вы что, отличная фотография, — а сам уже бедро глажу.

— Эта как вам? Морская.

— Русалка, не иначе.

Засмеялись. А я руку ей под халат — и на живот. Давай мы обжиматься, целоваться. Я халат стянул — она там, понятное дело, голая. Свою футболку снял, ремень расстегнул, штаны спустил вместе с трусами. Тут дверь входная ­— хлоп! Вероника даже не услышала — гладит себя такая, кайфует. Я напрягся. Был у меня случай. Так же с одной кувыркались на полу и муж пришёл: «Ты кто?» — «Муж на час» — «А я настоящий». Кабан, отдубасил меня подъезде, будь здоров. Я потом долго от приключений воздерживался.

В этот раз, показалось, пронесло. Залетает в комнату бабища, на мужика больше похожая. Ситуация, скажем так, неприятная, но не критичная, не муж ведь, в конце концов. Мало ли кто — сестра или соседка. Вероника её увидела, взвизгнула, в диван вжалась, халатом накрылась. Бабища как пошла орать:

— Ты что шлюха, с этой обезьяной трахалась? Думала, я уехала. А хер там, никуда не уехала.

Вероника в слезы, а бабища подходит и давай ей хлестать по мордашке. У меня сразу мужские понятия взыграли — надо бы за слабый пол вступиться. Я штаны натянул, ремень застегнул, футболку надел. Отодвигаю бабищу и, такой, говорю:

— Тётенька, успокойтесь.

Она меня под локоток взяла, дёрнула — я только ноги свои в полете увидел. На ковре валяюсь, дыхалку сбило; мне вообще показалось — позвоночник сломался. А бабища на Веронику мычит, как корова:

— Я не поняла, ты со мной? Или ты, сучка, в би, заделалась?

Я думаю, ну его на фиг, не на тех нарвался, пора сваливать. Пускай сами тут разбираются. Дополз до прихожей, кроссовки нацепил, инструменты взял. Только дверь открыл, бабища сзади:

— Куда собрался, урод?

Как она стала меня швырять — явно, борчиха — приёмчики всякие: болевые, удушающие. Я требовал, чтобы она интеллигентно себя вела, но ей чхать. Помяла меня изрядно и выкинула из квартиры.

Я так-то мог бы этой годзилле навалять. Да что я с бабами драться буду? А с Вероникой я потом всё равно сошёлся. Сама позвонила. Извинилась и предложила встретиться: деньги отдать за работу мужа на час.

На двоих

Артём поставил самосвал на стоянке возле рабочих общежитий. Следом подъехал самосвал Лёхи.

— Шабашил сегодня? — спросил Лёха.

— Щебень частнику возил, — ответил Артём. — А ты? На трассе не видел тебя.

— Целый день на объекте крутился — плиты эти долбаные с места на место возил — весь кузов мне измяли. Так ни разу в карьер не сгонял.

— Петрович не отпускал?

— Ага. Вози, говорит плиты. А я что, нанимался ему плиты возить? У него и так два ЗИЛа с «КрАЗом». Сколь за щебень поднял?

— Тысячу, — ответил Артём.

— Нормально. Петрович подпишет?

— Да, должен. Я на въезде не наблюдал его. Он, по ходу, всё с вами там, за домом, торчал.

— Понятно.

Водители прошагали по жёлтому от жары газону к длинному одноэтажному общежитию, где поселилась бригада. Через веранду прошли в просторную комнату с двадцатью кроватями. На нескольких кроватях лежали рабочие, водители, механизаторы. Кто-то читал книгу, кто-то смотрел телевизор без звука, кто-то дремал. Позади был тяжёлый двенадцатичасовой вахтенный день.

Артём сел на свою кровать, порылся в барсетке, достал деньги, стал пересчитывать. Лёха на кровати рядом, переоделся в трико, футболку и спросил экскаваторщика, который читал эротический журнал:

— Саня, жрать-то готово?

— Ись не еттись, можно обойтись, — ответил, не отрываясь от журнала, экскаваторщик.

Артём и Лёха молодо рассмеялись над поговоркой старшего товарища.

— Нее, Сань, серьёзно? — спросил Артём.

Экскаваторщик отбросил журнал, сел на кровать, взял с тумбочки сигареты, зажигалку, поднялся и пошлёпал на веранду:

— Какой жрать? Время посмотрите сколько. Через полчаса ужин.

Водители собрали путёвки с накладными и прошли в соседнюю комнату, где стояли грубые деревянные столы и лавки, а из окошка кухни пахло ужином. За столом заполнял «Журнал общих работ» мордатый немолодой прораб Петрович. Водители сели напротив прораба, выставили вперёд кипу листов. Петрович расписался, отложил бумаги ребят и продолжил заполнять журнал.

— Петрович, а эти забыл? — Артём придвинул прорабу неподписанные путевой лист и накладную. Петрович резко отбросил бумаги, словно отбивался от мухи.

— Петрович, почему так? — спросил Артём.

— Что тебе? Я же подписал.

— А эти не подписал.

— Всё верно. Ты пять машин щебня выгрузил в кучу — отлично. Шестой машины я не видел.

— Ха! — вскрикнул Лёха. — Это не значит, что шестой машины не было.

— Алексей, не лезь! — хлопнул журналом по столу Петрович. — Помолчал бы лучше — тоже хорош. Если вы материал везёте налево — просите в карьере, чтобы без накладных отгружали. Я здесь при чём?

— Я честно привозил, — Артём положил на грудь ладонь.

— Я что, по-твоему, такой же далдон, как ты с Алексеем? — закричал прораб. — Шесть от пяти не отличаю?

— Я не далдон, — возмутился Лёха.

— То есть, по-твоему, я далдон? — кинулся на водителя прораб.

— Я этого не говорил, — отступил Лёха.

Петрович сел и уткнулся в журнал:

— Всё, идите отсюда, не мешайте работать.

— И как я в диспетчерскую без подписи отдам? — спросил Артём.

— Не знаю. Твои проблемы. Кому отвёз щебень, пусть тот и подписывает.

На выходе из столовой, Лёха остановился и заявил Петровичу:

— Мы не далдоны. Мы осенью в институт на заочное собираемся поступать.

— Удачи.

Народу в спальной комнате прибыло. У кроватей копошились люди. Переодевались, разговаривали, шутили. Нет-нет да кто-нибудь спрашивал: «Скоро ужин?» Артём приложил неподписанную накладную поверх подписанной на стекло окна и обвёл на свет шариковой ручкой подпись прораба. То же самое он проделал с путевым листом и передал проверить Лёхе. Друг сличил подлинник с подделкой и сказал:

— Как настоящая.

Наступило время ужина. Мужики наливали в тарелки перловый суп из большой кастрюли на кухне. Относили суп в столовую, ели и возвращались за порцией гречневой каши с мясом. Повариха резала и выдавала через окошко хлеб. После трапезы, бригада вытирала столы и рассаживалась в кучки по интересам: карты, чай, беседы.

Лёха, Артём и трое мужиков потягивали из банок пиво и оживлённо болтали:

— Слышали, американцы от наших «Салютов» отказываются? Сами хотят к МКС летать.

— На чем им летать? У них же все шаттлы списаны.

— Чего-нибудь новое придумали?

— Да, пускай. Нашим легче. Сколько можно их в космос возить.

— Ага, знаешь, они какие бабки платят, чтобы космонавта ихнего на орбиту забросить.

— Капля в море. Работаем, блин таксистами, катаем в космос всех подряд.

— Всё это ерунда, — подсел к ним седой крановщик с угрюмым лицом. — Дохода от космоса нет — одни убытки. МКС нерентабельна. Вообще непонятно, зачем мы её строить начали. Почему станцию «МИР» затопили? Она свой срок до конца не отработала. Если бы деньги не на космос тратили, а пустили бы средства на жилищное строительство, мы бы давно все в коттеджиках жили.

— Так оно, конечно, — подхватил худой бригадир монтажников, — с жиру бесятся на нефтедолларах. Какой смысл нам нефть продавать на Запад, а потом у них же втридорога бензин покупать. Не проще ли на месте делать?

— Потому что это всегда кому-то выгодно, — добавил машинист автогрейдера.

— Вот-вот, таким как Потапов, — сказал крановщик и расплылся в масленой улыбке. — Видели бабу его? Ну, эту, фотомодельку. В комедии-то ещё снималась. Эта-то, как её? Забыл, как зовут. Комедия, наша, по телевизору показывали. Они там с мужиком телами перед новым годом поменялись. Им нужно было до двенадцати обратно поменяться. Или навсегда бы они в чужих телах остались.

— Аааа, Марго, — вспомнил Артём.

— Точно, Марго, — крановщик выставил костистые скрюченные пальцы на середину стола. — Сок-баба. Я бы её сжал.

Лёха подмигнул Артёму и склонился к нему:

— Может, это, одну на двоих? А то у меня с баблом вообще голяк.

— Можно.

— Я позвоню тогда.

В полночь бригада спала. Кроме Лёхи и Артёма. Они смотрели в окно, облокотясь на спинку кровати. На улице чернела летняя ночь и лишь изредка мигали синие огоньки сигнализации в автомобилях на стоянке.

— Долго сегодня, — прошептал Артём.

— В прошлый раз тоже три часа ждали, — тихо ответил Лёха.

Фары осветили дорогу перед общежитием. На большой скорости пронеслись «Жигули» и с визгом затормозили за углом. Клацнули дверцы. Лёха и Артём бросились на веранду. Там стояла маленькая толстая тётка, а рядом переминалась черноволосая девица, одетая в короткие шорты и красный топик с блестящей надписью «Love».

— Чё, сколько? — спросил Лёха тётку.

— Полторы тысячи час.

— А почему только одна? — спросил Артём. — Мы повыбирать хотели.

— Тебе тут порнокастинг что ли? — ответила тётка.

— Ладно, нормально всё, — Лёха вручил своднице пятьсот рублей, Артём протянул тысячу.

— Я тебе потом отдам, — сказал Лёха приятелю. — Только я, чур, первый — я ж придумал.

Артём подёрнул плечами — «мне всё равно».

Лёха усадил девушку на кровать, помог ей раздеться. Скинул с себя трико, трусы и футболку, лёг на спину и притянул за шею голову девушки к своей промежности.

— О да, детка, продолжай, только не кусайся, — блаженствовал Лёха вполголоса.

Он возбудился и велел проститутке сесть на него сверху. Она села и закачалась на бёдрах.

— Только не кричи, мужики спят, — сказал Лёха.

— Я и не собиралась, — ответила она.

Артём лежал на своей кровати, засунув обе руки в штаны. Иногда он доставал одну руку, включал телефон — смотрел время. Лёха поставил проститутку на колени и пристроился сзади. Он громко шлёпался о тощие ягодицы проститутки, кряхтел. Артём встал и помял грудь девицы.

— Братан, не мешай, — Лёха отстранил рукой товарища и этой же рукой сам потискал грудь проститутки.

Артём сел к себе на кровать и снова посмотрел в телефоне время — прошло только пятнадцать минут. Проститутка лежала на животе, раздвинув ноги. Лёха лежал на ней и мощно двигал тазом, сдавленно пыхтел, изредка трепетно вскрикивал. В темноте комнаты сонно сказали:

— Мужики, трахайтесь потише, вставать рано.

 Телефон Артёма показал, что прошло двадцать девять с половиной минут. Артём разделся и потянул за напряжённое плечо приятеля:

— Моя очередь.

Лёха сильнее стал вколачивать таз между ног проститутки.

— Лёха, ты чего? Время вышло, — Артём потянул друга за оба плеча.

Лёха сердито дёрнулся и проскрипел:

— Подожди ты, кончить не могу.

— Лёха, это твои проблемы. Сейчас моё время.

— Подожди минуту, — Лёха отпихивался от Артёма.

— Какую минуту? Пускай меня.

В темноте кто-то другой сказал:

— Мужики, в натуре, кончай орать.

Артём схватил за поясницу голого друга, потащил с кровати. Лёха, бешено дёргаясь на проститутке, махнул кулаком, угодил Артёму в солнечное сплетение. Тот согнулся, засипел.

Лёха изо всех сил напрягал тело, прогибался в спине, натуженно мычал. Артём обхватил Лёхин торс и борцовским рывком выбросил друга в проем между кроватями. А сам лёг на проститутку, вошёл в неё, пососал сосок на её правой груди, а затем засунул язык ей в рот. Лёха вскочил и ударил три раза Артёма локтем в позвоночник. Артём взвыл от боли. Закричала проститутка. Артём закрыл ей рот ладонью. Лёха сгрёб противника за шею, выволок на середину комнаты, пнул в живот. У Артёма перехватило дыхание.

Включили свет. Мужики кричали, требовали убираться буянам на улицу, отмечали, что в такие тёплые ночи вполне можно совокупляться на газоне.

Лёха пошёл обратно к проститутке. Она одевалась.

— Соси! — Лёха уткнулся в лицо девицы твёрдым детородным органом.

Проститутка отвернулась:

— Да пошли вы, психи.

— Соси! — зарычал Лёха и хлестанул ладонью по её щеке. Он сделал второй замах, но ударить не удалось.

Артём прыжком ягуара свалил Лёху на пол, сел на него и принялся молотить кулаками по лицу. Проститутка убежала. Бригада наблюдала с укоризной. Лёха выгнулся, сбросил Артёма и рыча, накинулся.

Обнажённые молодые мужчины боролись, перекатывались по комнате. Пот их тел смешивался с грязью пола. Они выли, скрипели зубами, остервенело мяли тела друг друга.

Мужики оттащили борцов и увидели, что половые органы парней были предельно напряжены. Бывшие друзья пытались вырваться из крепких рук бригады, чтобы соединиться в отчаянной схватке. Они выкрикивали проклятия и угрозы, их детородные органы виляли, точно тяжёлые упругие метрономы. Один такой метроном, Лёхин, стрелял белой горячей спермой. 

Выход из положения

Учитель русского языка и литературы Вадим Иванович Маслов брился утром возле облупившегося рукомойника в прихожей. Жена Вадима Ивановича вытаскивала во двор расставленные по полу квартиры ведра и кастрюли с водой.

— За что нам такое наказание? Каждый день дожди. Вадик, слазь на крышу, посмотри, может, что-нибудь сделать.

— Бессмысленно, думаю. Где я тебе инструменты возьму? — ответил жене Маслов, проскребая станком дорожку на пенной щеке.

— У Грушенко в сарайке ничего не осталось?

— Опаздываю, у меня ЕГЭ.

— Что ты за мужик такой, — тихо-тихо, почти про себя, сказала жена, и вышла из квартиры.

Маслов не столько расслышал, скорее догадался. Он швырнул станок в раковину и догнал во дворе жену.

— Опять начала? Опять? Я что тебе, специалист по крышам? Моё это дело по чердакам лазать? По-твоему я всем доволен? Меня всё устраивает? А грохнусь я оттуда, ты тетради проверять будешь? Экзамены ты примешь?

Маслова смотрела глазами полными слез на брусчатый четырёхквартирный дом: чёрный, мокрый, старый. Жильцы из двух квартир на втором этаже съехали зимой — дом протапливался плохо, а у них маленькие дети. Внизу слева квартира Масловых, справа — одинокой пенсионерки Грибковой.

— Прости, прости, — Маслов забрал у жены кастрюлю. — Сказали подождать — ждём. Сказали потерпеть — терпим. У самого нервы на пределе.

— Сколько ждать, Вадик? Сколько они там решать будут? Девки в магазине говорят: въезжают и въезжают в девятиэтажку.

— Я позвоню сегодня из учительской, узнаю.

Неожиданно, старуха Грибкова всплыла между супругами. Она трясла перед носом Маслова бумажкой:

— Куда ты, Вадим, позвонишь? Читай. Все здесь помрём.

Маслов неуверенно взял бумажку.

— Письмо в ящике лежало, — сказала Грибкова. — Да ты читай.

Маслов развернул листок.

— Жилой дом по адресу: Достоевского 18… на основании визуального осмотра… инструментальных исследований… износ составляет не более трёх процентов… годен для проживания.

— Вот и дотерпелись, — всхлипнула жена и убежала в дом.

Маслов, и сам готовый разрыдаться, перечитал заключение экспертизы — всё ли верно понял.

— В городе слышал что говорят? — спросила старуха Грибкова.

— Нет.

— В новых домах все квартиры подставным людям заранее раздали, а теперь продают. А мы побоку. Охо-хо-хо, мне всё равно одна дорога — на кладбище. За вас беспокоюсь.

Старуха, опираясь на палку, пошла в дом, приговаривая: «Жизнь, жизнь, жизнь».

Маслов прошлёпал по сырой земле двора к железному сараю семьи Грушенко. Раньше здесь хранились мотороллер и велосипеды, теперь осталась только трёхметровая ржавая цепь, монтировка, блестящие шестерёнки, навал пивных бутылок и мощный амбарный замок с ключом.

Немного поразмыслив, Маслов намотал на локоть цепь, взял в другую руку замок и как был — в трико, тапочках, недобритый — вышел со двора на улицу Достоевского.

От мебельного магазина Маслов свернул на улицу Челюскинцев; за поликлиникой срезал через дворы к Пролетарской и оказался на центральной площади. Прохожие особо не заостряли внимание на человеке с цепью и замком, идущем прямо по тюльпанам на клумбе — мало ли чудаков в городе.

Маслов поднялся по гранитной лестнице к массивной резной двери мэрии. Задумался, выругался губами, спустился на три ступеньки. Обернул цепь вокруг шеи и поясницы, свободные концы намотал на металлические перила, завязал концы узлом, продел дужку замка в несколько звеньев цепи, закрыл замок на три скрипящих оборота и что есть силы зашвырнул ключ куда-то в сторону проезжей части.

Маслов сидел на гранитной ступеньке, сжимал кулаки, стискивал зубы, пристально и зло смотрел перед собой.

Из дверей мэрии вышел большеусый дядька-охранник, встал за спиной Маслова, ткнул его резиновой дубинкой в затылок.

— Бомж, иди отсюда.

Маслов резко отмахнулся от дубинки, звякнула цепь.

— Иди, кому говорю, — охранник погладил усы и остолбенел. — Ты чего это, пристегнулся что ли?

Охранник судорожно стал тормошить Маслова.

— Только не это, только не это, — молил охранник, дёргая замок. — Ключ! Давай сюда ключ, балда! Нет-нет-нет-нет-нет!

Охранник облапал Маслова в поисках ключа. Стеснённое положение учителя не позволяло полноценно отбиваться от притязаний. Поняв, что ключа нет, охранник трижды ударил пяткой по замку. Цепи больно впились в тело учителя.

— Ай! — крикнул Маслов.

Охранник достал телефон, поискал чей-то номер, не нашёл подходящего, убрал телефон; затем, спросил бога, за какие грехи ему всё это, хорошенько прошёлся дубинкой по спине Маслова и убежал в здание.

— Мммм, — учитель попробовал дотянуться до места удара на спине.

Вскоре охранник за руку привёл высокого молодого служащего в хорошо отутюженном костюме. Служащий склонился к Маслову:

— Я могу помочь? Уважаемый, вы что-то хотите?

— Вы кто?

— Пресс-секретарь.

Маслов закричал:

— Я хочу… Нет, я требую, чтобы мне объяснили…

— Где вы прячете ключ? — спросил пресс-секретарь. — Вы не могли бы отстегнуться и освободить это место?

Охранник присел, схватил замок и потряс.

— Я же говорю, нет у него ключа.

— А ты где прохлаждался? — строго спросил пресс-секретарь.

— Я как увидел на экране, что бомжара тут крутится, сразу прибежал, а он вот.

— Дурак! Забыл, кто едет? — пресс-секретарь открыл телефон-раскладушку, приставил к уху. — Здесь стоять надо было, встречать.

— Дурак, признаю. Секунду только он крутился и бах, на тебе. Зацепиться успел, гад. Что же теперь будет?

— Хана будет! Алло-алло. Наталья Петровна, к окошку подойдите, пожалуйста. Я внизу. Видите, да? Проблема. Что значит, где мэр? Вы же сами знаете. На аэродром уехал, москвичей встречать. Нет, они ещё не приехали. Издеваетесь? Вы спуститесь?

— Не живётся людям спокойно, а другие страдают, — простонал охранник и приложился дубинкой вдоль позвоночника Маслова. — На! На! На!

— А-а-а! — взвыл Маслов.

— Да заткнитесь вы оба, — скомандовал пресс-секретарь. — Думать мешаете.

Вице-мэр Наталья Петровна вышла на крыльцо не одна. Спикер Земского собрания поджарый дедок Кривощеков занял место возле урны, закурил. Начальник департамента строительства и ремонта Никодимова, дородная баба в юбке-карандаше, хлопала себя по широченным бёдрам.

— Вы все!.. — начал кричать Маслов. —У… У… Ум… Мм…

— Молчи, молчи, гад, люди здесь, — охранник зажал рот учителя-провокатора потными ладонями. — Я выбежать не успел, он уже здесь.

— С тобой мы потом поговорим, — вице-мэр легонько тронула носком замок.

— Гидравлические ножницы нужны — цепку перекусить, — сказал спикер Кривощеков и выпустил дым через ноздри.

— Несите, — ехидно одобрила вице-мэр.

— Кого нести?

— Ножницы гидравлические.

— Где я их возьму?

— А я где? — дёрганым голосом сказала Наталья Петровна. — А ты, Юра, почему стоишь?

— А что я могу? — удивился пресс-секретарь. — Я так же, как и вы, перед фактом был поставлен.

— Он из-за угла, наверное, вышел, — оправдывался охранник, отпуская рот Маслова. — Его камера засекла, и я сразу побежал. Что ж за наказание такое?

— Может пилочкой отрезать, я не знаю, — предложила Никодимова.

— Металл толстый, — возразил спикер Кривощеков и затушил сигарету о край урны. — Ножницы гидравлические нужны, МЧС вызывайте.

— Достали вы со своими ножницами, — сказал пресс-секретарь. — Умно, очень умно. С минуты на минуту москвичи с журналистами приедут, а вы здесь спасательную операцию хотите развернуть? Не котёнок, чай, в дымоходе.

— Ты, щенок, с кем разговариваешь? — выпучил злые глаза спикер. — Наталья Петровна, скажите сопляку, или я не знаю, что с ним сделаю.

Вице-мэр цыкнула:

— Нашли время ругаться. Надо его накрыть чем-нибудь.

— Разве что телами, — усмехнулся пресс-секретарь.

Маслов издал протяжный звук. Охранник присел рядом с учителем и зашептал ему в лицо:

— Молчи, молчи, родимый. Только молчи.

— Тамара, на каком этаже у тебя ремонт? — спросила вице-мэр Никодимову.

— На первом, в актовом зале. Точно! Я у рабочих плёнку попрошу.

— Об этом мы и толкуем.

Глава департамента по строительству и ремонту скрылась за дверьми мэрии, а вернулась с рабочими, несущими широкие листы гипсокартона и металлические стойки.

— Плёнки нет, — развела руками Изварина и что-то коротко объяснила рабочим.

Проворно орудуя шуруповёртами, отделочники минут за десять собрали металлический каркас и обшили листами: вокруг Маслова получился гипсокартонный куб. Перед установкой последнего листа в куб заскочил охранник со словами:

— Я на всякий случай с ним побуду, вдруг заорёт.

Отделочники вкручивали в склеп Маслова последние саморезы, когда подъехал джип мэра.

Пресс-секретарь, Никодимова, Кривощеков тянули к москвичам руки, громко расспрашивали, как долетели, не шумно ли было в вертолёте, обнимали за плечи, стремились поскорей увести гостей по лестнице внутрь здания.

Мэр шёл последним, остановился возле куба и спросил Наталью Петровну:

— Это ещё что за фокусы?

— Я вам потом всё объясню.

Выводили московских гостей через задний двор. Усадили в машину, повезли в ресторан.  

Пойдём, поиграем

Лабрадор Чарли дождался, когда вертолётик опустится до верхушек барбариса, прицелился, прыгнул, сбил, прижал к земле и вцепился в пропеллер зубами.

— Фу! Дебил! Фу! — закричал мальчик и швырнул в собаку пульт управления.

Чарли увернулся, бросился через лужайку и скрылся в зарослях туй.

Мальчик поднял с травы вертолётик, нашёл пульт, понажимал на кнопки, подёргал рычажки; понял, что игрушка сломана, топнул, сплюнул и поплёлся по саду искать мать.

У цветника возле бассейна в плетёном кресле за стеклянным столиком молодая женщина листала снимки фотомоделей и распечатки текстов. Она раздувала щеки, морщила лоб, выгибалась, часто тёрла шею и поправляла длинные светлые волосы.

Рядом на шезлонге лежал мужчина в плавках и тёмных очках. Кубики льда в его бокале виски описывали круг, звенели.

— Дорогой, ты слышишь? — спросила женщина.

— Слышу, — ответил мужчина и пригубил виски.

— Как тебе кажется, интервью со мной сейчас поставить или в следующем номере?

— Сложный вопрос. Поставь сейчас.

— Думаешь? Но я в нем больше говорю об осенних трендах. Не рановато?

— Поставь в следующем.

— Думаешь?

— Кто-нибудь принесёт пожрать? — Мужчина сел на шезлонге, опустил ноги на траву, залпом допил виски и вытер рот о плечо. — Почему я должен ждать? Где она ходит?

— Опять, наверно, на кухне телевизор смотрит.

— И нахрен такая прислуга?

— Перестань, — рассмеялась женщина, — не прислуга, а домработница.

— Один чёрт.

Мальчик впечатал сломанный вертолёт в бумаги на столе. Женщина откинула волосы назад и повернулась к ребёнку:

— И что это?

— Ты, мама, сама не видишь?

— Объясни, — мать притянула мальчика за шорты, оттёрла пальцами грязь на его лице.

— Чарли ваш дурацкий.

— Ты просил собаку? Почему не занимаешься, не дрессируешь?

— Он не поддаётся дрессировке, его надо усыпить.

— Тебя не надо усыпить?

— Меня не надо.

Женщина вложила вертолёт мальчику в руки, повернула сына за талию и легонько толкнула в спину:

— Сходи в дом, скажи Клавдии, пусть обед несёт.

Женщина сложила в стопку тексты и фотографии, убрала под стол; подвинула кресло ближе к мужу и сказала:

— Давай продадим журнал?

— Зачем покупали?

— Всё-таки, мне кажется, это не моё.

— Тебе ведь нравится мода?

— Понимаешь, в чем дело. Я этот момент отфр... отфр… отрефлексировала на йоге. Мода и шопинг — вещи суть диаметральные. Журнал вести должен всё-таки экстраверт, а я интроверт, ты же знаешь.

— Где телефон? — спросил муж, осматривая шезлонг.

— Куда ты его положил?

— Нашёл. Вот он. Бесчастных обещал позвонить, не звонит, сучонок.

Мужчина нашёл в мобильнике номер, нажал «вызов».

— Алло, здравствуй родной, как дела. В Думе? Ты же в Китай собирался? Перенесли? Вон что. Понятно. Как проголосовали? Да ты что?! Всего десять против? Вся фракция единогласно? Чудеса. У меня? Нормально, потихоньку, окей. Кстати цемент твой нашёлся. Состав в Чувашии перепутали. Железнодорожники, что ты хочешь. Да-да! Ха! Да-да-да. Не страшно… Только скажи — цемента хоть жопой жри. Ха-ха-ха! Всё отлично. Здесь, рядом сидит. Привет? Передам. Кира, тебе привет.

Жена брезгливо улыбнулась половиной рта.

— И тебе от неё. Семья как? Ага-ага. Дай бог, дай бог. Я вот что звоню. Как там со мной? Мы в прошлый раз не договорили.

Мужчина долго слушал молча и ковырял свободной рукой засохшую ссадину на колене.

— Па… Па… Па-по… Погоди, погоди. Не хочу я быть помощником депутата. Мы же обсуждали. Помощником я и без тебя бы… Как так не получается? А вместо этого, который бабу сбил? Ещё там с кого-то полномочия снимали. Мы так до следующих выборов с тобой протянем. Что? Какой вариант? Партию поменять? Опять? Смеёшься? Чтобы потом меня политической проституткой называли? Деньги не вопрос, пойми. Понимаешь? Хорошо, что понимаешь, однако выхлопа нет. Где результат? Что? Погоди. Погоди. Да почему не согласен? Согласен. Надо поменять — поменяю. И попаду в книгу рекордов, как депутат, который был членом всех партий. Да-да, членом. Ха-ха! Да-да! Ха-ха-ха! Хорошо-хорошо, да-да. Окей. Давай, будь здоров.

Он бросил телефон на шезлонг. Чарли с теннисным мячиком в пасти уткнулся мужчине в ногу, вильнул хвостом.

Мужчина взял обслюнявленный мячик, встал:

— Пойдём, пойдём, поиграем.

Он добросил мячик почти до забора. Пёс тявкнул, рванул, обогнул бассейн, пробежался по шезлонгам, нашёл мячик и заспешил вернуться к хозяину. 

Магический кристалл

В субботу утром звонит мне сам глава районной администрации. На Блошихинском пруду, говорит, критично уровень воды поднялся — поломался водослив; местные звонили — вроде шторку заклинило.

— Скорее всего, опять коряга попала, — предполагаю.

— Съезди, разберись, будь другом, — говорит глава.

— Ничего, что выходной у меня? — спрашиваю. — Я вообще-то с семьёй на дачу собрался. До понедельника терпит? И потом, местные сами корягу вытащить не могут?

Глава упрашивает:

— Съезди, знаешь ведь, чьи там дома. Не успокоятся, звонить будут. Я тебе три выходных дам.

— Как я один, без напарника? — спрашиваю. — Без инструментов?

— Я Василя вызвал, он к тебе едет.

Что тут сделаешь? Надо так надо. Отправляю жену и детей на дачу, обещаю вечером к ним присоединиться.

Катим мы с Василём в нашей муниципальной ремонтной «Газели» на Блошихинский пруд. Закурил я и думаю:

«Что за люди: отгрохали на пруду хоромы, а ржавый водослив на плотине отремонтировать не могут. Пусть администрация занимается? Глава тоже трус приличный».

— Слушай, — говорю, — Василь. Тебе веники в баню нужны? За Ореховкой роща отличная. Да и машина сегодня наша.

— Идея, — говорит Василь. — Как раз пора.

Проехали мы ещё километров двадцать. Нарезали под Ореховкой веток берёзовых: для себя, для родителей, для тёщи моей. Едва не полный фургон набралось. До Блошихинского пруда совсем немного осталось. Выезжаем из рощи, сворачиваем на трассу — а тут пробка возле железнодорожной станции. Из электрички народ высыпал, дорогу переходит. Человек пятьсот или даже тысяча. В основном молодёжь.

— Турслёт, что ли?

— Больше на карнавал похоже, — говорит Василь.

И точно: все разодетые, разукрашенные. Кто в плащах и шляпах остроконечных, кто в рыцарских доспехах или в лохмотьях. Почти у каждого холодное оружие: мечи, клинки, палицы, топоры отполированные, копья, щиты разноцветные. А ещё палатки, котелки тащат; из рюкзаков шампуры торчат. Видимо, студенты маскарад затеяли на природе в летние каникулы.

В наше время, рассуждаем мы с Василём, такой ерундой не занимались. Пивко у подъезда пили, да на разборки между микрорайонами ходили. Мечи не носили, только ножички да кастеты.

Освободилась дорога, двигаем дальше. Пересекаем посёлок с элитными коттеджами, заезжаем на середину плотины, выходим. Спереди пруд, позади речка обмелевшая, справа лес, слева кусты.

Слезаем к водоспуску, осматриваем — как я и думал, бревном щит заклинило. Тянем бревно, вытаскиваем. Кручу подъёмный механизм — не идёт: стержень с рамой погнуло.

Часа четыре боролись — по железякам кувалдами били. Стержень быстро отцентровали, а с рамой повозиться пришлось.

Поднимаем щит — пошла вода — не затопит нынче богатеньких.

Закидывает Василь инструмент в фургон, собираемся уезжать. Закуриваем на дорожку. Глядим: по плотине парнишка несётся, со стороны кустов — слева, если лицом к пруду стоять. Одежда ободранная, грязная. Морда вымазанная чем-то зелёным и коричневым. В руке стекляшку держит. Отдышался чертёнок, облокачивается на машину и говорит:

— Дяденьки, спрячьте меня, пожалуйста. Умоляю, спрячьте.

— А в чем дело? — спрашиваю.

— Очень надо, ну пожалуйста. Они двинутые по этому делу, прибьют, что им стоит.

С двух сторон плотины завопили, так грибники в лесу зовут друг друга.

— Дяденьки, спрячьте, не берите грех на душу.

— Залезай, — говорю.

Парнишка в фургон заскакивает. Василь закрывает дверцы на ключ.

Выходят на плотину те самые ряженые со станции. Справа из леса — пятеро в кожаных одеждах с арбалетами и мечами. Слева из кустов идёт высоченный пацан в белых штанах и белой рубахе. Волосы у него длинные и тоже белые — обесцвеченные, скорее всего. В руках у белого лук, на плече колчан стрел. За ним толстяк козлобородый плетётся в кольчуге и железном шлеме; оружие — топор. За толстяком девчонка идёт. У девчонки синее платье, как будто старинное, по полу волочится, а в руке меч. За девчонкой бегут трое совсем уж низкорослых мальчишек, в коротких штанах на подтяжках.

Соединились они на середине плотины, рядом с нами. Белый поклонился и говорит:

— Я благородный эльф Галадрион, сын Смалиона. Мы ищем жалкого орка. Он похитил священный кристалл Зарадамуна. Не пробегала ли здесь сия тварь, о странники?

— Не видели мы никаких орков, — говорю.

Этот Галадрион белобрысый смотрит на меня глазами полуприкрытыми; рукой повёл, и пятеро с арбалетами на одно колено встают. Один, который видимо, вожак у арбалетчиков, держится за меч на поясе, голову опустил и говорит:

— О благородный Галадрион, сын Смалиона. Мы прочесали весь чёрный лес Казадиума. Орчьих следов там нет.

Галадрион ему:

— Прошу встань, Ланапест. Я наслышан о тебе как об искусном следопыте. И если ты говоришь, что не сыскал следов мерзкого орка, уверен, так оно и есть.

Арбалетчики с колен поднялись. Эльф спрашивает толстяка козлобородого:

— Что скажешь ты, благородный гном Клодус из пещер горы Румудус?

Гном отвечает:

— Мой отряд гнал орка вверх по реке, о благородный Галадрион.

А девчонка в синем платье подхватывает:

— Мы с хоббитами пришли с севера. Орком даже и не пахло там.

Галадрион ко мне вплотную подходит, глаза стеклянные делает, и манерно так:

— Полагаю, чужестранцы нас обманывают.

Я думаю: шибануть по брылам ему, что ли.

Василь тут просит молодёжь не выпендриваться и валить, пока по соплям не получили. А они возьми да наставь на нас оружие. Тут, конечно, не до геройства. Против мечей и арбалетов не попрёшь с голыми руками. Я пытаюсь ситуацию разрулить:

— Вы что, школота, творите? Мы вообще-то при исполнении.

А Галадрион будто не слышит. Приказывает девчонке и хоббитам осмотреть плотину. Малолетки ползают по водоспуску и всё бормочут про кристалл магический.

Снова говорю:

— Ребятишки, здесь не место для игрушек, это же плотина. Стратегической важности объект. Государственная собственность.

Хоббиты, понятное дело, возвращаются и разводят руками. Толстый гном топором вертит. Следопыты арбалетами в нас целятся.

Галадрион дёргает ручку фургона, а Василь ему:

— Парень, лучше не трогай, машина служебная.

— Три тысячи лет назад, — говорит эльф, — злой колдун Зарадамун, снедаемый страстями и одержимый властью, с помощью проклятых духов пустыни Арахана синтезировал этот кристалл. Эльфы уничтожили колдуна, но магический кристалл так и не нашли. Он считался утерянным, до сегодняшнего дня. Если кристалл Зарадамуна попадёт в добрые руки, то принесёт миру мудрость, но завладей им злые силы… Орки сведут с ума всё Средиземье.

— Похоже, кристалл уже у них, — говорит Василь.

— Сами откроете? — спрашивает меня Галадрион.

Я последний раз предлагаю кончать баловаться. Василь запсиховал — говорит, его родственник из прокуратуры всех вычислит и ноги из задницы выдернет.

И тут уж совсем непостижимое происходит. Ребятня вооружённая оттесняет нас к пруду. Гном прицеливается топором по замку дверей фургона, замахивается…

Василь орёт:

— На! На! Открывай!

И бросает под ноги эльфу ключи от машины.

Я, думаю, пускай забирают орка. Не убьют ведь, в конце концов. А машина казённая, за свой счёт её чинить придётся.

Галадрион открыл дверцы, запустил в фургон хоббитов. Хоббиты на краешке потолкались, поворошили ветки берёзовые да спрыгнули.

— О благородный Галадрион, сын Смалиона, — говорит девчонка в синем платье. — Мы потеряли слишком много времени. Орку, вероятно, удалось ускользнуть. Эти твари хитры и коварны. Совет Семи не простит нам потери кристалла.

Эльф задумался:

— Возможно, ты права Фиоэль, дочь Прогаримуса.

Молодёжь спустилась к речке и удрала.

Орка мы с Василём еле из веток вытащили. Парнишка так испугался, что к самой кабине забурился.

— Нас, — говорю, — по твоей милости, чуть из арбалетов не расстреляли.

— Эти могут, — отвечает орк. — Я же говорил — двинутые.

Орк целует стекляшку и благодарит нас от всего их племени. Теперь, говорит, когда священный кристалл спасён, орчий народ наконец-то обретёт прежнее величие, власть и могущество. Пацан ещё раз говорит спасибо и бежит в лес.

Василь завёз меня на дачу, выгрузили мою часть берёзовых веток, и весь вечер всей семьёй мы вязали веники.  

Похороны

Через жаркие поля июльского Урала тянули дорожники асфальтовый путь от самой столицы до глубин страны. День за днём, километр за километром росло многополосное шоссе. Мяли машинисты жёлтых катков горячий асфальт тяжёлыми стальными вальцами. Асфальт дымился, его сладкий механический запах растекался далеко в поля.

Молодая трёхцветная кошка возвращалась в деревню. Откуда шла — знала только сама кошка, и никому никогда не сможет больше рассказать она этого.

Кошка очень удивилась, когда увидела на привычном пути к дому нагромождение грохочущих жёлтых механизмов и грязно-оранжевых людей в красных касках. Ещё больше удивила поляна рыхлой дымящейся грязи, которую непонятно с какого боку обходить и можно ли обойти вообще?

Кошка стукнула лапой по краю блестящей чёрной грязи, отдёрнула ­— асфальт был горячий.

«Подумаешь — горячий, в такую жару и песок, и крыша оцинкованная на хозяйской веранде — ужас как жгутся. А то, что пахнет… так и трактор во дворе не лучше воняет», — подумала кошка и решилась идти через странную грязь.

Она прыгнула подальше на чёрную поляну и засеменила. В рыхлом асфальте лапы обожгло сильнее, чем крыша веранды. Кошка потопталась немного и собралась скакать назад.

Пока пыталась кошка преодолеть раскалённую поляну, приблизился большой, высотой с туалет в огороде асфальтовый каток. Рябой машинист катка заметил под вальцом пёструю зверушку и гаркнул:

— Ты куда, твою мать, лезешь? Дура совсем, что ли?

Жгучий асфальт, каток, крик мужика — всё это сбило кошку с толку, и она заметалась, не в силах выбрать, в какую сторону податься.

«Будь что будет, — подумала кошка. — Бежать назад не выход, лучше перетерплю эту адскую поляну, зато быстрее буду дома. Там уж полечусь, оближу на сеновале лапы».

Не судьба. Малый каток обгонял каток рябого машиниста и вмял хвостатую беднягу в горячий асфальт.

Рябой машинист увидел смерть кошки и закричал машинисту малого катка:

— Димон, стопэ! Скотину ж ты задавил.

Машинист Димон сдал назад. В укатанном мокром асфальте торчали черно-серо-рыжие ошмётки.

— Ё-моё, Серёга! — почти пропел Димон и кивнул рябому машинисту большого катка. — Как её угораздило?

— А я ей говорил — не надо тут бегать.

Димон порылся за сиденьем, достал лопату. Рябой Серёга взял ломик. Машинисты отковыряли приличный кусок асфальта с останками и отнесли на обочину со стороны деревни, куда так стремилась кошка и не смогла попасть.

С других катков спустились машинисты, подтянулись дорожные рабочие и водитель самосвала. Все замолкали, увидев чёрный кусок с клочьями пёстрой шерсти. Лишь руководитель, смахивая пот со лба рукавом рубахи, спросил:

— Почему встали?

Дорожники расступились. Руководитель увидел кусок, сочувственно помотал головой.

Дорожники по насыпи спустились в небольшой овражек. Серёга положил рядом с крупной одинокой берёзой кусок асфальта. Димон накрыл кусок лопухами и принялся рыть яму.

Яма получилась глубокая, на полчеренка. Димон поддел лопатой асфальтовый гробик вместе с лопухами, Серёга кусок поддерживал. Так они положили покойницу на дно ямы.

Пожилой рабочий, оглядываясь на товарищей, бросил на лопухи горсть земли, но его примеру никто не последовал.

Димон закопал яму и сформировал могильный холмик. Один из рабочих оторвал от берёзы ветку, ободрал листья, вставил в липкий суглинок.

В небе каркнула ворона. Дорожники подняли голову, и всех ослепило солнце, шевелящееся в макушке берёзы. В небе две вороны атаковали коршуна, который даже не пытался обороняться — скорее увёртывался.

— Как раз про Ваньку вспомнил, — сказал парень в промасленной жилетке поверх голого тела.

— Про какого? — спросил Серёга.

— Ванька. Ну, который больной на всю голову, на КрАЗе гонял у лесозавода. Все заборы там посшибал в посёлке.

— И чего?

— Он потом с нами работал, на пятиэтажке по улице Мира.

— Водилой?

— Неа, на подсобе. Дядька его пристроил. Ну и вот, значит, я кошку поймал, по стройке бегала. Красивая такая кошка, взял на руки, глажу. А Ванька на лесах стоял. Брось, говорит, мне кошку. Я без задней мысли бросил ему наверх, думал он тоже погладить хочет, красивая же кошка. А этот взял и башку ей свернул. Я ему: придурок ты, что ли? А он говорит: я сейчас над животными так издеваюсь, а потом над людьми буду.

— Вольтанутый, — задумчиво сказал Серёга.

­— Ванька всегда с собой баллончик газовый носит. Его собаки как-то раз покусали — вот против них. Собак ненавидит люто. Мужики, такие, в обед сидят в вагончике, в домино играют, а Ваня зашёл и говорит им тихо, (он так тихо-тихо всегда разговаривает): «Мужики, дайте молоток». Те в карты играют…

— В домино ведь, — поправил Серёга.

— Или в домино, не помню уже. Короче, не слышали они его, ржут сидят. Ваня опять тихонько: «Мужики, дайте молоток». Эти внимания даже не обратили. Ваня достаёт баллончик и говорит спокойно: «Ах вы, суки, молоток давать не хотите?» — и весь газ разбрызгивает. Эти бежать из вагона: слезы, сопли. Чуть не наваляли потом Ваньке… А! Вот что вспомнил. Ему как-то в военном городке на дискотеке в Доме офицеров по рылу дали. Он с тех пор хочет пистолет и гранаты купить. Раньше постоянно меня спрашивал, где пистолет с гранатами купить. А я откуда знаю? Иди к военным и покупай, если есть у них.

Парень умолк. На лице каждого рабочего витиеватыми зигзагами плавали мысли.

Руководитель сделал полшага вперёд, тронул за локоть Димона и еле слышно произнёс:

— Всё, пошли, пошли.

Дорожники поднимались по насыпи к рабочим местам. Никто не обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на могилу безвременно почившей кошки.  

Дед Мороз и дети

Дёрнул меня черт устроиться на работу перед самым Новым годом. Тут же получил задание: в честь праздника 31 декабря пройтись вечером Дедом Морозом по квартирам сослуживцев — у кого дети до двенадцати лет. Подарить подарки за стихи, за басни или что они там готовят. Как будто дел других нет. Но и отказывать неудобно, я всё-таки новенький, в коллектив вливаюсь.

Хорошо, фирма небольшая — всего три семьи обойти. У бухгалтерши Карасёвой два пацана-близняшки восьмилетние, у геодезиста Ухова — дочь третьеклассница и у завхоза Спиридоновой — дочь двенадцатилетняя и сын маленький.

Вечером 31-го мои на стол накрывают, друзья приехали отмечать с нами. Я уже выпить хочу, а нельзя. По моим понятиям, Дед Мороз со спиртным душком воспитанию ребёнка не на пользу.

Переоделся я в красный костюм (клуши офисные выдали), бороду ватную пристегнул, извинился перед гостями — пообещал за час управиться. Мешок с подарками на плечо, посох в руку и вперёд.

У бухгалтерши мальчишки молодцы, чуть не всю «Руслан и Людмилу» мне прочитали. Я выдал им традиционное «хо-хо-хо», вытащил из мешка кульки с конфетами и спросил, чего ещё они хотят получить в новом году. Пацаны взахлёб стали говорить о компьютерных играх, приставках, рулях, джойстиках. Я ничего не понял, но уверил, что это в моей дедморозовской власти, пацанят желаемым барахлом обеспечить и я пришлю им со склада в Лапландии оленя с основными подарками; а уже утром подарки будут лежать под ёлкой. (Бухгалтерша просила так сказать.) Мне показалось, близнецы поверили. А скорее, просто подыграли.

Дочка геодезиста Ухова стихов не читала, но выделывала на паласе такие акробатические фортеля, каких я у приезжего цирка в Доме культуры не видел. И на шпагат садилась, и ногу за голову закидывала; с лентой, с мячом выкрутасничала, на руках стояла. «Умница, — сказал я ей. — Держи подарок, заслужила». Она взяла кулёк со сладостями и реверанс сделала. Ухов с женой поумилялись над дочерью и пригласили меня за стол. Я отказался — дома ждут. Посмотрел на часы — в график часовой не укладываюсь — заторопился к Спиридоновой.

Пробежал по морозцу два квартала, земляков встречных поздравляя попутно. Нашёл дом, подъезд, квартиру, звоню — не открывают. Ещё звоню — тишина. Ушла что ли Спиридонова? Вот фокусница. А предупредить не судьба? Давно б вискарь пил с пельменями и к поздравлению президента готовился.

Стукнул я тогда в дверь посохом, она и открылась. Свет в прихожей — значит хозяева дома. Прошёл в единственную комнату и загромыхал:

— Охо-хо-хо! Не ждали? А вот и я!

Комната тесная, под завязку мебелью забита. Диван, стенка, пианино, кровать, кресло, телевизор. На шифоньере куча рухляди: матрасы, чемоданы, связки книг, кинескоп, старый проигрыватель. А на праздничном столе, посередь комнаты, разгром, будто горные козы резвились. Салаты перевёрнуты, бокалы как попало валяются, шампанское не допито, бутылка водки с края свисает, маринованные грузди по всей скатерти разбросаны.

В кресле напротив телевизора старшая девочка сидит, каналы пультом щёлкает. На диване младший брат булькает пузырями через соломинку в стакане с компотом.

Меня они упорно замечать не хотели.

— Здравствуйте, детишки. Где же ваша мама? — как можно торжественней сказал я, чтоб обратить на себя внимание.

Девочка не отреагировала, а мальчик запрокинул назад голову посмотреть на источник звука и продолжил булькать. Я только собирался повторно спросить детей, где мама, как увидел ноги женские босые из-под стола.

Я не на шутку перепугался. Согласитесь, зрелище не из рядовых. Разумеется, я бросился под стол, закричал:

— Тамара Ивановна, Тамара Ивановна. Вам плохо?

Она лежала там, толстая, в зелёном праздничном платье, на голове причёска пышная рыжая.

— Тамара Ивановна, вы живы? Очнитесь.

— Бесполезно, — сказал девочка.

Спиридонова кашлянула и обдала меня свежим алкогольным ароматом. Зачавкала, почесала шею, застонала агрессивно, перевернулась на живот. Я и сам понял, что бесполезно, и вовсе не плохо ей, а очень даже хорошо.

Я вылез из-под стола, спросил детей, что случилось. Глупый вопрос — и так понятно. Спиридонова напилась, устроила на столе кавардак, а потом вырубилась. Возможно, и не так всё было, но эта версия казалась логичной.

У меня возник благородный порыв, переложить Спиридонову с пола на кровать. Однако, оценив её габариты, вспомнил про свою поясницу и подумал, что в состоянии Спиридоновой на твёрдом спать даже легче. А поскольку благородный порыв не утихал, я сделал девочке серьёзное дедморозовское замечание:

— Что же ты, милая, мать не бережёшь? Положи-ка ей подушку под голову.

Девочка посмотрела на меня так, словно я был не Дед Мороз, а какой-то бездарный клоун, и сказала:

— Если вы закончили, может, отдадите подарки и оставите нас в покое?

— Подарки! Подарки! — закричал мальчик и запрыгал на диване.

— Прекрати, я, вообще-то, смотрю, — строго сказала сестра. Мальчик сел на спинку дивана.

И всё-таки я не терял надежду пробудить в девочке детское начало. Сказал ей, что деды морозы не имеют права просто так дарить подарки. Подарки нужно заслужить: басню прочитать или на шпагат сесть.

— Чего сидишь, убогий? — сказала девочка брату.

— Сама убогая, — ответил мальчик.

— Не дерзи мне.

— А ты чё такая дерзкая?

— Рассказывай, давай.

— Пошла ты, сама рассказывай.

— Рассказывай, зря учили что ли?

— Сама.

— Без подарка сиди, мне без разницы.

Она переключила телевизор на «Иронию судьбы».

Мальчик встал на диване, подтянул колготки, поднял глаза наверх, стал вспоминать. Тужился, тужился — ничего не получалось. Сестра пришла на выручку:

— Пусть бокалы звенят…

— Я сам знаю! — гаркнул мальчик.

— Ему помогают, орёт ещё, — фыркнула девочка.

— Пусть бокалы звенят, пусть искрится вино…

Он опять натужился, в потолок глядя, будто там шпаргалка висит.

— Пусть бокалы звенят, пусть искрится вино… искрится вино… пусть бокалы…

Впереди на колготках появился мокрый кружок. Он разрастался и раздваивался по ногам. Приехали. Обмочился. Мальчик посмотрел вниз и заплакал.

— Не вой, смотреть мешаешь, — с презрением сказала сестра.

Мальчик разрыдался сильнее. Я попросил девочку поучаствовать в проблеме брата — переодеть, наконец, в сухое.

— Мне по барабану, — продолжала она следить за перипетиями отношений Жени Лукашина и Нади Шевелёвой.

Дед Мороз я или не Дед Мороз, в конце концов? Должен же я делать добрые дела. Взял мальчика под мышки отнёс в ванную. Включил душ, велел раздеваться и залезать под воду. Сам же вернулся в комнату на полном серьёзе поговорить с девочкой.

Девочки в кресле не было. Она вытаскивала из шифоньера чистую одежду и полотенце. Обогнула меня и ушла в ванную. Я посмотрел на часы — обещанный срок моего возвращения истёк. Под столом храпела Спиридонова. По телевизору Ипполит принимал душ в пальто и меховой шапке.

Мне стало досадно. Выстроенная с детства концепция взаимоотношений простых смертных с Дедом Морозом разлетелась пух и прах. Горько осознавать несправедливость, по которой такие вот не уважающие высших сил дети всё равно должны получить оплаченные их матерью подарки.

Младшая Спиридонова привела брата, закутанного в толстое махровое полотенце. Он прыжками, как кенгуру, запрыгал по дивану, сел, вытащил из-под полотенца руку, схватил со стола конфету, вымоченную в грибном соусе, запихнул в рот и вперился в телевизор. Девочка села в кресло, переключила канал.

Возникло ощущение дежавю. Таким же точно равнодушием они меня встречали. «Сам лучше съем подарки эти», — подумал я и сказал:

— Как хотите, но без номера подарков не отдам. Хоть плачьте, хоть не плачьте. Близнецы Карасёвы мне Пушкина читали, а девочка Уховых гимнастику показывала.

Дочь Спиридоновой поднялась с кресла, заглушила пультом телевизор, прошлась по дивану, встала ко мне вплотную.

— Какой же вы навязчивый, — устало сказала она. — Отойдите.

Я отстранился, дал ей путь. Девочка села за пианино, подняла крышку, приготовилась и заиграла. Я не очень хорошо разбираюсь в классической музыке, не смогу назвать произведение. Музыка была настолько грустная, что казалось холодная тоска заполнила весь объем квартиры Спиридоновых.

Девочка закончила и посмотрела на меня так нарочито-вызывающе, точно спрашивала: «Довольны?». Но во взгляде её было и другое — «Как вам?».

— Ты очень хорошо играешь. Молодец.

Я вытащил из красного мешка два последних подарка и поставил на пианино. Девочка вернулась в кресло.

— С наступающим, детишки, — уходя, сказал я басом, по-театральному.

В прихожей я услышал за спиной телевизионные звуки праздничных программ, концертов, новостей, а закрывая за собой дверь, — голоса вечных Жени Лукашина и Нади Шевелёвой.  

Гардеробщицы

Вода закипела в электрическом чайнике. Старшая гардеробщица Сазонова насыпала растворимого кофе в две чашки.

— Ты идёшь, Лидочка? — спросила Сазонова напарницу.

Лидочка приняла в окошке пальто, отдала номерок, повесила пальто на вешалку и села за стол рядом с Сазоновой.

— Последние наверно, занятия начались, — сказала Лидочка.

— Опоздавшие будут, — сказала Сазонова, разливая кипяток по чашкам.

— Вчера до второго урока никого не было.

— Бывает, что и нету. Кушай зефир, Лидочка. Это получается у меня «отходная».

Лидочка откусила зефир, подула на горячий кофе, хлебнула и спросила:

— Вы когда уходите?

— Так я же отходную и делаю, — тронула Сазонова руку Лидочки и улыбнулась.

— Ка-а-а-к? Сегодня последний день? Даже страшно стало. Значит, точно решили?

— С внуком сидеть буду. В садик рано ему ещё, а дочь работу хорошую нашла. Ты, главное, Лидочка, не переживай, я тебе всё показала. Да и не глупая ты девушка. Тяжёлые польта поближе вешай, не разноси по всему гардеробу. Курточки — назад. Потому сначала польта принимай, повешай, а потом номерок отдай. В других гардеробах сначала номерки отдают, а потом одежду идут вешать. И путаются. Я так не работаю. Если что спросить захочешь — звони. Телефон знаешь.

— Заходите к нам иногда. Вспоминайте, — сказала Лидочка.

— Конечно, зайду. Всё-таки двенадцать лет тут отработала.

— Та-а-к долго?

— Я ещё ПТУ застала. Это сейчас здесь строителей взрослых переучивают. Раньше тут молодёжь такое вытворяла. Чего только в карманах не носили.

— В карманах? — удивилась Лидочка.

Сазонова допила кофе, задумчиво покачала головой и сказала:

— Закрой-ка, Лидочка, окошко. Я тебе что-то покажу.

Лидочка выглянула в окно выдачи одежды, убедиласб, что в фойе никого нет, закрыла створку на шпингалет и подошла к Сазоновой. Старшая гардеробщица с видом глубокого осмысления выворачивала карманы кожаного плаща на вешалке №1.

— Разве так можно? — прошептала Лидочка.

— Почему же нельзя? Можно. В этом нет ничего такого.

— А если увидят?

— Ты окошко закрыла?

— Закрыла.

— Значит, никто не увидит.

Лидочка заглянула через плечо Сазоновой, чтобы лучше рассмотреть предмет, вынутый из внутреннего кармана плаща. Это была миниатюрная бутылочка с тёмно-коричневой жидкостью. Сазонова, не оборачиваясь, передала её Лидочке и продолжила проверять карманы.

— Прочитай. Что там?

Лидочка прищурилась, повертела бутылочку и отдала Сазоновой.

— Не по-русски написано, — сказала Лидочка. — Виски или бренди, я не поняла. Сорок процентов.

— Хорошо, — благодушно ответила Сазонова.

Она вернула бутылочку на прежнее место во внутренний карман и взялась за пальто на вешалке №2.

— Не спи, дорогая. Проверяй следующую, — сказала Сазонова.

— Даже не знаю, как-то… — стушевалась Лидочка.

— Проверяй, проверяй, не бойся. Учись, пока я здесь.

Лидочка огляделась по сторонам. Сазонова погладила её по спине:

— Это тоже наша работа. Чёрт их знает, что они в кармашках держат. Мало ли чего. Я однажды два паспорта в пиджачке нашла. Фотокарточка одна и та же, а фамилии с именами разные. И года рождения разные. И место рождения. И прописочка. Вот так, дорогая моя. Проверяй третью. До обеда без дела сидеть — умом тронешься. Проверяй, милая.

Лидочка осторожно запустила руку в карман зелёного пуховика. Пошарив, она просияла и протянула к Сазоновой большое красное яблоко. Сазонова коснулась яблока носом, дважды громко нюхнула.

— Хорошо, — одобрила Сазонова. — Положи обратно.

Из другого кармана Лидочка достала горсть монет. Испуганно взглянула на деньги, потом в глаза Сазоновой.

— Денежки никогда не присваивай. Заклинаю тебя, Лидочка. Не вставай на скользкую дорожку. Захочешь взять — зажмурься и убери. Это против божественного, деньги брать. Мне такие деньжищи попадались — хоть увольняйся и в Турцию на год отдыхать езжай. И никому никогда не говори про меня. И я про тебя тоже не скажу. Понимаешь?

Сазонова ткнула пальцем в зелёный пуховик.

— Что вы? Само собой, — шёпотом заверила Лидочка.

— Хорошо, — сказала Сазонова. — Давай, может, успеем рядочек пройти, до перемены?

Вдумчиво, не торопясь, гардеробщицы обшарили около двадцати вешалок с верхней одеждой. За это время они обнаружили, кроме обычной денежной мелочи, билеты в Малый театр, лак для ногтей, несколько неважных удостоверений, брошюру с молитвами. Карманы болоньевой куртки под №11 были доверху набиты семечками. В тонкой дублёнке №14 — набор открыток с видами Москвы, посадочный талон на самолёт из Читы, брелок — пивная открывалка.

В синей куртке №19 Лидочка нашла сложенный вчетверо листок. Она развернула его и сказала Сазоновой:

— Какое-то письмо.

Сазонова, морщась, очистила рукавом вельветового пиджака пальцы от прилипшей жвачки и мимикой попросила Лидочку читать.

В окошко гардероба постучали.

— Есть кто живой? — донеслось из фойе.

Лидочка всколыхнулась, стала было сворачивать листок, чтобы положить на место. Но Сазонова схватила напарницу за руку и, не оборачиваясь, крикнула:

— Перерыв! Технический перерыв, десять минут. Подождите.

И негромко сказала:

— Читай, милая, письмецо.

Лидочка выдохнула и вполголоса начала:

— Скука — пытка длиной в жизнь. Ради чего? Конец у всех один и тот же. В моей смерти прошу никого не винить. Кислых О.П.

Лидочка ещё раз про себя прочитала отпечатанный текст, присмотрелась к синей закорючке возле фамилии и схватилась за подбородок:

— Господи, это же предсмертная записка.

Сазонова пожала плечами и сказала только:

— Я пойду ещё кофейку сделаю. Ты пока займись народом. Что они там хотят — сдать или забрать?

Лидочка вернула записку туда, где взяла.

Приняв из фойе шубу и повесив её, как учила наставница, неподалёку, Лидочка села за стол, подула на чашку с кофе. Сазонова жевала зефир и смотрела в сторону.

— Я ночью спать не смогу, — сказала Лидочка и отхлебнула.

Сазонова вскинула брови, делая вид, будто не расслышала.

— Что он с собой сделает? — продолжила Лидочка. — Под поезд бросится? Или в Москве-реке утопится? Или из пистолета… А вдруг он с крыши спрыгнет?

— Может, это и не его записка, — предположила Сазонова.

— Может, и не его. Но я чувствую — его. Вся такая чистая, не мятая. Это он сегодня напечатал.

— А?

— Его записка, я знаю.

— Может и его. Курточка-то такая, дешёвенькая. Не шибко.

— Душа у меня не на месте, — вздохнула Лидочка. — В полицию позвонить?

— Да ты что?! — встрепенулась Сазонова, — Тебя же упекут. За то, что в вещах чужих рылась. И меня за тобой.

— Точно спать не буду. Зачем только попалась мне эта бумажка. У вас такое было раньше?

Старшая гардеробщица задумчиво повеселела:

— Мммм, нет, не припомню. Кажется, не было. Письма любовные с матами были. Билетики в Третьяковку, в зоопарк, в цирк. Или, вот недавно, трусики женские в мужском пальто, пальчиками истерзанные. Значит, мужчина ходит и теребит трусики. Пульки попадаются, от пистолета или от автомата, я не разбираюсь. Рецептики от врача — там никогда не понятно, что написано — я их и не читаю. Мобильнички, случается, оставляют. Даже золотишко. Но ты не бери. Никогда. Слышишь? Скользкий путь. Презервативы, кошелёчки, банковские карточки, конфеточки шоколадные и сосательные, крестики, иконки бывают, часики, бусики, фотокарточки, очочки, ключиков связочки. Открытую банку пива находила. Представляешь? Это всё меня успокаивает и убивает время.

По полке окна выдачи одежды постучали номерком. Лидочка залпом допила остывший кофе, подскочила к посетителю. Прочитав цифры на номерке, она замешкалась. 19. Сначала она кинулась за курткой с предсмертной запиской, но тут же остановилась и высунулась из окошка, чтобы внимательнее рассмотреть человека, который, как ей казалось, готовится покинуть этот мир. Это был худой мужчина средних лет с жидкими волосами. Лидочка метнулась к Сазоновой, показала ей номерок и сказала на ухо:

— Самоубийца пришёл.

Мужчина снаружи визгливо возмутился:

— Куда вы там ходите? Вот ведь здесь висит. Ходят куда-то.

Сазонова отправила Лидочку за курткой, а сама подошла к окну выдачи и сказала:

— Успокойтесь и не учите нас делать свою работу. А мы вас не будем учить делать вашу.

Лидочка подала мужчине куртку. Он взял, что-то неразборчиво пробурчал, застегнулся у зеркала и вышел из Центра переподготовки строительных специалистов.

— Вот, — тихо произнесла Лидочка.

— Вот, — ответила Сазонова и закрыла на шпингалет створку. 

Человечек и артист

12 июня жители города отмечали День России. Улицы украшали флаги и шарики. Плакаты и растяжки над дорогами хвалили и поздравляли страну. Громкоговорители на столбах извергали отечественную музыку. Часто звучала песня «О родине», очень любимая в 90-е годы. Её исполнял некогда популярный и не забытый спустя шестнадцать лет поп-артист. Горожане знали — этот артист будет выступать вечером на стадионе.

Жители гордились. Ведь их город может позволить себе купить живое исполнение известных артистов, в отличие от соседних городов, которые увидят подобное разве что по телевизору. А ещё все знали, что после концерта будут запускать долгий роскошный салют.

Вечером горожане, разморённые жарой, пивом и напитками покрепче, с нетерпением ждали выхода поп-артиста на сцену напротив единственной трибуны стадиона. Справедливым будет сказать, что далеко не все жители города попали на стадион. Сидячих мест было мало, а билеты распространяли только среди работников двух градообразующих предприятий. Предприятия в складчину оплатили приезд и выступление поп-артиста.

 Толпа за решетчатым забором не особо расстраивалась из-за отсутствия билетов. Песни будут слышны, а телодвижения исполнителя передаст огромный цветной экран на входе.

Концерт начался «разогревом». Выступал местный вокально-инструментальный ансамбль, состоящий из сорокалетних мужчин-музыкантов и молодой певицы. Члены ансамбля служили во дворце культуры рядом со стадионом. Они играли на всех городских праздниках, официальных банкетах и корпоративных вечеринках.

Солнце опустилось за трибуну, тёплый ветерок трепал волосы зрителей. Местный ВИА доиграл программу из трёх полукабацких шлягеров, и певица поздравила город с праздником. Город как на трибуне, так и по ту сторону забора отозвался восторженным гулом. Девушка поблагодарила руководителей двух главных предприятий за великолепно организованный праздник. Руководители встали с первого ряда. Один — гендиректор завода по производству строительных конструкций, другой — президент строительной компании, которая из заводской продукции возводит здания и сооружения. Руководители жестами пригласили подняться сидящего рядом мэра, и втроём они помахали горожанам. Горожане ответили бурными продолжительными аплодисментами. Певица объявила выход поп-артиста, зрители скупо улюлюкнули и притихли в ожидании.

На сцене появились два новых музыканта: клавишник и гитарист. Местные передали им свою гитару и синтезатор, помогли гастролерам отстроить звук и удалились.

Приезжие музыканты наиграли блюзовый мотивчик и вышел поп-артист. Трибуна сдержанно взвыла. Артист был в джинсах и рубахе с золотыми блестками. Он мотнул головой — закинул назад длинные русые волосы, взялся за микрофонную стойку и выкрикнул:

— Здравствуйте! Поздравляю с Днём России! Спасибо, что вы с нами!

Артиста окликнул клавишник. Они о чем-то побеседовали, посмеялись, Затем артист снял микрофон со стойки, стал прогуливаться по сцене и говорить:

— Знаете, на самом деле, мы здесь впервые. Нас сегодня повозили по городу немного. И знаете, на самом деле, прекрасный город, вот. Ну а таких красивых девушек, как у вас, я не встречал нигде.

Он немного помолчал, ожидая реакции от публики, не дождался и добавил:

— Парни ваши, кстати, тоже ничего.

Зрители забурлили приглушённым гоготом.

— С Днём России! — неожиданно визгливо крикнул артист.

Народ зашёлся в приступе ликования. И если на трибуне ликовать перестали почти сразу, за забором рокот продолжался почти полминуты.

Музыканты сыграли вступление, и артист вкрадчиво затянул песню «О Родине».

Концерт длился полтора часа. В конце артист поблагодарил зрителей, назвал публику «лучшей», в сотый раз поздравил с праздником, попрощался и ушёл за кулисы.

На сцену вышли местные музыканты, приняли у приезжих инструменты, начали сматывать провода. Мужской голос вырвался из зрительской массы:

— На бис!

Головы на трибуне завертелись, глаза искали источник выкрика. Ряд с высоким руководством тоже повернулся.

Громыхнули залпы салюта, и в тёмном небе вспыхнули мерцающие круги. Люди неистово-радостно взревели, словно хотели сказать, что их ожидания оправдались.

 Руководители предприятий встали и в сопровождении свиты направились через футбольное поле к чёрным автомобилям, стоящим за сценой.

Толпа стекала с трибуны и плыла по беговой дорожке к выходу. Праздник закончился. Завтра на работу.

Всё же праздник закончился не для всех.

Руководители градообразующих предприятий зашли во Дворец культуры с парадного входа. За ними, вежливо пропуская друг друга, входили заместители, начальники отделов, департаментов и прочие персоны, приглашённые отмечать День России в банкетном зале лучшего в городе ресторана, на первом этаже Дворца культуры.

У чёрного входа местные музыканты следили за тем, как грузчики затаскивают тяжёлые колонки и усилители. Местные музыканты просили грузчиков быть аккуратней, называли себя материально ответственными за аппаратуру и показывали путь в концертный зал, куда надо поставить звуковое оборудование. Далее местные музыканты понесли гитары и синтезатор на третий этаж в репетиционную комнату, следом шли поп-артист, его клавишник, гитарист и коротковолосая женщина — менеджер артиста.

Столы в ресторане ослепляли гастрономической красотой. Запечённые поросята, шашлыки, бутерброды с сёмгой, ароматные свежие булочки в корзинках, пастрома, сервелат, язык на овальных тарелках. Из напитков — двухлитровые бутылки с колой, красное испанское вино, коньяк, водка, виски.

Два больших руководителя сидели рядышком, как закадычные подружки, чокались коньяком, отстранялись от стола и терпеливо ждали, когда официанты подольют в рюмки. Свита из самых приближенных за этим же столом пила и ела молча, изредка посматривая — каждый на лидера своей организации. После съеденного салата президент строительной компании встал с рюмкой в руке, оглядел собравшихся поверх голов, и монотонно так, будто читал по бумажке, заговорил:

— Дорогие коллеги, позвольте поздравить вас с этим замечательным праздником, Днём России. Желаю вам здоровья, успехов в труде, благосостояния…

Тут поднялся гендиректор завода строительных конструкций, вытянул вперёд руку с рюмкой, приобнял за талию тостующего и добавил:

— А я, в свою очередь, хотел бы поздравить всю нашу страну, и всё её, так сказать, население… всех людей, населяющих русскую землю… и, как поётся в песне нашего дорогого гостя… где он кстати?

Все стали вертеться на стульях, исследуя банкетный зал.

— Да, действительно, где артист? — спросил президент строительной компании. Сказал он это таким тоном, будто не спрашивал, а приказывал, по крайней мере, своим подчинённым, дать немедленный ответ.

Зазвучали версии, догадки, домыслы и просто риторические вопросы:

— Может быть, он уже уехал?

— А кто его должен был сюда позвать?

— Кто вообще ответственный?

— Да нет, они на торце с нашими «Песнярами» стояли.

— А почему не позвали?

— Кто же знал?

— Надо сказать, пусть сюда идёт, сходите за ним.

— Куда?

— Не знаю куда, вы же его видели?

Недовольные лица руководителей начинали пугать собравшихся. Первым не выдержал помощник гендиректора завода — взял огонь на себя.

— Надо человечка послать к музыкантам, — сказал помощник.

— Займись, — одобрил гендиректор.

Президент строительной компании вперился в молодого крупного подчинённого, сидящего за ближним столиком. Президент не знал, как зовут сотрудника, но помнил, что долговязый принадлежит его компании и кажется находится под руководством заместителя по транспорту. Президент поманил молодого сотрудника и сказал директору завода:

— Нет, нет, дорогой, не беспокойся, я нашёл человечка, — и обратился к почти двухметровому человечку: — Сходите, пожалуйста, найдите нам артиста, а то видите, как некрасиво получилось, кто-то допустил организационный просчёт.

— Да, сейчас, — ответил человечек и вышел из банкетного зала.


Человечек отправился в репетиционную комнату — в юности он учился там играть на гитаре. Поднимаясь на третий этаж, он услышал густой, громкий смех музыкантов. Человечек поправил пиджак и вошёл в открытую дверь.

Терпкая смесь запахов табака, алкоголя и музыкальной аппаратуры напомнила, как в четырнадцать лет он — поклонник русского рока — грезил прикоснуться к таинственному миру по ту сторону рок-сцены. Тогда он вместе с другом стал брать уроки гитары у сидящего сейчас на диване гитариста Дворца культуры.

Местные музыканты и гастролеры пили вино, курили, смеялись и с обожанием смотрели на поп-артиста, который смешно жестикулировал и рассказывал, как в каком-то аэропорту во время гастролей его задержала полиция, по известным только стражам порядка соображениям, и упорно не хотела артиста узнавать.

— Здравствуйте, — сказал человечек и постучался в дверной косяк.

— Здравствуйте, — ответили музыканты.

Человечек сказал, глядя на поп-артиста:

— Вас вниз, на праздник приглашают.

— Нет, спасибо, — с ходу сказал артист, — мы лучше с ребятами посидим.

— Не пойдёшь? — спросил местный гитарист.

— Неа, — ответил артист, — да что я там забыл, поить ещё будут. У нас тут свой круг.

— Так что сказать? Вы придёте? — спросил человечек артиста.

— Нет, брат, не хочу, — по-свойски ответил артист. — Извинись там за меня. А лучше скажи — уехали. Нам, кстати, и так скоро пора. Поспать надо.

— А можно с вами сфотографироваться? — достал телефон человечек.

— Не вопрос, — артист подошёл к человечку.

Приезжий клавишник, фотографируя на телефон, сказал артисту:

— На цыпочки встань, а то у него голова не влезает.

В банкетном зале играла музыка, но, когда пришёл человечек, она как будто затаилась. Все смотрели на человечка, а тот сел за свой столик, положил в тарелку мясной нарезки, налил рюмку водки и, как ни в чем не бывало, выпил.

— Ну и что? — спросил человечка заместитель гендиректора. — Нашёл артиста?

— Да, нашёл, — ответил человечек, запивая водку колой.

— И что?

— Он сказал, не пойдёт. В гостиницу поедет.

— А ты звал его?

— Звал, говорю же, не хочет сюда.

— Как это не хочет? — с удивлением спросил гендиректор завода заместителя. — Мы тут собрались, понимаешь, сидим. Я думал, он с нами будет.

— Это, в конце концов, неправильно, — сказал президент строительной компании. — Как понять — «не хочет»? Такие деньги заплатили, а он не хочет? Может, этот не сказал артисту, кто его зовёт?

— Так вообще-то не делается, — согласился гендиректор. — Я думал, мы посидим с ним, выпьем.

— Этот длинный не объяснил ему толком ничего, наверно? — встрял в разговор начальник заводского отдела контроля качества.

— Пускай ещё раз сходит, — сказал президент и вполголоса произнёс: — Молодой человек, подойдите, пожалуйста.

Но человечек не слышал. Он выпивал с соседями по столику, разрезал на тарелке фаршированный перец, смеялся над пока ещё вразумительными хмельными шутками.

— Молодой человек, — так же тихо, словно усиливать голос было расточительностью, повторил президент строительной компании.

Человечек и на этот раз не откликнулся. И не мудрено. Музыка, лязг вилок о фарфор, гудение разговоров заглушали президента. Тогда сидящий за одним столом с высоким начальством крупный старик с бульдожьим лицом рявкнул так сильно, что смокли не только люди и столовые приборы, но и музыка:

— Ты что не слышишь, руководитель тебя зовёт?! Да ты, кто ещё… Сюда, сюда иди!

Человечек, вытирая рот салфеткой, подошёл.

— Молодой человек, — спокойно сказал президент строительной компании, — сходите ещё раз, пожалуйста, за артистом. Объясните, что здесь всё-таки люди собрались. Ради него, в том числе.

— Уважаемые, между прочим, люди, — добавил старик с бульдожьим лицом.

— Хорошо, сейчас, — сказал человечек таким тоном, словно подчёркивал, что всецело разделяет негодование руководства.

— Живее только! — напутствовало бульдожье лицо.

Музыканты заливались дружным смехом. Сигаретный туман плотно окутывал микшерский пульт, микрофонные стойки, гитары, барабаны. Менеджер поп-артиста рассказывала историю о тот как во время гастролей они перепутали города и уехали в Великий Новгород вместо Новгорода Нижнего, а там их никто не ждал.

Местные музыканты пьяно улыбались, качали головами, с восхищением и доброй завистью слушая о судьбах далёких, а в данное время таких близких, настоящих работников шоу-бизнеса.

— Меня опять за вами прислали, — извинительно сказал человечек поп-артисту.

— А, это ты? Давай к нам, — дружелюбно предложил артист.

Человечек сел с артистом рядом на потёртый, прожжённый в нескольких местах окурками зелёный диван.

— Пойдёмте, — звал человечек. — Там все генералы собрались.

— Забей, — весело сказал артист. — Выпей лучше. Что будешь — вино, водку? Я вино.

Артист налил в стаканчик водки и вручил человечку. Остальные музыканты также разлили по стаканам алкоголь, выпили, крякнули, закурили.

— Пойдёмте, сходим, — человечек поставил на стол стаканчик. — Ждут же.

— Действительно, сходи, — обеспокоенно сказал артисту местный гитарист. — Мы здесь, если что, будем.

Артист откинулся на спинку дивана, раскинул руки, подгрёб соседей — местную вокалистку и человечка.

— Если бы вы знали, друзья, сколько здоровья оставил я на таких банкетах.

— И нервов, — добавила менеджер.

— Во-во, — продолжал артист. — И ведь всё одно и тоже: «Как вам наш город? Как настроение? Какие творчески планы?». Хуже журналистов. Это когда они ещё трезвые. Дальше больше. В любви признаются, целоваться лезут и прочая лабуда.

— Расскажи, как тебе в Уренгое морду набили на таком корпоративе, — вспомнил приезжий клавишник.

— Серьёзно? — удивилась местная вокалиста.

— Было, — подтвердил артист. — Газовик или нефтяник. Потому что я пить с ним отказался. Его еле оттащили от меня. Потом-то он протрезвел, на колени вставал, прощения просил — цирк, в общем.

— У нас не такие, у нас нормальные, — не до конца уверенно произнёс человечек.

— Спасибо, конечно, за приглашение, брат, извиняй, но не пойду.

Пытаясь сделать интонацию голоса шутливой, человечек обратился к землякам — местным музыкантам:

— Вы хоть скажите. У нас ведь не такие?

Местные музыканты молчали, старались не смотреть ни на человечка, ни на артиста.

— Пойдёмте, пожалуйста? Меня с говном съедят, если я не приведу вас.

— Братан, завязывай, серьёзно, — артист взял крупную ладонь человечка и пожал. — Давай. Всего хорошего. Удачи.

Человечек понял, что надоел поп-артисту и остальным музыкантам тоже, как надоедает взрослым кошкам пристающий с играми щенок. Человечек перебрал в уме все доводы и лучшим показался только этот:

— Но вам же заплатили.

Поп-артист фыркнул и отвернулся, дал понять, что для него человечек более не существует. Менеджер артиста ощетинилась и пискляво затараторила:

— Заплатили и что? Что вы этим хотите сказать? Во-первых, заплатили не нам конкретно, а продюсерскому центру. Вы договор читали? Мы полностью отработали программу? Где написано, что мы должны развлекать кого-то дополнительно. Если вы ещё не поняли, мы устали и, с вашего позволения, хотим отдохнуть. Так что если не трудно, не могли бы вы оставить нас в покое?


Президент и гендиректор важно беседовали на тему поставки плит перекрытия на стройку многоэтажного жилого комплекса.

— Не хочет он идти, — возник перед ними человечек.

Беседа руководителей прервалась.

— Что значит, не хочет? — отложил рюмку президент строительной компании.

— Не хочет и всё, — развёл руками человечек. — Я и так и сяк упрашивал. Не идёт. Силой ведь не потащишь.

— А ты объяснил, кто его ждёт?

— Объяснил, конечно?

— Так почему его здесь нет? — ехидно спросил гендиректор завода.

— Говорит, устал, в гостиницу поедет.

Помощник гендиректора завода торопливо выпалил:

— Сказал бы, что хрен ему тогда, а не гостиница.

— Погоди ты, — осадил гендиректор помощника, и вновь обратился к человечку: — Так я не пойму. Если ты за артистом ходил, почему я не вижу его? Вы, господа, видите? Я не вижу.

— Не идёт он. Что я могу сделать? — сказал человечек безысходно.

— Тебе задание дали, — заворчал старик с бульдожьим лицом. — Тебя луну с неба достать попросили? Ты за президентом России бегал?

Президент строительной компании поджал губы, и они стали тонкими розовыми линиями:

— Я тоже ничего не понимаю. Молодой человек, вы где работаете?

Человечек задумался над правильным ответом, хотел уже сказать, но старик с бульдожьим лицом опередил:

— Ты чего язык в жопу засунул, с тобой люди разговаривают.

— У… у вас, — ответил на вопрос президента человечек.

— Да он у этого, у замзама по транспорту, у Гаврилыча. Гаврилыч, подь сюды! — гаркнуло вглубь банкетного зала бульдожье лицо.

К столу начальства неуклюже прискакал заместитель заместителя по транспорту.

— Гаврилыч, да? — уточнил президент у старика с бульдожьим лицом.

— Да, — не отрывая свирепого взгляда от человечка, выдавил старик.

Президент мелко пошевелил пальцами перед заместителем заместителя:

— Гаврилыч, это ваш подчинённый?

— М-мой, да, — с трудом сглатывая, произнёс Гаврилыч.

— И как он вообще? В профессиональном плане, я имею в виду.

Гаврилыч чуть замешкался в надежде выиграть время и рассчитать правильный ответ, но услышав грозный хрип бульдожьего лица, поспешно выдавил:

— Кажется, ничего.

— Ну-ну, — президент строительной компании жеманно сложил руки и пристально уставился на человечка. — Молодой человек, пожалейте наше время.

Человечек опустил глаза в пол.

Президент повернулся к заместителю заместителя по транспорту:

— Если ваши люди, Гаврилыч, не могут решать таких элементарных вопросов, то я, собственно говоря…

— Понаберут, хрен знает где, кого попало, пэтэушников! — залаял старик с бульдожьим лицом. — А ты, Гаврилыч, почему молчишь? Твой же специалист!

Гаврилыч стушевался, пытался оправдываться, но делал это беззвучно.

— Иди, не стой! — резко сказал гендиректор завода человечку. — Решай вопрос!

— Без артиста лучше не возвращайся, ни сюда, ни на работу! — крикнул вслед уходящему человечку старик с бульдожьим лицом.


Человечек брёл по пустому тёмному Дворцу культуры. Он остановился и со всей силы ударил кулаком в стену. Кусочки штукатурки и краски посыпались на пол. Человечек отряхнул кулак на освещённом лестничном марше и поднялся на третий этаж. Дверь репетиционной комнаты оказалась закрыта, внутри было тихо.

Человечек сел спиной к двери на корточки, сжал ладонями голову. Внизу засмеялись. Человечек вскочил, побежал на голоса по лестнице и в вестибюле обнаружил музыкантов. Они веселились, шутливо толкались, обнимались. Человечек настиг их и перегородил выход могучим телом.

— Пойдёмте со мной, прошу вас, — тяжело дыша, сказал он поп-артисту.

Артист отступил. Перед человечком выросли музыканты артиста и менеджер. Они требовали оставить их в покое, взывали к порядочности и культуре. Грозились, что всё расскажут в продюсерском центре, и больше никогда вонючий город человечка не увидит известных певцов и музыкантов.

Человечек умоляюще смотрел на поп-артиста. Тот стоял за спинами местных музыкантов, которые виновато ожидали развязки.

— Пойдёмте, а? — повторил человечек. — Как человека прошу.

Поп-артист брезгливо скривился и презрительно бросил:

— Слушай, мужик, пошёл ты!

Всплыло воспоминание, когда человечек был ещё не человечком, а всего лишь солдатом — первогодком, в десантных войсках. Он сказал тогда те же самые слова — «пошёл ты» командиру взвода, контуженному младшему лейтенанту за то, что тот несправедливо требовал с новобранцев ненормальных по человеческим меркам и уж тем более противоречивших уставу возданий почестей. Человечек вспомнил, как развернулся в прыжке младший лейтенант, и грязная подошва командирского берца поцеловала юное солдатское лицо.

Двумя шагами человечек настиг поп-артиста и провёл удушающий приём. Поп-артист задёргал конечностями, неприятно задевая ими туловище великана-человечка. Артист успокоился после того, как тяжёлая рука человечка хлопнула ему по почкам.

Человечек стремительно нёс поп-артиста в банкетный зал. Приезжие музыканты пытались вырвать добычу, но человечек отбивался от гиен свободной рукой.

В ресторане сослуживцы вертелись, словно обезьяны, которые увидели что-то любопытное. За столом высокого начальства гендиректор завода и президент строительной компании сидели, как львы в окружении прайда. Человечек швырнул на их стол добычу. Артист брыкался, точно пойманная зебра, расплёскивая на дорогие костюмы львов напитки и обдавая брызгами еды львиц.

Молодой, сильный мужчина повернулся — все смотрели на широкую спину спокойно уходящего вдаль человека.  

Рапорт

Начальнику охраны

ЧОП «Блок-Сапсан»

Галактионову Н.Ю.

от старшего смены

Дронникова А.Л.


Рапорт

Сегодня в 13.20 охранник Бусулаев Б.Н пропустил на территорию объекта чёрный «Хаммер» без номеров и иных опознавательных знаков. Об этом он сообщил мне по радиосвязи. Я прервал обход и оперативно распорядился оповестить нелегалов о срочной эвакуации со строительной площадки в дополнительный проход в заборе.

Затем я прибыл к воротам. Меня ожидало 4 (четыре) сотрудника ФСБ в чёрной форме и масками на головах. У троих были автоматы, у командира пистолет. Командир представился специальным агентом Ломайчуком Сергеем Ивановичем и показал удостоверение. Глаза на фотоснимке и глаза в разрезе для глаз в маске показались мне идентичным. ФИО в удостоверении не соответствовало сказанному — там было написано Ломайчук Сергей Ильич.

Когда я обратил внимание на несостыковку, Ломайчук заверил меня, что никакой ошибки нет. В удостоверениях ФСБ принято писать кодовые имена. А один из специальных агентов взвёл затвор автомата и попросил меня «не выпендриваться» (непотребное слово заменено).

Ломайчук отвёл меня в сторону и попросил содействия в сверхсекретной спецоперации. Я сказал, что обязан поставить в известность своё непосредственное руководство. Ломайчук ответил, что делать этого категорически нельзя, потому что необходимо соблюдать радиомолчание. Ещё Ломайчук спросил: «Где бугры?» (имелось в виду начальство строителей) и поинтересовался, почему силовиков никто, кроме охранников, не встречает. Я объяснил, что руководство ушло в столовую через дорогу, а у рабочих место приема пищи в подвальном помещении, и все гастарбайтеры имеют разрешение на работу.

Ломайчук попросил меня сопроводить его человека на крышу строящегося здания. Я снова категорически возразил и потребовал получить одобрение у моего начальства или, на худой конец, какую-нибудь официальную бумагу. Ломайчук передал мою принципиальную позицию подчинённым. Тот, который просил меня «не выпендриваться», опять взвёл затвор автомата и сказал Ломайчуку: «Зачем с ним разговаривать, шлёпнем ублюдка» (фраза также изменена из соображений приличий).

 Ломайчук дал понять, что я веду себя некорректно в отношении представителей власти, совершаю в данное время государственное преступление и являюсь пособником террористов. Слова Ломайчука показались мне убедительными, и я согласился сопроводить его человека на крышу строящегося объекта.

Этим человеком оказался угрожавший меня «шлёпнуть» сотрудник ФСБ. Он отдал автомат Ломайчуку, а сам вытащил из «Хаммера» длинный узкий чемодан. Я решительно потребовал от человека озвучить ФИО и звание. Он попросил называть его Мистером Икс.

На крыше Мистер Иск извлёк из чемодана и собрал снайперскую винтовку с глушителем, установил оружие на угол парапета и замер в режиме ожидания.

Когда я задал вопрос, могу ли я быть свободен и найдёт ли он дорогу обратно самостоятельно, Мистер Иск приказал мне «закрыть рот» (изменено из-за бранного характера фразы). Он произвёл около пяти выстрелов, после чего собрал винтовку, и мы спустились.

Ломайчук поблагодарил меня за весомый вклад в дело борьбы с международным терроризмом и в 13.45 «Хаммер» покинул территорию охраняемого объекта.

После обеда нелегалы вернулись и приступили к выполнению рабочих обязанностей.

Старший смены

ЧОП «Блок-Сапсан»

Дронников А.Л. 

Пятно

— Нет ли у вас одинокой знакомой женщины лет сорокапяти-пятидесяти? — спрашивал коллег Пылинкин, старший энергетик службы эксплуатации торгово-выставочного центра.

Он развёлся три года назад, и с тех пор у него не было женщины. А он хотел. И даже не столько ради секса, а чтобы просто по-человечески обрести хоть какое-то подобие семейного уюта.

Ухаживать он не умел, стеснялся. Внешностью неказистый: сутулый, почти без волос. Характером нудный, о чем прекрасно знал и повторял про себя мантру: «Не доставай людей, не доставай людей».

Пылинкин бывший военный — майор инженерных войск; служил в Подмосковье и Москве. В армии также занимался электричеством и считался, надо сказать, неплохим специалистом. Но командного голоса за время службы не выработал, и ни тогда, ни теперь подчинённые его не уважали — дерзили, а то и вообще пропускали мимо ушей приказы энергетика.

Пылинкин звал тогда на подмогу начальника службы эксплуатации. Тот был командиром Пылинкина и в армии, а после выхода на пенсию в чине подполковника хорошо устроился на гражданке и подтянул к себе верного сослуживца.

— Антоныч, слушай, совсем народ от рук отбился. Я им говорю автомат подключать, а они: «у нас другая работа», — жаловался Пылинкин.

— Кто опять? — задавал привычный за десятки лет вопрос начальник.

— Бровченко с Антнюхиным. Работники так себе, а гонору…

— Звони.

Пылинкин подсаживался к телефону на столе начальника, тыкал в кнопки, сверяясь на своём мобильнике с номером, и передавал трубку Антонычу.

— Рубцов говорит, — начинал начальник и без промедления переходил к трёхэтажному мату.

В том числе и за такие жалобы Пылинкина не любили не только подчинённые электрики, но и инженерно-технические коллеги. А он этого как будто не замечал и продолжал «доставать» людей, армейскими случаями из жизни вперемешку с солдафонским юмором.

Жил Пылинкин в однокомнатной квартире рядом с метро «Пражская». После развода продали общую «трёшку», а деньги с бывшей женой поделили. Та купила домик под Можайском и, по слухам, кого-то себе нашла. Общих детей они не завели за двадцать лет семейной жизни, и лишь только старый кот, которого терпеть не могла жена, скрашивал холостяцкую жизнь Пылинкина.

Отставной майор считал, что до старости ещё далеко. «Пятьдесят пять Пылинкин ягодка опять», — бодрился он по утрам в ванной. Мысли о поиске женщины, одолевали всё чаще, но конкретных шагов он не предпринимал. Однажды хотел было поискать одинокую москвичку на сайте знакомств, но, поскольку интернетом пользовался неважно, не смог разобраться в настройках своднического сайта. Системный администратор помогать отказался.

Всё же Амур сжалился над Пылинкиным. Пожилая курьерша с работы сказала, что отыскала энергетику «подходящую партию». К счастью Пылинкина, «подходящая партия» оказалась смелее и через курьершу спрашивала можно ли позвонить первой. Пылинкин с радостью разрешение такое дал, и не замедлил «достать» курьершу рассказом, как в советские годы, будучи «зелёным» лейтенантом, спутался с телефонисткой полкового узла связи.

Рекомендованная женщина вскоре позвонила, представилась Аллой Игоревной. Встретились на станции метро «Севастопольская» в центре зала. Поздоровались. Пылинкин по такому случаю надел кремовый костюм с галстуком, женщина была в цветастом сарафане. Пылинкин подарил букет хризантем. Сели в вагон, доехали до «Боровицкой». Прошлись по Александровскому саду и за разговорами, не заметили как вышли к Большому театру. Оттуда поднялись к Лубянке, а в районе Китай-города Пылинкин стал высматривать недорогое кафе, стараясь угадать дешевизну по внутреннему убранству, которое видно через стекло.

Пылинкин был старомодным, ему казалось правильным на первом свидании даму выгулять. Откуда-то он знал, что женщины непременно любят долго гулять. Алла Игоревна пожаловалась на усталость ног, а Пылинкин уже подобрал подходящее кафе, предложил зайти.

Алла Игоревна, несмотря на словоохотливость, умела слушать и ни разу не заскучала от армейских баек майора, даже, напротив, что-то переспрашивала, уточняла.

Возрастом она была моложе Пылинкина. Тот имел такт не спрашивать об этом, но для себя сделал предположение — дамочке нет пятидесяти. Работала Алла Игоревна делопроизводителем в юридической фирме. Разведена. Дочь живёт в Германии, замужем за немцем.

Алла Игоревна ошарашила Пылинкина в первый раз, когда назвала его довольно привлекательным мужчиной; второй — когда настояла и сама расплатилась в кафе за обоих. Стали встречаться каждый вечер. В субботу и воскресенье Пылинкин переночевал у Аллы Игоревны.

Целыми днями с лица энергетика не сходила улыбка. Нутро трепетало давно позабытым ощущением влюблённости. Когда курьерша-сводница справилась: «Как там у вас, получается?» — Пылинкин с довольной гримасой, от всего сердца поблагодарил за участие курьершу, отметил, что Алла Игоревна — чудное создание, и тут же застеснялся высокопарного выпада.

Алле Игоревне Пылинкин тоже приглянулся. Сложно сказать чем, но факт остаётся фактом. Алла Игоревна звонила по три раза на дню и посылала смски, большей частью состоящие из одного слова — «Скучаешь?». Пылинкин после таких знаков внимания дивился, качал головой и нежно бормотал себе под нос: «Молодая ещё».

Вечер и ночь пятницы договорились провести, в первый раз, у Пылинкина дома. Накануне влюблённый энергетик отдраил квартиру и даже вымыл шампунем кота, за что потом пришлось натирать перекисью исцарапанные руки.

В пятницу на работе Пылинкин не находил места. Чтобы хоть как-то скоротать время, обошёл с ревизией все электрические щитки торгово-выставочного центра. Байки, прибаутки, анекдоты извергались из энергетика лавой на любого встреченного знакомого.

Пылинкин не выдержал: ушёл с работы пораньше и приехал на условленное место встречи — пересечение улицы Каховки и Севастопольского проспекта. Приехал и ждал два часа, сам себя же спрашивая, зачем так рано прибыл.

Припекало. Пылинкин купил в киоске воды, зашёл на газон в тень под дикую яблоню. Он пил из бутылки, вспоминал предыдущее соитие с Аллой Игоревной, воображал и предвкушал сегодняшнее.

Наконец появилась она. В том же цветастом сарафане, что и в первую встречу. Сегодня Алла Игоревна была особенно привлекательна для Пылинкина — всякий раз он примечал в возлюбленной что-то новое. Сегодня обратил внимание на развитые икры чуть полноватой ноги.

Они залезли в 72-й троллейбус. Планировалось доехать до станции метро «Каховка», пройти на «Севастопольскую», а там до «Пражской» рукой подать.

В троллейбус битком набились люди, пахло потом и гарью. На следующей остановке зашли ещё пассажиры. Лёгкого Пылинкина подхватило и отнесло в глубь салона, он оказался зажатым на расстоянии трёх человек от Аллы Игоревны. Внутри было особенно душно. У Пылинкина зародилась мысль предложить подруге вместе принять ванну, и он слегка возбудился.

— Мужчина, что вы трётесь об меня, стойте спокойно, — раздался голос Аллы Игоревны.

Пылинкин вытянул шею. Высокий тип нависал над Аллой Игоревной с предельно виноватой физиономией.

— Извините. Я не специально. Толкают, — сказал тип.

Пылинкин вопросительно посмотрел на Аллу Игоревну. Та сдвинула вниз уголки рта, как бы говоря: «безобразие». Пылинкин успокоился — ничего серьёзного. Но через секунду снова прозвучала недовольная Алла Игоревна:

— Мужчина, вы всё трётесь и трётесь об меня, у вас что, нервный тик?

Пылинкин опять вытянул голову.

— Что же вы не можете стоять спокойно? — возмущалась Алла Игоревна.

— Простите. Но давят же, — извинялся долговязый тип.

— Кто давит? Все нормально стоят, а вы трётесь.

Наконец приехали. Вся масса народа выдавливалась из троллейбуса. Пылинкин пролез к возлюбленной, взял её под руку, протолкнулся к выходу. Алла Игоревна тихо возмущалась:

— Трётся и трётся. Стоять не может спокойно.

Пылинкин поискал глазами обидчика подруги. Высокая фигура заходила в метро.

Алла Игоревна взвизгнула:

— Ой, что это, мокрое как будто, посмотри.

Пылинкин встрепенулся, он сначала не понял, о чем речь. Алла Игоревна задирала голову назад, пытаясь заглянуть за спину, и тянула на себя ткань сарафана, на нем блестело склизкое тёмное пятно. Глаза Аллы Игоревны выпучились.

— Обкончал, сволочь! Вот зачем он тёрся, — с надрывом воскликнула она.

Пылинкин опять сперва не понял, что к чему, а когда осознал, засуетился — тупо, бессмысленно. Он вперился в широко раскрытые глаза униженной подруги, не знал, что делать, не понимал, как реагировать.

К метро подходил полицейский. Юный сержантик с короткой стрижкой. Алла Игоревна кинулась к нему, стала объяснять, показывать пятно, махать в сторону троллейбусной остановки и в сторону метро.

 Пылинкин не слышал точно, о чем говорила Алла Игоревна полицейскому, он обнаружил себя пятящимся частыми шажками. Вот он уже на тротуаре, а вот возле зебры у светофора. Светящийся зелёный человечек весело вышагивал, приглашая Пылинкина присоединиться.

Быстрым шагом энергетик двинулся по зебре. Зелёного ходока сменил красный стоящий.

Пылинкин прибавил ходу и добрался до другой стороны дороги. Он посмотрел в сторону метро. Алла Игоревна до сих пор бурно жестикулировала, что-то объясняла сержанту, озиралась (видимо искала Пылинкина) и снова продолжала «доставать» полицейского.

Автобус заслонил Аллу Игоревну. Пылинкин развернулся, отключил телефон и отправился пешком до станции «Нахимовский проспект», чтобы оттуда уехать домой на «Пражскую». 

Инспектор и каменщики

Я человек серьёзный. Для своих лет добился не мало. Как-никак дослужился до старшего инспектора госстройнадзора. Коллегам на пенсию пора, а они до сих пор младшие. Через год-два начальником управления сделают. В жизни у меня всё прекрасно: жена, машина, квартира в хорошем районе, собака, трое подчинённых. Загородный домик строю. Просто работать надо по-человечески, а не как эти раздолбаи каменщики-печники. Связался на свою голову — такие выходные насмарку.

Я на участке, рядом с домиком, баню строю. Отделку в бане мне обещали за месяц закончить, печь только сложить нужно. Жена хотела, чтобы к её дню рождения всё готово было, чтобы друзья и шашлыков поели, и в бане попарились. Я ей говорил: тогда мне придётся каждые выходные там торчать — работяг караулить, иначе не успеть. А она сказала: успевай, я всех предупредила. Она предупредила: а если не успею — треплом я окажусь. Умная какая!

Позвонил одному директору, которому помог магазин трёхэтажный сдать. Точнее, не я лично помог — я не настолько коррумпирован — мой начальник попросил закрыть глаза на то, что у них марка бетона ниже проектной. Да ничего страшного, ничего не случится. Проектировщики, они такие перестраховщики — с двойным, а то и с тройным запасом прочность закладывают в расчёты.

Этот директор-строитель тогда сказал мне: помощь если потребуется, обращайся. Я и обратился. Спросил, нет ли каменщиков самых лучших, печку сделать. Он сразу «заднюю» врубил. Сказал: сезон летний, такие спецы все при деле, самому приходится переманивать. И тогда я намекнул про девятиэтажку — вскользь напомнил, что и этот объект тоже я инспектирую, а сдача не за горами. Директор пообещал перезвонить. И перезвонил через две минуты. Сказал где забрать каменщика с подсобником. Сказал: они лучшие. А ещё сказал, что чуть ли не на коленях уговаривал их поработать на него в этот сезон и чтоб я сам с ними о цене договаривался.

В субботу утром я забрал на своём «ниссане» печников от остановки «Драмтеатр».

Вперёд сел мужичок в бейсболке с морщинками в уголках глаз и бросил под ноги спортивную сумку. Назад парень сел помоложе, тощий. Я сразу понял — подсобник, и примерно мой ровесник — лет тридцать, может чуть младше.

— Виктор Антонович, — каменщик вцепился мне в запястье.

— Андрей, — ответил я.

Каменщик сощурился, всмотрелся в меня и ухмыльнулся:

— Андрей, держи… это самое бодрей!

Подсобник, как истеричка, завизжал со смеху.

Терпеть не могу фамильярности и никогда не понимал таких людей. Тащатся они, что ли, когда острят перед начальством? Или что-то гложет их: хотят, наверное, показать, дескать, ты такой же, как я? Нет, дружок, ошибаешься. Я, между прочим, универ закончил и в профессии побольше твоего достиг, а вот стану начальником управления — за кандидатскую возьмусь.

— Едем или как? — спросил каменщик.

Едем, едем, без тебя разберусь. Я газанул.

— Кирпичи точно готовы? — спросил каменщик.

— Готовы, — ответил я.

— А глина?

— И глина.

— Цемент, вода, растворомешалка, электричество?

— Слушай, Виктор, мы по пятому кругу это обсуждаем.

Одно и то же, одно и то же. Самому что ли не надоело? А подсобник сзади с телефоном играет, хоть бы звук этот противный выключил.

— Так я не понял, по рисунку печку делать или на глазок? — спросил каменщик.

— Говорю же, есть проект. Материалы закупил, инструменты тоже. Мастерки, киянки…

— Это у нас своё! — прервал меня подсобник.

А каменщик погремел сумкой под ногами:

— Настоящие мастера всегда со своим инструментом. Понял, паря?

Хм. Паря. Какой я тебе паря? Мне стоит пальцем шевельнуть, у твоего директора не хилые проблемы на объектах начнутся. Захочу он мне три таких бани выстроит. Кстати, надо бы этому директору напомнить про деревяшки, до сих пор не привёз. Влеплю штраф в следующий раз по предписанию. А что? Всё по закону. Не умеете нормально строить — платите штраф.

Тут началось нечто совершенно беспредельное. Подсобник сзади вытянул руку и шлёпнул каменщику по темечку, а сам откинулся на сиденье и вид сделал, будто это не он. Каменщик только бейсболку поправил. Подсобник опять за своё. Хлопнул по голове напарнику — и отвернулся.

— Перестань, — сказал каменщик.

Подсобник снова шлёпнул.

— Васька, не нарыва-а-айся.

А когда ещё раз подсобник так сделал, каменщик прыгнул между сидений, вдарил кулаком по ноге Ваське и сел на место, как ни в чем не бывало.

—Ай-яй-яй-яй-яй, блин! — Васька за ногу схватился и заскулил как щенок. — Сука, больно же, фашист.

— Я тебе что говорил? — засмеялся каменщик.

Взрослые люди. Что-то я смалодушничал, не надо было их везти. Надо было директору сказать, чтобы они сами добирались. Как дети малые. Вот уж точно у кого проблем нет. Вроде успокоились. Что у нас там с женой по плану? Выкупить билеты на мюзикл. Как она мне надоела со своими мюзиклами. А на дом когда ездить? Точно ко дню рождения не успеем. Совсем забыл: отчёт по объёмам работ за последний месяц не сдал по таунхаусам. Понятное дело, почему не сдал — потому, что я его не сделал. Потому что совещание за совещанием. Бумажками некогда позаниматься. Учёбу ещё какую-то придумали. Сколько можно квалификацию повышать?

— Погода сегодня, как в Таиланде. Да, Васька? — каменщик расстегнул воротник рубашки.

— Нее, как в Эмиратах, — ответил подсобник.

— Что-то нерабочее настроение. Шеф, купаться поехали? — сказал мне каменщик.

Шеф. Я что ему, таксист?

— Вы лучше думайте, как в два дня уложиться, — сказал я им.

Подсобник захохотал:

— Да я такую печь с закрытыми глазами.

— Не свисти, — сказал каменщик. — С закрытыми глазами он. У тебя руки-крюки.

— Чего? Какие крюки? — подсобник, казалось, по-настоящему обиделся. — Ты когда зимой болел — я камин один выложил. Плохо, скажешь? А вот хозяину понравилось.

— Да умеешь, умеешь, — успокоил каменщик. — Шучу же я. Чего завёлся?

И обратился ко мне:

— Нормально парень камины ложит, научился уже.

— Не «ложит», а «кладет», — сказал Васька.

Получается он не просто подсобник, а ещё и ученик.

— Кладут только в штаны, — ответил каменщик.

— Ложат только в штаны.

Они засмеялись.

— А помнишь, в Барселоне камин делали? — спросил Васька. — Скажи, здоровски получился.

— В Барселоне? — удивился я.

— Весной, да, — ответил каменщик. — Работали у одного. У него недвижимость за границей. Лучше вас, говорит, во всей Испании мастеров по каминам нет. Ну а что: оплатил билет, отель, мы и сгоняли. Он дом на берегу моря отгрохал.

— Наверное, неплохо зарабатываете? — поинтересовался я.

— Грех жаловаться. Да что там деньги. Я все деньги бабе отдаю. Она знает куда тратить. Наряды там, детишкам на учёбу. А я камни люблю ложить. Это ж искусство. А, Васька?

— У меня своды ещё не очень получаются, — сказал ученик.

— Научишься, какие твои годы. Едем купаться?

По-моему, ответ очевиден. Естественно, не едем. Возможно вы такие профи, что за два часа печку сложите, но я предпочту перестраховаться.

Каменщик сунул мне под нос телефон с фотографией на экране, да так неожиданно, что я чуть фуру не подрезал.

— Вот смотри, в Подмосковье делали камин. Белым мрамором облицовка. А это в Казани — министру татарскому. А норильского что-то не найду.

— У меня есть, я фоткал, — выставил свой телефон Васька.

Каменщик взял Васькин телефон и также стал мне в лицо им тыкать:

— Там много фотографий, давай остановимся, посмотрим.

Нигде мы не остановимся. Больно интересно на ваши камины смотреть. Как будто заняться нечем?

Каменщик убрал телефоны и задумчиво сказал:

— Умру, а камины останутся. Да, Васька?

— Понятное дело, останутся, в могилу же не возьмёшь.

Каменщик усмехнулся:

— Тоже мне философ.

Мы приехали на участок. На доме конь не валялся. Плотники так без меня подшив и не сделали. Я отдал каменщикам чертежи, показал, где лежат материалы, как включать воду, и оставил их в бане. Сам пока делами занялся. Щепки вокруг домика убрал, отмостку подмёл, скамейку-качель выровнял, чтобы туда-сюда не ходила.

Проследил, как у печников дела. Согласен, делать умеют. Начали резво. Кирпичи ровно кладут. Так дело пойдёт — выложат за выходные.

Я пошёл пока с соседом пообщаться. Мужик он, конечно, мерзкий, но поддерживать отношения надо. Сосед как-никак. Послушал занудное хвастовство про его сеть лавок доступной бижутерии и про машину дорогую, в кредит купленную.

Сосед показал на баню и спросил:

— Это не каменщики у тебя там случайно?

— Каменщики, — ответил я.

— Скажи им потом, пусть стенку подпорную у меня на два ряда поднимут. Там работы на полчаса.

Простые все, как пять копеек. Жар чужими руками загребать горазды. Найми своих каменщиков, и пусть они тебе хоть на сто рядов поднимают.

— Это что они у тебя, с ума сошли? — заржал сосед.

Я обернулся. Васька убежал на край участка, а каменщик в него обломками кирпичей швыряет. Каменщик кидает камни, кричит, обзывается, а подсобник уворачивается и гогочет как полоумный.

Потом успокоились. Тихо работали, только киянка постукивала. Я посидел в машине — послушал радио. Освободил мангал от золы. Подумал, в какой цвет забор красить.

Киянка долго не стучала. Заглянул в баню — каменщиков-печников там не было. Раз сумку с инструментами забрали, значит совсем ушли. Я, конечно, возмутился. Стал звонить их директору. Но тот не ответил. Выходные.

В общем, всё это меня раздражает. Кто печку доделывать будет? Где каменщиков новых искать? Чувствую, день рождения жены без баньки пройдёт.  

Случай на кладбище

На крутом глинистом берегу Камы развернулась частная застройка — разномастные коттеджи, высокие дворцы с башенками, краснокирпичные таунхаусы. Ярко-голубое утреннее небо всматривалось в воды широкой реки, белёсый горизонт предсказывал зной.

Трое молодых плотников сооружали двускатную мансардную крышу над брусчатым срубом. Вовчик брал с земли за торец длинную, обрезанную нужным образом доску и протягивал наверх Даниле. Тот, ловко перехватывая, поднимал и складывал в аккуратный штабель. Егор выравнивал стропила.

Солнце поднялось над соседним четырёхэтажным особняком и обдало плотников утренним жаром. Бежевые опилки липли на голые торсы ребят. По разбросанным на земле стружкам и свежим обрезкам досок стелился грязно-белый провод. Он пролёг от дверного проёма в срубе к толстому одинокому тополю на участке и заканчивался тройной розеткой, двумя компьютерными колонками и смартфоном. Динамики выдавали нехитрую басовую партию, сдобренную синкопами барабанов и грубоголосым речитативом.

— Как вода? Купаться можно? — спросил Егор.

— Холодная, — ответил Вовчик. — Я только раз окунулся — и ну его — не нагрелась.

— Третий день жара всего, когда ей нагреться, — сказал Данила, принимая доску.

— Надо в бочку натаскать, хоть помыться тёплой, чешется всё, — предложил Егор.

Вовчик подал последнюю доску, взял молоток и продолжил мастерить ящик с небольшим квадратным отверстием на стенке. Он начал собирать ящик ещё до восхода солнца — раньше всех встал, вышел со смартфона в интернет, прочитал, как сделать ловушку для птиц, прибавил к этому свои соображения и взялся за дело.

— Вовчик, ты когда ловить пойдёшь? — спросил с крыши Данила. — Точно шашлыки к вечеру будут?

— Чуток доделать осталось. Ахмед приедет — сразу пойду.

— А что тебе Ахмед?

— Приманку привезёт.

Данила отложил ножовку, спросил:

— Вован, ты так и не сказал. Где голубей искать будешь? Я тут за две недели кроме ворон и чаек, других птиц не видел.

— Есть место, — ответил Вовчик.

— Смотри, мы тебя от работы на сегодня освободили, раз шашлыки нам обещал.

Егор добавил:

— Не получится если, будешь вместо нас работать. Да, Данила?

— Пацан сказал — пацан сделал. Его за язык никто не тянул, — усмехнулся Данила.

— Э-э-э-э! Вы заткнулись бы там оба. Я когда за базар не отвечал? — возмутился Вовчик.

— Было разок, — сказал Данила, и вместе с Егором они рассмеялись.

За домом посигналили. Вовчик вышел на дорогу к машине с фургоном. Следом подтянулись остальные плотники. Ахмед, не здороваясь, открыл задние двери фургона, достал две обмотанные плёнкой алюминиевые кастрюли и доверху набитый пакет. Ребята отдали Ахмеду чистые кастрюли и стали отдирать плёнку от привезённых посудин.

— Ахмед, у вас в городе что-нибудь другое готовят? — спросил Егор. — Изжога с твоего хавчика.

Данила открыл другую кастрюлю:

— У-у-у-у, блин, опять рассольник — так и знал.

— Зато бесплатно, — сказал Ахмед. — Не нравится из столовой — давайте деньги, буду какие захотите продукты возить.

Егор рылся в пакете. Он вытащил на траву блок сигарет, буханку чёрного хлеба, батон, три бутылки газировки, жевательные резинки, пакетики приправ к шашлыку, майонез, кетчуп.

— Пшено где? — заволновался Вовчик.

— Там смотри, всё по списку купил, — ответил Ахмед. — Вот чек, на держи.

— А, нет, всё, нашёл, нашёл. О, бритва — круто!

Вовчик забросил продукты обратно в пакет. Ахмед потянулся в фургон, вытащил и поставил под ноги упаковку из двадцати банок пива.

—Презент от фирмы, — торжественно произнёс Ахмед.

— Ахмед, ну привези водки, пожалуйста, — просил Егор. — Мы же не нажраться. Так, расслабиться только.

Ахмед прищурился:

— Крышу закончите, уедете в свою деревню — там хоть упейтесь: хоть водкой, хоть спиртом, чем хотите. А здесь чтобы ничего такого не было. Ладно, давайте, пока. Ужин не привезу: в столовой поминки будут — сразу всё не съедайте. Завтра утром приеду.

Ребята отнесли гостинцы к дому, расположились поесть на недоделанном крыльце.

— Собак лучше кормят, — ворчал Данила. — Фиг поймёшь, что у нас сейчас: то ли завтрак, то ли обед. Вечером, говорит, не приеду.

— Точно, — подтвердил Егор. — Как рабы на галёрках. Я через час снова жрать захочу. На твои шашлыки вся надежда, Вовчик.

Поели, положили грязную посуду в крапиву, покурили. Вовчик сложил пшено с батоном в ящик-ловушку и отправился в путь.

Он прошёл с километр вдоль строящихся домов. Почти из каждого раздавались стуки молотков, визжала циркулярная пила, дребезжал перфоратор, трещал шуруповёрт. Волосы у Вовчика чёрные, голову напекло. Он поставил на темя ящик-ловушку для защиты от солнечных лучей. Протопал ещё полкилометра и свернул на тропинку, ведущую в ельник.

Через десять минут лес расступился. На широком пятачке приютились маленькие деревянные домики, поле для верховой езды с препятствиями, конюшня цвета морёного дуба. В загоне топтались лошади. Путаясь под ногами лошадей, по блестящей грязи важно бродили жирные сизые голуби.

Лошади, завидев чужого человека, скучились рядом с конюшней. Вовчик перемахнул невысокую ограду загона и поставил на середину ящик; насадил на крюк внутри ловушки кусок батона, посыпал вокруг пшена, привязал к дверце капроновую бечёвку, размотал до ограды, натянул — дверца открылась.

Вскоре голуби, что паслись возле лошадей, сбежались на пшено, а также прилетели непонятно откуда новые. Птицы клевали крупу и залезали в ловушку отведать свежего батона. Вовчик ослабил верёвку — и в ящике захлопали сразу три голубя. Парень подошёл к ловушке. Голуби не расступились — продолжали клевать пшено. Вовчик достал трёх из ящика, свернул им голову и зашвырнул тушки за ограду.

Затем он опять открыл бечёвкой ловушку. В ящик зашли два голубя, которые почему-то не учли опыт несчастных соплеменников. Может быть, в ловушку попались те, кто прилетел позже, ведь голубей на пшене прибывало.

Вдоволь наохотившись, Вовчик насчитал четырнадцать тушек, побросал их в ящик, засунул, что не влезло, в пакет и отправился назад к товарищам.

Он вывалил груду мёртвых голубей под тополь рядом с музыкой.

— Живодер ты, Вован! — засмеялся сверху Егор.

Данила подхватил смех. Ребята не ожидали увидеть столько дичи и сыпали весёлыми колкостями. Вовчик напустил важности, делал вид, что ему не до шуток, что он не обращает внимания; взял нож, принялся ощипывать, потрошить и разделывать голубей.

Вовчик в двух кастрюлях замариновал мясо майонезом со специями. Соорудил из кирпичей мангал. Нашёл среди кучи деревянных обрезков берёзовые, наколол чурочек. Сходил в третий от их стройки дом, попросил у каменщиков-белорусов решётку для барбекю. Пока шашлыки замачивались вплоть до конца дня, Вовчик помогал товарищам устанавливать стропила.

Вечером жара спала. От Камы потянуло прохладой. Лес на другой стороне отражал багряный свет заката. До берега дошли крупные волны от баржи-сухогруза. Волны прибили размякшую бересту и водоросли вперемешку с жёлтой хвойной пыльцой. Баржа повстречалась с туристическим теплоходом. Суда поздоровались короткими гудками.

Плотники развели в мангале огонь. Хлебали из банок пиво, дожидаясь, когда угли дозреют. Наконец поставили жариться первую решётку. Нежный запах печёного мяса приятно возбудил аппетит.

— Ништяк, — сказал Данила и отпил из банки. — Как в Захарятах, будто и не уезжали.

— Я в Подмосковье осенью хочу, на шабашку, — сказал Егор.

— Зовут? — спросил Данила.

— Пока не понятно.

— Чё платят?

— Говорят, нормально. Жить в общаге.

— Готово! — Вовчик отнёс решётку на крыльцо и вывалил кусочки голубиного мяса в большую эмалированную тарелку.

Ребята макали голубятину в кетчуп и отправляли дымящееся мясо в рот.

— Нравится? — спросил Вовчик.

— Рай! — хором ответили парни.

Пожарив ещё и объевшись, они вытащили из дома раскладушки и улеглись с пивом отдыхать. Данила переписывался с девушкой на смартфоне. Вовчик мечтал, глядя в сумеречное небо. Егор допил банку, сходил за тополь по малой нужде и вернулся на раскладушку.

— Егор расскажи что-нибудь? — попросил Вовчик.

Егор задумался, надолго замолчал, потом зевнул и сказал:

— Вспомнил тут. Я про это не говорил никому. Не знаю, конечно, что это было, но это было.

Данила отложил смартфон, Вовчик закурил.

— Я на неделю раньше дембельнулся. Парадку в поезде перед выходом надел, а от города на автобусе поехал. В сумке шмотки и подарки: ремень офицерский отцу, торт матери, сёстрам по мелочи. Еду, природой любуюсь. Автобус тормознул, водитель говорит: «Кто в Захарята? Выходи. Заезжать не буду». Я говорю, ты чё, братан, как это не буду? Говорю, дембель, все дела, домой тороплюсь… и вообще — я билет купил. А он: вылезай давай, в Рождественском, говорит, автобус поломался — ехать быстрее надо. Я думаю, ладно, хрен с тобой, прогуляюсь по родным местам, не зима поди. Тоже в июне было — тепло как нынче. Иду через поле — красота: птицы поют, кузнечики. Всё представляю, как встретят меня. Я же своим не звонил, что еду — сюрприз, все дела.

— А где он тебя высадил? — спросил Вовчик. — У Плешивой горы?

— Нее, где часовня с родником.

— Ааа, там вообще места классные. Далеко от Захарят так-то.

— Погоди ты, Вован, — буркнул Данила, — пусть рассказывает.

Егор продолжил:

— Так вот. Понятное дело, далеко. Я через час употел весь. Пожалел, что полем пошёл, надо было попутку поймать. Да, думаю, не сворачивать же с полпути. Короче, раз — и потемнело как-то резко. Туча такая — чёрная аж вся, с Копыловки идёт, и молнии. Вот, думаю, попал — зарядит до ночи. Ещё ведь лес обходить. Пока до деревьев дошёл, туча накрыла. Напрямки, конечно, быстрее, да боязно — вдруг до темноты не успею. Потом думаю: я не российский пограничник, что ли? Пошёл через лес таки.

Дождь начался. Я ходу прибавил, чтоб успеть пока вообще темно не стало — и хоп! Кладбище. Всё, значит дома почти. А там сколь осталось? Под угор спуститься, по высоковольтке — и магазин уже. Но погранец погранцом, а всё равно не по себе вечером на кладбище. Это так можно перед бабами выпендриваться: типа я бесстрашный, а в однёху сыкотно. Я и побежал, чтобы быстрее проскочить.

Краем глаза вижу что-то светлое в стороне. Повернулся, а там… твою мать… девка на могиле сидит — белая. Вообще полностью белая. Волосы, лицо, одежда навроде ночнушки. И смотрит на меня, не моргает. Я не знаю, что там психологи бы сказали, но стал я и пошевелиться не могу — как будто парализовало. Она на могиле сидит, крест обняла, голову на него так наклонила и зырит. Глазища такие огромные. Я всё передумал: привидение это или мёртвая? Темновато, но не так темно, как ночью — вижу, что не почудилось. Я рванул, огибаю кресты, как в слаломе.

Обернулся — а она за мной бежит. Ну вообще рядом, прям руками достать хочет. Я в неё сумку кинул. Ничего не соображал тогда. Нет, пацаны, это когда ужастики смотришь — не страшно. В живую не так. А ещё ливень, молнии. Я поскользнулся на траве и упал. Огляделся — нет никого. Встаю. Херак — она. Прям лицо к лицу. Я ей хотел локтем в челюсть, только замахнулся, она — раз, и как будто исчезла.

Бегу опять, а эта девка ноги мои сзади схватила, — я мордой об ограду. Видите шрам на лбу. Я и ползти не могу, она ноги так сильно держит и на меня залезает. Я заорал, забрыкался. А у неё изо рта… она шипит, как змея… ш-ш-ш-ш.

Отбился я как-то и почесал на дорогу без сумки. Ливень молотит. По сторонам смотрю — вроде никого, а всё равно бегу. И тут навстречу фары яркие — противотуманки. Нормуль, думаю — люди.

Там в «уазике» мужики: «Что с тобой? Заблудился? Бабу не видел? Она у нас из психушки сбежала».

— А, с интерната Крюковского, что ли? — засмеялся Данила. — Чиканутая тебя напугала, значит?

— Ты подожди. Слушай дальше. Сел я к ним в «уазик», немного проехали. Мужики эти, санитары или не знаю, кто они там, вышли покричать её. «Агата, Агата, кричат, Агата». Я с водителем остался. Водила говорит, убежала Агата, когда узнала, что в семье у неё кто-то помер.

— Нашли? — нетерпеливо спросил Данила.

Нашли. Санитары ей говорят: «Ты что, Агата, нехорошо так поступать, мы же волновались». Я смотрю на неё, а это не та баба. У этой Агаты волосы тёмные, олимпийка и трико.

Егор замолчал, о чем-то задумался.

— Дальше-то что было? — спросил Вовчик.

— Да особо ничего. Пришёл домой, сказал: в лесу под ливень попал, сумку потерял. Бухнули. На следующий день пошли с батей сумку искать. Все вещи по кладбищу разбросаны, и торт сожран.

— Жуть, — произнёс Данила и уткнулся в смартфон.

Стрекотали ночные кузнечики. Колыхались яркие звезды. Из-за леса за рекой выглянул розовый край луны. Блеснул след метеорита, отразился в слюдяной воде Камы. 

Командировка

Скворцов бежал по перрону Ярославского вокзала со спортивной сумкой на плече. Следом изнемогал пузатый Фролов с двумя портфелями. Очки Фролова сползали, и он на бегу задирал голову, чтобы вернуть их на место.

Проводница уже закрывала вагон поезда Москва-Красноярск, когда Скворцов просунул в тамбур ногу.

— Успели, слава богу, — запыхался Скворцов. — Простите ради всего святого, не закрывайте, там у меня коллега.

В тамбур ввалился Фролов и передал один чемодан Скворцову.

— Повезло вам, — сказала миловидная проводница, — ещё секунда и...

— Геннадий, посмотри, с какой прелестной сударыней нам предстоит путешествовать, — подмигнул Скворцов взмокшему Фролову. — Барышня, а что вы делаете сегодня вечером?

— Сегодня вечером я работаю, — улыбнулась проводница. — Давайте паспорта с билетами.

Фролов достал из портфеля паспорт и билет. Скворцов похлопал по карманам и вскрикнул:

— Быть не может, я, кажется, в офисе оставил.

Фролов устало покачал головой.

— Шутка, — сказал Скворцов. — Вот они.

Проводница сверила фотографии в паспортах с лицами мужчин:

— Вы, значит, до Тюмени только? У-у-у, всё купе выкупили?

— Не любим посторонних, — ответил Скворцов.

— Проходите, пятое купе ваше.

Скворцов схватил руку проводницы и поцеловал:

— Покорнейше благодарю за то, что дождались.

— Идите уже, — засмеялась проводница.

В купе Фролов первым делом достал из портфеля пузырёк с каплями, снял очки, закапал в глаза, проморгался, надел очки. Скворцов потрогал занавески, пощёлкал выключателями, залез наверх, осмотрел полки, спустился. Фролов убрал один портфель в рундук под сиденье, другой положил рядом и накрыл подушкой.

— Вечно так, не умеешь без приключений, — проворчал Фролов, разглядывая в окно девушек в коротких шортах.

— Да перестань, Ген, успели же, — сказал Скворцов и вытянулся на лежанке.

— Какой леший тебя в бар понёс? — зашептал Фролов и пальцем показал под себя. — Забыл, что мы везём?

— Не умеешь ты, Гена, удовольствие от жизни получать. Какой-то ты не позитивный.

— Ты позитивный! Нас за это грохнуть могут.

— Типун тебе, не ори ты, зато премия хорошая.

Фролов раздражённо выдохнул:

— Как мне это всё надоело!

— А именно?

— Надоело, что из меня инкассатора сделали.

— Всё лучше, чем в офисе торчать.

— Последний раз — и увольняюсь. Экономисты сегодня всем нужны, тем более в Москве.

— Как знаешь, — зевнул Скворцов, — а я вздремну, пожалуй.

— Имей в виду — спим по очереди, — сказал Фролов.

Перрон плавно двинулся. Начальник поезда по радио поприветствовал пассажиров; рассказал, сколько времени займёт поездка до Красноярска, в каких городах будут остановки; и пожелал счастливого пути.

Скворцов уже храпел. Фролов смотрел на раскалённые солнцем дома, мосты, автомобили, на суетливых горожан.

Постучалась и вошла проводница с кожаной папкой, уселась рядом с Фроловым.

— Билетики, — попросила она.

Фролов положил на стол билет. Скворцов вскочил:

— Ооо! Это же наша мисс РЖД.

Проводница оторвала корешки билетов, предложила сыграть в железнодорожную лотерею, запретила бросать в унитазы туалетную бумагу и твёрдые предметы, обещала через час принести ужин и ушла.

Скворцов достал из сумки бутылку коньяка, лимон, упаковку персикового сока, шоколадку и два пластиковых стаканчика.

— Я не буду, — сказал Фролов. — В баре не хватило? Ты, Сергей, безответственный. Я тебя понимаю: ни жены, ни детей.

— Жена есть, — возразил Скворцов, откупоривая бутылку. — Сожительница.

— А у меня, между прочим, семья, — продолжил Фролов. — Ой как не хочется, чтобы дети без отца росли. Я больше с тобой не поеду. Так и скажу Василенко: делайте что хотите, а с ним больше не поеду.

— Разумеется, не поедешь, — хохотнул Скворцов. — Ты же увольняться собрался. Ладно, Гена, не занудствуй. Пятьдесят грамм ещё никому не повредили, как экономист экономисту говорю. Космонавтам — и тем на орбиту коньяк присылают.

Скворцов разлил, выпили.

— Твоя очередь заносить, не забыл? — спросил Скворцов.

— Не произноси этого слова, терпеть не могу.

— «Взятка» ты же запретил говорить, «преференция» не нравится, «благодарность» тоже, сейчас то что? Мы строить хотим — нам не разрешают, «заносим» — добро пожаловать. Хорошее слово.

 — Чтобы я больше не слышал.

— Нежный ты наш, — усмехнулся Скворцов и разлил по второй.

Когда допили полбутылки, проводница принесла ужин — горячее в алюминиевых контейнерах и сухпаёк в пластмассовой прозрачной упаковке.

— Ооо! Наше прекрасное, чудное мгновение перед нами явилось, — оживился Скворцов. — Присоединяйтесь, нам так не хватает женского тепла.

— Кстати, спиртные напитки в купе распивать запрещено, — сказала проводница.

— Мы тихо, мирно, — поднял руки хмельной Скворцов.

— По вагонам не гуляйте, у нас полиция ходит.

— Не извольте беспокоиться. Может, всё-таки хряпнете с нами? Хороший коньячок — пять звёзд. Уж больно женского коллектива недостаёт, поймите.

Фролов пнул товарища под столом по ноге.

— С удовольствием, но нам нельзя, — ответила проводница. — Я вам позже чай принесу.

Багровый закат перетекал в тёмно-фиолетовый. Фонари крупной станции мягко освещали перрон. Фролов дремал на лежанке. Скворцов пил пиво, которое принёс из вагона-ресторана, и листал железнодорожную газету. В дверь постучали. Фролов вздрогнул, вскочил, стал искать на столе очки. Скворцов открыл защёлку. В дверях стояла проводница.

— Извините за беспокойство, мужчины, — сказала она. — Я понимаю, вы за всё купе заплатили. Не приютите двух попутчиц? Всего на пять часов, они в Нижнем сойдут. Просто все купе заняты, ваше только более-менее свободно.

Проводница отступила в проход и показала двух ярко накрашенных девиц. На одной девице была короткая юбка и колготки в сеточку, на другой — голубые бриджи в обтяжку.

— Простите, уважаемая… — взволновано сказал Фролов. — Где она? Проводница… Уважаемая… Женщина…

Проводница высунула в дверной проём голову.

— Понимаете, тут такое дело, — продолжил Фролов.

— Да без проблем, — прогорланил Скворцов. — Заходите девчонки. Что мы, не люди что ли?

Фролов сильно надавил пяткой на пальцы ноги напарника. Скворцов сморщился, освободил ногу и встал:

— Давайте помогу.

Скворцов закинул баулы девушек наверх, отряхнул свою половину лежанки, затем половину лежанки Фролова и усадил попутчиц.

— Я Сергей, это Геннадий, — сказал Скворцов.

— Очень приятно, — ответила девушка в голубых бриджах, которая сидела на лежанке Скворцова. — Меня Ирина зовут, а её — Венера.

— Вот и замечательно, — сказала проводница, закрывая дверь купе из коридора. — Как раз говорили: женской компании не хватает.

Пару секунд неловко молчали.

— Вы откуда, куда, такие молодые красивые? — спросил Скворцов.

— Что пьём? — спросила в ответ Ирина. — Пивко сосёте? Не густо у вас. Ну-ка, Венерка, подвинься.

Ирина встала на две нижние лежанки, дотянулась до баула, порылась в нём и передала Венере бутылки и пакеты с продуктами. Так на столике появились вино, водка, полторашка газировки, пироги с мясом, одноразовая посуда.

— Геннадий, чё такой тухлый? — спросила Ирина. — Ухаживай за дамами. Наливай.

Фролов замялся и поправляя на переносице очки, всмотрелся в большие нетрезвые глаза Ирины и пьяную ухмылку смуглой Венеры. Он вытащил пробку из початой бутылки вина, налил в два стаканчика и протянул девушкам.

— Я не поняла, — сказала Ирина. — А себе почему не наливаете? Гена? Водку-то открывай.

Фролов пошарил глазами, наткнулся на открытую банку пива Скворцова, взял её.

— Нет, спасибо, мы пиво, — промолвил Фролов и отхлебнул из банки.

— Вечно ты, Гена, тормозишь, — потянулся Скворцов к бутылке водки.

— Вот это мужской поступок, — сказала Венера с сильным татарским акцентом и одна засмеялась.

Фролов выхватил бутылку водки у Скворцова, поставил на стол и вручил товарищу недопитую банку пива. Девушки открыли рты. Ирина нахмурилась:

— Это чё такое было? Жена мужу пить не разрешает? Вы случайно не эти… как их там?

Обе смачно расхохотались.

— Давай, Венерка, — Ирина вытянула руку со стаканчиком вина. Девушки чокнулись и выпили.

— Куда путь держите? — спросила Ирина, закусывая пирожком.

— В Пермь, — сказал Фролов.

— В… в Красноярск, — выпалил Скворцов.

— Понятно, — задумчиво произнесла Ирина. — Проводница сказала — до Тюмени.

Ирина встала, открыла бутылку водки, разлила в четыре стаканчика. Два настойчиво всучила мужчинам, взяла себе и передала Венере.

— Значит так, хорош выделываться, мальчишки, — сказала Ирина. — За знакомство грех не выпить.

Фролов со Скворцовым переглянулись и лишь поднесли стаканчики к губам. Ирина выпила залпом, Венера — в три глотка.

— А мы за товаром на фабрику ездили, — сказала Ирина. Вдруг она отложила пирожок и пристально поглядела на попутчиков. — Нет, с вами точно чё-то не то. Вы чё стаканы поставили? Венера смотри, они стаканы поставили. Показали, как будто выпили, а сами не выпили. Вы чё, мужчинки, боитесь нас? Венерка смотри, боятся: думают, наверно — клофелинщицы.

Подруги заржали. Венера слегка подавилась, откашлялась и, всё ещё смеясь, заверила:

— На рынке работаем, не ссыте.

— Мы, в принципе, не боимся, — бормотал Скворцов, — просто нам хватит уже, мы коньяк пили. Сейчас пиво только.

Ирина налила водку в свой и Венерин стаканчик:

— Я такое первый раз вижу, чтобы мужики с красивыми девчонками, да ещё на халяву, и не пили. Ты, Венерка видела такое? Вот и я нет.

Ирина вновь настырно вложила в руки экономистов стаканчики.

— Не уйдём мы отсюда, пока не выпьете. До Перми с вами поедем, или куда вы там говорили. Без разговоров, телепузики.

Она взялась за дно стакана Фролова, надавила, желая залить ему водку в рот.

— Хватит! — взвизгнул Фролов. — Хватит! Какое вы право имеете приставать к людям?

Ирина отступилась, подмигнула Венере, чокнулась с ней.

— Больно надо, подумаешь. Нам больше достанется. Истеричка.

Девушки засмеялись и выпили.

— Пойдём, Венерка, покурим. Товар, мужчинки, покараульте? Мы быстро.

Они вышли. Фролов закрыл дверь и зашипел на Скворцова:

— Кто тебя за язык тянул? Зачем ты их пустил?

— Чего я сразу? Ты почему молчал?

— Всё язык твой.

— Успокойся, Геннадий. Обычные девчонки, ну пьяные слегка.

— Как чувствовал — в этот раз добром не кончится. По наводке они. Кажется, я в Москве их на вокзале видел.

— Думаешь? — проговорил Скворцов.

— Зачем им тюки? Не просто так? Знаешь, мошенники какие хитрые, сколько у них уловочек? Выгоняй их к чёртовой матери.

— Как-то неудобно.

— Давай подождём, когда нас из вагона на ходу выбросят. Удобно будет?

Мужчины услышали грохот дверей тамбура, пьяный смех девушек приближался. Вдруг смех затих. Фролов и Скворцов, не дыша, смотрели друг на друга. Скворцов открыл дверь, выглянул в коридор, осмотрелся, закрыл дверь.

— В туалет, наверно, ушли? — прошептал он.

Фролов вытащил из портфеля глазные капли, открыл пузырёк и стал вытрясать лекарство в бутылки с вином и водкой.

— Что это? — удивился Скворцов.

— Что, что? Клофелин, — ответил Фролов.

Открывая дверь, Ирина говорила Венере:

— И ты представляешь, он руку мне под юбку засунул, и я такая стою: ну и чё? А он: чё-чё, ничё. Я говорю: ну и всё, чё…

— Ого! — воскликнула Венера.

Фролов протягивал девушкам стаканчики с вином.

Ирина плюхнулась рядом со Скорцовым и вяло махнула:

— Чё-то мутит меня. Целый день пьём. Ты чё, профессор, передумал что ли? Бухнуть решил?

— Хотели же за знакомство, вот давайте, — улыбался Фролов. — Сергей, присоединяйся, Венера.

Фролов раздал стаканчики девушкам, передал стаканчик с водкой Скворцову, другой взял себе. Ирина опустила руку с вином:

— Мутит меня, говорю же.

— Надо, надо, ведь действительно не по-людски получается, — запричитал Фролов.

— Хрен с вами! Давай.

Чокнулись. Девушки выпили, а мужчины, как в прошлый раз, только поднесли водку к губам и поставили стаканчики на стол.

— Мудачьё, — произнесла Ирина и пьяно прислонилась к стене, — какие-то вы точно не такие. Может, вы того… ха… пипец… им наливают — не пьют, они наливают — не пьют… это не нормально… где мои сигареты… Венера, где сигареты… где телефон, Венера… Венера…

Венера спала возле Фролова. Ирина отключилась с открытым ртом.

Глубокой ночью поезд остановился у слабоосвещённого перрона. В кустах светились окошки деревенских домов. С другой стороны загремел цистернами товарный состав. Мужчины выволокли спящих девушек на улицу и уложили на лавку под расписанием электричек. Когда вернулись за баулами, наткнулись на проводницу.

— Они ж до Нижнего ехать собирались? — спросила проводница.

— Нет-нет, — протискивался по коридору Скворцов, — Они сказали: немного не доезжая Нижнего.

— Побыстрей, стоянка две минуты.

Напарники бросили баулы рядом с девушками и заскочили в вагон.

Поезд тронулся, повёз экономистов-строителей в Тюмень. Позади осталась деревня, перрон и лавка, на которой Ирина с Венерой мирно спали клофелиновым сном. 

Три миллиона

Молоденькая усердная секретарша Юля подшивала в папку копии документов для строительного конкурса. Была пятница, конец рабочего дня. Секретарша утомилась, но твердо сказала себе: до вечера папку собрать. Оставалось немного — откопировать устав предприятия и лицензию. Юля отправилась к девочкам в бухгалтерию, где в большом сейфе хранились все важные документы строительной фирмы.

Сейф стоял у входа, дверца была приоткрыта, рядом никого. В глубине кабинета щебетали девушки-бухгалтеры, и незнакомая женщина убеждала их в том, сколь выгодно покупать косметику, распространяемую сетевым маркетингом, и как увлекательно эту косметику распространять. Бухгалтеры шелестели каталогами, спрашивали торговку, сколько стоит пробник, восхищались дизайном упаковки, спорили о сладком запахе — мандариновый он или апельсиновый. Юля намеревалась взять бумаги и присоединиться к веселью — нюхать богатый выбор сетевых духов.

Юля знала, где в сейфе лежат документы, но её, прежде, привлёк толстый пластиковый конверт на нижней полке. Девушка из любопытства взяла его и раскрыла. Внутри лежали пачки новых пятитысячных купюр, стянутых банковскими лентами. Юля оглянулась убедиться, нет ли кого поблизости, вытащила из конверта три пачки, понюхала.

— Подождите, не убирайте лак, — сказала главный бухгалтер совсем близко от Юли.

Шаги приближались. Юля засуетилась, стала судорожно запихивать деньги обратно, но пачка упала под ноги. Юля присела поднять ее, но выскользнул из пальцев конверт.

Трясясь от ужаса, секретарша цепляла гладкий пластик с пола, но конверт поддался не сразу, и за миг до того, как главный бухгалтер вышла из-за сейфа, Юля выскочила с деньгами в коридор и на цыпочках добежала до приёмной. Навстречу никто не попался. Ещё в коридоре она услышала лязг сейфовой дверцы и бряцание связки ключей.

Сердце колотилось, худосочное тело ломило, тянуло в животе. Юля бросила конверт в ящик стола и долго сидела в оцепенении, гнала мысли о поступке. Она ожидала худшего, что сейчас придут сюда девчонки из бухгалтерии вместе с продавщицей косметики, будут кричать матом, называть Юлю сумасшедшей, обязательно расскажут директору и неизбежно растреплют всей фирме. С таким позором Юля не сталкивалась. Пустяком казался даже тот случай, в шестнадцать лет, когда мать нашла под кроватью использованный презерватив, держала кончиками пальцев перед лицом Юли и вопросительно-строго молчала.

В коридоре загалдели девушки-бухгалтеры, затопали каблуками. Продавщица косметики что-то неразборчиво разъясняла. Юля сжалась, когда услышала, что к ним присоединился охранник — его сиплый голос ни с кем не спутать — он каждый день здоровался с Юлей на входе в здание фирмы. Юля зажмурилась, приготовилась, что вот-вот они появятся, но голоса исчезли так же резко, как появились.

До конца рабочего дня оставался час. У Юли возник план: попросить у девчонок ключи от сейфа, раз о пропаже никто не знает, и положить конверт на прежнее место. Бухгалтеры всегда давали ключи, когда Юля приходила за документами. В сейфе и раньше лежали деньги, хоть и не в таком количестве. С бухгалтерией Юля дружила, ей доверяли, приглашали после обеда пить чай, звали на посиделки в ресторанчик мексиканской кухни неподалёку.

Юля решила для начала разведать обстановку — вышла в коридор. Бухгалтерия оказалась запертой и опломбированой. (Вот почему охранник приходил!) Значит, девочки ушли домой пораньше.

Юля вернулась и приоткрыла ящик стола — одним глазком оценить добычу, как любят говорить в офисе, «оценить масштаб бедствия». Шесть пачек выглядывали из конверта.

Юля ощутила поцелуй в шею, взвизгнула, стала отбиваться. Её жених Николай, инженер по вентиляции в этой же фирме, отскочил от испуганной невесты. Юля узнала любимого человека и чуть не заплакала.

— Дурак, — ругалась она, — чуть с ума не сошла.

Юля быстро успокоилась , как бы между прочим, закрыла ящик, улыбнулась, выставила к жениху руки. Николай притянул к себе Юлю, поцеловал в губы.

— Домой идёшь? — спросил он.

— Рано ещё.

— Пора. Пятница же.

— Кое-что доделать нужно, — сказала Юля.

— Давай быстрей собирайся, почти все ушли. Через полчаса зайду, чтоб одетая была. Поняла?

— Угу, — кивнула Юля и вытянула губы.

Николай чмокнул в них и вышел.

Юля принялась перебирать варианты:

 «Если деньги оставить здесь? Могут найти — катастрофа. Если девочки ушли, значит, узнают в понедельник только. В бухгалтерии меня никто не видел. Или видел? Нет, кажется, не видел. Хорошо, возьму домой. А если на охране сумку попросят показать? С чего им просить? Никогда ни у кого не просили, а тут попросят? Блиин… Подстава».

Юля порадовалась, что купила большую кожаную сумку, следуя советам модных журналов. Она осторожно выглянула в коридор, прислушалась — было тихо. Вернулась и лихорадочно засунула на дно сумки конверт с деньгами. Конверт скрыли два кошелька, визитница, косметичка, паспорт, рекламные листки с предложениями скидок, мобильный телефон и прочие мелочи.

Охранник на выходе пожелал Юле и Николаю всего хорошего, а тёплый вечер на улице умиротворённо обнял.

Субботнее утро началось любовью. Сперва Юля скакала в позе «наездницы», затем Николай перевернул её и встал на колени сзади. Кончив, он крякнул, распластался на спине. Юля ускакала в ванную, а когда вернулась, легла под одеяло с планшетом в руках.

— Тебе понравилось? — спросил Николай.

Юля промолчала. Она искала в сети список десятка лучших интернет-магазинов. Николай просунул руку под одеяло и погладил подругу между ног.

— Если бы у тебя сейчас был миллион, что бы ты купил? — спросила Юля.

— У тебя что, миллион есть?

— Нет, с чего ты взял? — резко сказала Юля.

На самом деле миллион был, и не один, а три, под толстым, твёрдым матрасом на её стороне кровати. Юле казалось, она чувствует деньги кожей, как принцесса горошины.

Все выходные влюблённые сидели дома. Юля была в паршивом настроении и объясняла Николаю унылый вид недомоганием. Она смотрела телесериалы на планшете и общалась с друзьями в социальных сетях. Николай стрелял по танкам в онлайн-игре на ноутбуке. В ночь на понедельник Юля плохо спала: ей снились коллеги, охрана, директор, полиция. Все ловили девушку за руку, когда она пыталась вернуть деньги в сейф. Юля с ужасом просыпалась, а засыпая, видела во сне то же самое.

В понедельник утром в кабинете директора проводилась планёрка. Пришли прорабы, начальник снабжения, инженеры и остальные управленцы. Юля приготовила три чашки чая: два с лимоном, один с молоком и поставила перед генеральным директором, его заместителем и директором коммерческим. Спросила, не нужно ли ещё чего-нибудь. Сказали: только шоколадку. Юля принесла блюдце с шоколадом и вернулась в приёмную.

Шума никто не поднимал, это настораживало и одновременно радовало. Юля искала манеру держаться, в которой, как она считала, никто бы не заподозрил её виноватости. То изображала глубокую сосредоточенность, но ей казалось, это выглядит фальшиво, то вдруг становилась приветливой, но и это, думала она, могут расценить неправильно.

С планёрки вышел народ. Кто-то сказал: «Зайдём в бухгалтерию?». Юля побледнела при слове «бухгалтерия», кольнуло за ушами.

Пришло время обеда. Юля и Николай ели бизнес-ланч в кафе напротив офиса. Много разговаривали, смеялись. Юля отвлеклась и забыла про бикфордов шнур, который, неумолимо догорая, приближает к взрыву — этот образ не раз приходил в голову за последние сутки.

В два часа дня Юлю вызвал директор. Они сидели и трудно сочиняли письмо в префектуру округа. Точнее сочинял директор, а Юля под диктовку записывала, вычёркивала, переправляла и кивала, как бы одобряя, словесные конструкции директора.

В кабинет без стука ворвались три бухгалтера. Главбух собралась духом и сказала:

— Александр Владимирович, деньги украли.

Юля сжалась. Она боялась смотреть на девушек-бухгалтеров. Директор учтивым жестом пригласил к столу. Они сели. Перед Юлей вновь возникла задача как себя вести: попроситься уйти или остаться? И то, и то казалось опасным. Уйти — заподозрят. Остаться? «Вдруг они по глазам поймут, что это я взяла деньги?».

— Какие деньги? — спросил директор.

— Эти… — запнулась главбух, — На представительские расходы, в общем.

— Какие? — директор не понял, очем речь.

— Для подарков, которые… — вполголоса сказала главбух, — ну, чтобы с конкурсом получилось.

— Сколько пропало?

— Все, — ответила главбух.

— Как все? Три миллиона, что ли? — удивился директор.

— Да, — сказала она.

Юля продолжала умственную работу над созданием неприметного вида. Она вывела формулу такого вида в золотой середине, иначе говоря, через равное время переводить взгляд на три точки: на девушек-бухгалтеров, на директора, в листок с письмом.

— Как они пропали? — спросил директор.

— Не знаем, — ответила главбух.

 Директор дёргано усмехнулся:

— Я же вам их отдал.

— Ну да, — сказала другая девушка-бухгалтер, — я же при вас конверт в сейф положила, вы же там были.

— И что с того, что я там был? — рявкнул директор. — По-твоему, я взял? Куда они из сейфа деться могли?

— Мистика какая-то, — сказала девушка-главбух. — Сейф закрыт был, а бухгалтерию на выходные опечатывали. Как они могли исчезнуть?

Директор с грохотом поднялся, так что закачался монитор на столе.

— Это ты меня спрашиваешь, как?! Три миллиона потерять, совсем ополоумели? Пойдёмте искать, валяются, как всегда, где-нибудь.

Бухгалтеры подскочили и гуськом пошли за директором. Спустя несколько минут Юля услышала директорский крик из бухгалтерии. Орал долго. У Юли закружилась голова. Хотелось спрятаться, ничего этого не видеть, не слышать, не знать.

По пути в туалет Юля встретила зарёванную девушку-главбуха. Главбух тоже направлялась в туалет. Юля проследовала мимо, словно шла по коридору куда-то конкретно, дошла до угла и вернулась к своему столу.

Юля силилась разобраться в ощущениях. Жалость, стыд, страх — всё вперемешку, точно коктейль из клубники, мороженого и шоколада, который она делала накануне в блендере, спасаясь от московской жары.

Неделя выдалась тяжкой для Юлиной психики. Служба собственной безопасности допрашивала всех сотрудников. Три девушки-бухгалтера попали под подозрение. Все они имели доступ к ключу от сейфа и могли украсть деньги. Следователи службы безопасности выяснили, что директор передал конверт в пятницу утром. В пятницу днём, до того как охранник опечатал дверь, сейф открывали неоднократно, причём открывала каждая из трёх бухгалтеров. В понедельник сейфом пользовались с самого утра, но пропажу обнаружили лишь после обеда. Девушек заставили вспомнить, кто заходил в бухгалтерию. Перечень посетителей оказался немаленький. Туда попал и Николай — любимый человек Юли.

Начальник службы безопасности беседовал с Юлей. Он рассказал, что в своё время работал следователем в прокуратуре и врать ему бесполезно, так как ложь он читает по глазам человека и невербальным признакам. Юля заверила, что обманывать ей ни к чему, и в пятницу в бухгалтерию она не заходила и почти ни с кем не общалась, так как всецело была занята копированием и подшивкой документов для конкурса, в понедельник же работала над письмом в префектуру. Больше, как она сказала, добавить ей было нечего.

До конца недели Юля плохо спала, ворочалась во сне. На работе коллектив активно обсуждал недавнее происшествие. Девушки из бухгалтерии ежедневно вместе с начальником службы безопасности проводили по нескольку часов в кабинете директора. Директор кричал, начальник службы безопасности нудно скрипел противным голосом. Поочерёдно девушки в слезах выбегали в туалет, успокаивались и шли обратно.

В один из дней Юля увидела в приёмной незнакомых мужчину и женщину. Они раскладывали электронный прибор с пучками торчащих проводков. Юля догадалась — это «детектор лжи». Подкатила щемящая тоска. Вот и всё, подумала Юля, сейчас проверят, и станет ясно, кто взял деньги.

К счастью для Юли, на полиграфе проверили только трёх главных подозреваемых, то есть, бухгалтеров, и подозреваемых второстепенных — тех, кто бухгалтерию в пятницу и понедельник посещали.

Вечером за ужином Николай рассказал Юле, как проходила процедура выявления лжи. Как цепляли на него проводки и какие вопросы задавали. Отвечать он должен был только «да» или «нет». Юля слушала в пол-уха. Её морально истощили дневные тревоги.

— А ведь это ты бабки взяла, — сказал Николай, хлебая борщ.

Юля на миг встрепенулась и снова уткнулась в тарелку.

— Дурак, — обиделась она и откусила хлеб.

— Ты спрашивала, что бы я с миллионом делал.

— И что? Просто спросила. Обычный вопрос, — не глядя на Николая, сказала Юля.

Николай взял её за руку:

— Ладно тебе, Юлька, я ж не выдам.

Юля перестала жевать и рассказала историю о хищении миллионов.

— Мне так плохо, — хныкнула она, закончив рассказ.

Юля вышла из кухни и вернулась с шестью пачками.

— Я с ума сойду с этими деньгами, — сказала она. — Возьми себе, они мне не нужны.

— Мне собственно тоже… — неуверенно ответил Николай и покосился на пачки.

— Почему жизнь, Коля, такая жестокая?

— Это как сказать, — усмехнулся он. — Три миллиона не падают с неба.

— Не прикалывайся, я не об этом. Что будет с девочками? А если их отрабатывать заставят до конца жизни?

— Так отдай им бабки? Скажешь, перепутала, взяла случайно.

— Опять дурачишься? Я серьёзно. Только подумаю, как им сейчас, и жить не хочется. Унеси эти деньги из квартиры, от греха подальше.

— Как тебе сказать, — замялся Николай, — Может, ты лучше сама… Спрячь у отца своего в гараже. Потом видно будет.

— Отличная идея, — оживилась Юля и снова загрустила. — Как представлю себя на месте девчонок…

— Не думай о плохом, милая. Всё когда-нибудь проходит.

И действительно, со временем, страсти улеглись. Из девушек-бухгалтеров уволили только главбуха. Полицией попугали, но не вызывали. Не стали выносить сор из избы. Настоящего вора не нашли.

Николай убеждал Юлю, что бухгалтеры сами виноваты — плохо за сейфом следили. Юля часто рассуждала на тему «три миллиона для предприятия — пыль, от фирмы не убудет». В начале зимы влюблённые решились и перенесли деньги из гаража обратно домой. Условились тратить «с умом», чтобы не вызвать подозрения. Купили Николаю кожаную куртку на меху, Юле тёплые сапоги и дублёнку. Остальное приберегли на свадьбу, путешествие в медовый месяц и будущую жизнь. 

Любовь, кран, шарик

Дизелист Валера Непряхин влюбился в специалиста по согласованиям Валю Кулибину с первого взгляда в прошлом году, когда пришёл со стройки в офис получать зарплату. Молоденькая женщина попросила рабочих пропустить её в кассу без очереди, потому что очень спешила.

Валя понравилась Валере так сильно, что с тех пор не было дня, а пожалуй, и часа, без мыслей о ней. Валера задумался: не пойти ли учиться, чтобы в дальнейшем перебраться работать в офис.

Со временем он узнал, что Валя — разведённая мать-одиночка. И это внушило дополнительные надежды. Валера мечтал: как было бы хорошо жениться на Вале, жить в любви, растить её ребёнка и завести общих детей. Но удручающее обстоятельство, что он пока простой дизелист, а она красивая модно одетая специалист по согласованиям, доводило Валеру почти до слез.

С каждым днём всё сильнее распалялось любовью сердце дизелиста, он желал видеть Валю снова и снова.

На стройке Валя появлялась не чаще раза в квартал. Обычно на несколько минут: о чем-то переговорить с мастерами или начальником участка. В такие счастливые дни Валера выглядывал из-за дизельного генератора и старался сохранить в памяти образ большеглазой стройной шатенки.

Первые месяцы Валера с нетерпением ждал дня выдачи зарплаты. Приходил нарядным в офис, часто отлучался из очереди в кассу, якобы покурить, возвращался и вставал в конец, чтобы как можно дольше иметь уважительную причину находиться в коридоре и тем самым увеличить шансы увидеть Валю.

Иногда удавалось. В такие мгновения Валера непроизвольно вытягивался, серьёзнел лицом. Выходил из очереди и прохаживался по коридору, как бы делая вид, что вся нетерпеливая возня с получением зарплаты его не сильно интересует.

Спустя полгода, в начале марта, зуд увидеть Валю усилился. Валера придумал отпрашиваться временами у начальника участка часа на два пораньше по семейным обстоятельствам. А перед уходом со стройки интересовался у мастеров, геодезистов и кладовщика, не нужно ли чего передать в офис, дескать, живёт он там рядом и готов заскочить, хотя жил в совершенно другом месте. Обычно Валере собирали кипу актов, накладных, сертификатов, паспортов на материалы и прочих документов.

Валера выбегал со стройки и, не жалея на такси денег, летел в офис, где разносил по адресатам документы. Когда вдруг оказывался близко к Вале и встречался с ней глазами, непременно говорил: «Здрасте».

А однажды собрался с духом и спросил её, как отыскать инженера Десяткова. Валя ответила: «Где-то здесь был», улыбнулась и прошла мимо. Вечером Валера лежал дома на диване и фантазировал на романтическую и сексуальную тему.

Конечно, хотелось познакомиться поближе.

В мае такая возможность представилась. Валя посетила стройку почти под самый конец рабочего дня. Она держала за руку мальчика лет четырёх, а мальчик держал за шнурок блестящий надувной шарик, на котором смялась морда обезьянки. Рядом стоял начальник, они с Валей осматривали строящийся высотный дом снизу вверх.

Мучительно борясь с самим собой, Валера скинул промасленную курточку, поправил в штанах рубаху и, стиснув зубы, подошёл к начальнику.

— Я это, ревизию сделал, кабеля перебрал, коротить не должно, — деловито отчитался Валера. — Покупают чёрте что, потом возишься, сам всё переделываешь.

Начальник, не оборачиваясь, судорожно потряс указательным пальцем перед носом Валеры. Стало ясно, что они с Валей считают количество остеклённых окон, а дизелист со счета сбивает. Валера тоже устремил взгляд на верх высотки. Лицо он сделал такое серьёзное, что если бы не грязные штаны и кирзовые сапоги, вполне бы сошёл, по меньшей мере, за мастера.

Вдруг на фоне серой облицовки фасада показался шарик с обезьяньей рожицей. Шарик неумолимо стремился всё выше и выше.

— Мама! Шарик! — заплакал мальчик. — Мама! Шарик!

Валя села на корточки и сказала сыну:

— Отпустил? Раззява ты моя. Не реви. Сейчас мама закончит и новый купит.

— Я не хочу новый, — набирал обороты ребёнок. — Я хочу с абезянкой. Мама, вон он! — показывал мальчик наверх.

Шарик дёргался на конце стрелы башенного крана выше крыши двадцатиэтажного здания. Шарик стремился вырваться и продолжить полёт к облакам, но шнурок зацепился за стальную конструкцию стрелы и не давал этого сделать.

— Шарик улетел от нас, — констатировала Валя.

Мальчик сморщился и заревел.

— Не плачь, не плачь, дяди не плачут — и мальчики не должны плакать.

Валя повернула сына лицом к Валере.

— Смотри на дядю. Дядя не плачет.

На дизелиста уставились полные слез глаза ребёнка.

— Дядя, вы ведь не плачете? — спросила Валя дизелиста.

Странное чувство захватило Валеру. В солнечном сплетении щекотно потянуло. Кожу головы легонько пощипывало, будто искрились волосы. Валера наклонился к мальчику и сказал:

— Будет тебе шарик, мужик.

Дизелист побежал к башне крана, не оборачиваясь на оклик начальника «Ты куда?». Решительно, не сбавляя скорости, Валера полез по металлической лестнице.

На площадке кабины управления его встретила разгневанная крановщица:

— Ты зачем сюда залез? Что тебе тут надо? Иди отсюда.

— Не ори ты, дай отдышаться. Устал, не могу.

— Слезай, я кому говорю.

Валера напрягся, сделал рывок и полез выше. Крановщица осыпала дизелиста проклятиями, закрыла на замок кабину, стала спускаться.

Валера добрался до начала стрелы. Шарик на конце всё так же болтался. Опасаясь смотреть вниз и остервенело цепляясь за металлические части стрелы, Валера упорно приближался к шарику.

Ветер дул здесь значительно сильнее, чем у земли. Масленая подошва сапога соскользнула, но Валера удержался. Внизу закричали. Дизелист поискал глазами источник крика, увидел толпу людей внизу и вспомнил, как сильно он боится высоты.

Обезьянья морда смеялась на расстоянии вытянутой руки. Сделав два приставных шага, Валера схватился за шнурок, рванул и вновь чуть не потерял равновесия. Внизу опять закричали. Ещё рывок — и шарик был в руках дизелиста. Он зажал шнурок в зубах и, не торопясь, стал возвращаться.

Достигнув земли, Валера победно прошествовал от крана к толпе работников стройки и протянул шнурок ребёнку. Мальчик, с опаской поглядывая на мать, взял. Валера собрался напутствовать малыша, не выпускать больше шариков из рук, но Валя опередила:

— Вы идиот? Вы что творите? Ребёнку пришлось смотреть на всё это. Вы понимаете, что у него будет психологическая травма? Этот ваш шарик ему теперь колом в горле встанет.

— Это как? — не понял Валера про кол в горле.

Валя вырвала из рук сына шнурок, намотала на руку Валеры и ушла с мальчиком со стройки.

Остальные продолжили ругать Валеру. Начальник сказал, что очень хочет поколотить дизелиста, но не желает «мараться», а потому всего лишь оштрафует. Крановщица кричала, что она ответственная за кран и, если «всякие тут выкидывают фортеля», она отказывается отвечать, потому что не хочет сидеть в тюрьме. А мастер сказал, что снял «подвиг» от начала до конца на видео и обязательно выложит в интернет; и когда весь мир это увидит, стройку замучают проверками; и всё по милости «долбанутых дизелистов».

Обезьянья морда на шарике смеялась над Валерой и над его потерянной любовью. 

Судебный пристав

Бригада отдыхала на штабеле досок в тени недостроенного особняка. Подъехала старая «девятка» и худолицый усатый мастер из окна машины обеспокоенно спросил:

— Приезжали?

Бригада молчала. Мастер вылез из машины, потянулся к жилистому рабочему с наколкой на плече. Рабочий подал минералку. Мастер в три глотка выпил полбутылки.

— Ломаем? — спросил рабочий с наколкой.

— Откуда я знаю, — сморщился мастер и пригляделся к строению. — Вы почему фронтон не обшили?

— А смысл? — возразил рабочий. — Всё равно ломать будем.

— Будем, не будем. Не тебе решать.

— Директор приедет?

Мастер огляделся и ответил:

— Приедет, не приедет, какая тебе разница?

— Интересно просто. Третий день как пропал. Ни слуху ни духу. Может, грохнули?

Бригада зашевелилась. Некоторые прервали дремоту.

— Грохнули, не грохнули. Кому он нужен? Скажешь тоже.

Мастер закусил губу.

— Что тогда? — донимал рабочий.

— Откуда я знаю.

Мастер открыл правую переднюю дверцу автомобиля, взял с сиденья сотовый телефон. Посмотрел на экран, понажимал кнопки, убрал телефон в карман штанов и захлопнул дверцу.

— Где же они? — процедил мастер.

Рабочий с наколкой продолжил расспрашивать:

— В чем там замутка вообще?

— Тебе не всё ли равно? — ответил мастер.

— Конечно, нет. Такую домину отгрохали, а сейчас ломать. Это сколько денег зря.

— Твои, что ли, деньги?

— Не мои, но просто… Подожди. Если шеф сбежал, дом ломать, тогда и фирму с молотка? А нас куда?

Другой рабочий, лёжа на спине, выпятил волосатую грудь, так, что хрустнуло в позвоночнике, и сказал:

— Не бойся, если контору сбагрят, то вместе с нами. Мда, не фортануло Караваеву. Директор он, конечно, так себе, а мужик ничего вроде.

Мастер сплюнул и сказал бригаде:

— Вы что разлеглись, сейчас приедут. Как бичи валяетесь.

Рабочие тихо заворчали:

— Пускай приезжают. Нам-то что. По струнке, что ли, выстроиться?

Тем не менее они слезли с досок, стали надевать спецодежду, искать рукавицы и переминаться с ноги на ногу, привычно создавая иллюзию бурной деятельности.

Подъехал тёмно-синий «опель». Вышел судебный пристав — высокий, молодой, с короткой стрижкой, нахмуренными бровями и яростными глазами. Он обратился к мастеру:

— Советник юстиции первого класса Кузнецов.

— Вы один? — мастер вопросительно взглянул на «опель», словно ожидая, что кто-то выйдет.

Пристав раскрыл папку, нашёл нужный документ.

— На основании…

— Ладно, чего читать, — прервал мастер. — Разбирать что ли?

Выходка мастера явно не понравилась приставу Кузнецову, он начал было читать заново, но, немного подумав, закрыл папку и сказал:

— Сносите.

— Разбира-а-а-й! ­— крикнул мастер.

— Разбирать? — переспросил рабочий с наколкой и, не дожидаясь ответа, размахнулся кувалдой и отколол от угла особняка небольшой кусок кирпичной кладки.

Рабочий поднял кусок и запустил в окно. Кусок отскочил — стеклопакет выдержал, только треснул.

— Хм, — сказал рабочий, поднял обломок кладки, разбежался и метнул в то же окно. Стеклопакет разбился.

Остальные рабочие также подключились к сносу.

В какой-то час при помощи бензопил разобрали крышу. Обрезки стропил кидали на отмостку. Крушили на этажах перегородки, выставляли оконные рамы. Горы строительного мусора обволокли здание. Мастер бегал вокруг особняка, который всё меньше становился похожим на особняк, и выкрикивал рабочим советы, где и как лучше подрезать балку или подцепить ломиком доску. Рабочие его не слушали, делали по-своему, весело и громко переговариваясь:

— Как оно?

— А?

— Нормально.

— Ломать — не строить.

— Крепкий домик.

— А ты что хотел? На века делали.

— Крыша — понятно, а стены как?

— Взрывчатку бы сюда, вмиг управимся.

— Так оно даже приятней — помаленьку, мне нравится.

— Берегись!


Мастер ещё что-то крикнул, но его голос потерялся в шуме кувалд, смеха и бьющегося стекла. Мастер в сердцах махнул, сел в машину, дал по газам и скрылся в пыли.

Судебный пристав смотрел из «опеля» на рабочего с наколкой, который сверху мочился на кучу минераловатного утеплителя вперемешку с профнастилом, кирпичами, ошмётками гипсокартона и переломанным металлическим каркасом. Кузнецов курил одну сигарету за другой, аккуратно тушил бычки в латунной пепельнице-черепе.

Вскоре приехал мастер, а следом прибыл экскаватор на пневмоколёсном ходу. Рабочие воплями встретили тяжёлую технику. Мастер дал кое-какие указания экскаваторщику и направился к «опелю» Кузнецова. Экскаватор ударил ковшом по стене один раз, другой, третий, стена на половину обрушилась.

— Сейчас дело быстро пойдёт, — отрапортовал мастер судебному приставу в открытое окно.

Пристав завёл автомобиль и вырулил на дорогу.

Кузнецов поехал домой через город. В супермаркете купил хлеба, пакет молока, пачку пельменей, кошачий корм. Затем заглянул в местный кинотеатр узнать расписание вечерних сеансов. Ни один фильм его сегодня не привлёк.

На въезде в частный сектор набрал из скважины в десятилитровую канистру воды. Заехал в гараж, примыкающий к одноэтажному домику из белого кирпича. Зашёл в дом, вымыл руки. Отварил пельменей, поел, покурил. Посмотрел по кабельному телевидению научно-популярную передачу про неандертальцев. Надел вязаную маску с прорезями для глаз. Спустился в подвал.

Напротив белой стены на железном стуле сидел пристёгнутый наручниками мужчина в грязном изодранном костюме. Под глазами синяки, на скуле запеклась кровь, во рту кляп — красный шарик на кожаных ремешках. Перед мужчиной на пюпитре стоял листок бумаги с текстом. Пленник не то спал, не то притворялся. Кузнецов разбудил его тычком в затылок и снял кляп.

— Пришёл, сука, — просипел мужчина на железном стуле.

— Созрел? — спросил Кузнецов.

— Что тебе надо, скажи ты по-человечески, отморозок.

Кузнецов отрешённо растянул провода, прицепил клеммы к шее пленника, включил ток.

Мужчина задёргался и крикнул:

— Ладно! Ладно! Ладно! Всё скажу, хрен с тобой.

Кузнецов отцепил клеммы.

— Ты запомнил?

— Хорошо! Хорошо! — тяжко дышал пленник.

Кузнецов убрал в сторону пюпитр и поставил перед узником видеокамеру на штативе. Навёл фокус, сказал «приготовились», включил запись. Мужчина облизнул сухие, в трещинах губы и заговорил:

— Я, Караваев Анатолий Сергеевич, генеральный директор общества с ограниченной ответственностью «Стройка тысячелетия», чистосердечно признаюсь и раскаиваюсь в содеянном. Начиная с 1999 года я возглавлял преступную группировку и организовал убийство главы районной администрации Марципанова Бориса Валериановича. Тело закопали в лесу, рядом с водонапорной башней. Устранение Марципанова позволило поставить во главе района своего человека, в результате чего на протяжении многих лет мы могли спокойно вести незаконный бизнес. Торговля наркотиками и людьми, рэкет, сутенёрство, подпольные казино…

Кузнецов поднял палец, что означало «переходим к сути». Караваев продолжил:

— Да, торговля людьми, оружием, подготовка к терактам. Нашей преступной группировкой была похищена из воинской части ядерная боеголовка с целью извлечения радиоактивного содержимого и распыления его над районным центром. Мы хотели, чтобы жители города задохнулись радиоактивной пылью. Строительные объекты использовались в качестве прикрытия для подпольных лабораторий и операционных, где производилось изъятие донорских органов у похищенных людей. Последней нашей целью стал институт вирусологии, проникнув в который нам удалось выкрасть штаммы бубонной чумы, ящура и сибирской язвы. По замыслу лидера преступной группировки, то есть меня, было решено сбросить биологически опасные штаммы в водохранилище.

Пристав выключил и убрал камеру. Встал за спиной Караваева, зажал ему рот и нос марлей. Пленник затрепыхался. Кузнецов держал марлю и успокаивал: «тщ-тщ-тщ».

Очнулся Караваев на земле — повязка закрывала глаза, руки за спиной были скованы наручниками. Кузнецов помог подняться. Караваев спросил:

— Перед тем как ты меня кончишь, скажи, зачем? Труп, радиоактивная пыль, ящур? Это же полная шиза. Или ты просто псих и во всём нет никакого смысла?

— Иди прямо, не сворачивай, — сказал Кузнецов. — Там деревня.

Кузнецов толкнул узника, сел в автомобиль и уехал. Караваев глубоко вдохнул, прислушался. Шум мотора стих, его место занял стрекот кузнечиков и шелест спелых колосьев пшеницы. Караваев побежал. 

Уфологи

По русскому простору с дымчато-зелёными перелесками под весенним звеняще-синим небом прохаживались два обычных руководителя — главный механик Федин и мастер Кирьянов.

Работы сегодня остановили. Тракторы беспорядочно стояли на ровной песчаной площадке. Кучка механизаторов галдела и смеялась. Ещё вчера на этом месте вздымалась высоченная груда песка.

— Что-то долго. Где они? — нетерпеливо спросил Федин.

— Скоро будут, — ответил Кирьянов. — Обещали.

— Найдут, сказали? Ты им объяснил?

— В общих чертах.

— Может металлоискатель купить?

— Не возьмёт — глубоко.

— А эти чем будут?

Кирьянов почесал затылок и ответил:

— Ну откуда я знаю! Деньги готовь.

— У меня только десять тысяч подотчётных, сразу предупреждаю, — сказал Федин.

— У меня двадцатка последняя.

— Смотри, Кирьянов, не найдём — ты ответственный.

Кирьянов сложил ладони у глаз наподобие бинокля и пальцем показал на пыль вдали:

— Кажется, они.

Подъехал микроавтобус, тёмно-синий, с мелкими белыми крапинками. Если не придираться, можно увидеть в окрасе машины звёздное небо. На правом боку надпись «Уфологическая экспедиция «Галактика». Из микроавтобуса выскочили двенадцать человек: парни и девушки в походной одежде. Они вытаскивали и ставили на землю блестящие ящики, электронные приборы, длинные футляры. Последним вышел высокий молодой мужчина с длинными волосами и аккуратной бородкой. Он был одет в камуфляжный комбинезон и резиновые сапоги.

— Его по телевизору показывали, — шёпотом сказал Кирьянов. — Самый главный уфолог в стране. Вылитый Христос.

Главный уфолог представился Федину:

— Самарин.

Главный механик протянул руку:

— Анатолий.

— Приступим? — спросил Самарин.

Говорил он уверенно, будто читал проповедь, и в то же время вкрадчиво, словно знал что-то такое недоступное обычным людям.

Федин и Кирьянов наперебой стали рассказывать о том, что в будущем здесь появится нефтеперегонная станция, а они проводят подготовительные земляные работы.

— Я не об этом, — сказал Самарин, улыбнулся и посмотрел так, словно говоря «прекращайте уже».

Федин и Кирьянов поняли. Достали кошельки, отсчитали тридцать тысяч рублей, вручили деньги Самарину. Главный уфолог пересчитал, сурово взглянул на руководителей, затем вдруг странно рассмеялся и убрал купюры в карман на бедре.

Самарин вышел на песчаное поле неторопливой походкой. Двенадцать молодых апостолов сорвались с места, чтобы не отстать от предводителя, но вплотную не приближались, осматривали окрестности с видом бывалых знатоков дела.

Самарин подозвал руководителей и спросил о подробностях.

— В общем, так, — начал главный механик Федин. — Вчера тут овраг был. Ночная смена всё засыпала. Короче, бульдозер там внизу. Откопать машину, конечно, можно, но вот бы знать, где она точно. Это мастер прохлопал…

— Причём тут я? — вспылил Кирьянов. — Твой же механизатор.

— Зачем ты в овраг его погнал?

— Я хотел, чтобы он по откосу прошёлся. Откуда я знал, что этот дурак вниз полезет.

— Почему не проследил?

— Я, по-твоему, круглые сутки должен работать? — закричал Кирьянов. — Имею я право отдыхать или нет? Где ты нашёл этого чуда природы?

— Ладно, что сейчас… сделано и сделано, — сказал Федин, чтобы разрядить обстановку, но по глазам главного механика было видно — прежнюю точку зрения он не поменял.

— Водитель не помнит, где технику оставил? — спросил Самарин.

— Домой механизатор уехал — у него вахта кончилась, — ответил Кирьянов. — Телефон недоступен. Стало быть, беда. Бульдозер новый, заграничный. Поможете?

Главный уфолог подошёл к молодёжи, что-то сказал им. Подопечные Самарина схватили приборы, футляры, ящики; бегом рассредоточились по полю и принялись выполнять загадочные для непосвящённых действия. Одни осторожно, почти на цыпочках ступая, несли в кулаках изогнутые буквой «Г» проволоки. Девушка с русой косой и огромными очками насыпала в пробирку песок. Два парня втыкали по площадке палки, привязывали к ним красные треугольные флажки. Четверо ребят вбивали по предполагаемому краю бывшего оврага колышки и натягивали капроновую нитку таким образом, чтобы получалась сетка из ровных двухметровых квадратов. Самарин, скрестив руки на груди, задумчиво смотрел на апостолов.

— Всё так сложно? — усмехнулся Кирьянов. — Неужели найдёте?

— Попытаться стоит, — ответил Самарин. — Мы применим биолокационный метод. Видите девушку с рамкой? В прошлом месяце под Тагилом артефакт нашла.

— Артефакт? — спросил Федин с интонацией не восторга, а просьбы пояснить, что означает это слово.

— Артефакт, абсолютно верно, — ответил Самарин. — Плюс мы просканируем толщу грунта одним интересным прибором. Он считывает гравитационные потоки. Между прочим, моя разработка.

— Только, пожалуйста, найдите, иначе нам кранты, — просил Кирьянов.

— Да? — Федин с укором покосился на мастера.

— Я один отвечать не буду, — фыркнул Кирьянов.

— Вообще вам повезло, — сказал Самарин, прервав начинающуюся перебранку руководителей. — Хорошо, что успели нас перехватить. Мы собирались покинуть эту локацию.

— Что-то нашли? — спросил Кирьянов. — Артефакты там или ещё чего?

Самарин приподнял нижнюю губу, словно задумался, отвечать или нет, ответил:

— Да. То есть, нет. Круги на полях. Изучали.

— Инопланетяне? — поинтересовался Федин.

— Да. То есть нет. То есть пока рано говорить. Обработка данных покажет.

Кирьянов привычно сложил ладони биноклем:

— Они ж там это, они ж не туда пошли.

Федин закричал апостолам:

— Вы не там! Сюда идите. Не там. Мы там не работали. Нет!

Самарин мягко провёл рукой по воздуху, призывая Федина успокоиться:

— Они сами знают. Это профессионалы.

— Да? — растерянно спросил Федин.

— Да, — заверил главный уфолог.

Федин невнятно промычал.

— А вы инопланетян видели… в смысле не инопланетян, а НЛО? — спросил Кирьянов.

— Случалось.

— Инопланетян?

— Не всё так просто. Важно понимать, что мы можем считать инопланетянами, а что нет.

— Гуманоиды? — выпалил Кирьянов и тут же стушевался, понял, что невпопад.

— Места красивые, — вдохнул Самарин. — Аномальные места. Что-то не то в этих деревьях, в этой земле, в этом воздухе. Чувствуется наэлектризованность. У вас бывали приступы головной боли, паники, тошнота, упадок сил или, наоборот, подъем?

— Прямо сейчас, — сказал Федин. — И голова болит, и тошнит, и паника. Всё из-за этого трактора, мать его так.

Апостолы забегали по площадке, что-то друг другу кричали, в итоге сгрудились вокруг девушки с биорамкой. Самарин поспешил к ним.

После недолгого совещания он вернулся к руководителям с улыбкой, выражающей не столько радость, сколько лёгкую снисходительность.

— Нашли, — сказал Самарин.

— Слава тебе Господи, — проговорил Федин и кинулся к стоянке техники.

Экскаватор вырыл яму глубиной три метра. Уфологическая молодёжь напряжённо ожидала. Самарин держался невозмутимо: стоял, уйдя в себя, как памятник Пушкину на Тверской улице. Кирьянов скрестил пальцы. Федину захотелось покурить, хотя он 8 лет как бросил.

Ковш звякнул по твёрдому. Все двенадцать молодых уфологов спустились в яму, весело порылись и вытащили на поверхность, к ногам Самарина, глыбу размером с бычью голову. Главный уфолог присел, отряхнул камень от песка и глины, поскоблил перочинным ножом, посмотрел сквозь лупу, тяжело оторвал от земли и взвалил камень на грудь. Молодёжь с открытым ртом ожидала слов предводителя.

— Тяжёлый, очень тяжёлый, — сказал Самарин. — Не меньше пятидесяти килограммов, железоникелевый сплав, следы оплавления. Это метеорит, друзья мои!

— А-а-а-а! — закричали уфологи, так что взлетела стая ворон, пасшаяся неподалёку.

— Метеорит! — орал Самарин. — Метеорит! Метеорит!

Он бросил глыбу на землю и продолжал выкрикивать слово «метеорит». Парни схватили камень, потащили в микроавтобус. Остальные сворачивали шнурку, складывали колышки, собирали аппаратуру.

Федин и Кирьянов поддались всеобщей эйфории и забыли про зарытый на дне оврага бульдозер, а когда вспомнили, уфологии уже загрузились и собрались уезжать. Последним залезал в микроавтобус Самарин.

— Подождите, а как же мы? — спросил Федин.

Из автобуса взвизгнула девушка:

— Предлагаю назвать сегодняшнюю находку «метеорит Самарина»!

Предложение было поддержано одобрительными возгласами всей команды.

Главный уфолог хитро, по-кошачьи прищурился, и сказал руководителям:

— Флажок красный на шесте видите? Там ваша машина.

Уфологи уехали.

— А вдруг они ошиблись? — предположил Кирьянов.

— Твоя была идея, — сплюнул Федин.

Но всё кончилось хорошо. Бульдозер действительно был в указанном главным уфологом месте.  

Мольба

Подъезжали. Парфёнов отстучал пальцами ритм по лакированному бардачку и сказал водителю:

— Валентин, заправься пока. В 10.30 в банк поедем.

— В 10.30?

— А? Что?

— В 10.30?

— Да, в 10.30. Заправься пока.

Встали у въезда на территорию организации. Водитель склонился к рулю, помахал видеокамере на столбе, посигналил. Полосатый шлагбаум поднялся. Водитель откинулся в кресло, переключил передачу.

— Погоди, — остановил Парфёнов.

Водитель отставил руки от руля.

— Опять они, — цокнул Парфенов, глядя направо.

На газоне между тротуаром и трёхэтажным зданием управления на черно-белом пледе с изображением панды щуплая женщина с жидким хвостиком тёмных волос наливала из термоса чай в кружку, которую держала семилетняя девочка. Рядом полулежала девочка постарше, грызла яблоко; она встретилась с Парфёновым взглядом и дёрнула женщину за рукав. Женщина в спешке закрыла термос, убрала назад плетёную корзинку. Младшая девочка поставила стакан на плед, старшая быстро-быстро дожевала яблоко, сглотнула. Втроём они встали на колени, вытянулись и умело-наивно сделали грустные лица.

Парфёнов отвернулся. Автомобиль бизнес-класса проехал за забор. Шлагбаум опустился.

У себя в кабинете Парфёнов провёл совещание. Обсудил и утвердил график производства работ на следующий месяц. Отчитал технолога за жалобы от генерального подрядчика по поводу качества сварных швов. Подписал заявку на закупку: 3 труб 159 диаметра, 8 килограммов гвоздей, 15 металлических щёток, 3 самоклеящихся знаков «Курение запрещено», 1 знака «Место для курения».

Закончив совещание, Парфёнов попросил секретаршу принести кофе, встал с чашечкой у окна. Внизу на пледе женщина читала мятую газету, девочки играли в куклы.

Парфёнов сделал несколько звонков. Почистил поролоновой губкой ботинки. Сходил в туалет. Обсудил с главным инженером в приёмной ассортимент нового магазина «Охотник и рыболов». Принял у секретарши папку с документами, спустился к машине.

Подъезжая к шлагбауму, Парфёнов заметил голову младшей девочки — она выглянула из-за угла здания и тут же скрылась. На выезде трое на пледе с предельной серьёзностью вытягивались на коленях.

— Валентин, стой, — сказал Парфёнов. Водитель остановил. — Отгони их.

Водитель без промедления отстегнул ремень безопасности. Открыл дверь, стал выходить.

— Ладно, не надо, — передумал Парфёнов.

Водитель послушно сел.

Когда Парфёнов вернулся из банка, женщины и девочек не было на газоне, но плед с корзиной и куклами оставался на прежнем месте.

До конца рабочего дня Парфёнов совершил много дел. Принимал гостей — деловых партнёров. Играл на ноутбуке в игру-стратегию: уничтожил у противника замок, ферму и сторожевую башню; прибавил 5 пунктов к магии, 18 к храбрости войска, 3 пункта к ускоренному выздоровлению, плюс 9 к военному искусству. После он вышел на улицу, посетил ремонтный цех. В очередной раз выразил недовольство по поводу окурков на полу. Послушал в обществе механизаторов и водителей похабный анекдот про жену, мужа и трёх любовников. От души посмеялся.

У цеха вызвал по мобильнику водителя, сел в машину, приказал везти домой. Так же как и утром, женщина и девочки стояли на коленях, глядели на машину. Парфёнов видел их боковым зрением.

Подъехали к дому. Водитель вышел, открыл ворота гаража, заехал, закрыл ворота, попрощался с Парфёновым и ушёл через заднюю дверь на автобусную остановку.

Дома Парфёнов поцеловал жену. Спросил, скоро ли ужин. Поздоровался за руку с подростком сыном. Сын попросил отца спуститься с ним в подвал, чтобы показать, «как он научился».

В подвале располагался тренажёрный зал. Посередине висела большая боксёрская груша. Подросток-сын высоко подпрыгнул, развернулся в воздухе и пяткой вдарил по груше. Этот приём он показал отцу ещё четыре раза. Последний раз получилось плохо, подросток поскользнулся и начал заваливаться.

— Осторожно, осторожно, осторожно, — подхватил Парфёнов сына.

— В общем, суть понятна? — спросил подросток.

— Молоток, — похвалил Парфёнов.

Вечером перед программой «Время» грянул гром и забарабанил ливень по металлочерепице крыши.

— Шура, опять пришли! — закричала жена со второго этажа. — Убери ты их, перед соседями стыдно.

Парфёнов подошёл к окну. На мокрой бетонной дорожке, за чугунной калиткой, стояли на коленях женщина и девочки. Ливень превратил их волосы в нечто похожее на сырую паклю. Казалось, они плачут, но капли дождя это или — слезы сказать наверняка было сложно.

Парфёнов, взял с полки в прихожей парижский зонтик жены. Надел шлёпанцы, вышел к калитке.

— Скажи мужу, пусть приходит. На кран не посажу. Подсобником. Это уж точно в последний раз. Если выпьет…

— Не выпьет, не выпьет, — женщина встала с колен и помогла подняться детям. — Он закодировался. Каждый день приходить буду, смотреть за ним. Спасибо. Дай вам бог.

И они побрели вниз по улице, по потокам воды на остановку. Парфёнов вернулся в дом.

— Ушли? — крикнула сверху жена.

Парфёнов прошёл в комнату, сел в кресло. Диктор программы «Время» поприветствовал телезрителей.  

Тракторист и волки

Высотка сверкала на солнце. Перед парадным входом натягивали красную ленту.

Из автомобилей выбирались приглашённые чиновники, вылезали руководители строительных организаций, выскакивали журналисты. Последними прибыли главные люди — пять инвесторов, на чьи деньги построили эти тридцать этажей из стекла и бетона.

Все жали друг другу руки, улыбались, кланялись, дотрагивались до плеча, любезничали. Говорили о погоде так, словно она одушевлённый предмет — будто погода сегодня специально подготовила тёплый ясный денёк в честь торжества по случаю ввода в эксплуатацию бизнес-центра «Золотая Россия Плаза».

Принесли пять подушечек, на которых покоились ножницы разных цветов и размеров. Главные люди взяли ножницы.

Самый главный из пяти главных поздравил всех со «знаменательным моментом», с «вехой», с «новым этапом» и отметил, что без личного трудового вклада каждого, стоящего здесь, никто бы сейчас здесь не стоял, потому как стоять не было бы повода. Все кивали и даже на секундочку верили: не будь их, здание бы действительно никто не построил.

Пятеро главных отрезали по кусочку от красной ленты и передали ножницы остальным. Чиновники, строители, журналисты тоже нарезали красных лоскутков.

Распахнулись прозрачные двери, и люди вошли в роскошный холл бизнес-центра. Там сияли хрустальные люстры, блестел отполированный розовый мрамор, а в пёстром граните мерцали звёздочки кварца. Шеренгу столов покрывали изысканные напитки, вкуснейшие закуски и тюльпаны в вазах.

Один из первых пяти разрезальщиков красной ленты растопырил руки. Все остановились на полпути к пище и замерли. Второй главный человек описал ладонью в воздухе круг. Журналисты вышли из толпы, заискрили вспышками, а видеооператоры стали носиться между колонн. Затем третий главный человек усадил вошедшую в раж прессу за столы. Четвёртый разрезальщик тихонько, с лукавым прищуром, сказал акулам пера, фотоаппарата и видеокамеры, чтобы после банкета обращались к нему для «тет-а-тет». Пятый, самый главный, заверил журналистов, что они здесь исключительно дорогие гости, и поманил остальных гостей к еде.

Разлили шампанское, зазвучали речи и по второму кругу слова благодарности. Персональный тост посвятили бородатому чиновнику. Выпили за самого главного перворазрезальщика красной ленты, а также за иностранного соинвестора, который сегодня не смог прилететь из Цюриха.

С полчаса болтали, шутили, перебрасывались комплиментами и начали расходиться, оправдываясь друг перед другом срочными делами.


***

Холл опустел, остались только заместитель самого главного и начальник эксплуатационной службы бизнес-центра.

— Молодцы, всё успели, — сказал заместитель, жуя салат. — Молодцы.

— Три недели без выходных, — сказал начальник эксплуатации. — Ночью последнюю плитку уложили, вместо строителей — сами. Строителей пока дождёшься. И светильники тоже эксплуатация переделывала. Подрядчики на восьмом этаже такого навертели — смотреть страшно.

— Молодцы. Что тут сказать? Молодцы.

— Раковины в туалетах строители поставили, а не подключили. На четырнадцатом, восемнадцатом и двадцать седьмом. Клининг по пять раз полы…

— Ты, вот что значит… слушай меня сюда, — перебил заместитель, допивая газировку. — Я побежал. Людей своих позови. Пусть покушают, выпьют. Вон сколько осталось — зоопарк накормить можно. Пускай отметят — заслужили.

— Конечно, заслужили. Без выходных…

— Всё. Убежал. За собой уберите потом. 


***

Осторожно к столам приблизились электрики эксплуатации в синей спецодежде. Они разглядывали еду и напитки, брали бутылки, читали этикетки. Молодой электрик потянулся к сырной нарезке, но старый опытный электрик одёрнул — нужно подождать остальных.

Подтянулась стайка уборщиц из клининговой компании. Уборщицы, щебеча на непонятных восточных языках, взялись складывать и уносить грязные тарелки, бокалы, рюмки. Группа сантехников и вентиляционщиков эксплуатации увлекли за собой электриков покурить на свежий воздух и с улицы поглядывали через витраж за суетой у столов — предвкушали пир.

Охранники скромно сели в торце. Диспетчер, специалисты по системам пожаротушения, ресепшионистка разместились с другого края. Крупный хромой слесарь с седыми волосами в два захода принёс большие кастрюли с горячим, которого не дождались предыдущие гости.

Системных администраторов послали в магазин через дорогу за пластиковыми ложками, вилками, тарелками и, самое главное, стаканами. (Повара в столовой выдать посуду отказались.)

Пронёсся клич — стульев на всех не хватит. Делегация разнорабочих отправилась на поиски.

Наконец расселись и стали праздновать. Сначала молча — службу эксплуатации сформировали недавно — многие были мало знакомы. По мере поглощения вина, текилы, коньяка, виски эксплуатационники разговорились, и через какой-то час холл нового бизнес-центра гремел весёлыми пьяными голосами.

Когда появился начальник службы эксплуатации, чтобы перед уходом назначить ответственных за уборку и рекомендовать долго не засиживаться, подчинённые поблагодарили через него самых главных людей за то, что не забыли о простых работягах и уважили таким чудным банкетом.

Позже мужчины в подпитии рассказывали об интересных случаях и весёлых приключениях на прошлых местах работы. Сразу из трёх мобильных телефонов звучала музыка. Российские популярные артисты перекрикивали неизвестных среднеазиатских артистов, но громче их обоих стенал о тяжёлой подростковой жизни русский рэп.

— Хор-р-р-рошо пошла зараза. — Крупный слесарь, который принёс из столовой горячее, вколотил в стол пустой стаканчик и набил рот холодной курицей и виноградом.

— Никола, а ты чего хромаешь? — спросили его.

Никола поднял палец, имея в виду: сейчас подождите, и рванул головой, мощно сглатывая.

— Ног нет, — сказал он и налил апельсиновый сок. — Протезы.

— Где потерял?

— Отморозил.

— Как Мересьев?

— Хуже.

— Давай, колись.


***

— Давно это было. Пацаном после армии на бульдозере работал. Нефтеперегонную станцию строили. Кругом тайга, до ближайшей деревни километров пять. Сидим пьём с мужиками вечером после работы. Не хватило. Мужики говорят, ты молодой, тебе и за водкой бежать. А сами по койкам расходиться стали. Это им не хватило, а я бухой как дерево. Одеваюсь. Мужики ржут: «Куда пошёл, мы же пошутили». Я пьяный юмора не понимаю. Набычился: раз подписался идти — пойду. Мужики уже по-серьёзному: «Дурак ты, Коля? Кто ночью в мороз через лес ходит?» А я упёрся: пойду значит пойду. Мужики плюнули.

Я хоть и пьяный был, но соображаловка слегка работала. Пошёл на стоянку, в трактор залез и погнал в деревню; там каждый дом спиртом торговал. Из леса выехал, а перед деревней поле. Я газу прибавил, чтоб купить быстрее да вернуться, пока мужики не заснули. И на тебе, сука, заглох. Соляра кончилась. Не заводится, короче. До домов километр, даже меньше, окошки светятся.

Вышел я из трактора — всю ночь в кабине не резон сидеть — и потопал в деревню, думал, переночую там. Мороз, луна светит, такая большая-большая — всё видно, аж до горизонта. От трактора чуток отошёл, смотрю, собака сидит. Боязно стало, собаки ведь не любят, как пьяные пахнут. Пошла, говорю, отсюда. Сидит, не шелохнётся. Я обратно к трактору. Взял монтировку, на всякий случай. А там уже целых три собаки сидит. Ору на них: «Идите домой, шавки!». И тут одна как взвоет. А с полей к ним ещё подтянулись.

Я протрезвел за миллионную долю секунды. Никакие это не собаки. Волки! Я к трактору сиганул — эти за мной. На гусеницу стал залезать, волчара в икру вцепился. Рычит, дерёт зубами. Я монтировкой ему по морде со всей дури. Завизжал, отцепился. А другому морду дверью прищемил, когда кабину закрывал. Чуть-чуть и растерзали бы.

Свет включаю в кабине, смотрю что с ногой. Всё в порядке — сапог не прокусил. Тут до меня доходит, а какого лешего я сапоги без шерстяных носков напялил. Ладно, разберёмся. Главное от волков закрылся. Они весь трактор облепили, даже на крышу залезли. Ходят, скребутся, в стекло скалятся, воют. Я как полоумный сигналю, чтоб в деревне услышали, да разве так далеко услышишь.

Свет выключил, гляжу: вокруг одни волки. Честно, никогда так страшно не было — ни до, ни после. Они лапами в стекла давят, я держу… Вспоминать жутко.

Потом и я завыл вместе с волками. Холодно. Не знаю, сколько часов там просидел, с руками в штанах. На мужиков надежды не было, они если бы даже не спали, подумали бы, что я в деревне остался. Я уж так ездил к бабёнке одной. Как светать начало, волчары разбежались — автоколонна с трубами спугнула. Вертолёт по рации вызывали. А в райцентре мне обе ступни отрезали.

Никола налил полстакана текилы, залпом выпил, сморщился:

— У-у-у-х-х, хороша зараза.

— И это всё правда? — спросили Николу.

Хромой задрал штанины и по очереди закинул на стол ноги. Все увидели вместо ступней протезы в лёгких кроссовках.  

Магнитики

В крошечной гостинице в одном маленьком городе, в самой глубокой глубинке нашей медведицы-страны России, четверо наладчиков паковали дорожные сумки. Наладчики настроили здешним строителям агрегаты импортного бетонного мини-завода. Работали по шестнадцать часов в сутки и управились за пять дней. А теперь собирались домой — в столицу.

Младший, Шурка Нефёдов, сказал товарищам:

— Я быстро, только магнитик найду.

И вышел из номера. Старший наладчик высунулся в коридор, окликнул:

— Шурка, прекращай, сейчас такси приедет. До вокзала три часа пилить, на поезд не успеем.

Шурка даже не обернулся, лишь прокричал:

— Нога там — другая здесь… короче я сейчас.

Шурка за три года работы наладчиком бетонных мини-заводов, изъездил страну вдоль и поперёк. В каждом городе он покупал магнитик с фотографией какой-нибудь местной достопримечательности. Выпивая с друзьями дома на кухне, он тыкал пальцем в магнитик на холодильнике и рассказывал о поездке байку.

Шурка выбежал из гостиницы на площадь, которая была центром города. В этом городе дома в основном одноэтажные, деревянные; а постройки из кирпича — давности либо довоенной, либо дореволюционной. Только там, на окраине городка, где бригада Шурки развернула бетонную станцию, строили современный район.

Вокруг площади располагались все главные заведения города: администрация, банк, три больших магазина, аптека, почта, пенсионный фонд. Шурка оббежал магазины, но магнитиков не нашёл. Заглянул в банк — их и там не оказалось. Горожане, что неспешно двигались по слякотно-осеннему асфальту площади, на вопросы Шурки лишь пожимали плечами. Последним местом, где могли быть магнитики (в других городах там они, случалось, были), оставалась почта. Она располагалась на первом этаже обшарпанного здания с чугунной табличкой, объясняющей, что дом в начале 20-го века принадлежал некому купцу Поликарпову, а с 1918 года здесь находился реввоенсовет.

Шурка вошёл внутрь. В помещении пахло стариной — созвучно надписи на табличке, — хотя отделка была вполне евро. Серый пол с керамической плиткой, белые стены из пластиковых полосок, люминесцентные светильники в потолке.

Вдоль коричневой стойки со стеклянной перегородкой стояли в очереди местные. Школьник в чёрном костюме с галстуком-бабочкой. За ним старушка в бежевом плаще и берете с розой. Сутулый крепкий мужик с красным небритым пропитым лицом. И высокий статный пенсионер, с густыми бровями, одетый в дутую ослепительно синюю болоньевую куртку. Их обслуживала работница почты — конопатая некрасивая девушка-женщина неясного возраста.

Шурка пренебрёг очередью, потеснил мальчика, выбирающего марки, и спросил у конопатой:

— Магнитики есть?

— Нет.

— Как нет? А где есть?

— Не знаю. Магнитов у нас не бывает.

В очереди не возмутились тем, что Шурка нагло влез и даже не извинился, будто это дело тут обычное.

— Такого быть не может, — усмехнулся Шурка. — В любом городе магнитики продаются.

— А у нас нет.

— Открытки хотя бы тематические, с видами?

—Поздравительные только: с днём рождения, со свадьбой, и с Москвой.

— А с Москвой вам зачем? — удивился Шурка, искренне не понимая, для кого за сотни километров от столицы продают открытки с Кремлем и храмом Христа Спасителя. — У меня дома в Москве этой Москвы…

Работница почты объяснила:

— Что привозят, то и реализуем.

— Ну и дыра, — громко рассмеялся Шурка, повернулся и пошёл к выходу. Рассмеялся не потому, что стало смешно, а назло местным.

И только Шурка подумал, поснимать хотя бы на телефон площадь, как за спиной глубоко обиженно завопила конопатая:

— Какая вам дыра? Никакая у нас не дыра. Здесь люди живут, между прочим. Молодой человек, я с вами разговариваю, повернитесь. Дыра ему, видите ли. Молодой человек, я с кем разговариваю?

— Бла-бла-бла, — говорил Шурка.

Он уже подходил к двери, но мужик с красным лицом преградил путь и прохрипел:

— С тобой люди разговаривают.

Шурка захотел нагрубить, но, так как спешил, попытался краснолицего обогнуть. Мужик взял щуплого наладчика в охапку и вытолкнул на середину почты.

— Ты чего? — дёрнулся Шурка. — С головой всё нормально?

— С тобой люди разговаривают, — повторил краснолицый и закрыл собой дверь.

Шурка мигом понял, что ему не победить, в вероятной схватке с небритым здоровяком, и ощутил тряску постыдной тревоги. Всё же, не желая показаться в глазах аборигенов трусом, Шурка настырно вклинился между краснолицым и дверью. Краснолицый схватил парня за рукав и отшвырнул к стойке. Статный пенсионер поймал наладчика, но удерживать не стал, лишь смягчил падение.

В Шуркиной груди смешались страх и ярость, он крикнул краснолицому:

— Карман порвал. Все свидетели? Я полицию вызову!

— А вот точно, — сказала конопатая, — надо его участковому отдать. Пусть закроет на трое суток. По закону так можно — до выяснения личности.

 — Я позвоню, — пенсионер вытащил телефон, подошёл к окну и набрал номер.

— Пусти, мне ехать надо! — закричал Шурка.

Краснолицый остекленело взглянул, словно сквозь наладчика, и сказал:

— В КПЗ с нашей дырой познакомишься.

— Вы не должны так говорить, юноша, — сказала пожилая женщина в плаще и берете. — Вы не вправе оскорблять наш город. Между прочим, здесь Емельян Пугачёв с казаками останавливался и дал бой императорской армии. Декабристы в ссылку через наши места ехали. Иван Грозный в документах нас упоминал. А в годы Великой Отечественной войны этот город подарил стране двух Героев Советского Союза.

— Зачем вы мне это рассказываете? — надменно скривился Шурка. — Вы меня в заложники взяли, по статье «терроризм» пойдёте.

— Много известных людей дала миру наша земля. Взять хотя бы… Валентина Макаровича — он, между прочим, генерал-майор в отставке.

Старушка указала на статного пенсионера, который закончил говорить по телефону.

— Сейчас Мартынчук приедет, — сказал генерал-майор в отставке. — Он в столовой.

Шурка разволновался. Остаться в местной полиции на трое суток ничуть не хотелось.

— Кстати, Гриша у нас воин-афганец, — конопатая работница почты кивнула на краснолицего.

— Слушайте, что я вам сделал? — спросил Шурка. — Вы сумасшедшие, что ли? Я в Москву домой приеду, на вас такую заяву накатаю. Что было и чего не было напишу…

— Какая мы тебе дыра, сопляк! — пробасил генерал-майор. — Слушай сюда, я с тобой разговариваю. Город развивается. Парк отремонтировали. Механический завод заработал. Мою дивизию здесь расформировали, а я остался — потому что город хороший!

— И люди хорошие, — подхватила конопатая. — Вот Данила — отличник. Его на кремлёвскую ёлку приглашали. И учится хорошо, и на баяне играет. Расскажи, Данила, что вы там заняли.

Мальчик с бабочкой, как по написанному выпалил:

— Третье место в областном интеллектуальном фестивале «Что? Где? Когда?» среди детей.

— Археологи нашли у нас стоянку древнего человека времён позднего неолита и все находки нам оставили, — сказала старушка. — Я тридцать лет руководила краеведческим музеем. Вы были в нашем музее?

— Где он там? Едет? — прохрипел ветеран-афганец.

— Едет. Сказал, в столовой, — напомнил генерал-майор.

Мальчик вдруг заверещал дискантом:

— Я на олимпиаде по биологии…

— Да вы!.. — заорал Шурка, но тут же осёкся. Подмывало обозвать этих людей неприличными словами, однако он побоялся усложнить своё положение.

В это время в почту вошёл блондин средних лет, одетый не по сезону: в клетчатую рубашку с короткими рукавами и светлые брюки — видимо, вышел из автомобиля. В руках он держал большой белый конверт. Блондин за руку поздоровался с ветераном-афганцем, кивнул остальным, которые хаотично расположились по залу, прошёл к стойке и вручил конверт конопатой:

— Привет, Ирина. Отчёт в налоговую, с описью. Последний день сегодня.

Конопатая принялась оформлять заказное письмо.

— Что у вас тут? — спросил блондин.

Конопатая Ирина хотела было ответить, но мальчик Данила опередил, показал пальцем на Шурку:

— Этот говнюк из Москвы сказал: у нас не город, а дыра сраная. А мы все — уроды. Мы его в полицию сдать хотим.

Блондин вкрадчиво подошёл к Шурке, рванул того за грудки, притянул и зашипел в лицо:

— Чё ссссука, самый охеревший? Ты где дыру увидел? В жопе у тебя дыра, понял? Ты вообще кто такой? Ты откуда? Из Москвы, да? Я бы тебя лет десять назад, сучок, кокнул тут и в огороде закопал. Понял, сявка?

Шурка перепугался крепко. Неизвестно ещё, что про него наговорят участковому. Скорее всего, полицейские здесь не меньше родину любят.

Открылась дверь. «Вот и мент» — подумал Шурка, но не угадал.

В дверях стояли трое наладчиков.

— Где ты ходишь? — спросил старший. — На поезд опоздаем.

Ветеран-афганец отступил, осматривая всё тем же стеклянным взглядом гостей из столицы.

— Что встал как парализованный? Пойдём скорей.

До конца не веря в чудесное спасение, Шурка бросился к двери и выбежал наружу.

В такси старший спросил Шурку:

— Магнитик купил?

— Нет, — сказал Шурка так, словно это был самый неуместный из всех неуместных вопросов на свете, и отвернулся к окну. 

Разговор на мосту

Кортеж остановился в начале моста через мелкую речку. Из головной машины, китайского красного джипа, вышел Петька в чёрном костюме с белым цветком в нагрудном кармане. Следом выбралась пышнотелая дева в свадебном платье. Лицом она была некрасива: сплюснутый нос и глаза навыкате; густой макияж и диадема симпатичности ей не добавляли. Дева взяла Петьку под руку и пошла с ним вперёд.

На середине моста, у перил, возились с пропановым резаком Шульгин и дядя Фёдор. Завидев Петьку, они прервались, сняли перчатки.

— Здорово! — Петька протянул рабочим руку.

— Совет да любовь, детишек вам побольше, — поздравил дядя Фёдор.

Шульгин молча пожал Петьке руку. Петька скривился и сказал, по большей части Шульгину:

— Вот, женился.

— Видим, — сухо ответил Шульгин.

Молодая жена глупо скалилась узким ярко-красным ртом и прижималась к мужу. Петька посмотрел на неё, на Шульгина, на дядю Фёдора, назад — на линию украшенных лентами и шарами машин. Кортеж напоминал шведский стол. Гости вылезли из автомобилей, разложили на капотах фужеры, рюмки, бутылки; выпивали за молодых, закусывали мясной нарезкой, сыром, шоколадом; смеялись, наливали снова. Несколько человек разделись и спустились к речке купаться.

— А вы всё работаете? — Петька уставился на Шульгина, словно требовал, чтобы только он отвечал на вопрос.

— Работаем, — сказал Шульгин.

— Хорошее дело. А я в конторе сейчас.

— Знаем.

— Да?

— Да.

— Завидно?

Шульгин рассмеялся. Таким смехом смеются взрослые над наивными заявлениями детей.

— Значит, завидно, ясно, — сказал Петька, не скрывая раздражения.

— Чему завидовать? — ответил Шульгин. — Что мы в конторе твоей не видели? Понятное дело, не хитрое.

Петька вывернулся из объятий жены и подтолкнул её к машинам:

— Иди к гостям.

Жена упёрлась, она была тяжелее Петьки, сдвинуть её оказалось не так просто.

— Я с тобой хочу, — она повисла на Петькиной шее и поцеловала в щёку.

— Говорю, иди к гостям, мне с мужиками побазарить надо.

— Заколебал, — проканючила жена.

— Не поняла, что ли? Иди, иди, иди!

Она ушла, надув и без того полные щеки. Петька накинулся на Шульгина:

— Что там говоришь, дело не хитрое?

— Да так, ничего, проехали, — усмехнулся Шульгин с очень глубокой многозначительностью.

— Нет, ты скажи прямо. Почему не скажешь? Пасуешь?

Вмешался дядя Фёдор, почуяв накал страстей:

— Будет вам, пацаны, праздник всё-таки. Не ссорьтесь.

— Дядя Фёдор, не лезь, пусть ответит, — Петька сильно втянул носом воздух.

— Нечего тут отвечать, — ухмыльнулся Шульгин. — Женился на дочке шефа, вот и всё.

— И что с того? Завидно?

— Заладил как тараторка: завидно, завидно. Всем насрать, — Шульгин надел рукавицы и всем видом показал, что собирается вернуться к работе.

Петька не унимался:

— Я в жизни сам всего достиг. В армию сходил. Поработал. В контору выбился. Женился. И дальше пробьюсь, надо только цель поставить.

— Не сомневаюсь, выбился, — бросил Шульгин. — Кто спорит?

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего.

— Хочешь сказать, я не по любви женился? По расчёту?

— Не знаю, тебе виднее, — сказал Шульгин, глядя на дядю Фёдора, как бы создавая иллюзию общего мнения.

Петька повернулся к автомобилям, закричал:

— Люба! Люба, иди сюда!

Жена отмахнулась. Она была увлечена шампанским, публикой, смехом. Петька сбегал за ней, привёл к мужикам, сказал Шульгину «смотри» и поцеловал жену взасос.

Толпа, увидев поцелуй, заорала «Горько!» и принялась считать: «Раз, два, три, четыре…»

Петька отцепился от присосавшейся жены, смерил Шульгина презрительным взглядом и сказал:

— Дядя Фёдор, банкет в пять часов начнётся. В ресторане на Пушкина… короче, ты знаешь. Не опаздывай. Освободись пораньше. Я, если что, прикрою перед Пылычем.

Вернувшись к машинам, Петька сел в джип молодожёнов, а супруга пошла звать гостей ехать дальше, искать «семь мостов». Петька открыл окошко, но водитель джипа велел закрыть, потому что в салоне работал кондиционер. Тогда Петька стал открывать дверь, чтобы выйти, и водитель недовольно шикнул: «Хорэ туда-сюда прыгать». Петька попросил водителя посигналить, чтобы поторопить народ. Водитель посигналил. В салон заглянула свидетельница, ничуть не уступающая габаритами Петькиной жене, и взяла с переднего сиденья в одну руку три бутылки шампанского.

— Долго ещё? Поехали отсюда! Хватит жрать, — потребовал Петька.

Свидетельница была навеселе. Она восторженно пролепетала:

— Ой, там умора. Такие анекдоты смешные Жорка рассказывает, я чуть не описалась.

И захлопнула дверь. 

Покушение

Потапов елозил на заднем сиденье бронированного лимузина, метался из стороны в сторону.

— Денис Кимович, пристегнитесь, у них «муха», — крикнул спереди телохранитель.

— Догоняют, падлы, — сказал водитель.

— Где наши? — спросил Потапов. — Не вижу, где они?

— Им колеса прострелили, — ответил телохранитель и поднял ко рту рацию. — Восьмой, приём, я первый.

— Первый, я восьмой, — зашуршала рация. — Все живы? Вертушка в воздухе. Держитесь.

— Принял, — сказал телохранитель.

Полуденное солнце отразилось от фар чёрного «Хаммера». Он лавировал на шоссе между машинами дачников, едущих спасать от жары урожай. Высунувшийся из люка на крыше «Хаммера» человек в чёрной маске смотрел через прицел ручной противотанковой гранаты на Потапова. Человека в чёрной маске окутало дымом и почти в ту же секунду лимузин подбросило так, что миллиардер мельком увидел крыши автомобилей на шоссе.

Потапова зашвыряло по салону. Лимузин ударился о землю, перекатился по высокой траве к лесу и остановился на колёсах. Миллиардер ощупал лицо — оно было в крови. Телохранитель вытянул Потапова из машины, обхватил и потащил к лесу. Треснула автоматная очередь. Телохранитель сматерился, упал, стал отстреливаться из пистолета и кричать:

— Денис Кимович, бегите! Бегите!

Потапов обернулся. Люди в чёрных масках выглядывали из-за «Хаммера» и стреляли. Миллиардер изо всех сил оттолкнулся и нырнул в кустарник. Резко поднялся и что есть мочи побежал.

По лицу хлестали ветки. Потапов падал, полз на четвереньках по тёплой лесной земле, вновь поднимался и вновь бежал, цепляясь тренированными руками за сосны, берёзы, липы. Позади раздавались выстрелы телохранителя и треск автоматных очередей нападавших. Лес впитывал перекличку боя, эхом разносил по своему нутру. Ни страха, ни боли, ни усталости Потапов не чувствовал, лишь немного хотелось пить. Бег захватил разум, тело, душу.

Одиночные выстрелы прекратились, автоматы прострекотали ещё две очереди; вдалеке грянул взрыв — прокатился тихим гулом меж стволов и погас. Остался лишь шелест листвы на вершинах осин и «спевка» птиц. Где-то рядом стучал дятел.

Потапов бежал, пока ногу не свела судорога. Он распластался на животе под вековой сосной, хрипло дышал в муравейник. Бригада муравьёв тащила мимо носа миллиардера жирного мёртвого жука. Следом прошли в одну шеренгу муравьи, несущие палочки и хвоинки.

Потапов рывком перевернулся на спину, попробовал встать, и сдавлено взныл от страшной боли. Он стиснул зубы и, не переставая стонать, выгнулся, чтобы осмотреть ногу. В штанине на бедре зияла чёрная мокрая дырка. Потапов с трудом повернул раненую ногу и обнаружил выходное отверстие на другой стороне бедра. Крови было немного. «Артерия не задета», — предположил Потапов, снял ремень, перетянул бедро выше раны. Он ухватился за сосну и встал на здоровую ногу — ступать на раненую было нестерпимо больно.

Показалось, что в листве мелькнула фигура. Потапов лихорадочно запрыгал и спрятался за деревом. Выглянул — вроде никого. Через минуту снова показался человек и опять исчез, как не было.

Вдруг под ногами залаяла собака; небольшая, по колено ростом. Она рычала и скалилась.

— Чего, Грей, орёшь, мышку нашёл? — сказал кто-то неподалёку.

Потапов крутанулся на ноге и увидел седого бородатого старичка с черенком от лопаты и корзиной грибов. На нем был серый вытянутый пиджак и просторные клетчатые штаны.

— Во как, — произнёс старичок, глядя в грязное от крови и песка лицо Потапова. — Ты живой, милый сын?

— Трудно сказать, — слабо ответил Потапов.

— Да-а, — качал головой старичок, — кого только в лесу не встретишь. Помочь, может, чем?

— Мобильник есть?

— Чего нет, того нет. В деревне только, у соседей. А у меня нет. Мне и не нужен. Кто тебя так?

— В деревню отведёте? Срочный звонок надо сделать? Я заплачу, деньги есть.

— Вот молодёжь нынче, — усмехнулся старичок, взваливая руку Потапова себе на плечо. — Всё деньги, деньги. Неужто без денег тебя брошу? Идти-то сможешь?

— Постараюсь, — сказал Потапов и сделал шаг, опираясь на старичка. — Далеко?

— Близко тут.

Вышли на тропку. Лес поредел: больше попадались просторные поляны с одуванчиками.

— Как звать тебя, милый сын?

— Борис, — соврал Потапов.

— Как Ельцин, прямо. А я дедушка Ваня. А собака Грей. Где он? Грей! Грей! Иди сюда.

Пёс выскочил из можжевельника и с лаем закрутился перед людьми.

— Мы с Греем всегда вместе. По грибы, по ягоды ходим. Он мышек ловит да кротов. Я ему говорю: грибы ищи. Ха! Носит всяких тварей. А всю зиму болел он сильно. Болел. Чумка, что ли? Три собаки соседские сдохли. Я Грея самогоном отпаивал, таблеток в пасть совал. А, Грей? Помнишь, хворал ты? Хороший пёсик. Пять лет живёт. Вот такусеньким щенком принесли.

— Долго ещё? — остановился Потапов и застонал.

— Не-е-ет, сейчас будем. Скоро, скоро. Пойдём, пойдём. Плохо тебе сынок? Ты давай мне не это. Не помри тут. Я сперва помереть должен, а ты — потом. Это правильно. Старики должны первыми. Терпи, сынок.

Вскоре вышли из рощи. Дед отодвинул штакетину в заборе, запустил в огород Грея, протиснулся сам, подал руки Потапову. Пройдя мимо грядок лука и окученных рядов картошки, они оказались возле старого, как и сам дедушка Ваня, маленького бревенчатого домика. Дом слегка накренился и оттого выглядел совсем дряхлым.

Зашли внутрь. Дедушка Ваня уложил Потапова на полу, стал снимать с него одежду.

— Телефон, — силясь поднять голову, сказал Потапов.

— Погоди ты с телефоном, схожу. Думаешь, «скорая» приедет? Как бы не так. По целому дню люди ждут.

Дедушка Ваня стянул с Потапова штаны и рубаху. Принёс воду в корыте, бутылку самогона. Потапов оглядел комнату. С печи свисал красный вымпел с золотистой бахромой и лицами Ленина, Маркса, Энгельса. На грязном окошке стоял небольшой разобранный электродвигатель. Цветастый ковёр с изображением тигра в бамбуковых зарослях висел над старой железной кроватью, а к ковру были приколоты черно-белые и цветные фотографии разных людей: молодые, взрослые, дети. Внезапная боль обожгла ногу, Потапов закричал. Старик лил самогон на раны с таким серьёзным видом, будто делал сложную хирургическую операцию. Прекратив лить, он смочил самогоном тряпки, приложил по обеим сторонам бедра, обмотал сложенной в несколько раз простыней.

Серый кот уткнулся в ухо Потапову.

— Бусик, лечить пришёл? — воскликнул дедушка Ваня, поднял кота и положил Потапову на грудь. — Бусик это, кот учёный. Всё время со мной спит. Бусик, иди, не мешай.

Старик прогнал кота и принялся вытирать Потапову голову мокрым полотенцем.

— Давайте я сам, — Потапов приподнялся и взял полотенце.

— Ранка у тебя там, на темени. Давай спиртиком прижгу.

— Спасибо, — ответил Потапов. — Телефон… очень нужен, пожалуйста.

— Иду-иду, — кряхтя, поднялся дед Ваня. — Я к соседям звонить хожу — у них переносной.

— Про меня ни слова, — попросил Потапов.

Дедушка Ваня вышел в сени и через несколько секунд вернулся с коробкой, поставил рядом с Потаповым. В коробке на уложенной по дну серой шали лежала худая черно-белая кошка и пять присосавшихся к её брюху котят.

— Фрося, — сказал старик и потрепал кошку за ухо. — Дура, принесла приплод. Второй раз за год рожает. В марте шестерых притащила. Я их сразу утопил. Пока глаза не открыли, ещё, значит, не настоящие животины. А этих на чердаке родила, чтоб я не видел. Хитрющая. Мальчишку Ефимовых звал, чтоб на чердак слазил. Чёрного Тюкаловы забирают. Угловы кошечку просили.

— Дедушка, телефон, умоляю, — мучительно выговорил Потапов.

— Всё-всё, бегу-бегу.

В доме было жарко. Потапов пощупал повязку — кровь проступала с двух сторон. Полил из бутылки самогон на голову, обтёрся полотенцем. Он растянулся на полу, стал приводить мысли в порядок. Грей лёг рядом, Бусик пристроился возле головы Потапова и замурлыкал, Фрося вылезла из коробки и свернулась клубком на животе раненого миллиардера.

Вернулся дедушка Ваня, дал Потапову старенький дешёвый мобильник. Потапов набрал номер приёмной своего офиса:

— Алло! Анжела?

— Господи, Денис Кимович, — закричала секретарша, — Вы живой? Господи, нам сказали: вас убили. По всем каналам передают.

— Анжела, Анжела! Стоп, стоп! Послушай, Анжела, срочно соедини с Мандинским, это очень срочно. Ни слова больше.

— Да-да, сейчас-сейчас.

Вскоре ответил Мандинский:

— Алло, Денис, ты как? Что случилось?

— Съел меня, гнида? — прохрипел Потапов.

— Денис, дорогой, о чём ты, не понимаю?

— Что ты, Семён, не понимаешь? Что непонятного?

— Денис! Денис! — кричал Мандинский. — Я так рад слышать твой голос. Денис! Мы здесь все чуть с ума не сошли. Денис, ты где?

— В пиз…

Потапов окинул взглядом жилище старика и не стал заканчивать фразу. Отключил телефон, с трудом поднялся, оперся на стол и посмотрел в окно.

— Сука, — произнёс он, когда увидел двоих в чёрных масках, идущих по дедовским грядкам.

Дедушка Ваня схватил Потапова под локоть, увлёк за печку. Там старик открыл люк подполья, помог гостю спуститься, набросил на люк коврик.

Потапов услышал из подпола стук выбиваемой двери, тяжёлые шаги и грубые голоса.

— Где он?! — спросили наверху.

Пронзительно залаял Грей.

— Куда ушёл? Что ты чешешь, старый? Говори где, завалю! Заткнись, шавка!

Грей завизжал, видимо, собаку пнули. Подпол содрогнулся от шума вертолёта. В доме появились ещё люди. Все кричали, ругались матом, стреляли из автоматов.

Вскоре шум прекратился.

— Денис Кимович, вы здесь? — раздался знакомый голос начальника службы безопасности.

Потапов приподнял головой люк и закричал:

— Здесь!

Дом был полон народа. Люди в военной форме, полицейские, врачи, МЧСсовцы. В огород приземлился ещё один вертолёт. Выносили убитых и раненых, а самого Потапова облепили медики. Потапов отогнал от себя людей, закричал:

— Где?! Где?!

Он поднялся, все расступились. На полу в прихожей лежал дедушка Ваня под вешалкой с одеждой. Грудь и живот старика были прострелены, по белой бороде текла кровь. Глаза его моргали, а рука лежала на спине поскуливающего Грэя. Потапов бросился к старику:

— Дедушка Ваня! Врач! Врач!

— Не надо уж, — тихо произнёс старик. — Всё.

Он поманил Потапова к себе ближе и сказал:

— Милый сын, живи, и чтоб всё хорошо у тебя было. Здесь меня пусть не хоронят. Отвезут пускай в Ольхово. Зверушек моих пусть не убивают, может, кто возьмёт себе. Вот. Всё хорошо. Всё хорошо.

Дедушка Ваня закрыл глаза и затих.


На крыльце огромного особняка Потапова встречала жена Марго — бросилась на шею мужу. Они долго стояли обнявшись: Марго рыдала, Потапов целовал её волосы.

— Я хочу тебя кое с кем познакомить, — прошептал Потапов и подал знак свите.

Подошли три телохранителя. Один на поводке держал пса, у другого в руках вертелся кот, а третий поставил на газон коробку с кошкой и котятами.

— Это Грей, — погладил пса Потапов. — Бусик. Фрося. Котят пока никак не зовут.

— Круто, — сквозь слезы улыбнулась Марго.

— Придумаешь имена?

— Конечно.

— Вот и хорошо. Они будут с нами жить.



КОНЕЦ



 © Евгений Свинаренко, 2015



home | my bookshelf | | С.М.Р. |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу