Book: Круг



Круг

Круг

Матс Страндберг


Сара Б. Элфгрен


КРУГ



I




1

Она ждет ответа, но Элиас не знает, что сказать. Ни один ответ ее не устроит. Вместо ответа он внимательно рассматривает свои руки, такие бледные, что в резком свете ламп сквозь кожу просвечивает каждая вена.

— Элиас!

Как она может работать в этом забитом папками безликом кабинете с чахлыми цветами в горшках и видом на школьную парковку? Неужели ее устраивает собственная жизнь?

— Ты можешь объяснить, что происходит? — спрашивает она.

Элиас поднимает глаза на директора. Впрочем, ничего удивительного. Такие, как она, прекрасно чувствуют себя в любой обстановке. Они все делают как надо, как положено, и никогда в себе не сомневаются. Правило номер один: подстраивайся и следуй инструкциям. Директор гимназии Адриана Лопес живет в мире, построенном на этой философии.

— Меня очень тревожит сложившаяся ситуация, — говорит директор, но Элиас видит, что на самом деле она злится, злится оттого, что он никак не может взять себя в руки. — Прошло всего три недели с начала семестра, а ты уже пропустил пятьдесят процентов занятий. Я говорю об этом сейчас, пока ситуация еще не стала безнадежной.

Элиас думает о Линнее. Обычно это помогает, но сейчас на ум приходит только то, как они кричали друг на друга прошлой ночью. Линнея плакала. Вспоминать об этом больно. И утешить ее он не мог, поскольку сам был причиной ее слез. Наверняка она его сейчас ненавидит.

Только рядом с Линнеей он способен противостоять мраку. Тому мраку, который заставляет его то хвататься за бритву, в тщетной надежде убежать от бессилия и страха, то затягиваться «травкой», чтобы забыться. Но вчера он поддался слабости, и Линнея, конечно, заметила это. И теперь наверняка ненавидит его.

— В гимназии [1]все по-другому, — продолжает королевским тоном директриса. — Да, у вас больше свободы, но эта свобода предполагает ответственность. Никто с вами нянчиться не будет. Ты и только ты решаешь, как будет выглядеть твоя дальнейшая жизнь. Здесь ты закладываешь ее фундамент. Обеспечиваешь себе будущее. Неужели ты хочешь поставить свое будущее под угрозу?

Элиас чуть не прыснул. Неужели она верит во всю эту фигню? Она не воспринимает его как личность, он для нее «ученик, который оступился». Но причина всех его проблем — «переходный возраст» и «гормоны». Помочь тут могут исключительно «строгие правила» и «четко установленные границы дозволенного».

— В университет можно поступить по результатам вступительных экзаменов.

Зря он это сказал. Рот директрисы превращается в узкую полоску.

— Подготовка к вступительным экзаменам тоже требует учебной дисциплины.

Элиас вздыхает. Беседа чересчур затянулась.

— Я знаю, — говорит он, избегая взгляда директрисы. — Я вообще-то не хочу косячить. Я думал, начну новую жизнь… но учиться в гимназии трудно… Я сильно отстал от всех. Но я справлюсь.

В глазах директрисы удивление. Потом по ее лицу растекается улыбка, первая улыбка за все время их разговора. Элиас сказал именно то, что ей хотелось услышать.

— Хорошо, — говорит она. — Вот увидишь, как только ты возьмешься за ум, результат не заставит себя ждать.

Она наклоняется к Элиасу, снимает волосинку с его черного свитера, крутит ее между пальцев и смотрит, как она поблескивает в лучах солнца, льющегося в комнату через окно: у корня, там, где натуральный цвет отрос на сантиметр, волос немного светлее. Адриана Лопес восторженно пялится на него, и у Элиаса возникает странное чувство, что вот сейчас директриса положит волосинку в рот и начнет жевать.

Адриана Лопес замечает его взгляд и осторожно кладет волос в корзину для мусора.

— Извини, я немного педант по натуре, — говорит она.

Не найдя что сказать, Элиас улыбается неопределенной улыбкой.

— Ну, я думаю, на этом мы сегодня закончим, — говорит директор.

Элиас поднимается и выходит из комнаты. Дверь за ним закрывается неплотно. Обернувшись, чтобы закрыть ее, он видит в глубине комнаты силуэт директрисы. Она стоит, наклонившись над мусорной корзиной, и выуживает из нее что-то своими длинными тонкими пальцами. Это что-то она опускает в маленький конверт, который затем запечатывает.

Элиас застывает на месте, не зная что и думать. После всего случившегося с ним за последние дни он перестал доверять своим чувствам. Если бы все это не было так невероятно, он мог бы поклясться, что директриса спрятала в конверт волос, который только что сняла с его свитера.

Тут Адриана Лопес подняла глаза. Ее взгляд обжег Элиаса холодом, но губы раздвинулись в улыбке.

— Что-то еще? — спросила она.

— Нет, — промямлил Элиас и захлопнул дверь.

Услышав щелчок замка, он почувствовал неимоверное облегчение, как будто избежал смертельной опасности.

В школе тихо и непривычно безлюдно. Всего полчаса назад, когда он заходил в кабинет директора, в школьных коридорах кипела жизнь.

Грохоча ботинками по ступенькам спиральной лестницы, Элиас спускается вниз, одновременно набирая номер Линнеи. Он успевает добежать до первого этажа и распахнуть дверь в вестибюль, когда она наконец берет трубку.

— Алло, — говорит Линнея.

— Это я, — говорит он.

От волнения у него начинает щемить сердце.

— Да, это ты, — помедлив, отвечает Линнея. Она всегда так отвечает.

Элиасу становится немного легче.

— Прости, — говорит он. — Прости меня, пожалуйста, за вчерашнее.

Вообще-то он хотел извиниться еще утром, как только увидел Линнею, но не нашел подходящего случая. Линнея сторонилась его целый день, а перед последним уроком исчезла.

— Вот как, — только и ответила она.

В ее голосе не слышно злости или огорчения, он звучит бесцветно и безнадежно — как будто она сдалась, опустила руки, и это пугает Элиаса, как ничто другое.

— Это, в общем… Я не начинал опять. И не собираюсь начинать. Так… Всего один раз затянулся…

— Ты уже говорил это вчера.

— Мне показалось, ты не поверила.

Элиас уже прошел мимо школьных шкафов, мимо вкрученного в пол деревянного стола со скамейками, мимо доски объявлений, а Линнея все молчала. Вдруг Элиасу показалось, будто он слышит какой-то посторонний звук. Шаги, но не его собственные.

Он обернулся — никого.

— Ты обещал, что завяжешь, — опять заговорила Линнея.

— Я знаю. Прости. Я знаю, что предал тебя…

— Нет, — перебила его Линнея. — Ты себя, дурак, предал! Ты должен сделать это не для меня, а для себя. Иначе ты никогда…

— Знаю, знаю, — говорит он. — Знаю я все это.

Элиас подходит к своему шкафчику, отпирает его, кладет несколько книг в черную холщовую сумку, захлопывает железную дверцу. До него опять доносится — и тут же смолкает — эхо чужих шагов. Элиас оборачивается. Никого. Совсем никого. И все равно ему кажется, что за ним следят.

— Почему ты это сделал?

Она и вчера задавала этот вопрос, несколько раз подряд. Но он не сказал ей правды. Правда слишком ужасна. Слишком похожа на бред. Это чересчур даже для такого психа, как он.

— Я же сказал, мне было страшно, — говорит он, стараясь не раздражаться — ни к чему снова затевать ссору.

— Нет, дело не только в этом.

Элиас колеблется.

— О'кей, — говорит он тихо. — Я расскажу. Встретимся вечером?

— Ладно.

— Я смоюсь из дома, как только родители заснут. Линнея…

— Да?

— Ты меня ненавидишь?

— Я ненавижу, когда ты задаешь идиотские вопросы, — фыркает Линнея в ответ.

Вот теперь она опять стала прежней Линнеей.

Разговор окончен, Элиас стоит посреди коридора и улыбается. Все хорошо. В сердце Линнеи нет ненависти к нему, значит, все хорошо. Она его сестра, только что не кровная. Она будет рядом с ним.

Вдруг лампы гаснут, и становится темно. Элиас замирает. В конце коридора брезжит слабый свет. Где-то рядом хлопает дверь. И наступает тишина.

Не бойся, уговаривает себя Элиас.

Он начинает двигаться к выходу, стараясь шагать спокойно и не поддаваться панике. Сворачивает за угол очередного ряда шкафов.

Там кто-то есть.

Вахтер. Элиас встречался с ним всего пару раз, но не перепутал бы ни с кем. Холодные голубые глаза этого мужчины, кажется, видели Элиаса насквозь.

Низко опустив голову, Элиас проскользнул мимо, чувствуя, как взгляд вахтера жжет ему затылок. Сердце выскакивало из груди, дыхание перехватывало, Элиас боялся, что его вот-вот вырвет. Он ускорил шаг.

В последние полгода жизнь Элиаса начала меняться к лучшему. В молодежную консультацию взяли нового психолога — в отличие от старого, этот Элиасу понравился, и они вроде нашли общий язык. Но главное, у него была Линнея. Она поддерживала в нем жизнь и стремление освободиться от удушающего и в то же время привычного ему мрака.

Почему же именно теперь, когда он наконец стал более или менее хорошо спать по ночам и даже научился чувствовать радость, с ним произошло это?

Три дня назад его отражение в зеркале вдруг вытянулось, исказилось до неузнаваемости. И он понял, что сходит с ума. Начинает слышать голоса и страдать галлюцинациями. Он чуть не обделался от страха.

Три дня он запрещал себе думать про наркоту и бритву. Не смотрелся в зеркало. А потом случайно увидел свое отражение в витрине, и оно опять поплыло, будто было сделано из воды. Тогда он позвонил Юнте.

Ты сходишь сума.

Чужой шепот в его голове. Элиас оглядывается по сторонам и понимает, что поднялся наверх по винтовой лестнице к кабинету директрисы. Зачем он здесь?

Лампы вспыхивают и гаснут. Дверь, ведущая на лестницу, медленно захлопывается. Но он успевает услышать шарканье ног, поднимающихся вверх по ступеням.

Прячься.

Элиас бежит вдоль гулкого коридора. За каждым рядом шкафов ему мерещится опасность. Он заворачивает за угол и слышит сзади звук открывающейся двери. Шаги приближаются медленно, но неумолимо.

Вот большая каменная лестница, главная лестница школы.

Беги туда!

Ноги Элиаса подчиняются приказу, перескакивают через две ступеньки. Добежав до самого верха, он мчится дальше — через маленький коридор, туда, где запертая дверь ведет на школьный чердак. Это тупик, где почти никто никогда не бывает. Здесь расположены туалеты, которыми никто не пользуется. Они с Линнеей обычно встречаются здесь.

Шаги приближаются.

Прячься.

Элиас быстро заскакивает в туалет. Осторожно притворяет за собой дверь и, стараясь дышать как можно тише, прислушивается. Ни звука, только где-то вдалеке, взревев, умчался прочь мотоцикл.

Элиас прижимается ухом к двери.

Он ничего не слышит, но знает: там кто-то стоит. По другую сторону двери.

Элиас.

Шепот стал громче, но Элиас не сомневается: это галлюцинация.

Вот я и сошел с ума, думает он, и тотчас слышит голос:

«Да. Ты сошел сума».

Он смотрит в окно, на блекло-голубое небо. Потом переводит взгляд на стены, покрытые белым блестящим кафелем. Холодно. Одиночество переполняет его.

Обернись.

Против своей воли Элиас медленно оборачивается, как будто собственное тело уже не принадлежит ему. Чужой голос управляет им, как марионеткой из плоти и крови.

Он стоит напротив ряда раковин, над которыми висит зеркало. Видит в зеркале свое бледное лицо, хочет зажмуриться, но у него не получается.

Разбей зеркало.

Тело Элиаса подчиняется. Рука судорожно вцепляется в ручки холщовой сумки и делает широкий замах.

Звук разбитого зеркала эхом отдается от кафельных стен. Большие куски, откалываясь, падают в раковину и со звоном разбиваются на мелкие.

«Кто-то должен был это услышать, — думает Элиас. — Пожалуйста, пусть кто-нибудь меня услышит».

Но никто не приходит. Элиас остается один на один с чужим голосом.

Тело Элиаса подходит к раковине, поднимает самый большой осколок. Элиас знает, что сейчас случится. Ему страшно, кружится голова.

Ты потерял себя. Исправить это уже невозможно.

Он медленно отступает назад, в одну из открытых туалетных кабинок.

Скоро все закончится. Скоро ты перестанешь бояться.

Голос звучит сейчас почти дружески.

Элиас запирается изнутри и садится на унитаз. Он открывает рот, старается закричать. Рука все сильнее сжимает осколок, острые края режут ладонь.

Боли нет.

Он не чувствует боли. Он видит, как из ладони стекает кровь, капая на кафельный пол, но ничего не чувствует. Тело одеревенело. Остались только мысли. И голос.

Твоя жизнь трудна и легче не станет. Закончи ее сейчас, Элиас. И избежишь страданий. Предательства. Лучше не будет. Жизнь — это всего лишь унизительная борьба. Только мертвые счастливы.

Элиас не пытается сопротивляться, когда осколок разрезает рукав длинной футболки, обнажая покрытую шрамами кожу.

«Мама. Папа, — думает он. — Ничего, они переживут. У них есть их вера. Они думают, что мы встретимся опять — там, на небесах».

«Я люблю вас», — думает он, пока острый осколок делает на коже первый надрез.

Он надеется, что Линнея поймет: это был не его выбор. Все остальные скажут, что он покончил жизнь самоубийством, ну и пусть говорят. Лишь бы она ему верила.

Он режет глубоко и решительно. Не так, как раньше.

Скоро все закончится, Элиас. Еще чуть-чуть — и все. Так будет лучше. Ты достаточно настрадался.

Кровь толчками льется из его руки. Он видит это, но не чувствует ничего, только перед глазами танцуют черные точки. Они танцуют, расплываются, сливаются друг с другом, и скоро весь мир станет черным. Последний звук, который он слышит, это шаги в коридоре. Тот, что там, снаружи, теперь не крадется и не прячется. В этом уже нет необходимости.

Элиас пытается думать о Линнее. Когда он был маленький, он надеялся, что кошмар не приснится, если ему, засыпая, удастся думать о хорошем.

Прости меня.

Он не знает, кто произнес эти слова — голос или он сам.

И тут пришла боль.


2

Она приходит в себя и обнаруживает, что лежит, скорчившись, в том же углу, куда они бросили ее.

В подвале кромешная темнота. Все тело ноет.

Она садится, поджимает под себя ноги и обхватывает колени руками. Правое ухо ничего не слышит, глаз болит, затек гноем и запекшейся кровью.

Снаружи эхом раздаются шаги, открывается тяжелая дверь. Подвал освещается светом факела, она видит свои израненные, скованные толстой цепью ноги и отводит глаза. Повинуясь взгляду того, кто держит факел, двое стражников поднимают ее с пола и связывают за спиной руки. Рукам больно, но она старается не подавать виду.

Человек с факелом приближается к ней, ухмыляясь. У него нет зубов, изо рта пахнет гнилым мясом. Жар пламени обжигает ей кожу, когда он приближает факел к ее лицу.

— Сегодня ты умрешь, сука, — говорит он, касаясь свободной рукой ее лица и опускаясь ниже, к груди.

Ненависть придает ей сил.

— Будь ты проклят! — шипит она. — Пусть твой член сгниет и отсохнет! Мой господин Сатана заберет тебя со смертного ложа, и демоны будут мучить тебя бесконечно.

Человек отдергивает руку, будто обжегшись.

— Спаси и сохрани, — бормочет один из стражников.

Их ужас доставляет ей удовольствие.

Кто-то натягивает ей на голову мешок, и ее тащат по лабиринтам коридоров. Ворота на скрипучих петлях открываются.

Ее выводят на улицу. Свежий запах утра и росы. Она готовится услышать крики разъяренной толпы, но слышит только щебет птиц. Красный рассвет проглядывает сквозь рыхлую ткань мешка. На южной стороне кукует кукушка. Кукушка на юге — к смерти.

Ею овладевает звериная жажда жизни. Она должна бежать. Немедленно.

Она бежит вслепую. Железные оковы бьются о щиколотки. Никто не останавливает ее — все знают, что это не требуется. Ей не убежать далеко, и вскоре она бессильно падает на влажную землю. Охранники смеются и что-то кричат.

— Во как торопится! Видно, Сатана ее заждался, — слышит она беззубого.

Чьи-то сильные руки берут ее под мышки, хватают за ноги, раскачивают и бросают. Через мгновение свободного полета она приземляется на что-то твердое. Перехватывает дыхание. Фыркает лошадь, мир начинает слегка покачиваться. Судя по всему, она лежит в какой-то повозке.

— Есть тут кто? — шепчет она.

Никто не отвечает.

«Ну и ладно, — думает она. — Перед лицом смерти мы все одиноки».


Мину просыпается оттого, что дрожит. Она замерзла, будто спала с открытым окном всю ночь. Ей тяжело дышать, кажется, что-то большое и тяжелое лежит на ее груди.

Она натягивает одеяло до подбородка и поджимает под себя ноги. Ей и раньше снились кошмары, но никогда не бывало так плохо, как сейчас. Никогда она не испытывала такого облегчения от вида своей, хорошо знакомой комнаты с обоями в желто-белую полоску.



Спустя некоторое время дышать становится легче, ноги и руки согреваются.

Она бросает взгляд на мобильник. Скоро семь. Пора вставать.

Мину встает с постели и открывает гардероб. Как бы ей хотелось, чтобы у нее был собственный, легко узнаваемый стиль вместо всех этих безликих джинсов, маек и кофт на каждый день. Она снимает с вешалки голубой свитер, и ей становится противно. Почему она такая бесцветная? Даже прически никогда не меняла. Вообще никогда. Интересно, что сказали бы ребята, появись она в один прекрасный день в чем-то необычном? Школьные неформалы, стилем которых она втайне восхищается, наверно, просто подумали бы, что она им подражает.

К тому же она терпеть не может покупать одежду, чувствует себя в модном бутике, как неграмотный в книжном магазине. Глядя на других, она понимает, что плохо, а что хорошо, идет одежда человеку или нет, а когда сама листает каталог или заходит в магазин, то всегда выбирает одно и то же. Черное. Темно-синее. Длинные свитера. Классические джинсы. Не очень глубокие вырезы. Никаких принтов. Одежда — это язык, который она понимает, но сама на нем не говорит.

Мину берет одежду и выходит в коридор. Дверь в спальню родителей закрыта, в ванной комнате на раковине лежит мокрая папина бритва. Наверное, уже ушел на работу, думает Мину. Мамино полотенце влажное, она, наверное, тоже встала, хотя у нее сегодня выходной.

Мину кладет одежду на стул, залезает в ванную, задергивает занавеску. Принюхивается. И чувствует запах дыма, идущий от ее длинных черных волос.

Ей приходится дважды намыливать голову шампунем, прежде чем этот необъяснимый запах вымывается из волос. Затем она накручивает на голову тюрбан из полотенца и чистит зубы. Ее взгляд останавливается на старой карте Энгельсфорса, висящей в рамке рядом с зеркалом. В прошлом году она надеялась, что родители отправят ее к тете Бахар в Стокгольм — учиться в гимназии. Ненавистная карта Энгельсфорса каждое утро напоминает ей о том, что переезд не состоялся и она все еще торчит в этой дыре.

Энгельсфорс. Красивое название, никудышный городишко. Глухомань, затерянная среди дремучих лесов, в которых то и дело без вести пропадают люди. 13 000 жителей, 11,8 процента безработных. Завод закрыли двадцать пять лет назад. В центре города пустуют помещения, выживают только пиццерии.

Главная дорога и железнодорожные пути делят город на две части. В восточной части находится озеро Дамшён, заправки, мастерские, закрытый завод и наводящие тоску многоквартирные дома. На западе расположен центр города, церковь, дом священника, таунхаусы, старое, давно заброшенное поместье и «виллы», стоящие на берегу идиллического канала.

Именно в этой части города, в светло-сером двухэтажном коттедже живет семья Фальк Карими. На стенах их дома — дорогие обои, практически вся мебель доставлена из дизайнерских бутиков Стокгольма.

Мама сидит у кухонного стола, когда Мину спускается вниз. Утренние газеты, которые обычно просматривает папа, лежат на столе аккуратной стопкой. Мама читает медицинский журнал, а перед ней стоит ее обычный завтрак — чашка дымящегося черного кофе.

Мину наливает в пиалу клубничного йогурта и садится напротив.

— И это весь твой завтрак? — спрашивает мама.

— Кто бы говорил, — отвечает Мину, но мама только улыбается в ответ.

— Йогурт, каша, бутерброд, йогурт, каша, бутерброд. Не надоело?

— А кофе пить не надоело?

— Когда-нибудь ты меня поймешь, — улыбается мама. И вдруг становится серьезной. — Ты плохо спала?

— Я видела ночью кошмар, — отвечает Мину.

Она рассказывает о своем сне и о том, как чувствовала себя, когда проснулась. Мама протягивает руку и щупает ее лоб. Мину отстраняется.

— Я не больна. Меня не знобило, температуры нет.

Мину знает, как быстро мама входит в роль врача. Ее голос становится другим: серьезным, профессиональным. Мимика и жесты делаются чужими. Такое случалось, даже когда Мину была маленькая. Папа ухаживал за ней, баловал конфетами и покупал комиксы, когда она болела. Мама вела себя как врач, ведущий прием пациентов.

Тогда это огорчало Мину. Повзрослев, она поняла, что все дело в защитной реакции — мама выходила из роли мамы и играла роль профессионала. Наверно, боялась, что родительское беспокойство, усиленное ее медицинскими знаниями, может выйти из-под контроля, стать неуправляемым.

— У тебя повышался пульс?

— Да. Но потом все прошло.

— Было тяжело дышать?

Мину кивает.

— Возможно, это был приступ панического страха.

— У меня не было никакого приступа панического страха.

— В этом нет ничего странного, Мину. Ты только что поступила в гимназию, в твоей жизни произошли серьезные изменения.

— Это не приступ панического страха. Это было связано с моим сном.

Звучит, конечно, странно, но ведь так оно и есть.

— Подавлять чувства опасно для здоровья, — говорит мама. — Рано или поздно они вырываются наружу. И чем глубже ты их пыталась загнать, тем сильнее будет выплеск.

— Ты переквалифицировалась из хирургов в психологи? — иронизирует Мину.

— Между прочим, когда-то я даже думала стать психиатром, — обиженно отвечает мать. Потом ее взгляд смягчается. — Я знаю, что подаю тебе не самый хороший пример.

— Перестань, мам!

— Нет, не перестану. Я всегда была типичной отличницей. И не хочу проецировать это на тебя.

— А ты и не проецируешь, — бормочет Мину.

— Скажи, если этот кошмар повторится. Обещаешь?

Мину кивает. Пусть мама иногда бывает чересчур назойливой, но Мину приятно, что мать за нее беспокоится. И что они, как правило, хорошо понимают друг друга.

О господи, какая тоска, думает Мину и глотает последнюю ложку йогурта. Мой лучший друг — моя мама.


* * *

Ванесса просыпается от запаха гари, который щекочет нос.

Она сбрасывает одеяло, подбегает к двери и распахивает ее.

В гостиной все тихо. Языки огня не лижут занавески. Из кухни не вырывается черное ядовитое облако дыма. На журнальном столике лежит коробка от пиццы и стоит несколько пивных бутылок. Овчарка Фрассе нежится в лучах солнца. Мама, Никке и младший брат Ванессы Мелвин уже сидят на кухне и завтракают. Обычное утро в доме 17 А — улица Тёрнрусвэген, пятый этаж, первая дверь направо от лифта.

Ванесса трясет головой и понимает: запах исходит от нее самой. Гарью пахнут ее волосы. Как в тот день, когда она, маленькая, ходила на Ульсоновский холм, смотреть, как разжигают костры в честь прихода весны.

Она проходит через гостиную в кухню, где Мелвин играет, как будто две ложки танцуют друг с другом на столе. Иногда он бывает ужасно милый. Даже не верится, что он на пятьдесят процентов состоит из генов Никке.

Ванесса бросает ночную рубашку на пол в ванной и включает душ. Труба кашляет и выплевывает струю ледяной воды. С тех пор как Никке собственноручно заменил несколько труб и установил новый смеситель, душ ведет себя совершенно непредсказуемо. Мама пыталась протестовать, но все, как обычно, кончилось тем, что Никке сделал по-своему.

Каким-то чудом Ванессе удалось установить нормальную температуру. Она вымыла голову маминым шампунем, который сладко пах чем-то похожим на кокос. Но мистический запах гари не смывался. Ванесса плеснула на волосы еще пригоршню шампуня и вымыла голову второй раз.

Завернувшись в банный халат, она вернулась в свою комнату и включила радио. На фоне истеричных рекламных голосов все, происходящее в ее жизни, показалось ей более или менее нормальным. Ванесса подняла жалюзи и улыбнулась. Сегодня можно одеться полегче. Скорее на улицу, к солнцу.

— А ну сделай радио потише! — заорал из кухни Никке «полицейским» голосом.

Ванесса притворилась, что не слышит.

«Я не виновата, что у тебя похмелье», — думает она, проводя роликом дезодоранта под мышками.

Она одевается, берет косметичку и идет к большому зеркалу, стоящему возле стены.

В зеркале ее нет.

Ванесса пристально вглядывается в пустое зеркало. Поднимает руку перед собой — ну вот же она, ее рука. Снова смотрит в зеркало — там ничего нет.

Спустя минуту Ванесса понимает, что еще спит.

Она улыбается. Если знаешь, что спишь, то можно попытаться управлять своим сном.

Отложив косметичку, она идет на кухню.

— Привет, — говорит она.

Никто не отвечает. Она действительно невидима. Никке полуспит, облокотившись на руку. От него пахнет вчерашним пивом. Мама с усталым видом жует бутерброд с ветчиной, листая каталог какого-то ювелирного магазина. Только Мелвин оборачивается, как будто что-то услышал, но он определенно не видит ее.

Ванесса встает рядом с Никке.

— Что, похмелье, да? — шепчет она ему на ухо.

Никакой реакции. Ванесса хихикает. Ей стало очень весело.

— Знаешь, как я тебя ненавижу? — говорит она Никке. — Ты дурак и лузер, хоть сам об этом даже не подозреваешь. Знаешь, что в тебе самое противное? То, что ты считаешь себя таким крутым.

Вдруг ее ладони касается что-то мокрое и шершавое. Ванесса опускает глаза и видит Фрассе, который лижет ей руку.

— Что Флассе делает? — спрашивает Мелвин своим тонким голоском.

Мама смотрит на пса.

— А бог его знает, — говорит она. — Может, мух ловит или еще что.

— Щас я приду и выкину твое долбаное радио! — кричит Никке в сторону комнаты Ванессы.

Ванесса усмехается и осматривает кухню. У раковины стоит любимая чашка Никке, синяя, со знаком сотрудников американской полиции и белыми буквами NYPD. [2]Никке служит в полиции Энгельсфорса, а воображает себя нью-йоркским полицейским.

Ванесса размашисто сметает чашку на пол. Та с веселым звуком разбивается на две половинки. Мелвин вздрагивает и начинает плакать, от этого Ванессе сразу становится не по себе.

— Какого черта! — кричит Никке и вскакивает со стула, стул падает.

— А ругать-то некого! — торжествующе говорит Ванесса.

Никке смотрит прямо на нее. Их взгляды встречаются. По спине Ванессы пробегают мурашки.

Он видит ее.

— Ругать-то как раз есть кого, — шипит он.

Мелвин хнычет, и Никке поднимает его на руки, гладит по каштановым спутанным волосам.

— Ничего, малыш, ничего, — успокаивает он сына, не сводя с Ванессы бешеных глаз.

— Ванесса, ну в чем дело? — спрашивает мама своим самым усталым тоном.

У Ванессы нет ответа на этот вопрос. Где начинается и где заканчивается ее сон?

— А вы все время меня видели? — спрашивает она.

Мама моментально просыпается.

— Ты что, принимаешь что-нибудь?

— Вы совсем спятили! — кричит Ванесса и выскакивает в коридор.

Теперь ей страшно, очень страшно, но она не хочет в этом признаваться. Вместо этого она всовывает ноги в туфли и хватает сумку.

— Ты никуда не пойдешь! — кричит мама.

— Хочешь, чтобы я прогуливала? — кричит Ванесса в ответ и так хлопает входной дверью, что эхо разносится по всему подъезду.

Она несется вниз по лестнице к выходу, перебегает через улицу и в последний момент запрыгивает в автобус.

Слава богу, знакомых нет. Она садится на заднее сиденье.

Этому безумному утру можно найти два объяснения. Первое — она сошла с ума. Второе — она снова ходила во сне. Это часто случалось, когда она была маленькая. Мама обожает выставлять Ванессу на смех, рассказывая, как дочка однажды села писать на коврик в коридоре. Ванесса до сих пор помнит это ощущение между сном и явью. Но в глубине души она знает: сейчас случилось нечто иное.

«Я ходила во сне», — решает она.

Другое объяснение было бы слишком страшным.

Ванесса смотрит в окно и, когда автобус въезжает в туннель, видит в стекле свое отражение. Без макияжа.

— Блин, вот засада, — бормочет она и начинает рыться в сумке.

Ей удается найти только старый блеск для губ. Косметичка осталась дома на полу. Ванесса красится с десяти лет и не имеет ни малейшего желания приходить в школу ненакрашенной. Достаточно с нее утренних неприятностей.

Автобус проезжает мимо заброшенной промзоны. Мама любит вспоминать о том, какой это раньше был замечательный завод. Якобы раньше люди гордились тем, что жили в Энгельсфорсе. Ванесса не понимает, чем тут гордиться. Город наверняка был таким же уродливым и скучным, как теперь.

Через железнодорожные пути автобус переезжает в западную часть города. За окном мелькает, по ехидному выражению мамы, «местный Беверли-Хиллз». Большие частные дома выкрашены в яркие цвета и окружены красивыми садами. Кажется, на этой стороне города солнце светит ярче. Здесь живут те, у кого есть деньги: врачи, несколько успешных бизнесменов, наследники владельца завода.

До гимназии еще ехать и ехать. Почему-то ее построили на самой окраине.

«Как тюрьму — подальше от людей и цивилизации», — думает Ванесса.


3

Анна-Карин хочет, чтобы пришла осень.

Она стоит у ворот и смотрит на школьный двор, где играют по-летнему одетые школьники. Всюду загорелые ноги и руки, короткие рукава и глубокие вырезы на одежде. А ей больше всего хочется забраться в старый пуховик, натянуть на глаза шапку и спрятать руки в дедушкины варежки домашней вязки.

Сегодня она одета в бесформенную спортивную кофту, большую футболку и джинсы.

На улице двадцать с лишним градусов тепла. Но лучше париться, чем обнажаться.

Это, конечно, сложный выбор, потому что, честно говоря, париться она тоже не хочет. Она стоит сейчас, немного отставив руки от тела, чтобы подмышки не промокли от пота. В седьмом классе в столовой кто-то толкнул ее, и она пролила на себя воду. Стоявший рядом Эрик Форслунд сразу заорал, что у нее потные сиськи. Кличка Потник тут же приклеилась и сохранялась за Анной-Карин все старшие классы. Не хватает, чтобы ее так же дразнили и в гимназии.

Школьный двор пустеет. Анна-Карин идет вместе со всеми, опустив голову и скрестив на груди руки. Она начала носить бюстгальтер, чтобы грудь казалась меньше, но, судя по отражению в зеркале, это мало что изменило.

Зайдя в школу, Анна-Карин видит Ребекку Молин из своего класса и бойфренда Ребекки, Густава Оландера. Они стоят у лестницы, обнявшись. Анна-Карин отводит взгляд, и ей становится до боли жалко себя. Никогда ни один парень не посмотрит на нее так, как Густав смотрит на Ребекку.

— Привет, — говорит Ребекка, когда Анна-Карин проходит мимо.

— Привет, — вторит ей Густав.

Анна-Карин не отвечает.

Только зайдя в класс и сев на свое место — за первой партой у стены, — она позволяет себе немного расслабиться. Она засовывает руку в карман и чувствует теплое тельце Пеппара, его острые коготки. Шерстка у Пеппара мягкая как шелк. Когда она гладит его малюсенькую голову, он начинает урчать, так что даже карман вибрирует. Жгучее чувство жалости к себе постепенно проходит, освобождая место для любви.

Анна-Карин знает, что ей не следовало брать котенка в школу, но она не готова приходить сюда одна. Пока не готова. Может, после выходных.

Вообще-то пока все идет хорошо. Две недели школы уже позади, началась третья. Никто пока не издевался над ней. Не выкидывал ее сумку в окно. Не пытался столкнуть Анну-Карин с лестницы. Не хватал за грудь и не смеялся, когда она плакала от боли. Эрик Форслунд и Ида Хольмстрем несколько раз проходили мимо нее в коридоре, даже не заметив.

Она мечтала об этом девять лет, и вот это случилось.

Наконец-то она стала невидимой.


* * *

Мину ненавидит быть подростком. Потому что при этом нужно общаться с другими подростками. Ходить в школу — все равно что против своей воли депортироваться на другую планету. Ей нечего сказать жителям этой планеты. Она даже не может притвориться одним из них, потому что не знает как.

В гимназии все должно было быть иначе. Мину утешала себя этим в старших классах. Остальные ребята должны дорасти до нее, хотя бы те, кто тоже выбрал естественно-научную специализацию.

Но теперь, на третьей неделе учебы, она начинает понимать, что мечта оказалась несбыточной.

Даже здание гимназии напоминает ее прежнюю школу: красное кирпичное строение в четыре этажа, плоская крыша. Одинокие футбольные ворота без сетки составляют единственное украшение асфальтированной спортивной площадки. Попытка облагородить двор деревьями не удалась. Практически ни одно дерево не прижилось. Стволы и ветки посерели.

Двери гимназии стоят нараспашку, чтобы в здание проникал свежий воздух. И все равно внутри пахнет пылью и старым линолеумом. Запах тоже прежний, школьный.

Мину видит свою одноклассницу Ванессу Даль и Яри Мекинена с третьего курса. Он что-то увлеченно говорит ей, она явно чем-то раздражена.

Ванесса. Полная противоположность Мину: красивая, яркая крашеная блондинка, в девятом классе возглавляла список первых школьных красавиц. На ней белые мини-шорты и белые балетки. Кружево бюстгальтера виднеется в вырезе блузки.



Подружка Ванессы, Эвелина, подбегает сзади и повисает на Яри, обхватив его за шею руками. Ванесса достает телефон и фотографирует их. Яри пытается стряхнуть ее, она цепляется сильнее, прижимается грудью к его спине и громко визжит, так что все в коридоре оборачиваются и смотрят, что случилось.

И не надоело им за девять лет постоянно быть в центре внимания, думает Мину и спешит прочь.


* * *

Первый урок — шведский. Ванесса заходит в аудиторию вместе с Эвелиной. Мишель, занявшая им места на последней парте, сидит и пудрится.

— Фу, как же я не выспалась, — говорит Эвелина, падая на стул рядом с Мишель.

— И я, — зевает Мишель, разглядывая свое лицо в зеркальце блестящей пудреницы. — У меня вид, блин, лет на тридцать.

Ванесса вздыхает. Вид у Мишель вполне нормальный, симпатичный. Ей просто необходимо пятьдесят два раза в день слышать, как прекрасно она выглядит. Мишель поправляет прядь блестящих темных волос и строит рожицу своему отражению в зеркале.

— У тебя уже пять сантиметров пудры на лице. По-моему, хватит, — фыркает Ванесса.

Мишель медленно, не сводя глаз с Ванессы, опускает зеркальце на парту.

— Что с тобой сегодня? — спрашивает Эвелина.

— Я пошутила.

— Незаметно, чтоб ты шутила, — говорит Мишель, надувшись.

— У тебя ПМС, что ли? — спрашивает Эвелина. — С Вилле поссорилась?

— Угу, — отвечает Ванесса. — Я поссорилась с Вилле.

Она говорит так, потому что это проще всего. Как объяснишь девчонкам то, что случилось утром? «Я случайно стала невидимой или типа сошла с ума». А проблемы с парнями — это то, что Мишель с Эвелиной понимают. Они вздыхают с облегчением. Все нормально.

— Ну ладно, не дуйся, — говорит Эвелина и обнимает Ванессу.

Мишель понимающе кивает. Ванесса благодарно улыбается и просит разрешения воспользоваться ее косметикой.


* * *

На последних партах сидит группа парней и слушает рэп с мобильного. Кевин Монссон подпевает на ломаном английском. Мину ехидно улыбается про себя.

Она здоровается с Анной-Карин Ниеминен, которая сидит за первой партой, но ответа не получает. Анна-Карин, как обычно, низко склонилась над столом и занавесила лицо темными спутанными волосами.

В ней есть что-то душераздирающе безнадежное. Мину несколько раз пыталась заговорить с ней в старших классах, но Анна-Карин только молча вжималась в стену, так сильно, будто хотела слиться с ней. Своей пассивностью она прямо-таки провоцирует одноклассников на издевки. Мину стыдно себе в этом признаваться, но она рада, что стоит все-таки не так низко в школьной иерархии.

Мину выуживает из сумки учебник по математике. Она знает урок и тем не менее нервничает. Мину всегда была отличницей, даже не особо для этого напрягаясь, однако несмотря на это — а может быть, именно поэтому, — страшно боится неудач.

Звенит звонок, и Мину автоматически смотрит на дверь.

В дверном проеме стоит Макс с чашкой кофе в руке. Ему двадцать четыре. В начале лета он переехал в Энгельсфорс. То, что в Энгельсфорс можно переехать по доброй воле, находится за пределами понимания Мину.

Макс закрывает дверь. Секунду спустя кто-то начинает стучаться.

— Опоздал — значит, опоздал, — говорит Макс и ставит чашку с кофе на кафедру.

— Ну а че, может, у меня уважительная причина! — кричит Кевин своим новым низким голосом, который у него появился за лето.

Неужели Мину придется терпеть Кевина еще три года? Почему он выбрал естественные науки? В восьмом классе он думал, что зебра — это помесь лошади с тигром.

Макс задерживает взгляд на Мину. В его взгляде ясно читается все, что он думает о Кевине. Наверно, он знает, что Мину — единственный человек в классе, который способен понять этот его взгляд. Мину опускает глаза.

Принято говорить, что у влюбленных летают внутри бабочки. Нет, у Мину не так. Сначала делается щекотно ладоням. Потом перестают слушаться руки, и сама она делается как тряпичная кукла.

Когда Мину впервые увидела Макса, по ее телу словно прошел электрический разряд. Какая пошлость — влюбиться в учителя! Особенно такого, как Макс — зелено-карие глаза, кудрявые темные волосы и крепкие руки, банальная красота, которая нравится девчонкам типа Ванессы Даль.

У них сдвоенный урок по математике, и Мину с головой уходит в решение примеров. Она любит математику. Четкие правила. Кристально ясные ответы. Да или нет, никаких полутонов.

Иногда она поднимает глаза, чтобы украдкой посмотреть на Макса.

Она думает про мамины слова. Про то, что сдерживать чувства вредно. Но никогда в жизни она не расскажет никому о том, что чувствует к Максу. Тем более ему самому.

Первый урок подходит к концу, Макс опустошает чашку с кофе, закрывает портфель и исчезает в коридоре. Мину смотрит ему вслед.

Десять минут перерыва. Десять минут вынужденного бездействия, когда ты и твое тоскливое одиночество выставлены на всеобщее обозрение. Мину поднимается и выходит в коридор.

Они сейчас на третьем этаже. Этажом выше находится коридор, который ведет к запертой двери на чердак. Это тупик, и Мину заметила, что туалетами, которые там расположены, почти никто не пользуется. Отличное место, если хочешь побыть один. Она торопливо поднялась по лестнице и свернула за угол.

Когда она открыла дверь туалета, в нос ей ударил запах табачного дыма. Одно из зеркал было разбито, осколки валялись в раковине. На подоконнике открытого окна, поджав под себя ноги, сидела девушка и курила.

Девушка была одета в блестящую черную маечку, широкую юбку до колен с розовыми черепушками на черном фоне и белые гольфы. На коленях у нее лежала черная записная книжка. Девушка что-то увлеченно писала гелиевой ручкой.

Только когда дверь позади Мину закрылась, девушка подняла голову. Длинная челка упала на глаза, густо подведенные черным карандашом. Волосы были собраны в два черных волнистых хвостика.

Это Линнея Валлин.

В седьмом классе они учились вместе. Все знали, что папа Линнеи алкоголик, а мама умерла. Линнея постоянно прогуливала, и в начале восьмого класса учитель сказал им, что Линнея больше не будет с ними учиться. Ходили слухи, что она переехала к дальним родственникам или умерла. Потом оказалось, что она жила в детском доме. Слухов стало еще больше: говорили, что она пыталась покончить жизнь самоубийством, что ее папа был педофил, что она продавала наркотики, занималась проституцией по Интернету, была лесбиянкой. С тех пор Мину видела Линнею только в городе, в компании других неформалов.

И вот теперь она сидит здесь и разочарованно смотрит на Мину.

— Привет, — говорит Мину.

— Я жду кое-кого, — сообщает Линнея.

Мину косится на разбитое зеркало.

— Это не я, — заявляет Линнея.

— А я и не думала, что ты, — врет Мину.

Ее уши краснеют, как всегда, когда она смущается. Она нарочито небрежно дергает ручку одной из кабинок.

Дверь закрыта.

— Она, кажется, сломана, — говорит Линнея.

Мину, не отвечая, открывает дверь соседней кабинки.

Закрывшись изнутри, она прислоняется лбом к прохладному кафелю. Через тонкую дверь она слышит, как Линнея закуривает очередную сигарету.

Мину выжидает подходящее время, спускает в туалете воду и выходит из кабинки. Она моет руки, глядя на себя в зеркало, потом косится на Линнею и чувствует укол зависти. Да, конечно, Линнея стройная и симпатичная, но главное — у нее безупречная кожа. А у самой Мину с тринадцати лет то и дело высыпают прыщи. В восьмом классе Эрик Форслунд спросил у нее, не подстрелили ли ее из дробовика. Взрослые говорят, что с возрастом все проходит. Но, как и многое другое из того, что говорят взрослые, это не похоже на правду.

— Можешь не притворяться, — перебивает Линнея ее мысли.

Уши Мину снова становятся пунцовыми.

— Что?

Линнея откладывает книгу в сторону.

— Ты приходишь сюда, чтобы спрятаться, правда? — говорит она.

— Я люблю быть одна, — бормочет Мину.

Линнея улыбается неопределенной улыбкой. Какое-то время они смотрят друг на друга.

— Не проболтаешься? — спрашивает она, демонстративно помахивая сигаретой.

— Да мне-то что, ты взрослый человек.

— Вот и я так думаю, — отвечает Линнея и выбрасывает сигарету в раковину. Та шипит на белой эмали, пока не гаснет.

Линнея спрыгивает с подоконника. Ручка скатывается с записной книжки и катится дальше, мимо Мину, под запертую кабинку.

Мину наклоняется и пытается рассмотреть ручку под дверью.

Ручка лежит в чем-то темном и липком, а в глубине виднеется черная тряпичная сумка и пара черных кроссовок. На унитазе кто-то сидит.

Мину выпрямляется так резко, что темнеет в глазах.

— Что такое? — спрашивает Линнея.

— Мне кажется, там кто-то сидит…

Вдруг ей приходит в голову, что все это может быть шуткой. Может, ее снимают скрытой камерой и скоро выложат дурацкий ролик в Интернете.

— Не пойму…

Линнея заходит в соседнюю кабинку и, встав на унитаз, заглядывает за перегородку. Мину ждет, но Линнея молчит. Одна за другой идут секунды.

— Что там?

Линнея слезает с унитаза, но не выходит из кабинки.

— Что там?

Ответа нет. Открытое окно подрагивает от порывов ветра. Мину распахивает дверь кабинки. Линнея стоит, привалившись к стене, глядя прямо перед собой невидящими глазами.

— Это Элиас, — говорит она наконец.

Элиас Мальмгрен? Мину видела его несколько раз в городе с Линнеей. Неужели он?

— Что случилось? С ним все в порядке или… — спрашивает Мину, заранее зная ответ.

Линнея падает на колени, и ее тошнит в унитаз, спазмы не утихают, хотя выходит уже только тягучая пустая слюна. Мину стоит как парализованная, пока Линнея наконец не оборачивается. Глаза ее лихорадочно блестят, косметика поплыла. Взгляды девочек встречаются, и Мину видит, что в Линнее что-то надломилось.

— Вставай, — протягивает Мину руку.

Линнея берет ее за руку и поднимается на ноги, отрешенно глядя на Мину.

— Надо позвать кого-нибудь, — говорит Мину.

Линнея трясет головой:

— Мы не можем оставить его.

— Я побуду здесь, — говорит Мину и тут же жалеет о сказанном.

— Надо вытащить его оттуда.

— Вытащим, — говорит Мину, удивляясь своему спокойному тону.

Линнея выбегает. От сквозняка хлопает окно, и в какое-то мгновение до Мину долетает запах. Она никогда не чувствовала этот запах раньше, но сразу узнала. Запах смерти. Но она не будет об этом думать. Не сейчас.

Она смотрит в сторону кабинки. Сколько крови.

Мину видит острые осколки в раковине, и ей делается очень страшно.

Тут открывается дверь, Мину вздрагивает. С чемоданчиком инструментов в руках входит школьный вахтер. Ему лет сорок, в шапке густых непослушных волос виднеется седина. Большие холодные голубые глаза смотрят прямо на Мину. Вахтер бормочет что-то невнятное, ставит чемоданчик на пол и начинает в нем рыться.

Тут появляется Линнея. Она берет Мину за руку и судорожно сжимает. В следующую секунду в туалет входит директриса.

Адриану Лопес Мину видела всего однажды, на празднике в честь начала учебного года. Ей лет тридцать пять-сорок, у нее черные волосы и короткая стрижка «под пажа» с челкой. Одета директриса в черную юбку до колена и белую блузку, застегнутую на все пуговицы.

Это не тот человек, к которому можно прийти со своими проблемами, сразу понимает Мину.

— Девочки, вам нельзя здесь оставаться, — говорит директриса.

— Я останусь, — шепчет Линнея.

Адриана Лопес прожигает ее взглядом.

— Выйдите отсюда, — велит она.

— Мы останемся, — говорит Мину.

Вахтер достает отвертку. Эти двери легко открываются снаружи, должно быть, специально так сконструированы. Линнея придвигается ближе к Мину и еще сильнее сжимает ее руку.

— Не смотри, — шепчет она.

И Мину хочет зажмуриться. Хочет уйти. Но вместо этого, когда дверь открывается, она продолжает стоять там, где стояла. Вахтер отворачивается, директриса издает сдавленный стон. Мину не может пошевелиться, тело ее словно заледенело.

Голова Элиаса запрокинута, открытые глаза уставились в потолок. Руки плетьми висят вдоль тела. Правая рука все еще сжимает большой осколок зеркала. В левой руке зияет глубокий порез.

Повинуясь внутреннему порыву, Мину и Линнея обнимают друг друга. Вообще-то Мину не любительница обниматься, да и Линнея тоже. Но сейчас им необходимо почувствовать рядом присутствие кого-то живого.

Вдали слышится вой сирен.


4

Ученики гимназии высыпали на школьный двор, толкаются, теснятся. Все возбуждены, но говорят тихо. Никто не знает точно, в чем дело, но ходят слухи, что умер Элиас Мальмгрен. Учителя отправили школьников домой, но понятное дело, никто не собирается уходить, пока не вынесут труп.

Труп. Ребекка вздрагивает. Она и Густав стоят напротив главного входа. Густав обнимает девушку сзади.

— Обещай, что с тобой никогда ничего не случится, — просит она тихо.

Он обнимает ее чуть сильнее и прикасается губами к ее уху.

— Обещаю, — отвечает он.

И легонько целует в щеку.

Ребекка никак не может поверить, что они вместе. Густав всегда был самым популярным мальчиком в школе, многие девочки мечтали о нем на уроках. Ребекка была одной из них, но никогда не надеялась, что Густав обратит на нее внимание. Она была одной из многих. И даже находила своеобразное утешение в мысли о том, что Густав ее никогда не заметит. Еще бы — лучший футболист школы. Старшеклассник. Красив, как голливудский актер, и практически так же недоступен.

Но на весеннем балу девятиклассников вдруг все изменилось. Они целовались. И неделю спустя, вечером после выпускного, целовались снова. Ребекка выпила два сидра и опьянела ровно настолько, чтобы осмелиться спросить:

— Мы теперь вместе?

— Конечно, вместе! — ответил он, улыбнувшись своей ослепительной улыбкой. — Конечно, вместе!

В то лето ее жизнь полностью переменилась. Теперь все знают, кто такая Ребекка. Но прежде всего изменилась она сама. Ее даже пугает то, насколько сильно она зависит от Густава. Она не может на него насмотреться. Ей не надоедает с ним целоваться.

Неожиданно для себя она выделилась из толпы и испугалась. Она боялась лишиться всего, что имеет. Боялась, что однажды все вдруг поймут, что она совсем не красивая, не интересная и не умная. Но больше всего она боялась того дня, когда это поймет Густав.

По толпе проходит гул. Двери школы открываются, и выходят сотрудники «скорой помощи» с покрытыми простыней носилками в руках. Они направляются к машине, толпа за ними смыкается. Все вытягивают шеи, стараясь разглядеть, что происходит. Сотрудники «скорой помощи» поднимают носилки в машину и закрывают двери. Садятся в кабину. Резко взвывает сирена.

«Наверно, чтобы народ вокруг машины разошелся», — думает Ребекка. Вряд ли есть необходимость торопиться с доставкой тела.

— Это он, — слышится запыхавшийся голос.

Ида Хольмстрем с Юлией и Фелисией, вечно следующими за ней хвостом. Ни дать ни взять — Билли, Вилли и Дилли. [3]

— Это Элиас Мальмгрен, — продолжает Ида.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Густав.

— Мы слышали, как учителя между собой разговаривали, — говорит Юлия.

Ида посылает ей убийственный взгляд, явно задетая тем, что ее перебили. Сейчас ее выход. Она рассказывает, не сводя с Густава больших по-собачьи преданных глаз.

— Ужасно, правда?

До того как Ребекка стала девушкой Густава, Ида не замечала ее, будто она была сделана из воздуха. А на следующий день после выпускного сразу позвонила и позвала купаться на озеро Дамшён. Как будто они сто лет были друзьями. Несмотря на абсурдность ситуации, Ребекка не смогла отказаться. Она смертельно боится Иды.

— Я не понимаю, как можно вот так — взять и покончить жизнь самоубийством, — говорит Фелисия.

Ида кивает.

— Это эгоистично. Хоть бы о родителях подумал.

— Ему, наверное, было плохо, — робко замечает Ребекка, и ей тут же становится стыдно за свою робость.

— Понятно, у него была депрессия, — говорит Ида, — но у всех есть проблемы. Что ж, теперь идти и вешаться из-за этого? Если бы все так себя жалели, на земле скоро не осталось бы людей.

— Я думаю, он гей, — решает Фелисия.

— Да, я читала, геи часто кончают жизнь самоубийством, — вставляет Юлия.

— Его чмырили, — резко отвечает Густав.

Ида ловит взгляд Густава и улыбается самой обаятельной из своих улыбок.

— Я знаю, Гу.

Ребекку чуть не стошнило. Гу — это ласковое прозвище, которое Ида придумала Густаву. Никто больше его так не называет.

— Но ведь Элиаса никто не заставлял краситься и носить такую одежду, — заявляет Ида.

Юлия и Фелисия поддакивают, и Ида продолжает, вдохновленная их поддержкой:

— В смысле, если ему казалось, что все так ужасно, он мог бы подстроиться и стать более нормальным. Я не говорю, что он виноват в этой травле, но он ничего не сделал, чтобы ее избежать.

Ребекка не сводит с бессовестной Иды широко раскрытых глаз. Ида смотрит на Густава, и по ее лицу видно, что она чего-то ждет.

— Блин, Ида, — говорит Густав. — Ну и стерва же ты! Не надоело? Может, отдохнешь, а?

Ида мигает. И тут же смеется деланым смехом.

— Господи, какой же ты смешной, Гу, — говорит она, оборачиваясь к Юлии и Фелисии, которые неуверенно смотрят друг на друга. — У мальчиков такой грубый юмор.

Ребекка берет Густава за руку. Она гордится им и стыдится своего малодушия.


* * *

Мину и Линнея сидят на потертом темно-зеленом диване в кабинете директора. Сама директриса находится в соседней комнате, где обычно сидит ее заместитель, и разговаривает с сотрудником полиции.

Линнея вертит в руках мобильный, как будто ждет звонка. Мину изо всех сил старается не смотреть на нее. Всем своим видом Линнея показывает: не трогайте меня, оставьте меня в покое!

Кабинет у директора на удивление маленький. На полке папки разных цветов. Несколько увядших растений на окне. Шторы в бело-зеленую клетку не первой свежести, да и окно не мешало бы помыть. На письменном столе рядом с допотопным компьютером лежат аккуратные стопки бумаг. Стул некрасивый, но наверняка эргономичный. Единственное, что бросается в глаза, это лампа с орнаментом из стеклянных мозаичных стрекоз на абажуре.

Первый раз за все время Мину оказалась в кабинете директора.

К директору вызывают за плохие оценки или хулиганство.

Когда Мину училась в пятом или шестом классе, она мечтала о том, чтобы случилось что-то драматическое. Чтобы школа начала гореть или чтобы всех школьников взял в заложники какой-нибудь преступник. Чем старше она становилась, тем яснее понимала, как наивна она тогда была. Но только сейчас Мину поняла по-настоящему, насколько действительность далека от детских фантазий.

Ужас в реальной жизни — совсем не то, что ужас в фильме, это не интересно. Это страшно, грязно. И самое главное — это нельзя переключить на другую программу. Уже сейчас Мину поняла, что воспоминания об Элиасе будут преследовать ее всю оставшуюся жизнь.

Ну почему я не зажмурилась, думает она.

— А я уже видела мертвеца раньше, — вдруг говорит Линнея.

Мину смотрит на нее. Взгляд Линнеи по-прежнему направлен на мобильный, который она вертит в своих испачканных тушью пальцах. Ее ногти аккуратно накрашены ярко-розовым лаком.

— Кто это был? — спрашивает Мину.

— Я не знаю, как ее звали. Одна тетка. Старая алкоголичка. Она умерла от инфаркта. Просто умерла, и все. Мне было пять лет или около того.

Мину не знает, что сказать. Это так далеко от ее жизни.

— Такое не забывается, — бормочет Линнея.

Вокруг ее глаз растеклась косметика. Мину вдруг понимает, что сама так и не плакала. Линнея, наверно, думает, что Мину — самое бесчувственное существо на всем белом свете. Но Линнея просто смотрит на нее.

— Мы же учились вместе в седьмом классе, да?

Мину кивает.

— Как тебя зовут? Минна?

— Мину.

— А, точно.

Линнея не называет своего имени. Или ей все равно, или она уверена, что Мину ее знает. Хотя как можно не знать Линнею Валин? Все старшеклассники только о ней и говорят.

— Девочки, — слышится голос директрисы, и Мину поднимает глаза.

На бесстрастном лице Адрианы Лопес незаметно никаких чувств.

— Полиция хочет поговорить с вами, — продолжает она.

Мину косится на Линнею и поражается той ненависти, с которой девочка смотрит на Адриану. Директор, кажется, тоже замечает это, потому что останавливается на полуслове.

— Ты дружила с Элиасом, не так ли? — спрашивает она.

Линнея молчит. Директриса отворачивается и спрашивает что-то неразборчиво у вошедшего в кабинет полицейского.

— Вы можете остаться, — отвечает он, и все садятся.

Полицейский, в котором Мину узнает отчима Ванессы Даль, никак не может найти удобное положение на складном стуле. Наконец он закидывает одну ногу на другую, согнув ее в колене. Это выглядит довольно смешно.

— Мое имя Никлас Карлссон. Назовите, пожалуйста, ваши имена.

Он достает маленький блокнот для записей и карандаш. Мину видит, что карандаш обгрызен по краю. Полицейский грызет карандаши. Грызун в униформе.

— Мину Фальк Карими.

— Так, ясно. Ну а тебя я знаю, — говорит Никлас Линнее.

Возможно, он не имел в виду ничего плохого, но прозвучало это не очень вежливо. Мину напряглась: она увидела, что Линнея еще сильнее сжала в руках пластиковый корпус мобильника, и тот жалобно заскрипел.

«Не говори ничего, — думает Мину. — Пожалуйста, Линнея, не наговори глупостей, а то тебе же будет хуже».

— Я понимаю, что случившееся должно быть ужасно для вас, — говорит Никлас и принимается играть роль сочувствующего полицейского. — У нас имеется экстренная помощь для таких случаев.

— В школе будут работать психологи, — добавляет директриса. — Вы можете поговорить с одним из них прямо сейчас.

— Я уже хожу к психологу, — отвечает Линнея.

— Ну что ж, раз так, хорошо, — говорит Никлас-полицейский. — Вы были знакомы с Элиасом?

— Я — нет, — бормочет Мину.

Никлас смотрит на Линнею. Отчетливо видно, что он пытается скрыть свою неприязнь к этой черноволосой девушке с размазанной косметикой.

Мог бы и не притворяться, думает Мину.

— Ну а вы были друзьями, так? — спрашивает он.

— Да, — говорит Линнея, опуская взгляд.

— Насколько я понимаю, у Элиаса были проблемы…

Линнея кивает.

— Он и раньше предпринимал попытки самоубийства.

— Один раз, — говорит Линнея.

— Хорошо, — говорит полицейский. — Добавить тут, в общем, нечего. Разумеется, патологоанатом составит свое заключение. Но ситуация довольно прозрачна.

В его голосе звучит такое пренебрежение, что Мину хочется кричать. А если Элиаса убили и инсценировали самоубийство? Тогда полиция пропустит преступление!

«В этом долбаном городе так всегда, — думает Мину. — Ты — то, что о тебе думают другие».

— Хорошо, — снова говорит Никлас и поднимается. — Доберетесь сами домой?

Мину еще даже и не думала об этом.

— Я позвоню маме, — говорит она.

— А ты? — спрашивает директор Линнею.

— Я как-нибудь сама, — отвечает она.

Но директриса не отпускает их. Мину видит, как она колеблется, подбирая слова. И еще до того, как она начинает говорить, Мину понимает, что Адриана сейчас скажет что-нибудь об Элиасе и произойдет взрыв.

— Линнея, — начинает она. — Я очень переживаю за то, что случилось. Элиас был, как мне кажется, особенным человеком.

Линнея отвечает хриплым напряженным голосом:

— Почему же вы не сказали это ему самому?

Директриса застывает на месте. Ее рот приоткрыт, слова застряли на полпути.

— Давайте-ка не волноваться, — говорит полицейский, кинув покровительственный взгляд на Адриану Лопес.

Линнея поднимается и выходит из кабинета, не сказав больше ни слова.

Мину нерешительно смотрит на директрису.

— Можешь идти, — говорит Адриана.


Мину идет в класс за своей сумкой. Стулья подняты на парты. Пылинки кружатся в солнечном свете, падающем из окна. Она идет к своему месту, но сумки там нет.

— Мину?

Она оборачивается. В дверях стоит Макс, держа в руках ее сумку.

— Я взял ее.

— Спасибо.

Их пальцы случайно касаются друг друга, и Мину чуть не роняет сумку на пол. Руки не слушаются ее.

«Как я могу думать о чем-то, кроме пережитого только что ужаса?» — удивляется она.

— Как ты? — спрашивает Макс.

— Не знаю, — говорит Мину, все еще не веря, что может так легко поддерживать разговор с Максом.

Он понимающе кивает.

— Когда я был в твоем возрасте, один близкий мне человек покончил жизнь самоубийством.

Его голос спокоен, но Мину видит, как сжимается его левая рука. Есть боль, которую время не вылечивает.

— Я не была знакома с Элиасом, — говорит Мину. — Но Линнея дружила с ним.

Вдруг Макс кладет руку ей на плечо. Тепло его пальцев чувствуется даже через ткань свитера.

— Если захочешь поговорить об этом со мной, заходи.

— О'кей, — говорит Мину.

Она не решается сказать что-нибудь еще, боясь, что голос ее подведет.

— Мне правда очень жаль. Ужасно, что тебе пришлось такое пережить. Береги себя, — говорит он, дружески треплет ее по плечу и убирает руку.

Мину вдруг замечает, что дрожит всем телом. Паника вцепляется в нее острыми когтями, становится тяжело дышать. Надо бежать отсюда.

— Мне пора, — говорит она. — Спасибо.

Выскочив из дверей класса, она мчится вниз по лестнице. Солнечный свет ослепляет ее, когда она распахивает дверь и оказывается на школьном дворе. Около входа, скрестив ноги, сидит и курит Линнея.

Сердце Мину сильно стучит, она так запыхалась, что ей сложно говорить. Она смотрит на улицу, видит красную машину. Сквозь стекло она улавливает очертания лица мамы.

— Хочешь, подвезем тебя? — выдавливает она из себя.

— Нет, — отвечает Линнея.

— Точно?

— Почему ты бежала?

— Я… Я не знаю. Мне нужно было уйти оттуда.

Линнея щелчком отбрасывает сигарету.

— Он не совершал самоубийства, — говорит она.

— Что ты имеешь в виду?

— Я говорила с ним незадолго до этого. Он должен был прийти ко мне домой. Поговорить… — Линнея запинается. — Мы поссорились. Но мы не были… Он что-то хотел рассказать мне… Он просто не мог…

Линнея обрывает себя на полуслове.

Она не может поверить, думает Мину. Что лучший друг покинул ее. Вслух она говорит:

— Почему ты не сказала об этом полиции?

— Полиции, — фыркает Линнея.

Ее взгляд вдруг становится жестким.

— Ну да, разве им не следует знать об этом? — говорит Мину.

— Ты даже не понимаешь, о чем говоришь! Живешь в своем чистеньком домике со своей правильной семьей и живи, а советы мне нечего давать!

Мину встречает взгляд Линнеи. Ей стыдно. Она знает, что это правда. Но это не вся правда, думает она. Пусть Мину видела только светлую сторону жизни, а Линнея в основном темную. Но разве может одна правда быть правдивее другой?

Линнея улыбается презрительной улыбкой.

— Ну, что же ты не бежишь к мамочке?

На Мину вдруг накатывает злость.

— Мне жаль тебя, — говорит она и идет к машине.

— Да пошла ты! — кричит Линнея ей вслед.


5

Анна-Карин поднимается с сиденья виляющего автобуса и, старательно удерживая равновесие, идет через весь проход к двери. Как она устала все время бояться, не скажет ли кто-нибудь гадость, когда она проходит мимо. Не раздастся ли за спиной сдержанный смешок. Даже когда никто не говорит ничего плохого, в ее голове звучит эхо предыдущих обид. Чужие голоса обзывают ее «толстухой» и «деревенщиной».

Но сегодня никто на нее не обращает внимания. В автобусе шепчутся, но не о ней. Сегодня все говорят об Элиасе.

Автобус последний раз поворачивает и так резко останавливается, что Анна-Карин чуть не падает. Внутри у нее пробегает противный холодок: сейчас она растянется посреди прохода, и все станут над ней смеяться. Но, слава богу, ей удается удержаться на ногах. Двери открываются, и Анна-Карин быстро спускается по ступенькам.

Автобус уезжает. Анна-Карин переводит дыхание, видит пасущихся коров и только тут наконец начинает дышать свободно и легко.

Щебень хрустит под ногами, когда она идет к дому. Проходя мимо луга, она подходит к одной из больших кареглазых коров и здоровается.

— Здравствуй, красавица моя, — говорит она. Так всегда говорит ее дедушка.

Она протягивает руку, и корова лижет ее своим большим языком. Вокруг них жужжат мухи. Здесь пахнет навозом, и она любит этот запах.

Дома Анна-Карин совсем другой человек. Ее спина выпрямляется, она не боится вспотеть. Не думает о том, виден ли у нее двойной подбородок и трясутся ли сиськи под футболкой.

Она подходит к хутору. Два красновато-коричневых деревянных дома — в один и в два этажа — стоят под прямым углом друг к другу. Немного поодаль находится коровник и несколько мелких построек.

Анна-Карин идет к двухэтажному дому, открывает незапертую входную дверь. Снимает ботинки, достает из кармана Пеппара. Он спит, но начинает ворочаться, когда она осторожно кладет его в коридоре в корзину, застеленную обрывком старого тканого половика.

Из гостиной раздаются взрывы громкого смеха. Заглянув внутрь, Анна-Карин видит лежащую на диване маму. Она крепко спит, приоткрыв рот. На экране телевизора показывают американскую гостиную. Может, взять пульт и убавить звук? Нет, мама может проснуться, и тогда не миновать выговора.

Вместо этого Анна-Карин крадется на кухню, достает из холодильника коробку с круглыми шоколадными пирожными и пакет с белыми булочками из хлебницы на столе. Она вынимает сердцевину из четырех булочек, кладет внутрь каждой шоколадный шарик и сильно сплющивает булочку, так что все слипается в единое целое. Она ест булочки, стоя, запивая их большими глотками молока. Вскоре наступает приятное, чуть сонное чувство сытости.

Анна-Карин выглядывает в окно кухни и смотрит на дом дедушки. Видит его сгорбленный профиль, машет рукой. Дед замечает ее и знаками приглашает зайти. Анна-Карин охотно покидает свой дом, где на экране телевизора истерически смеются актеры.


Сразу за входной дверью в дедушкином доме находится крошечная прихожая, где висит один из его рабочих комбинезонов. Слева виднеется кухня. Там у дверей стоит деревянный угловой диванчик серо-голубого цвета. Когда дедушку навещают друзья, они обычно сидят на этом диванчике и ждут, пока их позовут к столу — пить кофе. Сейчас здесь сидит сам дедушка, глядя в окно и прихлебывая горячий черный кофе.

Анна-Карин не любит кофе, но ей нравится его запах. В маленьком доме дедушки всегда пахнет кофе, древесной стружкой и коровами. Сегодня пахнет еще и свежевыглаженным бельем. Корзина с аккуратно сложенной одеждой стоит поодаль у двери в спальню.

— Здравствуй, внученька, — говорит дедушка.

— Привет, — отвечает Анна-Карин и садится за стол.

На дедушке фланелевая рабочая рубашка в красно-зеленую клетку и вельветовые брюки. Комбинезон он всегда снимает, прежде чем входит в дом — чтобы ничего не запачкать.

Дедушка внимательно смотрит на девочку.

— Занятия уже закончились?

— Нас пораньше отпустили сегодня.

— Да?

Дедушка как будто ждет, что она расскажет обо всем подробно, но у Анны-Карин перехватывает горло. Она не хочет говорить об Элиасе, не хочет даже думать о нем.

Вдруг ей хочется снова стать маленькой. Когда она падала и ушибалась, то всегда бежала к дедушке. И сейчас ей тоже хочется забраться к нему на колени. Тогда она, может, осмелится заплакать, выпустить наружу то, что давит грудь, мешает дышать. Анна-Карин не плакала по-настоящему, наверно, лет с двенадцати. Слишком много было поводов для слез. И вот сейчас на пути у слез как будто лег каменный жернов.

— Мама выходила сегодня? — спрашивает Анна-Карин.

— Она, наверно, неважно себя чувствует.

— С постели она, во всяком случае, встала, — говорит Анна-Карин, чувствуя, как в ней закипает гнев.

— Ей трудно приходится.

Анна-Карин жалеет, что подняла эту тему. Формально хозяйкой хутора является мама, но на самом деле всю тяжелую работу до сих пор делает дедушка. Бывают дни, когда мама сваливает на дедушку вообще все дела. Но он никогда не критикует свою дочь, ни единым словом.

Иногда Анна-Карин начинает переживать, что так сильно злится на маму. Она понимает: у мамы депрессия, мама никогда не хотела заниматься фермой, но так сложилась жизнь. И все-таки зачем без конца жаловаться! Послушать ее — она самая обиженная, самая невезучая, самая несчастная в мире. И так было всегда, сколько Анна-Карин себя помнит.

Анна-Карин смотрит на дедушку, а тот глядит в окно. Он может сидеть так часами. «Что он хочет там увидеть?» — часто спрашивает она себя.

Весной дедушке исполнилось семьдесят семь. За этот год он по-настоящему постарел. Анна-Карин не хочет думать о том, что случится, когда его не станет.


* * *

Ванесса раскладывает полотенце на траве перед домом Юнте. На полотенце застиранные узоры из коричневых и желтых цветов, и оно кажется не вполне чистым. Ну и ладно. Ей хочется лечь и забыть обо всем. Но не пачкать же одежду травой.

Она бросает взгляд на красный двухэтажный дом, который тоже выглядит застиранным. Краска поблекла и облупилась. Когда внутри дома кто-то ходит, оконные стекла дребезжат. Сквозь окно в гостиной виднеется огромный телевизор, на экране мечутся взрывы, и на их фоне — четкие силуэты Вилле, Юнте и Лаки.

Ванесса ложится, задирает майку до лифчика и подставляет живот солнцу.

Вилле был в плохом настроении, когда встретил ее у школы.

— Я тебе не такси, — сказал он.

— Ну и пожалуйста, — фыркнула она, распахнув на полном ходу дверь.

Вилле резко затормозил, так что задняя машина чуть не врезалась в них. Ванесса посмотрела на Вилле и поняла, что сейчас с ним шутки плохи.

— Закрой дверь, — тихо сказал он.

Ванесса закрыла.

— Старпер!

Это задело его. Вилле двадцать один, и Ванесса знает, что он стесняется их разницы в возрасте.

Когда они стали встречаться, ей только-только исполнилось пятнадцать. К тому моменту она уже была наслышана о Вилле. Ванесса сразу почувствовала в нем родственную душу. Он тоже хотел взять от жизни максимум. Сильные чувства. Серьезные испытания. Ванесса думала, что их ждут сплошные приключения.

И вот она лежит на травке, а он играет в приставку со своими чокнутыми приятелями.

Но он по-прежнему самый красивый парень из всех, кого она знает. И целуется так, как ей нравится.

Ванесса раздраженно отмахнулась от надоедливой мухи. Солнце припекает, но первые осенние холода уже напоминают о себе. На горизонте начали собираться большие облака.

— Ванесса? — слышит она голос Вилле.

Ванесса поднимает руку и машет.

— Несса? — опять слышит она Вилле.

— Да! — кричит она в ответ. — Чего тебе?

Ответа нет. Она приподнимается на полотенце.

Вилле стоит у открытого окна, уставившись на нее.

Нет. Он смотрит сквозь меня, думает Ванесса. Опять.

— Вилле! — кричит она, поддавшись внезапной панике.

Ноль реакции. Вилле вытягивает шею, осматривая окрестности.

— Да где же ты?

— Я тут! — орет Ванесса, размахивая руками.

Но он не видит ее и не слышит. Она подхватывает полотенце и машет им в воздухе, но он не обращает на нее внимания, и она раздраженно отбрасывает полотенце в сторону.

Вилле пошатнулся и чуть не упал. В буквальном смысле слова.

При этом он не сводил глаз с полотенца, брошенного на траву.

— Эй, смотри!

— Чего там? — сонно спрашивает Юнте, подходя к окну.

Лаки пытается протиснуться между ними.

— Полотенце, — говорит Вилле. — Оно вдруг появилось на траве. Клянусь. Его там раньше не было.

Юнте и Лаки таращатся на него, потом на полотенце и снова на Вилле. Потом разражаются хохотом.

— Вилле, блин, у тебя глюки! — покатывается Лаки.


Юнте что-то говорит и с треском закрывает окно.

Ванесса стоит в лучах солнца. Она четко видит перед собой свои руки. Загорелые ноги. Но чего-то не хватает. Что-то не так.

Она чуть не плачет, когда вдруг понимает, в чем дело.

На траве нет ее тени.


Сладковатый запах ударяет ей в нос, когда она проскальзывает в дом. Вилле сидит в кресле и, пялясь в телевизор, курит травку. Солнце светит сзади, превращая его светлые волосы в подобие ореола. Сердце Ванессы делает пируэт, как будто удивляясь, что видит Вилли.

Она хочет подойти и прикоснуться к нему, но не осмеливается. То странное, что происходит с ней, должно остаться тайной, пока она не выяснит, что это.

— Ванесса? — вдруг говорит Юнте.

Она оборачивается. Юнте не видит ее, но его глаза обшаривают комнату необычно живым и пристальным взглядом из-под натянутой на брови темно-синей шапки.

— Здесь кто-то есть, — говорит он. — Я, блин, уверен.

— Паранойя, — выносит диагноз Лаки.

Он полулежит на диване, крепко сжимая в руке джойстик от приставки. Толстый живот выпирает из-под футболки с надписью «Гордость Энгельсфорса». Лаки, которого на самом деле зовут Лукас, учился в одном классе с Ванессой, но бросил школу, не добравшись до гимназии. Вместо учебы он целыми днями работает у Юнте мальчиком на побегушках, приносит пиво, заказывает по телефону пиццу и помогает разводить в подвале травку.

— Вы слышали про пасторского сына? — спрашивает Лаки, тыча пальцем в пульт.

Ванесса видит, как замирает Юнте, правда всего на секунду. Вилле медленно выдыхает дым, который он задерживал в легких.

— Че? — говорит он.

— Элиас Мальмгрен. Сын пастора. Покончил жизнь самоубийством. В школе. Сегодня нашли.

— Ты уверен, что это он? — спрашивает Вилле.

Он пытается говорить небрежно, но в голосе слышно беспокойство, Ванесса уверена в этом.

Ну конечно, думает она. Они были знакомы. Элиас раньше приходил сюда за травой. Но это было давно, в девятом классе.

— Сто процентов, — отвечает Лаки.

— Черт, — говорит Юнте. — Он покупал у меня кое-что позавчера.

— Вы думаете, его не так торкнуло? — поинтересовался Лаки.

— Не так торкнуло?

Юнте и Вилле заржали. Лаки ухмыльнулся смущенно и так заискивающе, что Ванессу передернуло.

— Он и раньше пытался откинуть копыта, — объяснил Юнте. — А тут, наверно, решил, что после косячка дело пойдет легче.

Но совесть Юнте была неспокойна, Ванесса видела это. Интересно почему? Обычно Юнте не проявлял ни к кому сострадания.

— Он из себя все время мученика строил, — говорит Лаки. — Резал себе вены и все такое. Я думал, это только бабы делают.

— Заткнись, — резко оборвал его Юнте.

Вилле и Лаки замерли от неожиданности, глядя на приятеля.

— Здесь кто-то есть, — шепчет Юнте.

Все трое оглядываются. Ванесса задерживает дыхание.

— Может, это дух Элиаса бродит, — говорит Лаки, и тут же Вилле дает ему по шее.

Ванесса чувствует, как поднимаются дыбом волоски на руках. Воздух вокруг нее сгущается и закручивается. По комнате словно пробегает сквозняк. Юнте смотрит прямо на девушку.

— Черт, ты откуда взялась?

Вилле поднимает глаза и нервно смеется.

— Не подкрадывайся так больше, Несса. Иначе нашего Юнте хватит удар.

Лаки тоже смеется, немного натужно. Ванесса изо всех сил старается изобразить независимую улыбку.

Она подходит к Вилле и садится к нему на колени. Ей необходимо почувствовать тепло его рук. Убедиться, что она действительно существует. Вилле зарывается носом в ее волосы. Она прижимается к нему еще плотнее.

За окном начинает накрапывать дождь.


6

В кухонное окно стучит дождь. Мину нравится этот звук, он вызывает у нее чувство защищенности и уюта. Из гостиной доносится голос Билли Холидей. [4]Низко подвешенная над столом лампа отбрасывает теплый свет на встревоженные лица родителей.

— Как ты, доченька? — спрашивает папа.

Он задает этот вопрос уже в третий раз с тех пор, как пришел домой.

— Нормально, — коротко отвечает она.

Мину чувствует ужасную усталость, силы покинули ее. Она несколько часов подряд говорила с мамой. Но она не знает, «как она». Знает только, что больше не может прислушиваться к своему состоянию.

— Вы будете писать об этом? — спрашивает она.

Папа почесывает переносицу так, что очки ходят ходуном.

— Мы долго обсуждали этот вопрос. Если бы несчастный мальчик покончил жизнь самоубийством у себя дома, мы бы, разумеется, написали об этом. Но беда случилась в школе. Об этом и так уже знает весь город.

Мама качает головой.

— Вас заклюют, если вы напишете об этом.

— Если не напишем — тоже.

Папа Мину — главный редактор местной газеты. Она выходит всего пару раз в неделю и чаше всего публикует на первой полосе «сногсшибательные» новости типа «Новая дорожная развязка на улице Гнейсгатан». Три четверти жителей города подписываются на «Энгельсфорсбладет». Мининого папу знают все.

— Сесилия написала статью, — продолжает отец. — Мне пришлось вычеркнуть половину. Все эти охи и вздохи… Вы же знаете Сесилию. Но самоубийство — щекотливая тема, как бы сдержанно ни был написан текст.

Мину смотрит в тарелку. Она практически не притронулась к еде, мясной соус выглядит отталкивающе.

— А полиция уверена в том, что это самоубийство? — спрашивает она.

— У них нет ни малейших сомнений, — отвечает папа. — Но… Только это останется между нами, договорились? Ни слова в школе.

— Конечно, о чем речь, — вздыхает Мину.

Она никогда не давала отцу повода усомниться в том, что умеет держать язык за зубами. Мину рано уяснила, что большинство людей собирает информацию только для того, чтобы передать ее дальше и что единственный способ получить действительно интересную информацию — это обращаться с ней честно.

— Элиас умер вчера около половины пятого. Сразу же после встречи с директором. У него было много пропусков занятий, и директор хотела, пока не поздно, «спасти ситуацию», как она выразилась. Они говорили в течение получаса.

Мину вдруг понимает, что имела в виду Линнея, обвиняя директрису. Что же все-таки случилось во время этой встречи?

— А что говорит директор? — спрашивает она.

— Адриана, разумеется, подавлена.

— И она не заметила в поведении мальчика ничего подозрительного? — спрашивает мама.

— Этот вопрос ей непременно будет задан: как могло случиться, что она ничего не заметила?

— Бедная женщина. Проработать в городе всего год, и вдруг такое.

— Ответственность школы, бесспорно, еще будет обсуждаться. В том числе и потому, что способ и место самоубийства представляется неслучайным, Элиас явно хотел этим что-то сказать.

— Эрик, — говорит мама. — Зачем напоминать Мину о…

— Да я, черт возьми, и не хотел ей ни о чем напоминать, — огрызается папа.

— Может, поговорим о чем-нибудь другом? — спрашивает Мину.

Родители тревожно смотрят на нее и обмениваются взглядами.

— Я больше не могу слышать об Элиасе, — бормочет Мину.

— Я понимаю, — спокойно говорит мама.

Остаток вечера они говорят о сокращении финансирования газеты. Мину время от времени вставляет в разговор свои комментарии. Но все равно не помнит ни слова из беседы, когда ужин подходит к концу.


* * *

Продолжая жевать, мама Анны-Карин берет в руки зажигалку. Такое впечатление, будто она ест через силу и ждет не дождется, когда можно будет наконец затянуться сигаретой. Анна-Карин уже давно перестала жаловаться на дым. Мама считает, что сигареты — единственная роскошь, которую она себе позволяет, и потому она будет «черт возьми, курить, не мучаясь угрызениями совести».

В окно стучит дождь. Во дворе разлились лужи коричневой воды.

Картофельный салат и свинина застревают в горле у Анны-Карин. От переживаний желудок как будто съежился и отказывается принимать еду. Анна-Карин пыталась заниматься уроками до ужина. Но через какое-то время обнаружила, что все время читает один и тот же абзац.

Учиться в классе с естественно-научным уклоном трудно. Но если Анна-Карин хочет стать ветеринаром, ей нужны отличные оценки. Нельзя допустить отставания уже в начале первого года гимназии.

— Мне звонили, — вдруг говорит дедушка, глядя на Анну-Карин. — Оке звонил. Сынок-то его работает водителем «скорой». Оке спрашивал, как ты. Была ли ты знакома с мальчиком.

— Что там еще такое? — спрашивает мама, затягиваясь сигаретой.

И мама, и дедушка смотрят на Анну-Карин. Никуда не денешься, нужно отвечать.

— У нас в школе умер парень. Элиас. Покончил с собой.

Мама резко выдыхает, и весь стол окутывает сизый дым.

— И ты говоришь об этом только сейчас?

Анна-Карин беспомощно смотрит на дедушку.

— Это не сын Хелены? — продолжает мама.

— Какой Хелены?

— Пасторши! Как его фамилия?

Анна-Карин уже и забыла, что у мамы когда-то была другая жизнь. Только тогда, когда она начинает говорить о своих старых друзьях и знакомых в городе, Анна-Карин вспоминает об этом.

— Мальмгрен, — отвечает Анна-Карин.

— О господи, это точно он!

Мама тушит сигарету и сразу же закуривает новую. Она выглядит воодушевленной, как всегда, когда слышит рассказы о катастрофах и несчастных случаях. В такие минуты она забывает о собственных проблемах.

— Бедная Хелена, — говорит она. — Вот так всегда! Сапожник без сапог. Она лечит души других, а что делается у нее под носом, не видит. Как он это сделал?

— Не знаю.

— Но он сделал это прямо в школе?

Мама полна энтузиазма. В кои-то веки она бодра и оживленна. Она наклоняется к Анне-Карин через стол — ни дать ни взять две подруги сплетничают за столиком в кафе.

— Кто его нашел?

— Две девчонки. Одна из моего класса, Мину.

— А, дочь газетчика, — говорит мама.

Дедушка все это время сидит молча. Но тут он тянется к Анне-Карин через стол и гладит ее по руке.

— Девочка моя, — говорит он. — Этот Элиас, он был твоим другом?

— Нет, я просто знала его.

— Когда человек молод, ему кажется, что весь мир вертится вокруг него и что нет ничего страшнее его несчастий, — говорит мама. — В молодости не понимаешь, насколько у тебя все на самом деле хорошо. Ни о чем не надо заботиться.

— Молодым сегодня нелегко, — говорит дедушка.

— Ну да, они же думают, что им все должно доставаться на блюдечке, — фыркает мама.

Горло у Анны-Карин сжимается, и она начинает кашлять. Злость комом встает в горле. Анна-Карин кладет вилку и нож на стол.

— Ведь у него вся жизнь была впереди, — продолжает мама. — Мне этого не понять.

«А мне понять!» — хочет закричать Анна-Карин.


Сколько раз она думала о том, как легко было бы покончить со всеми проблемами раз и навсегда! Первый раз она думала об этом, когда ей было восемь лет. Тогда она впервые рассказала учителю о том аде, в котором живет. Он попытался серьезно поговорить с ее мучителями, но после этих разговоров они раздели ее до трусов и футболки и оставили на школьном дворе. Была зима. «В следующий раз мы тебя вообще прибьем, чмо», — сказал Эрик Форслунд. Маме пришлось тогда приезжать за Анной-Карин и забирать ее домой. Но жаловаться Анна-Карин не стала, сказала, что это просто была игра.

Если бы мама как следует расспросила ее о том, что случилось, Анна-Карин сказала бы правду. Но мама ничего не спрашивала, а лишь отругала дочь за то, что ей пришлось лишний раз тащиться в школу.

Да, Анна-Карин знает, каково это — хотеть умереть. В течение восьми лет она думала об этом практически ежедневно. Однако снова и снова отодвигала от себя эту мысль. Ведь есть дедушка. И животные. И каникулы, когда не нужно ездить в город. А иногда, в те минуты, когда Анна-Карин осмеливается заглядывать в будущее, там вырисовывается другая жизнь — жизнь, где Анна-Карин работает ветеринаром и имеет собственный дом, в лесу, далеко от Энгельсфорса.

— Мы наверняка многого не знаем о жизни этого мальчика, — говорит дедушка маме, как всегда дипломатично.

— Да уж, наверное, ему было нелегко. С такими-то родителями, — отвечает мама, как всегда неверно истолковав слова дедушки.

Иногда Анна-Карин не знает, что раздражает ее больше: дедушка, который никого не осуждает, или мама, которая осуждает всех, кроме себя.

— В смысле, у Хелены на первом месте работа, а про Кристера я вообще не говорю, — продолжает мама. — Эдакая шишка в муниципалитете, где уж тут найти время для семьи. Да уж, не все то золото, что блестит.

Мама не скрывает удовлетворения оттого, что у кого-то, кого она считала «везунчиками», случилась беда.

— Я не хочу сказать, что это вина родителей, и тем не менее. Когда дети рождаются на свет, они похожи на чистый лист бумаги. Мы, взрослые, пишем на этих листах. И когда твой папа оставил нас, я сказала себе: Анна-Карин никогда не будет…

Мама разглагольствует дальше, но Анна-Карин не может больше слушать. «Какая же ты злая! — хочется кричать ей. — Ты не знаешь ничего о семье Элиаса, ты даже о своей семье ничего не знаешь. Ты не имеешь права так говорить. ЗАТКНИСЬ СЕЙЧАС ЖЕ!»

Сердце тяжело бьется в груди Анны-Карин. Вдруг она замечает, что в кухне наступила тишина.

Мама затушила сигарету, смятый окурок лежит на краю тарелки и все еще немного дымится. А мать таращится на Анну-Карин широко раскрытыми глазами. Она кашляет, пытается что-то сказать, но из горла вырывается только хрип.

Анна-Карин косится на дедушку. Он встревожен.

— Что с тобой, Мия? Тебе в горло что-то попало? — спрашивает он.

Мама тянется к стакану с водой и делает глубокий глоток. Она откашливается снова, но у нее не получается выдавить из себя ни слова.

— Что случилось? — спрашивает Анна-Карин.

«Я потеряла голос», — жестами показывает мать.

Она поднимается и бредет из кухни с пачкой сигарет в руке. В гостиной сразу же включается телевизор.

Дедушка и Анна-Карин смотрят друг на друга. Анна-Карин не может удержаться от хихиканья.

— Ничего смешного, — упрекает ее дедушка, и Анна-Карин замолкает.

«Но ведь, правда, смешно», — хочется сказать ей. Просто ужасно смешно.


* * *

Мину выплевывает пену от зубной пасты, споласкивает щетку и вытирает рот полотенцем. Она смотрится в зеркало и чувствует, как по позвоночнику пробегает холодок. Зеркало — твердое, блестящее. Смогла бы она разбить его рукой? Ведь Элиас так сделал?

Нет, нельзя думать об этом.

Она выходит из ванной и идет в свою комнату. Маленькая круглая лампа с зеленым абажуром уютно светит на прикроватном столике. Мину одета в пижаму, домашний халат и тапочки. Но ей холодно. Она подходит к окну, чтобы проверить, плотно ли оно закрыто.

Медлит.

Верхушки деревьев и кусты качаются от ветра. Дождь кончился. Асфальт мокро блестит в свете фонарей. Один из кустов отбрасывает на дорогу причудливую тень.

Нет, понимает Мину. Там кто-то стоит. В темноте, там, где кончается свет фонаря.

Она закрывает шторы и выглядывает в щелочку. Теперь она уверена. В тени стоит человек и смотрит на ее дом.

Потом он разворачивается и уходит. Когда он проходит под фонарем, Мину видит его спину. Черная куртка с накинутым на голову капюшоном.

Мину стоит, остолбенев, пока фигура не исчезает.

Вдруг за спиной раздается скрип шагов.

Ужас, который она в течение всего дня старательно прятала от окружающих, вырывается наружу. Мину кричит от страха, оборачивается и видит в дверном проеме маму.

— Мину… — говорит мама.

Из глаз Мину льются слезы. В следующую секунду она чувствует на своих плечах теплые мамины руки, вдыхает ее запах. Она плачет и всхлипывает, пока слезы не кончаются.

—  Bashe azizam, — говорит мама ласково.

В эту ночь мама сидит на краю кровати, пока Мину не уснет.


* * *

Ванессе снится Элиас.

Он стоит у мертвых деревьев на школьном дворе и наблюдает за ней.

Когда она видит его, ей становится грустно. Элиас Мальмгрен умер, и его будут вспоминать только как парня, который покончил с собой в школьном туалете.

Ванесса просыпается оттого, что телефон Вилле вибрирует на полу. Вот черт. Они заснули на матрасе в доме Юнте. Уже ночь? Трудно сказать — в этой мрачной комнате никогда не открывают жалюзи.

Телефон Вилле все еще звонит, и она поднимает его, чтобы посмотреть, который час. Телефон умолкает, но Ванесса успевает увидеть имя на дисплее.

Вилле, как обычно, стянул одеяло на себя, и Ванесса ежится от холода. Она обнимает Вилле и чувствует тепло его тела. Он беспокойно ворочается во сне. Как он не похож на себя, когда спит. Иногда он кажется Ванессе мальчиком, а иногда древним стариком. Ванесса придвигается к Вилле и забирается к нему под одеяло.

«Линнея В» на дисплее мобильного.

Линнея Валлин.

Лучшая подруга Элиаса Мальмгрена.

Бывшая девушка Вилле.


7

Воз подпрыгивает и кренится. Она стоит на коленях, ей только что удалось освободиться от мешка, который они натянули ей на голову. Утренний воздух освежает ее вспотевшее лицо. Она бросает взгляд на сгорбленную спину кучера и его черную остроконечную шляпу.

Сев поудобнее, она начинает сражаться с веревками. Но они завязаны слишком туго.

С одной стороны дороги тянется лес, темный, молчаливый. С другой — простираются луга. То тут, то там виднеются сгорбленные серые хижины. Над розовой полосой рассвета на востоке горит утренняя звезда.

Собрав все свое мужество, она думает спрыгнуть с повозки. Но ее тело изранено, а ноги скованы цепью — далеко убежать не удастся. А то еще и разобьешься о землю. Руки связаны, помочь себе нечем.

Но больше всего ее угнетает безнадежность.

Какая жизнь ждет ее, если ей удастся бежать в леса?

Жизнь изгоя, одиночки. За ней будут охотиться те, кому она доверяла. Ее предали те, кто обещал защищать ее.

На горизонте вот-вот покажется красное солнце.

Они скоро прибудут на место.


Ребекка открывает глаза. Запах гари сразу ударяет ей в нос и чувствуется еще сильнее, чем вчера.

Пол холодит ноги. Она надевает на себя вчерашние носки, спортивный бюстгальтер, старую поношенную футболку и кеды. Потом выскальзывает из комнаты и осторожно закрывает за собой дверь.

По дороге она заглядывает в комнату сестренок. Альма и Муа еще спят. Ребекка слышит дыхание малышей, и в ее сердце пробуждается покровительственная любовь и нежность, которые она испытывает к своим сестренкам и братишкам. Рядом с этими чувствами горе и страх, пережитый во сне, немного бледнеет.

Уже в коридоре она видит, что еще только шесть часов. Из-за закрытой двери спальни слышится похрапывание мамы, в кухне урчит холодильник. Из комнаты братьев не слышно ни звука. Ребекка завязывает шнурки на кедах, снимает с вешалки серую кофту с капюшоном и выходит на улицу.

Сбегая по лестнице вниз, она чувствует, как начинает бурлить кровь. На улице настроение сразу улучшается. Погода хорошая. Солнце приветливо освещает неприглядный квартал, состоящий из желтых кирпичных трехэтажных домов.

Ребекка достает из кармана толстовки видавший виды MP3-плеер и надевает наушники.

Она бежит вдоль улицы, на перекрестке поворачивает налево. Прибавляет темп. Единственный момент, когда она действительно любит свое тело, — это время бега, время, когда она чувствует движение крови по сосудам. Тело становится машиной по сжиганию калорий и кислорода.

Она хотела бы видеть свое тело таким, каким, по утверждению Густава, его видит Густав. Но все зеркальные поверхности кажутся ей искривленными. Это началось в шестом классе, когда она и несколько ее подружек решили сесть на диету. Все сдались спустя несколько дней, но Ребекка заметила, что ей это нравится. Даже чересчур. С тех пор не прошло ни дня, чтобы она не думала о том, сколько она съела и сколько потренировалась. Несколько раз в день она складывает в голове цифры: маленький завтрак, маленький обед, чуть больше на ужин, но взамен — дополнительная тренировка, — сколько это калорий?

Осенью девятого класса было хуже всего. Тогда она почти совсем не ела и старательно скрывала это от родителей. На выходных она иногда запихивала в себя конфеты и чипсы, чтобы домашние ничего не заподозрили. И в качестве компенсации еще больше сокращала свой рацион в будние дни. В один из таких дней она упала в обморок на физкультуре, и учитель послал ее к школьной медсестре, где она скрепя сердце призналась, что «немного переборщила с диетой». В последние две недели. Честно-честно. И медсестра поверила ей. Ребекка была умной девочкой, совсем не похожей на тех, у кого возникают проблемы с питанием, решила медсестра.

В весеннем семестре ее состояние нормализовалось. А потом она встретила Густава. Теперь Ребекка больше не голодает, но мысли о похудании не отпускают ее. Даже когда этот призрак не показывается, он не оставляет Ребекку в покое, нашептывает, ждет своего часа.

Район многоэтажек заканчивается, начинается зона частной застройки. Впереди вырастает Ульссоновский холм, где каждый год в мае зажигают большой костер в честь прихода весны. Ребекка бежит вверх по крутому длинному склону. Достигнув вершины, она замедляет темп и останавливается.

Сердце колотится и выпрыгивает из груди. Лицо пылает жаром. Музыка шумом отдается в ушах. Ребекка снимает наушники.

Внизу канал. За каналом — церковь. Кладбище. И дом священника. Где жил Элиас.

Где теперь пустует его комната. Где родители остались без сына.

Они будут видеть его могилу в окно, понимает Ребекка.

И вдруг замечает, что плачет. Сколько она уже так стоит?

Она не была знакома с Элиасом, и ей не хочется напоказ лить слезы над чужим горем, как это делают Ида Хольмстрём и ее друзья. Но грудь сдавливает от горя. Потому что случившееся представляется таким бессмысленным. Потому что Элиас, возможно, мог бы стать счастливым, если бы продержался еще чуть-чуть.

Она вытирает слезы рукавом кофты и поворачивает назад.

У подножия холма кто-то стоит, держась за руль велосипеда. Он или она одет в черную толстовку с капюшоном, надвинутым на глаза, — точно такую, как у Ребекки. Ребекка не видит лица человека, но знает, что он смотрит прямо на нее.

Проходит вечность, прежде чем одетый в черное человек запрыгивает на свой велосипед и уезжает прочь. Ребекка выжидает еще пару минут, потом бежит обратно домой.


Когда Ребекка приходит домой, Альма и Муа уже начинают беспокойно ворочаться в своих кроватках. Скоро семь, и Ребекка принимается за приготовление завтрака. Она двигается тихо, чтобы не разбудить маму, вернувшуюся рано утром с ночной смены в больнице.

Ребекка выставляет на стол молоко, хлопья, достает батон и плавленый сыр. С тех пор как папа начал ездить на работу в Чёпинг, Ребекке часто приходится собирать Антона и Оскара в школу, а Альму и Муа в детский сад. Обычно она делает это без особого труда. Хотя, конечно, бывают дни, когда она жалеет себя и называет золушкой. Но сегодня, после встречи с человеком в черной толстовке с капюшоном, повседневные обязанности кажутся ей даже приятными.

Ребекка заходит в комнату братьев. Оскар морщит нос и ворчит, когда свет из коридора падает на его кровать. Ему недавно исполнилось двенадцать, за лето он похудел и вытянулся. Лицо у него по-прежнему детское, но в нем уже угадываются черты взрослого человека. Антон, который всего на год младше Оскара, тоже не отстает. Но когда братья спят в своих кроватях, они по-прежнему выглядят детьми. Беспомощными детьми.

Ребекка подходит к окну и поднимает жалюзи.

Есть тысяча объяснений тому, почему человек в черном капюшоне мог стоять у подножия холма. Совсем не обязательно, что он преследовал ее. Его поведению есть тысяча объяснений, но Ребекка не верит ни одному из них.


* * *

— Ты уверена, что хочешь сегодня идти в школу? — спрашивает папа за завтраком.

Они с Мину едят одни, мама на работе в больнице. Радио сообщает о ситуации в мире. Мама не выносит радио по утрам, так что папа пользуется ее отсутствием.

— Чем дольше я буду ждать, тем сложнее будет вернуться.

Он кивает, как будто понял, хотя на самом деле он ничего не понял. Если она останется дома, в школе сразу начнут ходить слухи. Возможно, ребята станут говорить, что она сошла с ума. Или тоже покончила с собой. А потом, когда она наконец придет в школу, все станут пялиться на нее в тысячу раз больше, чем если она пойдет туда сегодня.

— Лучше уж сразу, — говорит она.

— Подвезти тебя?

— Нет, спасибо.

Папа смотрит на нее встревоженно, и Мину вынуждена сменить тему разговора.

— Ну как, ты решил, будете ли вы об этом писать?

— Мы подождем и посмотрим, что будет дальше. Возможно, начнут проверять степень ответственности школы. Может быть, родители мальчика потребуют этого. Тогда мы окажемся в совершенно иной ситуации.

Мину чувствует эгоистичное облегчение. Чем быстрее все забудут об этом, тем быстрее перестанут обращать на нее внимание.

Она чистит зубы и идет в свою комнату за сумкой. Бросив взгляд за окно, холодеет от воспоминаний о вчерашнем вечере. О той фигуре, что стояла там, за деревом.

Папа ждет в коридоре, скрестив руки на животе, который в последние годы очень сильно округлился.

— Ты уверена, что хочешь ехать в школу?

— Я же сказала, да, — отвечает Мину раздраженно и тут же жалеет об этом.

Она подходит к папе и обнимает его.

Мину часто беспокоится за него — он слишком мало спит, слишком много работает и ест чересчур много вредной еды. Дедушка, которого она никогда не видела, умер от инфаркта в пятьдесят четыре года. Папе пятьдесят три. Мама и папа регулярно ругаются из-за его привычек. Как правило, эти ссоры называются «дискуссиями» и ведутся яростным полушепотом, который не должна слышать Мину, но иногда папа теряет над собой контроль.

— Доктором ты можешь быть на работе, — рявкает он.

В такие моменты Мину ненавидит его. Если ему наплевать на себя, то мог бы позаботиться о себе ради нее, Мину, и мамы.

— Звони, если что, — говорит папа.

Мину кивает и снова обнимает его, на этот раз чуть крепче.


Мину не нужно прислушиваться к тому, о чем шепчутся на школьном дворе, она и так знает: все разговоры — об Элиасе. О том, как он это сделал. О тех, кто его нашел.

— Смотри, вон она, — говорят парни со второго курса, когда она проходит мимо.

Прижав к себе рюкзак, Мину заходит в школу. Опустив голову и стараясь быть как можно более незаметной, она протискивается через переполненный вестибюль. Всех учеников собирают в актовом зале, где состоится минута молчания в память Элиаса.

Взгляды и шепот сопровождают ее повсюду. Скоро у Мину начинают гореть уши. В конце концов она не выдерживает. Ускоряет шаг и почти бегом спускается по лестнице на цокольный этаж, туда, где находится столовая. В это время здесь никого нет кроме поваров. Она направляется в женский туалет.

Только закрыв за собой дверь, Мину чувствует, что может вздохнуть спокойно. Если сейчас подождать пару минут, а потом проскользнуть в актовый зал перед началом церемонии и сесть в самом конце зала, никто ее не заметит.

Она подходит к одному из зеркал и рассматривает свое лицо.

Стоял ли Элиас вот так… прежде чем сделать это?

Похоже, эта мысль становится навязчивой — она возвращается всякий раз, когда Мину смотрит в зеркало. Мину зажмуривается и снова открывает глаза, пытаясь увидеть свое лицо другими глазами. Глазами Макса.

Если бы не эти противные прыщи, я, может быть, и была бы симпатичной, думает она. Во всяком случае, не уродливой.

Потом к ней возвращается неуверенность. Как можно столько времени проводить у зеркала и все равно не знать, как ты выглядишь на самом деле?

Она вспоминает тот момент, когда они с Максом были в классе вдвоем. Тепло его руки. Мину снова чувствует это тепло, чувствует, как оно распространяется по всему телу. Почему она убежала оттуда? Чего испугалась?

Дверь открывается. Мину оборачивается. На пороге стоит Линнея.

— Привет, — говорит Мину, гадая про себя, не написано ли у нее на лбу, о чем она только что думала.

— Привет, — отвечает Линнея и заходит внутрь.

На ней черные джинсы и длинная черная кофта с капюшоном. Она смотрит на Мину сверху вниз и улыбается.

— Опять скрываешься? — спрашивает она, еле заметно улыбаясь.

Мину должна была бы сердиться на Линнею, но у нее не получается. Вчерашняя словесная перепалка уже забыта. Она слишком легковесна по сравнению с тем, что случилось.

— Давай забудем то, что я вчера сказала? — предлагает Линнея, как будто думая о том же.

— Конечно. — Мину пожала плечами, пытаясь говорить как можно более небрежно. «Что бы такое сейчас сказать?» — лихорадочно думает она. И наконец выдавливает из себя вопрос: «Как ты?»

Не самый лучший вариант, если учесть, что Линнея нашла своего лучшего друга мертвым в туалете.

На мгновение Мину показалось, что Линнея собирается ответить что-то саркастическое. Но вдруг выражение ее лица смягчается.

— Я не хотела сегодня приходить, — говорит она тихо. — Но почувствовала, что должна. Ради Элиаса.

Мину вспоминает, что сама пришла сегодня в школу исключительно из эгоистических побуждений, и радуется тому, что Линнея на нее не смотрит. Линнея стоит, грызет ядовито-розовый ноготь большого пальца. Ее взгляд обращен куда-то внутрь себя.

— Я бы хотела, чтоб и другие люди знали его так же хорошо, как я, — говорит она. — Он был таким веселым. И заботливым.

Мину не знает, что сказать.

— Пойдем? — говорит она, помедлив.

Линнея кивает и выходит первой.

Вестибюль пуст, только несколько опоздавших учеников торопятся к актовому залу.

— Ты в порядке? — спрашивает Мину перед тем, как войти.

Зал гудит, как гигантский улей.

— Нет, — отвечает Линнея, коротко и холодно усмехнувшись. — Но для меня это нормально.


8

Ребекка и Густав сидят вместе, на предпоследнем ряду. За годы существования школы актовый зал, наверно, ни разу не перестраивался. Это было большое помещение с расположенными амфитеатром зрительскими местами и высокой деревянной сценой. Солнце проникает через грязные широкие окна и рисует узоры на противоположной стене. На сцене стоит кафедра. Зал заполнен до отказа.

Ребекка оборачивается и видит, как в дверь заходят Мину Фальк Карими и Линнея Валлин и садятся сзади, у стенки. Ребекка ободряюще улыбается им. Мину кивает Ребекке, а Линнея не замечает ее.

Ребекке всегда нравилась Мину, но сблизиться с ней не удавалось. Она была такой взрослой. Рядом с ней Ребекка чувствовала себя ребенком, казалось, будто они общаются не на равных. К тому же Мину ужасно много знала. Во время дискуссий, которые учителя устраивали им на уроках, Мину было не победить. Она всегда приводила абсолютно непробиваемые аргументы, один за другим. Переспорить ее было невозможно, и не удавалось даже учителям. Потом, уже после дискуссии, Ребекка находила в Мининой аргументации слабые места. Но говорила Мину так убедительно, что оставалось только с ней согласиться.

«Как, должно быть, здорово, быть такой, как Мину, — думает Ребекка. — Никогда не сомневаться в себе».

— Вся школа здесь, — тихо говорит Густав.

— Ужасно, — шепчет Ребекка. — Что именно теперь вдруг все прониклись к Элиасу сочувствием.

— Каждый старается продемонстрировать другим, что уж он-то Элиаса никогда не травил, — говорит Густав.

Ребекка смотрит на его серьезное лицо, правильный профиль и взлохмаченные светлые волосы. Многие считают Густава просто симпатичным футболистом. Но они совсем не знают его. Он самый умный из всех Ребеккиных знакомых. Не в смысле знаний по математике, а в смысле знания жизни. Ребекка берет его сухую горячую руку и крепко сжимает.

Гул в зале стихает, когда на кафедру поднимается директор.

— В нашей школе случилась беда, — начинает Адриана Лопес.

Из передних рядов доносятся всхлипывания, но Ребекке не видно, кто плачет.

— Здесь, в стенах нашей школы, погиб Элиас Мальмгрен. Чувства, которые сейчас испытывают его семья и друзья, невозможно передать словами. Когда молодой человек заканчивает свою жизнь таким образом, это касается нас всех.

Всхлипываний становится больше. У Ребекки начинает кружиться голова. Воздух в зале кажется спертым, ей трудно дышать.

— Ребекка? — шепчет Густав.

Голос директора все больше отдаляется, как будто она говорит сквозь толщу воды.

— Мне нужно… — шепчет Ребекка.

Густав понимает. Как всегда. Он помогает ей подняться и провожает до выхода. Ребекка замечает, что в их сторону оборачиваются, но ей все равно. Ей нужен воздух.

Как только они выходят из актового зала, головокружение проходит. Ребекка делает глубокий вдох.

— Хочешь, выйдем во двор? — предлагает Густав. — Принести воды?

— Спасибо, — говорит она, обнимает Густава и, уткнувшись носом ему в шею, вдыхает его запах. — Мне уже лучше. Просто закружилась голова.

— Ты ела сегодня что-нибудь?

— Да, — отвечает она. — Почему ты спрашиваешь?

Они никогда не говорили об этой ее проблеме, но Ребекка уверена: Густав что-то подозревает. Иногда она ловит на себе его внимательный взгляд. Иногда в разговоре вдруг повисает пауза, как будто Густав набирает воздуха, чтобы что-то сказать, но не решается.

— Я просто подумал… почему тебе стало плохо?

В душе Ребекки вдруг закипает раздражение.

Ну почему ты не можешь спросить прямо, думает она. Почему не можешь вслух произнести то, о чем думаешь уже несколько месяцев? Правда ли то, что говорят о Ребекке? Что она блюет после школьного обеда? Что она упала в обморок на физкультуре в начале девятого класса, потому что ничего не ела?

«А почему ты не расскажешь ему сама? — вмешивается ехидный внутренний голос. — Он же твой парень. Вы любите друг друга».

Ребекка заранее знает ответ.

Она боится, что он исчезнет. Не захочет быть с ней, раз она такая ненормальная. То отказывается от еды, то ест слишком много, блюет, потом не ест вообще ничего. Все время ходит и боится сорваться. Парням не нужны депрессивные девчонки. Им нужны веселые, легкие, которые все время смеются. Ей нетрудно быть такой рядом с Густавом, ведь он делает ее очень счастливой. А другое свое лицо Ребекка старается от Густава спрятать.

«Почему бы ему не полюбить и другое твое лицо? — спрашивает внутренний голос. — Покажи его Густаву. Расскажи ему о том, о чем до сих пор никому не рассказывала».

Ребекка не знала что и думать. Если послушаешься внутреннего голоса, наступит облегчение. Но за ним придет страх. Довериться — значит сделать себя уязвимой. Сколько раз за последние годы чужие тайны становились козырем в руках враждующих между собой одноклассников! Даже самые безобидные вещи превращались в оружие в недобрых руках.

Но Густав ведь не такой?

Конечно, специально он ничего плохого не сделает. Но достаточно сказать на футбольной тренировке одно неосторожное слово — что-нибудь про то, как он за нее волнуется, и все, закрутится карусель сплетен.

Нет, решает она. Лучше держать это в себе. Только так я могу сберечь свою тайну.

— Я, наверное, мало позавтракала, — говорит она. — После пробежки нужно было несколько бутербродов съесть, а я съела только один.

Вот, оказывается, как все просто и безобидно.

Густав вздыхает с облегчением. Но, похоже, она его все-таки до конца не убедила.

— Ты должна беречь себя, — говорит он. — Ты так много значишь для меня.

Ребекка целует его мягкие и нежные губы.

— Ты для меня всё, — шепчет она и тут же думает, что это не совсем правда, потому что, конечно, есть и другие важные для нее люди — мама, папа, братья и сестры. Но это звучит так прекрасно! И она ведь действительно испытывает к Густаву огромное, ни с чем не сравнимое чувство.

— Зайдем обратно? — спрашивает он.

Она кивает. Да, надо вернуться.

Когда они заходят в актовый зал, директор все еще стоит на сцене. Повсюду плачут ученики. Первокурсники, второкурсники, третьекурсники. Плачут даже те, кто не знал Элиаса. Появление Густава и Ребекки остается незамеченным.

— Давайте послушаем стихотворение, после которого состоится минута молчания по Элиасу, — мягко говорит директриса. — Затем выйдем на школьный двор и спустим флаг.

На сцену поднимается белокурая девушка.

У Ребекки пересыхает во рту. Место за кафедрой занимает Ида Хольмстрём.

— Обалдеть! — выдыхает Густав.

Но никто другой не удивляется. А что удивительного? Все последние годы Ида была председателем школьного совета, активисткой и любимицей учителей.

«Никто не заставлял Элиаса краситься и носить такую одежду».

Слова Иды эхом звучат в голове Ребекки. Ида наклоняется вперед, и в микрофоне слышится ее громкое дыхание. Всхлипы в зале стихают.

— Меня зовут Ида Хольмстрём, мы с Элиасом проучились в одном классе девять лет. Он был прекрасным парнем, и мы всегда старались поддержать его, когда ему было плохо. Без него стало пусто. Для всех друзей Элиаса я хотела бы прочитать вот это стихотворение.

Ребекка бросает взгляд на Густава — он так сжал зубы, что на скулах проступили желваки.

— Когда умру, мой милый, не надо горьких слез. И над моей могилой к чему цветенье роз? [5]

Голос Иды дрогнул, она откашлялась. Неужели растрогана? Или играет? Снова слышатся всхлипывания. Это красивое стихотворение, но отвратительно то, что именно Ида Хольмстрём читает его для Элиаса.

«Если ему казалось, что все так ужасно, он мог бы подстроиться и стать более нормальным».

Ребекка оборачивается и исподтишка бросает взгляд на Линнею, наверное, единственного настоящего друга Элиаса во всем этом зале.

Линнея не пытается скрыть своей ненависти. Ребекка никогда не видела такого взгляда раньше, и она тут же понимает: сейчас что-то произойдет.

— И песен полных боли, прошу тебя, не пой. Будь просто ветром в поле, моею будь травой, — заканчивает Ида, оглядывая публику, как будто в ожидании аплодисментов. И добавляет: — А сейчас минута молчания.

Тишина длится пару секунд, не больше. Ребекка слышит, как на заднем ряду громко хлопает откидное сиденье — это со своего места поднимается Линнея.

— Тебе не стыдно? — говорит она во весь голос.

В зале проносится гул, и несколько сотен учащихся оборачиваются на голос.

— Ты стоишь тут и притворяешься, что сочувствуешь Элиасу! Да ты же сама издевалась над ним!

Ида застыла от неожиданности. Но тут вмешалась директриса.

— Линнея… — начала она.

Но Линнея уже шла по проходу между рядами к сцене, продолжая при этом говорить:

— В восьмом классе Эрик Форслунд, Робин Сеттерквист и Кевин Монсон обстригли Элиасу волосы… — Линнея подходит ближе к сцене, где стоит судорожно вцепившаяся в кафедру Ида. — …всю голову выстригли, клочками. Поранили кожу. А ножницы им дала ты, Ида! Ты! Я видела своими глазами. И вы все тоже видели, вы, жалкие двуличные твари!

С задних рядов, где сидели школьные неформалы и альтернативщики, послышались одобрительные возгласы.

Ида наклоняется к микрофону.

— Очень плохо, что над Элиасом издевались, — говорит она неестественно тонким голосом. — Но то, что ты говоришь, неправда.

Все дальнейшее происходит настолько быстро, что никто не успевает среагировать. В одну секунду Линнея оказывается на сцене и приближается к Иде, которая наконец отцепляется от кафедры и делает шаг назад.

— Линнея! — в панике кричит директриса.

Сейчас случится что-то ужасное, думает Ребекка. Этого нельзя допустить. Этого нельзя допустить ни в коем случае.

В следующее мгновение раздается скрежет. Металлическая балка, к которой прикреплены софиты, отрывается. И с грохотом обрушивается на кафедру, а с нее сваливается на пол как раз между Линнеей и Идой. Разлетаются осколки разбитых ламп.

Шум микрофона зашкаливает, все затыкают уши, но вот наконец вахтер выдергивает шнур. И наступает тишина. Звенящая тишина. Все замирают. И молчат.

Линнея и Ида смотрят друг на друга не шевелясь. Ида проигрывает безмолвную дуэль. Она сбегает со сцены и ищет защиты у своих друзей, сидящих на первом ряду.

Шум снова нарастает. Директор пытается что-то сказать Линнее, но та спускается в зал и бежит к выходу.

Ребекка смотрит на пыль, которая до сих пор кружится в воздухе. На осколки стекла, рассыпанные по дощатому полу.

Это сделала она.

Мысль, конечно, безумная, но это правда. Именно она это сделала. Поверить в такое невозможно, но это было. И случилось у всех на глазах.

— Успокойтесь! — кричит со сцены директор. — Сначала выходят первые ряды. Потом все остальные. Собираемся на школьном дворе.

Ребекка не может оторвать взгляда от металлической балки. Она никогда не верила в сверхъестественные силы. Никогда не воспринимала всерьез истории про привидения и предсказания гороскопов.

Но сейчас сомнений быть не могло. Она знаетэто точно.


* * *

Анна-Карин покидает актовый зал одной из последних. Она сидела в последнем ряду, в самом конце зала, чтобы никто ее не заметил. Это было особенно важно сегодня, когда она решила оставить Пеппара дома. Или, скорее, Пеппар сам принял такое решение. Анна-Карин взяла его, чтобы положить в карман, однако он вырвался из ее рук, шмыгнул под диван и сидел там, пока не пришло время идти на автобус.

Это огорчило и напугало ее.

Анна-Карин всегда легко ладила с животными. Они любили ее. Так было всегда.

Но в последние дни все пошло наперекосяк. Пеппар. Мамин голос, который вдруг пропал и до сих пор не вернулся. Странные сны, запах гари в волосах. Хаос на сцене определенно с этим связан.

Анна-Карин в задумчивости спускается вниз по лестнице и выходит во двор. Через просветы в толпе она видит, как к флагштоку подходит вахтер. Чуть поодаль стоит директриса. Ее лицо напряжено.

Флаг медленно поднимается вверх, потом снова скользит вниз, но где-то на полпути замирает и так и остается приспущенным.

Гимназисты несколько минут стоят, не зная, что делать дальше. Некоторые снова начинают плакать, но после драмы, разыгравшейся в актовом зале, слезы кажутся неискренними. Директор что-то говорит, и ближние к флагштоку ряды разворачиваются и начинают двигаться по направлению к школе. Теперь на очереди беседы с учителями и психологами. «Очень важно не упустить время и выявить чувства, вызванные этой ситуацией», — сказала в своей речи директор. Как будто неприятные чувства можно легко вымести прочь, как мусор со школьного двора.

Анна-Карин смотрит на флаг.

Бедняга Элиас, думает она. Но у него хотя бы были друзья, похожие на него.

У Анны-Карин никогда не было своей компании. Не было пристрастий к определенной музыке или к особому стилю. В ней вообще не было ничего особенного.

— Эта идиотка Линнея…

Голос справа кажется знакомым. Анна-Карин смотрит туда и видит Эрика Форслунда. Рядом с ним стоят Кевин Монсон и Робин Сеттерквист. Те самые, которые напали на Элиаса с ножницами. Те, кого Линнея только что разоблачила перед всей школой.

— Ну она у меня попляшет!

Остальные кивают. Анна-Карин внезапно чувствует прилив злости. Она пристально смотрит на них, и наконец Эрик Форслунд замечает ее. Впервые за много лет Анна-Карин встречается взглядом с Эриком. В последний раз она смотрела ему в лицо в первом или во втором классе, когда еще не знала, что жить нужно не поднимая головы, что только так можно выжить.

— Чего уставилась, Потник? — шипит он.

Волна злости накрывает ее. Но злится она не на себя. Она больше не злится на себя за то, что она такая некрасивая, несуразная, неловкая, жирная, противная, жалкая. Ее злость направлена на Эрика. Она ненавидит его. И это приятное чувство. Легкое и веселое, как газировка.

ОБОССЫСЬ!

Она смотрит на него в упор и видит, когда это происходит. В глазах Эрика мелькает ужас. По джинсам расползается большое темное пятно.

Эрик в панике оглядывается. Пока еще никто не заметил случившегося. Еще есть время спасти ситуацию.

И тут появляются Ида, Юлия и Фелисия. Ида, которую только что опозорили перед всей школой, рада переключить внимание окружающих на другого. Она смотрит на Эрика. Ее взгляд опускается вниз и возвращается к его лицу. Она не может сдержать улыбку.

— Заинька, да что же это? Ты описался? — с фальшивым сочувствием в голосе восклицает она. Ида говорит негромко, но так, чтобы все стоящие рядом обернулись. А следом за ними — другие, те, кто стоит чуть дальше, и их соседи, и те, кто вокруг. Раздается смех. Именно такой освободительный смех, который так нужен им сейчас.

— Фуу, — слышится чей-то голос.

Анна-Карин жадно впитывает в себя каждое мгновение — ее самое сокровенное желание на глазах становится явью. Эрик в отчаянии смотрит на Робина и Кевина, но те только ухмыляются за компанию с остальными. Вконец запутавшись, он снова встречается взглядом с Анной-Карин.

— Ссаный Эрик, — спокойно говорит она.

Эрик убегает, хлюпая мокрыми ботинками. Анна-Карин удовлетворенно смотрит ему вслед. В ее ушах звучит ликующее и торжественное пение ангелов.

Всю жизнь она слушала рассказы дедушки о привидениях и сверхъестественных силах. О волшебной лозе, саамских сейдах, старике, умевшем заговаривать кровь. И вот теперь это случилось с ней самой. Кто, как не она, Анна-Карин Ниеминен, вечная жертва издевательств, заслуживает появления магической силы? Вот она — высшая справедливость!


9

Ванесса медленно раздевается, понемногу снимая с себя одежду. В свете костра ее тело кажется охваченным пламенем. Лаки восхищенно присвистывает, и Вилле наподдает ему — вроде в шутку, но вполне ощутимо. Ванесса улыбается.

Господи, как же хорошо быть пьяной! Все острые углы исчезают, проблемы стираются. Уже не имеет никакого значения то, что произошло дома перед зеркалом и здесь, у Юнте. Линнея Валлин звонит Вилле — ну и ладно! А скоро Ванессе вообще все будет по фигу. Через два года она станет совершеннолетней. Через три закончит гимназию. И тогда сядет в машину и уедет из этого города, ни разу не оглянувшись назад. А до этого она собирается наслаждаться жизнью на всю катушку.

На Ванессе остались только трусы и бюстгальтер. Она берет бутылку с самогоном и колой из рук Вилле и делает несколько глубоких глотков. Она начинает танцевать, медленно, как будто слышит какую-то сексуальную мелодию, и не может не двигаться в такт ей. Она хотела бы, чтобы Мишель и Эвелина тоже были здесь, но с другой стороны, быть единственной девушкой в компании не так уж плохо.

— Может, хватит стриптиза? — хмуро говорит Вилле.

Она делает вид, что не слышит, и поворачивается к остальным.

— У кого-нибудь есть сигарета?

Все пятеро начинают рыться в карманах. Мехмет, красивый невысокий парень, протягивает Ванессе зажженную сигарету. Ванесса как бы невзначай касается кончиков его пальцев. Он нервно ухмыляется, и Ванесса готова поручиться, что у него встает.

— А Юнте не придет? — спрашивает Лаки, не отрывая глаз от Ванессы.

— Ему лень, — цедит сквозь зубы Вилле.

— Вот и прекрасно, — говорит Ванесса. — Юнте мне уже осточертел.

Среди парней раздаются короткие смешки. Вилле выглядит раздраженным.

— Я пошла купаться, — говорит она и идет к воде.

Полная луна светит над озером, как огромный прожектор. Ночи теперь по-осеннему черные, а воздух пахнет землей и грибным лесом.

Ванесса отбрасывает сигарету, и она с шипением гаснет, коснувшись воды. Потом она стягивает с себя трусы и бюстгальтер, кидает их на землю и пробует ногой воду. Вода оказывается холоднее, чем она думала, но Ванесса заходит глубже. Когда вода доходит ей до пояса, она ныряет.

Вода смыкается над ней. От холода в голове слегка проясняется, Ванесса делает несколько гребков. Под водой темно и тихо! Волны ласкают тело, когда Ванесса выныривает на поверхность, разрезая водную гладь.

Ванесса делает глубокий вдох. Она гребет ногами, приглаживая руками мокрые волосы. Потом смотрит на берег. Костер кажется маленькой светлой точкой в кромешной темноте. Лес плотной черной массой медленно покачивается на ветру.

Белая футболка Вилле светится в темноте, когда он идет к воде.

— Плыви к берегу! — зовет он.

— Нет, это ты плыви ко мне! — кричит она в ответ, отгоняя жужжащих у головы комаров.

— Холод зверский!

Не отвечая, она снова ныряет. Тело уже привыкло к холоду. Она кувыркается и играет в воде, пока не забывает, где верх, а где низ. Воздух в легких вот-вот закончится, нужно вынырнуть на поверхность, а сил почти нет. Ванесса и не думала, что нырнула так глубоко. Она снова смотрит на берег.

Вилле уже снял с себя все, кроме трусов, и стоит по колено в воде.

— Блииин! — орет он, и Ванесса смеется.

— Не дрейфь! — кричит она.

Вилле заходит глубже, по самые плечи, продолжая при этом ругаться.

— Потом будет приятно, гарантирую, — дразнится она.

— Ты всегда обещаешь то, что не можешь выполнить!

Тут Ванесса опять вспоминает про Линнею. Вилле клялся, что они не общаются.

Ванесса вообще-то не ревнива. Ревнует только, когда речь заходит о Линнее. Потому что Линнея сама бросила Вилле. Если бы она этого не сделала, они, может, и до сих пор были бы вместе. Но Ванесса не будет спрашивать его про тот звонок. Она ни за что не покажет Вилле своей слабости. К тому же она презирает девчонок, которые проверяют мобильники своих парней.

Вилле плывет большими гребками. Ванесса уже может различить черты его лица. Он подплывает ближе и обнимает ее. Их мокрые лица встречаются, и она целует его. Их тела легко скользят друг к другу под водой.

— Ты офигенно сексуальная, — шепчет Вилле тем голосом, от которого ей всегда делается жарко.

— Ты тоже, — шепчет она в ответ и проводит пальцем над резинкой его трусов. — Принеси плед.

— На наше место? — спрашивает Вилле и улыбается пьяной улыбкой.

Она кивает, и они снова целуются.

— Давай скорее, — шепчет она и, перевернувшись на спину, бьет ногами по воде.

Вилле часто дразнит Ванессу за то, что она всегда готова заниматься сексом, но Ванесса знает: на самом деле ему это очень нравится. Он видит в этом свою заслугу, думает, что очень хорош в постели. Но Ванесса любила секс и раньше. Ей понравился даже самый первый раз, про который все говорят, что это больно. Для нее секс — как спиртное, в это время она забывает обо всем, о чем думать не хочет. И чувствует себя центром Вселенной.

Ванесса поеживается, выходя из воды. На суше тело сразу теряет легкость, тяжелеет. Ванесса думала, что протрезвеет после купания, но этого не произошло. Стараясь не упасть, она наклоняется, поднимает с земли белье, натягивает его на себя.

Потом смотрит на небо и видит луну. Кроваво-красную. Никогда раньше она не видела луну такого цвета.

Вилле лежит на пледе и ждет, когда она зайдет в укромное место в кустах. Ихместо.

— Ты видел луну? — спрашивает она.

Вилле, не отвечая, хлопает по пледу рядом с собой. Она ложится, и он тут же набрасывается на нее. У Ванессы начинает кружиться голова.

— Мне нехорошо, — говорит она, отталкивая Вилле.

Земля уходит у Ванессы из-под ног, тело перестает подчиняться ее воле. Не вполне понимая, что делает, она садится.

— Ты чего? — доносится до нее издалека голос Вилле.

Ванесса снова чувствует головокружение. Окружающие предметы кажутся далекими, будто смотришь в бинокль с обратной стороны. Ванесса чувствует, как ее тело поднимается, руки дергают плед так сильно, что Вилле скатывается на землю. Она заворачивается в плед и идет прочь. Ноги находят тропинку, несмотря на темноту, ямы и кочки. Ванесса идет уверенно, как никогда.

Вилле хватает ее за плечо, резко поворачивает к себе, старается заглянуть в глаза. На его лице тревога, и Ванессе хочется успокоить его, но не удается произнести ни слова. Она вырывается из его рук и уходит в ночь. Где-то неподалеку каркает ворон.

— Ну и фиг с тобой! — кричит Вилле ей вслед.

«Надо же так окосеть», — думает Ванесса.


* * *

Анна-Карин сидит в своей комнате, уставившись в экран компьютера, где идет треп.

Несколько лет назад она создала аккаунт на одном из самых популярных сайтов. Думая об этом сейчас, она злится на собственную глупость: разве можно таким способом обрести друзей! Конечно, Ида и Эрик Форслунд нашли ее там, обманом выманили у нее пароль. Анна-Карин никогда не забудет, какие они выкладывали там фотографии. Какие писали тексты.

Этот аккаунт существует и сейчас. Ида и Эрик, конечно же, поменяли пароль, так что удалить аккаунт Анна-Карин не может. Иногда она заходит в него и просматривает его содержимое, чтобы напомнить себе о том, что верить никому нельзя. Это как болячка, которую трудно перестать ковырять.

Анна-Карин часто заходит в блоги, где посторонние люди пишут о своей жизни. Они считают, что весь мир должен знать, во что они оделись и что ели на ужин. Иногда, когда кто-то чересчур много жалуется на проблемы, которые на самом деле выеденного яйца не стоят, Анна-Карин, не сдержавшись, пишет в ответ едкий комментарий. И потом полночи не может заснуть от страха, что ее каким-то образом выследят.

Сейчас она зашла в блог Эвелины, подруги Ванессы Даль. В последнем посте Эвелина написала, что парень из параллельного класса покончил жизнь самоубийством и что это просто ужасно. В предыдущем посте она выложила свою фотографию с Яри Мекиненом. Их щеки так плотно прижаты друг к другу, что им, наверно, больно. Похоже, что Эвелина сидит у Яри на спине, крепко держа его за плечи. На этой фотографии она выглядит как какая-нибудь чернокожая красотка в хип-хоповых клипах, думает Анна-Карин.

Я И МОЙ ДРУГ ЯРИ……

Щеки Анны-Карин горят, глаза прикованы к экрану компьютера. Дура Эвелина все время лезет к парням с третьего курса. Но Анна-Карин отдала бы сейчас все на свете, чтобы быть вместо Эвелины на этой фотографии.

Здесь, в своей комнате, она может без помех изучать каждый пиксель на лице Яри. Она не устает смотреть на его лицо. Обычно Анна-Карин наблюдает за Яри тайком, краешком глаза, но, когда ее никто не видит, может смотреть на него часами, не отрываясь. Отец Яри время от времени помогает маме и дедушке Анны-Карин на ферме, раньше он приводил Яри с собой. Тогда Анна-Карин пряталась в своей комнате и сидела там до тех пор, пока они не уезжали домой.

Анна-Карин уже собралась было написать что-нибудь язвительное в комментариях у Эвелины, как вдруг почувствовала в ногах покалывание, словно они затекли.

Она вскочила со стула так стремительно, что тот упал и покатился на другой конец комнаты.

«Это не я, — думает она в ужасе. — Это не я».


* * *

Мину просыпается и обнаруживает, что стоит в саду, одетая в пижаму. На ногах домашние тапочки. Мину точно помнит, что лежала на кровати и учила уроки. Потом, видимо, заснула…

Но тут к ее ужасу, ноги сами собой начинают двигаться вперед. Мину оставляет позади сад и выходит на улицу.

Это сон? Нет. Она уверена в этом. Мину пытается остановиться, попятиться, развернуться, побежать в другую сторону. Но тело неумолимо движется вперед.

Улицы пусты. Ночь тиха. Слышно только шарканье тапочек об асфальт и дыхание Мину. Она пытается закричать, но из горла вырывается лишь слабый стон.

Думать логически в такой ситуации сложно, однако это единственное, что может удержать Мину от безумия. Она пытается вспомнить, читала ли когда-нибудь о чем-то подобном. Вывод, который напрашивается сам собой, ужасен. Психическое расстройство. Одержимость.

Лучше вообще перестать думать.

Мину подходит к шоссе и видит несущийся на огромной скорости грузовик. Ноги, даже не притормаживая, выносят ее на проезжую часть. Грузовик сигналит. Мину беззвучно кричит. Земля вибрирует под ногами, которые упорно продолжают двигаться вперед. Вот сейчас грузовик налетит на нее, ударит, размажет по дороге.

Но этого не случается. Мину не знает, что коснулось ее спины: металл или просто порыв ветра. Грузовик безостановочно сигналит, но не сбавляет скорости, и вот Мину уже оказывается в безопасности на другой стороне дороги.

Ноги начинают карабкаться по крутому откосу вверх, к железнодорожным путям, тянущимся вдоль шоссе. Мину оскальзывается на мокрой траве, теряет тапок. Продолжая взбираться вверх, она чувствует ступней холод, идущий от земли. На черном небе светит луна. Необычного красного цвета.

Этого не может быть, думает Мину.

Вскарабкавшись на насыпь, Мину начинает идти вдоль железной дороги и вскоре теряет второй тапок.

Лес придвигается ближе к железной дороге. Яркий лунный свет освещает рельсы. Странно, думает Мину, луна красная, а свет от нее такой же, как всегда.

Она беспокойно прислушивается, не едет ли поезд.

Железнодорожные пути редко используют в ночное время, но иногда по ним проносятся товарные составы, которые грохочут так, что слышно даже у них дома.

Мину различает в темноте ручей и старую, вымощенную щебнем дорогу. Она заброшена с тех пор, как через Энгельсфорс провели шоссе. Сюда наведываются только грибники да любители верховой езды.

Вдруг ноги Мину меняют направление движения. Она скользит вниз по склону с противоположной стороны и спускается на щебневую дорогу. Ноги совсем затекли. Но продолжают шагать вперед.

По щебню идти больно. Над головой Мину проносятся ночные птицы. Вдалеке она видит «Болотные Копи» — давно закрытый парк отдыха. Сетчатое ограждение порвано в нескольких местах. Высокий кустарник, за которым когда-то тщательно ухаживали и оригинально подстригали, буйно разросся.

Мину проходит через резную арку с вывеской «Болотные Копи», идет мимо старой билетной кассы, заколоченной прогнившими досками. Впереди виднеется круглая эстрада для танцев, ее островерхий купол напоминает цирковой шатер. Поодаль расположился полуразвалившийся красный ларек с закрытыми ставнями и крупной белой надписью «КОЛБАСА».

Оттого, что прежде на этом месте кипела жизнь, звучал смех и ключом било веселье, теперь оно казалось еще более заброшенным и угрожающим.

Но совсем заброшенным оно не было.

Возле площадки для танцев кто-то стоял.

Мину остановилась как вкопанная. Темный силуэт вышел из тени и обрел очертания. Мину узнала его сразу.

Школьный вахтер.


10

— Мое имя Николаус, — говорит вахтер торжественным голосом.

Он одет в старомодный черный костюм, белую рубашку, галстук в красно-синюю полоску и до блеска начищенные ботинки. Как будто он собрался на праздник.

— Добро пожаловать, Избранница, — продолжает он. — Ты пришла на это священное место в ночь, когда луна окрасилась алым цветом.

Вахтер воздевает руки к небу. Мину замечает, что снова может управлять своим телом, и инстинктивно отступает на шаг. Окончательно она понимает, что этот человек не в себе, когда он вдруг протяжно восклицает:

— Пророчество сбылось!

— Что, простите?

Но словно не слыша вопроса Мину, вахтер продолжает бубнить:

— Ты и я пробудились от сна. Наши глаза отныне открыты! Приближается великий миг, когда решится наша судьба!

Николаус выжидающе уставился на Мину.

— Вы, должно быть, меня с кем-то спутали, — едва слышно произносит Мину.

Его взгляд пригвождает ее к месту.

— Скажи мне, пришла ли ты сюда по собственному желанию? Или тебя вела магическая сила? Сила, недоступная человеческому пониманию?

Мину не знает, что сказать. Откуда он знает? Николаус удовлетворенно кивает.

— Кто вы на самом деле? — спрашивает Мину.

— Мое имя Николаус Элингиус. Я твой провожатый. Ты — Избранница.

— Что такое «избранница»? — спрашивает Мину.

— Это мне пока неизвестно, — нетерпеливо отвечает Николаус.

— Значит, вы тоже не знаете, что происходит? Николаус отводит взгляд.

— Нет. Я имею в виду… Надо иметь терпение. Я пытаюсь поймать воспоминания, но это все равно что ловить ладонью солнечного зайчика. Подобно новорожденному ягненку, ослепленному ярким солнечным светом, мы…

— Я пошла домой, — говорит Мину.

Николаус не дает ей договорить. Его взгляд прикован к какой-то точке, находящейся за ее спиной. Холодный ветер задувает Мину под пижамную куртку.

— Кто-то томится в тени, — шепчет вахтер.

Мину вспоминает темный силуэт в свете уличного фонаря и вздрагивает.

Теперь она ясно слышит, как у входа в парк хрустит под чьими-то ногами щебенка. Мину медленно оборачивается.

Она не сразу узнает вновь прибывшего человека. Мокрые волосы Ванессы прилипли к голове. Обычно безукоризненная косметика размазана по щекам. Поплотнее завернувшись в серый шерстяной плед, Ванесса раздраженно выдирает из густых кудрей застрявшие в них веточки и травинки. Мину видит, что под серым шерстяным пледом у Ванессы ничего нет, кроме трусов и лифчика леопардовой расцветки.

— Я не понимаю, — бормочет Николаус, с ужасом глядя на Ванессу.

— Что происходит и кто вы вообще такой? — спрашивает Ванесса, изо всех сил стараясь не показать, как ей страшно.

— Я Николаус. Провожатый, который должен… сопровождать Избранницу, — говорит он, тщетно пытаясь звучать солидно.

Ванесса стоит, слегка покачиваясь, похоже, ей нелегко удерживать равновесие. Должно быть, она пьяна. Иначе не стала бы бегать по лесу полуголая.

— Подождите-ка, — говорит Ванесса. — Вы же тот самый, стрёмный, вахтер из нашей гимназии.

Николаус натянуто улыбается.

— И вахтер тоже, — отвечает он.

Ванесса смотрит на Мину, она как будто только сейчас ее увидела.

— Чем это вы тут занимаетесь?

Глупо, конечно, обижаться в такой момент, но Мину чувствует себя оскорбленной: неужели Ванесса не понимает, что они с ней друзья по несчастью?

Плед Ванессы сползает вниз, обнажая лифчик.

— Дитя мое, прикройся, — с дрожью в голосе говорит Николаус.

— Нечего пялиться куда не просят! Извращенец! — огрызается Ванесса, поправляя плед.

Вахтер отступает, на его лице написан ужас.

— Никто не относится к женской плоти с таким почтением, как я… Отвечай на мой вопрос. Пришла ли ты сюда по своей воле? Или тобой владела мистическая, необоримая сила? Сила, недоступная человеческому пониманию?

Тот же самый вопрос Николаус задавал Мину, однако теперь его слова звучат совсем иначе. Нет сомнений, что от Ванессы он надеется услышать «нет».

— Я тебя убью, если ты это подстроил, — обещает Ванесса.

Лицо Николауса приобретает сероватый оттенок.

— У меня такая же история, — говорит Мину Ванессе. — Как будто кто-то завладел моим телом.

У входа хрустит щебень.

Ванесса и Мину оборачиваются.

И видят Анну-Карин. Подол ее ночной фланелевой рубашки свисает лохмотьями. Земля, глина и бог знает что еще покрывает ноги до середины икры. Она тяжело отдувается, ее щеки горят от напряжения.

Это Анна-Карин, и в то же время как будто не она. Мину никогда не видела ее такой возбужденной.

Глаза Николауса расширяются.

— Спаси и сохрани, Господи, — бормочет он. — Их трое.

— Четверо, — говорит Ванесса, показывая на Ребекку Молин, которая вырастает позади Анны-Карин.

На Ребекке спортивные штаны и флисовая куртка. Девушка стоит, нахохлившись, и исподлобья наблюдает за остальными.

Тут кто-то трогает Мину за плечо, и она, резко вскрикнув, оборачивается. Видит Линнею. На ней все та же черная куртка с капюшоном. Глаза у Линнеи красные, взгляд отсутствующий.

— Что здесь происходит? — спрашивает она. — Это что все — на самом деле?

— Похоже на то, — отвечает Мину.

— По-моему, у меня крыша поехала, — шепчет Линнея, косясь на Ванессу и Николауса.

— Не поехала…

Но Линнея уже не слушает. Она сильно сжимает руку Мину, увидев что-то за ее спиной.

Мину поворачивается, перед ней — Ида Хольмстрём. Светлые волосы распущены по плечам, белая кружевная сорочка колышется в такт шагам. Она похожа на героиню старого черно-белого фильма ужасов. На шее Иды поблескивает серебряное сердечко, глаза смотрят в никуда, как у зомби.

Мину переводит взгляд на Николауса, который бормочет что-то про себя, проводя ладонями по своим спутанным волосам.

— Должна была быть одна! — выкрикивает он. — Так написано. Избранный придет на Место в свете кроваво-красной луны. Там я встречу его и буду сопровождать… — Его громкая проповедь превращается в шепот. — Это может быть только одна из вас. Как я теперь узнаю, кто именно?..

Он замолкает, и Мину понимает, что кто-то должен попытаться разобраться в ситуации.

— Вы все шли сюда как радиоуправляемые роботы?

Девочки молчат. И Мину чувствует невероятное облегчение. Что бы это ни было, она не одинока.

— О'кей, тогда мы все «пришли сюда в свете кроваво-красной луны».

— Подожди, — говорит Николаус.

Он тяжело дышит. Мину отчетливо видит, как он изо всех сил пытается понять происходящее. И вдруг разражается тирадой:

— Мы пробудились ото сна с одной целью. Избранница должна возглавить борьбу со злом, и я буду ее проводником. Избранница обладает сверхъестественной силой, и только она может спасти нас всех от гибели.

Анна-Карин отбрасывает волосы с лица и смотрит на Николауса.

— Все остальные могут идти домой, — говорит она. — Избранница — я.


* * *

Сердце Анны-Карин стучит так сильно, что ей кажется, оно вот-вот разорвется, когда все взгляды обращаются к ней. Николаус говорит о грядущей гибели и злых силах, но для Анны-Карин нет ничего страшнее, чем говорить перед своими одноклассницами. Однако она должна быть мужественной. Ведь все, что она им сейчас скажет, — правда.

— Я могу заставить других делать то, что я хочу. Это произошло вчера, и сегодня тоже, — говорит она и чувствует, что говорит слишком быстро и неубедительно.

— Может, кто-то позвонит в психушку? — предлагает Ида, принужденно хихикая.

Она ждет, что остальные подхватят ее смех. Но никто не смеется. Никто не смеется над Анной-Карин. Только Ида. Ненавистная, гадкая Ида.

И снова случается чудо. Страх исчезает, остается только ненависть, и она подчиняет себе остальные чувства. Анна-Карин — Избранница. Сейчас она всем покажет!

— ГОВОРИ ПРАВДУ, — приказывает она. — ГОВОРИ ПРАВДУ, ПОЧЕМУ ТЫ СЕГОДНЯ ЧИТАЛА СТИХИ В АКТОВОМ ЗАЛЕ.

Ида бледнеет, ее рот открывается. Она плотно сжимает губы, пытается остановить поток слов. Но он выплескивается наружу, подобно рвоте:

— Я прочитала стихотворение, чтобы все подумали, будто я переживаю за Элиаса. Но на самом деле мне все равно. Таким, как Элиас, незачем жить на свете.

Мину и Ребекка едва успевают удержать Линнею, готовую наброситься на Иду.

— Это неправда, — шепчет Ида, зажимая рот руками. Она смотрит на Анну-Карин. — Ты заставила меня сказать это, скотина!

— Ты, — облегченно выдыхает Николаус, глядя на Анну-Карин. — Ты — Избранница!

— Извините, — вмешивается Ванесса. — А я на днях вдруг стала невидимой.

Анна-Карин снова чувствует злость. Неужели Ванесса не понимает, что опоздала.

— Я не делала этого специально, — продолжает Ванесса. — Но это случилось. Два раза.

Николаус в растерянности смотрит на нее. Ситуация опять осложняется.

— Я не могу этого объяснить, — медленно говорит Ребекка. — Но сегодняшнее происшествие в актовом зале… Это сделала я.

На Ребекку Анне-Карин злиться трудно. Ребекка ей нравится.

— А с вами случалось что-нибудь необычное? — спрашивает Мину остальных. — Ну, кроме того, что мы все здесь. — Никто не отвечает, и она продолжает: — Мне, например, снилось, что я заперта в какой-то темнице в другом времени. В следующем сне меня куда-то везли на телеге. И когда я проснулась, мои волосы пахли…

— …дымом пожара, — перебивает Линнея.

— Но никаких других странностей я за собой не замечала, — бормочет Мину.

Мину привыкла во всем быть лучшей, и Анна-Карин видит, что она разочарована тем, что у нее нет каких-то сверхъестественных способностей. Мину думает, что ее переживания другим не заметны, но Анна-Карин видит ее насквозь. Она эксперт. Привычка всегда смотреть на происходящее со стороны делает человека хорошим наблюдателем.

— И я не замечала, — говорит Линнея.

Все смотрят на Иду.

Хоть бы у нее не было никакой сверхъестественной силы, взмолилась про себя Анна-Карин. Иначе какая же это справедливость?

— Я пошла отсюда, — говорит Ида.

— Подожди, — пытается остановить ее Ребекка.

— Я не собираюсь ждать. Я не собираюсь в этом участвовать. Я не хочу иметь с вами ничего общего, дуры несчастные!

— А тебе снилось что-нибудь странное? — спрашивает Ребекка.

Анна-Карин не понимает, зачем Ребекка тратит время на Иду. Она никому здесь не нужна.

— Может, и снилось! — кричит Ида срывающимся фальцетом. И тут же ее взгляд делается жестким. — Ребекка, мы еще можем остаться друзьями, если ты сейчас же пойдешь со мной…

Ребекка не колеблется ни секунды.

— Я остаюсь, — говорит она.

— Ну ладно, я все Гу расскажу, — обещает Ида и уходит.

Но уходит недалеко.


* * *

То, что происходит дальше, напоминает странный мультфильм. Ида останавливается на полпути, словно утыкается в какую-то преграду. Ребекка отчетливо слышит «тыдынц», как когда мультипликационный волк с разбегу врезается в дверь, нарисованную на стене. Того и гляди из глаз Иды полетят мультяшные искры.

Ида дергается, но остается стоять на месте, по-прежнему спиной к ним.

— Ида?.. — пытается заговорить с ней Ребекка.

Ида не отвечает. Она стоит совершенно неподвижно.

Зато потом! Потом происходит неожиданное.

Тело Иды вдруг поднимается в воздух и начинает двигаться в их сторону. Она безжизненно висит в чьих-то невидимых руках в нескольких сантиметрах над дорогой. Ноги Иды болтаются по земле.

Ребекка придвигается к Мину. Ванесса испуганно ойкает, Линнея отступает назад. Анна-Карин тихонько пробирается к Николаусу.

Они образуют неровный круг. И в центре этого круга вращается Ида.

Ее голова упала на грудь, лицо расслабилось. Из полуоткрытого рта идет пар, как будто там, где она висит, очень холодно. Стоит звенящая тишина. Странная дрожь пробегает по телу Ребекки. Кожа покрывается мурашками, волоски на руках встают дыбом. Воздух как будто наэлектризован.

Ида медленно поднимает голову.

Нет, понимает Ребекка. Кто-то или что-то поднимает ей голову.

Тягучая белая слюна вытекает из уголка рта Иды, течет вниз, по подбородку. Капает на землю. Рот закрывается. Расширенные зрачки невидяще смотрят прямо перед собой. Но Ребекке кажется, что этот взгляд проникает ей в душу, видит то, чего она сама о себе не знает.

— Не бойтесь. Вы находитесь в надежном месте.

Это голос Иды, но в то же время как будто не ее.

Он мягкий, теплый.

— Здесь враг не сможет вас найти. Здесь вы в безопасности. Только здесь вы можете встречаться друг с другом. Для окружающих ваши отношения должны оставаться тайной.

— И в школе тоже? — спрашивает Анна-Карин.

Лицо Иды искажается гримасой.

— В школе особенно. Школа — прибежище зла.

— Я так и думала, — бурчит Линнея.

Ида оглядывается.

— Круг — это семеро, — говорит она. — Одного недостает. — Одинокая слеза скатывается по ее щеке. — Значит, борьба уже началась.

— Кого недостает? — спрашивает Николаус.

— Элиаса, — шепчет Линнея.

Ида кивает. У Николауса расстроенный вид, и Ребекке кажется, что она знает, о чем его мысли. Одного куска пазла не хватает. Картинка уже не сложится.

— Если зло победит, мир погибнет в огне, — говорит Ида. — Вы не имеете права сомневаться. Зло ближе, чем вы думаете. Оно ищет вас. Вы должны развивать ваши способности, вместе вы сильнее. Вы нужны друг другу.

Ребекка слышит шепот, идущий откуда-то из леса. Словно невидимые существа подтверждают сказанное Идой. В следующую секунду Ида переводит взгляд на Ребекку, и в ушах Ребекки звучит теплый, ласковый голос:

Ты пойдешь впереди, Ребекка. Им это не понравится, но так нужно. Ты должна сплотить их. Но это поручение — наша с тобой тайна. Понимаешь?

Ребекка кивнула в ответ. Ида посмотрела на нее одобрительно и повернулась к остальным.

— Доверяйте друг другу. Доверяйте Николаусу. Скоро он будет знать больше и сможет помочь вам, — говорит она громко.

Ида печально смотрит на Николауса. Его холодные голубые глаза ярко блестят в темноте.

— Не доверяйте эту тайну никому другому, — продолжает Ида. — Ни родителям, ни братьям и сестрам. Ни друзьям. Ни вашей самой большой любви. И помните: Круг — вот в чем ответ.

Ида оседает на землю, и Мину бросается к ней, за ней Ребекка и остальные. Они собираются вокруг Иды.

— Кто ты? — спрашивает Мину.

— Я — это вы. Вы — это я. Мы одно. Круг — вот в чем ответ.

— Но что это за зло, с которым мы должны бороться?

Ответа нет. Веки Иды дрожат, и посторонний дух покидает ее тело. Опять наступает тишина. В воздухе растекается слабый запах пожара.

— Она что… она мертвая? — спрашивает Ванесса.

Мину осторожно прикладывает пальцы к сонной артерии Иды.

— Она живая.

— Значит, это возможно, — говорит Николаус. — Вы — Избранные. Все вместе.

Ребекка смотрит на остальных. Шестеро людей, не имеющих ничего общего, объединены отныне общей тайной. Но теперь то, что они вместе находятся здесь, кажется Ребекке вполне естественным. Как будто так и нужно.

Ида открывает глаза и смотрит на них.

— Как ты себя чувствуешь? — встревоженно спрашивает Ребекка.

— Если вы не дадите мне уйти, я буду кричать, — говорит Ида.


11

В старом горчично-желтом «фиате» Николауса не хватило места для всех. Ребекке и Мину было ближе всех до дома, и они вызвались идти пешком.

Мину искоса смотрит на Ребекку. Никто из них не сказал ни слова с того момента, как они покинули «Болотные Копи». Молчание становится тягостным.

Или Мину только так кажется? Иногда ей бывает сложно провести границу между реальностью и фантазией. В своем воображении она часто додумывает и домысливает те едва заметные сигналы, которые получает от окружающего мира.

В школе она не боится поднимать руку, она уверена в своих знаниях. Но сейчас, один на один с красивой и гордой Ребеккой, Мину не может вымолвить ни слова.

После всего того, что с ними случилось этой ночью, найти тему для беседы несложно. Но чем больше Мину думает, что сказать, тем сложнее становится начать разговор. Любая фраза кажется глупой и невыносимо плоской. Есть же люди, которые болтают без остановки, не беспокоясь о том, что их речь практически лишена смысла.

— Я надеюсь, мы не встретим никого из знакомых, — говорит Ребекка.

Мину с облегчением кивает, молчание прервано.

— Да уж. Нам повезло, что сегодня не выходной. Не то чтобы в выходные на улицах больше людей, но риск все-таки выше. Сейчас, по идее, нечего бояться, еще очень рано, все, наверное, спят. Если только кто-то вышел с собакой…

Мину готова прикусить себе язык. Вот так всегда. Сначала слова не может вымолвить, каждую мелочь про себя проговаривает. А потом вдруг начинает нести все подряд, что в голову взбредет.

— Да, если только с собакой, — улыбаясь, говорит Ребекка.

Они подошли к дороге. Мину внимательно проверяет, нет ли грузовиков, и только потом переходит на другую сторону.

— Ты была знакома с Элиасом? — спрашивает Ребекка.

— Нет. А ты?

— Нет. А кажется, будто знала…

Ребекка останавливается и смотрит на Мину. Длинные золотисто-рыжие волосы мягко обрамляют ее лицо. Глаза отливают серо-голубыми бликами. Черты лица и кожа идеальны, как будто их подправили в фотошопе. Настоящая картинка!

— Я не знаю, как объяснить, — продолжает Ребекка. — Но даже если бы раньше мы все были лучшими друзьями, это ничего бы не изменило. Мы никогда не узнали бы друг друга так, как узнаем теперь. Понимаешь, о чем я? Теперь мы связаны друг с другом так, что уже неважно, с кем мы дружили до этой ночи.

Мину колеблется. В какой-то степени она понимает, что Ребекка имеет в виду. Эта ночь была, по меньше мере, странной. Но Мину пока не обнаружила в себе никакой мистической силы, не научилась передвигать вещи или заставлять людей говорить правду. Она вообще не чувствует, чтобы в ней что-то изменилось.

— Я болтаю ерунду, — говорит Ребекка и досадливо машет рукой.

Они продолжают путь.

— Интересно, какая сила была у Элиаса, — говорит Мину, когда тишина снова становится давящей.

— Его сила, может, еще не успела проявиться. Ведь ни ты, ни Линнея, ни Ида тоже не заметили в себе никаких странностей, кроме снов.

— То есть сегодняшнее поведение Иды тебе странным не кажется? — говорит Мину.

Вопрос прозвучал агрессивно, Мину вовсе не хотела говорить это таким тоном. Но Ребекка в ответ только рассмеялась.

— Честно говоря, я тебе немного завидую, — призналась Мину. — Мне всегда хотелось иметь сверхъестественные способности.

— Но, может быть, твоя сверхъестественная способность — это твой мозг? — говорит Ребекка. — Ты же ужасно умная. Может, в этом твоя сила?

— То есть ты можешь передвигать вещи по воздуху, а я могу… думать?

Ребекка смеется. Но этот смех звучит не обидно. Чем-то Мину, должно быть, насмешила Ребекку, сама того не подозревая. Это приятно, потому что до сих пор сколько бы Мину не старалась рассмешить людей, это у нее никогда не получалось.

— Я имею в виду, что где-то должны быть ответы на наши вопросы. И если кто и способен их найти, так это ты. Мы не можем ждать, пока Николаус что-то вспомнит. Мы должны искать сами, — говорит Ребекка. — Не исключено также, что и у тебя, и у Линнеи есть силы, которых вы пока не обнаружили. Моя, например, проявилась совершенно неожиданно.

То, что говорит Ребекка, звучит логично. Запастись терпением не повредит. И если такая зубрилка, как она, может чем-то помочь общему делу, то…

Мину резко остановилась. Она кое-что вспомнила. И хотя это не конец света, но нечто вроде того.

— Что случилось? — спрашивает Ребекка.

— У нас завтра контрольная по химии, — говорит Мину. — А я не успела подготовиться.


* * *

Линнея живет в восьмиэтажке недалеко от парка Стурвальспаркен. Это один из тех домов в городе, где больше половины квартир пустуют и стоят заколоченными.

В подъезде пахнет мочой. Ванесса морщит нос, Линнея криво улыбается.

— Добро пожаловать в эксклюзивный отель, — говорит она.

Линнея открывает дверь лифта, и они заходят внутрь. Лифт, легко вместивший бы десять человек, медленно ползет вверх. Ванесса видит свое отражение в зеркале. Она выглядит как персонаж фильма ужасов: листья в спутанных волосах, косметика размазана.

Она вдруг понимает, что нужно позвонить Вилле. Но просить у Линнеи телефон, чтобы позвонить Вилле, было бы верхом абсурда.

Ванесса начинает жалеть о том, что согласилась на предложение Линнеи пойти к ней домой и одолжить одежду. Но не может же она прийти домой в одеяле.

Линнея открывает дверь лифта и выходит. Ванессе сразу бросается в глаза надпись на почтовом ящике: Л. Валлин.

— У тебя что, своя квартира? — спрашивает она.

— Да, — отвечает Линнея, как будто в этом нет ничего особенного, и отпирает дверь.

В коридоре Линнея скидывает ботинки, проходит в гостиную и зажигает маленькие лампы на полу. Их красные и розовые абажуры наполняют комнату мягким и теплым светом.

Это старая съемная квартира: две комнаты, линолеум на полу, белые обои в мелкий синий цветочек. Но стен почти не видно за картинами, афишами, вырванными из журналов страницами. В гостиной стоит большой диван, накрытый куском красного искусственного бархата, возле дивана — выкрашенный черной краской сундук, который одновременно служит журнальным столиком. На полу сидит большая фарфоровая пантера. Ее черное тело покрыто белой паутиной трещинок.

— Клевая, да? — говорит Линнея. — А какой-то дурак ее выкинул.

— Выкинул?

— Почти все мои вещи найдены на помойке.

Ванесса рассматривает картинки на стенах. Серия страшноватых фотографий животных в клоунских одеждах, картина маслом — на первый взгляд — идиллический ландшафт, потом понимаешь, что на дереве висит женщина в белом платье. Вот двое людей, улыбаясь, держат друг друга за руки, глаза у них совершенно белые. В целом картины Ванессе понравились, а вот афиши оставили совершенно равнодушной. Почти все группы — азиатские, Ванесса даже названий таких никогда не слышала.

Звонит мобильник. Линнея достает его из кармана, смотрит на экран и с гримасой откладывает телефон в сторону.

Взгляд Ванессы падает на черный большой деревянный крест, висящий на стене. Он весь покрыт маленькими металлическими кусочками серебристого цвета.

— Красиво, — говорит она, больше для того, чтобы хоть что-нибудь сказать.

Линнея останавливается рядом с Ванессой и проводит указательным пальцем по кресту. Ее ногти выкрашены ядовито-розовым лаком, который местами облупился.

— Элиас подарил. Он из Мексики. Видишь эти маленькие символы? Это все то, от чего крест защищает. Смотри, вот, например, сломанная нога. Заплаканные глаза. Больная лошадь.

Ванесса нервно смеется и делает вид, что смотрит, но чувствует только тепло тела стоящей рядом с ней Линнеи. Тут снова звонит телефон.

— Блин, — раздраженно фыркает Линнея.

Она идет к телефону и сбрасывает звонок.

— Кто тебе названивает? — спрашивает Ванесса.

— Да один парень. Никак не поймет, что пора прекратить.

Ванесса видит, как в глазах Линнеи мелькает нечто, похожее на… сочувствие? В животе холодеет, Ванесса отводит взгляд. Она вдруг понимает, кто звонит, но унижаться и спрашивать об этом напрямую она не станет.

— Понятно, — говорит она просто.

— Посмотри в моем шкафу, что тебе подойдет, — говорит Линнея, указывая на дверь спальни.

Жалюзи опущены, и Ванесса на ощупь пробирается по стене, пока не находит выключатель. Широкая неубранная кровать. На полу рядом с рабочим столом, заваленным тканями и коробочками с катушками и пуговицами, стоит швейная машина.

— Ты шьешь? — спрашивает Ванесса Линнею, тоже зашедшую в комнату.

Линнея коротко кивает, и Ванесса понимает глупость своего вопроса. А что еще можно делать со швейной машинкой? Почему рядом с Линнеей Ванесса все время чувствует себя идиоткой?

— Зеркало с внутренней стороны, на двери шкафа, — говорит Линнея, протягивая ей пачку салфеток для снятия макияжа.

Ванесса открывает забитый шкаф. И на память ей приходит японский ужастик по мотивам «Алисы в Стране чудес». Что ни надень, а будет выглядеть так, будто она переоделась в Линнею.

— Бери, что хочешь, — говорит Линнея и выходит.

В гостиной начинает звонить телефон. Четыре сигнала. Линнея не отвечает.

Вешалки шуршат, пока Ванесса ищет себе одежду. В конце концов она выбирает самые нейтральные вещи, какие только смогла найти: черную юбку, белую майку и вязаную черную кофту из какой-то мохнатой шерсти. Она одевается, вытирает перед зеркалом косметику и вынимает листья из волос. Теперь она выглядит почти нормально.

— Я завтра отдам тебе одежду в школе. В смысле сегодня, — говорит Ванесса, возвращаясь в гостиную с пледом в руках.

Линнея лежит на диване. Ноги свисают с подлокотника.

— Я сегодня дома. Ничего страшного, отдашь в другой раз, — сонно говорит она.

В другой раз, думает Ванесса. Да, мы теперь вынуждены общаться друг с другом.

Она и Линнея, и Мину, и Анна-Карин, и Ребекка, и Ида. Если спасение мира зависит от того, смогут ли они договориться друг с другом, то тут, пожалуй, дело труба. Простите, миллиарды людей, сорри, между вами и концом света стоит Ида Хольмстрём.

— Блин, как я ее ненавижу, — бормочет Линнея.

Ванесса смотрит на нее.

— Кого?

— Иду Хольмстрём. Если злые силы гонятся за нами, я надеюсь, что они заберут Иду первой, — говорит Линнея.

В уголке ее губ прячется улыбка. Ванесса чувствует, что тоже улыбается. Они некоторое время смотрят друг на друга.

— Это Вилле все время звонит, да? — наконец говорит Ванесса.

— Да.

— Вы… вы снова начали встречаться?

Проходит секунда, потом другая. Линнея медленно поднимается.

— Нет.

— А чего он тогда хочет?

Линнея отводит взгляд.

— Ну давай, говори, — произносит Ванесса, стараясь под грубостью скрыть страх.

Он злится на Ванессу за то, что она пропала? И поэтому звонит Линнее? Он что, всегда так делает, когда они ссорятся?

Если Вилле все еще любит Линнею, я умру, думает она.

— Он злится на меня, — говорит Линнея.

Ванесса широко раскрывает глаза.

— Что?

— Сложно объяснить. Мы ссорились постоянно, когда были вместе. Иногда ему приходит в голову, что мы еще не все выяснили. Типа почему я сто лет назад сказала то-то и то-то. Идиотизм.

Это совсем не похоже на Вилле — вот так зацикливаться на прошлом. Он и о настоящем-то не слишком заботится.

— Мы часто ссорились. Это превратилось в зависимость. Хочется взять верх за все и сразу.

Ванесса не знает, что сказать. Если Эвелина или Мишель пытаются врать ей, она сразу это замечает. Но Линнея своим поведением обезоруживает ее. И ей никогда не узнать правду о Вилле. Она не сможет припереть его к стене этой информацией. Потому что никто не должен знать, что она и Линнея обсуждали это друг с другом.

Если бы только она могла привести в порядок свои мысли. Она так долго бодрствовала, что опьянение перешло в похмелье, а она даже не успела поспать в промежутке между тем и другим.

Они идут к входной двери. Ванесса одалживает у Линнеи пару старых ботинок, и проходит целая вечность, прежде чем ей удается завязать шнурки, все время чувствуя затылком взгляд Линнеи.

Замок входной двери не поддается. Ванесса тщетно дергает дверную ручку, крутит замок. Линнея протягивает руку, отпирает дверь. И Ванесса в мгновение ока слетает вниз по лестничным пролетам.


12

Ребекка лежит в кровати и слышит поворачивающийся в замке ключ. Вот мама снимает куртку и туфли. Открывает дверь в комнату братьев. В комнату сестер.

Ребекка уже заглядывала к ним. Когда они с Мину расстались, она вдруг поняла, что дети пробыли одни дома целую ночь. А вдруг что-то случилось? Вдруг пожар? Или кто-то из них проснулся и не нашел дома ни мамы, ни Ребекки? Вышел на балкон, упал, разбился…

Она бежала так быстро, как только хватало сил. Но дома все было в порядке, тихо, спокойно.

Мамины шаги в коридоре приближаются, и Ребекка заставляет себя дышать спокойно. Но дверь комнаты не открывается. Мама сразу проходит на кухню.

Ребекка лежит в постели, чувствуя странную смесь облегчения и грусти оттого, что мама перестала относиться к ней как к ребенку. В пять-шесть лет Ребекка уже присматривала за Антоном и Оскаром, следила, чтобы они не ссорились, чтобы хорошо себя вели. То же самое было потом с Альмой и Муа. Мама всегда называла Ребекку самой лучшей маленькой няней на свете.

Ребекка садится в кровати, думая про свою новую семью, которую она повстречала сегодня ночью. И здесь от нее требуется то же самое. Вести за собой, помогать решать конфликты и связывать группу в единое целое. Сможет ли она? Хватит ли сил?

Она выходит в кухню, где мама готовит завтрак.

— Ты уже проснулась? — спрашивает мама, ласково обнимая Ребекку.

Настроение у Ребекки сразу улучшается. Им с мамой редко удается побыть наедине.

Они вместе накрывают на стол, и мама рассказывает о драматических событиях, с которыми прошлой ночью столкнулись врачи городского отделения «скорой помощи». В «Ётвендарен», единственной гостинице города, была большая драка, после которой одного мужчину зашивали семью стежками. Еще один избил свою жену горячей сковородкой за то, что у нее пригорела свиная вырезка. Пожилая женщина, работавшая в ночную смену на пилораме, умудрилась отпилить себе левую руку. Какой-то маленький ребенок так испугался темноты, что у него случился припадок: он был уверен, что под окном на улице бродят чудовища.

— Сразу видно, что полнолуние, — говорит мама, ставя на стол плошки для йогурта.

У мамы есть теория, что в полнолуние люди ведут себя по-особому. Раз Луна влияет на приливы и отливы, она должна влиять и на людей, которые тоже в значительной степени состоят из воды. Все — и необычно большое количество родов, и преступления, и бессонница — в мамином мире объясняется лаконичным: «Должно быть, полнолуние».

— Наверно, безумие усиливается, когда луна красная, — предполагает Ребекка.

Мама смотрит на нее вопросительно.

— Что ты имеешь в виду?

Ребекка теряется.

— Ну она же была красная ночью. Кроваво-красная.

— Как странно, что ты говоришь это, — говорит мама. — Некоторые пациенты тоже упоминали красную луну. Но когда мы с докторами пошли посмотреть, луна была совершенно обычной.

Мама наливает себе кофе.

Ребекка смотрит в окно. На светлом утреннем небе замешкалась бледная луна. По-прежнему красного цвета. Мама перехватывает взгляд Ребекки, но никак не реагирует. По-видимому, она не видит в луне ничего необычного.

— Мне, наверное, приснилось, — тихо говорит Ребекка.

Она на секунду задумывается.

— Мам… ты не слышала ничего странного про «Болотные Копи»?

— Что-что?

— Ну, я не знаю, никто не говорил, что там случаются странные вещи?

Мама удивленно смотрит на нее.

— О чем ты?

— О парке отдыха!

— Каком парке?

— «Болотные Копи»!

Мама морщит лоб.

— Звучит вроде знакомо. Где он находится?

— У нас, в Энгельсфорсе.

Мама в молодости часто ходила в «Болотные Копи» на концерты и танцы. И много раз с удовольствием рассказывала об этом. Но сейчас она только смеется.

— Тебе действительно снилось что-то странное сегодня, — говорит мама.

— Да, наверное, так и есть, — бормочет Ребекка.


* * *

Как странно сидеть за кухонным столом и завтракать, будто ничего не случилось, думает Ванесса. Жевать, глотать, жевать, глотать, пить сок. Как будто все как всегда.

Мама выходит из спальни и кладет руку ей на плечо. Ванесса жмурится, ей приятно.

Но мама почти сразу убирает руку. Их объятия стали такими мимолетными. И в этом виновата сама Ванесса, которая слишком часто раздраженно вздыхала, когда мама пыталась ее приласкать. А сейчас ей очень хочется, чтобы мама обняла ее, как раньше.

— В галерее открылся новый магазин, «Хрустальный грот», — говорит мама.

— Они что, продают там хрусталь?

Мама не понимает сарказма.

— Да, и этерические масла, и еще много всего. И вроде бы даже по руке гадают. Хозяйку магазина зовут Мона-Лунный Свет.

— Мона-Лунный Свет? Ничего себе имечко!

Мама смеется и наливает воду в кофеварку, стоящую у раковины. Когда аппарат начинает булькать, она потягивается и зевает.

— Никке звонил, когда ты была в душе. Похоже, ночью в городе было весело.

— Что в Энгельсфорсе значит «весело»?

— Большая драка в «Ётвендарен» и целая куча пьяных стычек по всему городу. Никке сказал, что никогда не видел ничего подобного. Он уже уходил с работы, когда ему позвонили насчет женщины, которая повесилась на коньке крыши в Риддархюттан, совсем рядом с начальной школой. Он отправился туда и сказал, что дома будет не раньше, чем через несколько часов.

— О господи, какая жалость — пропустить Никке. День теперь испорчен, — говорит Ванесса.

И сразу жалеет о сказанном, увидев огорченное лицо мамы.

— Боже мой, Ванесса. Ну неужели тебе не надоело? Никке — папа Мелвина. Ты должна принять его.

— Я приму его, когда он примет меня.

— Когда ты только повзрослеешь?

Угрызения совести, которые Ванесса только что испытывала, мгновенно улетучиваются. Она едва сдерживается, чтобы не наорать на маму.

Мама встречалась с Никке всего пару месяцев, потом забеременела и радостно сообщила Ванессе, что у нее будет брат или сестра. Втайне Ванесса надеялась, что Никке убежит от ответственности. Но нет, он захотел стать отцом, и они с мамой съехались как раз перед родами.

Ванесса не может не любить Мелвина, хотя слушать по ночам его плач было совсем не прикольно, но Никке Ванесса возненавидела с первой секунды. Он никогда не напрягается, чтобы сделать их общение приятным, — только она все время должна подстраиваться. А мама этого не видит. Она закрывает глаза на недостатки Никке, позволяя ему командовать в доме.

— Сама сначала повзрослей, — огрызается Ванесса, выходя в коридор.

— Не смей так со мной разговаривать, — говорит мама и идет за ней.

Ванесса захлопывает дверь перед самым ее носом.


* * *

— Слышала коров ночью? — спрашивает дедушка, когда он и мама заходят в кухню после утренней дойки.

— Что? — откликается Анна-Карин с набитым ртом, жуя бутерброд с сыром.

— Они мычали в стойле как сумасшедшие, — хрипит мама. Голос вернулся к ней, но не полностью. — Из-за них я не спала ни секунды. Правда, я и так не сплю из-за больной спины.

— Я, наверно, крепко спала, — бормочет Анна-Карин.

— Да? — говорит дедушка. — А выглядишь усталой.

— Надеюсь, ты не подхватила простуду, — говорит мама, закуривая сигарету.

Дедушка подходит к столу и кладет руку на лоб Анны-Карин.

— Температуры, во всяком случае, у тебя нет.

Раньше Анна-Карин с радостью притворилась бы больной. Осталась бы дома, в безопасности. Но сейчас все по-другому. Первый раз в жизни она хочет в школу.

— Я хорошо себя чувствую, — говорит она.

Дедушка похлопывает ее по плечу, довольно сильно — так он выражает свою любовь.

— Это кровавая луна не давала коровам спать. Может, она потревожила и твои сны?

— Кровавая луна? — фыркает мама. — Вечно ты выдумываешь. Я не видела никакой кровавой луны.

Анна-Карин косится на дедушку. Ей до боли хочется рассказать ему о том, какие чудесные события произошли с ней, как изменилась ее жизнь. Но она не может забыть предостережение. Не доверяйте никому.

Анна-Карин возвращается в свою комнату и смотрит в зеркало.

Она знает, что не красавица. Но у нее красивые глаза. Большие, необычного зеленого цвета. И красиво очерченный рот, особенно когда она улыбается. Она пробует улыбнуться перед зеркалом. Зубы белые и ровные. Это уже неплохо.

Она берет обычный лифчик вместо того, который утягивает грудь. Большинство девчонок мечтает о большой груди, напоминает она себе.

Но когда она застегивает джинсы, уверенность снова покидает ее. Какие уродливые жирные складки на животе, ни у кого из девчонок таких нет! Она надевает безразмерную футболку, сверху накидывает спортивную кофту. Вот так-то лучше.

Анна-Карин снова улыбается своему отражению в зеркале. Теперь она будет улыбаться чаще.


* * *

Мину подходит к школе, когда, взвизгнув тормозами, у ворот останавливается школьный автобус. Из него выходят ребята. Мину видит Анну-Карин. Их взгляды на мгновение встречаются. Анна-Карин улыбается — так мимолетно, что Мину сомневается, не показалось ли ей, — и снова опускает взгляд. Лицо скрывается за пеленой волос.

— Мину! — кричит Ребекка, идя к ней.

Трудно поверить, что они расстались всего несколько часов назад. И при каких обстоятельствах!

— Мы не должны показывать, что знаем друг друга, — тихо говорит Мину, когда они встречаются.

— Мы же учимся в одном классе!

— Но общаться-то не обязательно?

Ребекка странно смотрит на нее, и Мину понимает, что ведет себя как идиотка.

— Извини. Я переборщила, — говорит она, пока они идут рядом. — Просто все так странно.

— Я знаю, мама сказала, что ночью в отделении «скорой помощи» было полно народу. Столько всего странного случилось. А твой папа слышал что-нибудь? Ну, в смысле, через газету.

— Он уже ушел на работу, когда я проснулась. Ну то есть сделала вид, что проснулась.

— Ты тоже совсем не спала?

Мину качает головой. Она чуть было не сказала, что сразу по приходу домой набросилась на учебник по химии, но вовремя сдержалась.

— Самое странное, что некоторые пациенты видели красную луну, — продолжает Ребекка, остановившись у школьной калитки. — Но когда мама и остальные доктора посмотрели, они не увидели ничего особенного. И когда мы сегодня утром смотрели на луну вместе, то я видела, что она красная, а мама — нет.

— То есть не все это видят? — говорит Мину.

— Похоже, что нет. И моя мама не поняла, что я имею в виду, когда спрашиваю про «Болотные Копи». Словно напрочь забыла о существовании парка.

Мину пробирает дрожь.

— Может, потому это место и считается безопасным. Я читала в одной книге про дерево, которое видели только те, кто уже знал, что оно там есть. Может, и здесь так же… — Мину резко замолкает и краснеет, обнаружив, что опять болтает без умолку. — Но это была просто детская книга.

— Смотри-ка, мы уже всерьез обсуждаем то, что произошло, строим гипотезы, — замечает Ребекка.

Мину смеется. Да, история удивительная и непонятная. Они снова двигаются с места и проходят мимо Ванессы, которая провожает их взглядом, но не произносит ни слова.

— Похоже, что-то случилось, — говорит Ребекка.

Только сейчас Мину обращает внимание на толпу ребят в школьном дворе.

К ним подходит Густав и целует Ребекку так нежно, что Мину отводит глаза. Густав и Ребекка — идеальная пара. Когда видишь подобные отношения по телевизору, обычно утешаешь себя тем, что в реальной жизни такого не бывает.

«Каким будет парень, который поцелует меня?»

Мину думает об этом практически каждый день. Поздно вечером, перед тем как заснуть, она иногда представляет, что первым мужчиной, поцеловавшим ее, будет Макс. Но при свете дня эта мысль кажется детской и абсурдной.

— Вы видели? — говорит Густав.

Мину и Ребекка быстро переглядываются.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Ребекка.

— Если спрашиваешь, значит, не видела. Пошли!

Он берет Ребекку за руку и жестом зовет Мину идти с ними. Мину идет следом. Теперь она замечает, что ученики стоят, разбившись на две отдельные группы, довольно далеко друг от друга. В центре двора пусто.

— Вот, — показывает Густав.

Школьный двор пересекает трещина. Она неширокая, но тянется от футбольных ворот до засохших деревьев.

— Ходят слухи, что обвалились старые шахтные стволы, — говорит Густав.

— Я думаю, вряд ли школу стали бы строить над старыми шахтами, — сомневается Мину. — Копи к тому же находились довольно далеко отсюда…

— Может быть, здесь когда-то пробовали бурить, — перебивает Ребекка.

Когда Густав отворачивается, она многозначительно смотрит на Мину. Ребекка сама не верит в свое объяснение. Но оно сразу снимает лишние вопросы. Расщелина наверняка имеет отношение к тому, что случилось ночью, поэтому не стоит вдаваться в подробности.

Входные двери отворяются, и на лестницу выходит директор. Она спокойно стоит и ждет, пока гул на школьном дворе постепенно утихнет. Когда она начинает говорить, каждое ее слово слышится так отчетливо, как если бы она говорила в микрофон.

— Я вынуждена просить вас покинуть школьный двор. Школа будет сегодня закрыта, трещину надо обследовать.

Слышны нестройные крики восторга и аплодисменты. Мину оглядывается. Перед ней стоят Ребекка и Густав. Ванесса болтает с Эвелиной и Мишель у футбольных ворот. Ида сидит на перилах лестницы вместе с Фелисией. Невероятно, но рядом с ними стоит Анна-Карин и разговаривает с Юлией.

Макс, в наброшенном на плечи пиджаке и с портфелем в руках, беседует о чем-то с другими учителями. Какой же он красивый! За спиной Макса мелькает Николаус. Мину вдруг кажется, что все они — шахматные фигуры, расставленные в ожидании решающей партии.

— Пожарная бригада уже была здесь, они проверили газовые трубы и водопровод, но им необходимо провести дополнительные исследования, — продолжает директор. — Завтра будем нагонять то, что пропустили сегодня.

Она возвращается в здание школы. Двор быстро пустеет.

— Тогда увидимся завтра, — говорит Ребекка, улыбаясь Мину.

— Да, до встречи, — говорит Густав.

Они уходят, обнявшись. Мину какое-то время смотрит им вслед, потом снова поворачивается лицом к школе. Она разглядывает скучное здание — ряды одинаковых окон, невыразительная кирпичная кладка — и пытается убедить себя, что это прибежище зла. Но думать так не получается. Не потому, что она любит это место. Но здесь она, по крайней мере, знает, кто она и что может.

Весь остальной мир в этом смысле представляет для нее полнейшую загадку.

II




13

Она бежит в столовую вниз по лестнице, даже не бежит, а летит, как на крыльях. Она даже не смотрит под ноги. Боязнь споткнуться как ветром сдуло — как будто ее никогда и не было.

Очередь начинается еще в коридоре. Девчонки, стоящие в самом конце, оборачиваются и широко улыбаются, увидев ее. Она идет дальше, сопровождаемая приветственными возгласами. Ребята кивают ей, здороваются. Некоторые парни смущенно отводят глаза, когда она встречается с ними взглядом. Она знает, что они в нее влюблены.

Она подходит к Кевину Монсону и Робину Сеттерквисту, которые стоят у стойки с подносами, столовыми приборами и тарелками. Эрика Форслунда с ними нет. Он почти не появляется в школе, с тех пор как намочил штаны на школьном дворе.

— Держи, — говорит Кевин, протягивая ей свой поднос и пропуская вперед себя.

Она, не отвечая, берет поднос и накладывает себе еду.

Ее тело изменилось, стало другим. И ей это очень нравится. Она — хозяйка своему телу. Твердые шаги. Прямая спина. Собранные в хвост волосы покачиваются в такт шагам. Вся она — сама свобода, легкость, уверенность. Она счастлива.

— Классно выглядишь! — говорит Фелисия, когда она подходит к их столу.

Они едят в комнате, отделенной от общего зала. Здесь стоят шесть столов для самых «крутых».

— Спасибо, — говорит она и садится.

И Фелисия, и Юлия смотрят на нее с обожанием. Они похожи на щенков, прыгающих у ног своей хозяйки. Если бы у них были хвосты, они бы вертели ими сейчас во все стороны.

— Мы с Фелисией только что говорили: такое ощущение, будто мы дружим с тобой сто лет, — говорит Юлия.

— Да, не могу поверить, что на самом деле это всего несколько недель, — вторит ей Фелисия.

Анна-Карин улыбается:

— Я тоже не могу.

К ним приближаются Кевин и Робин. Эти два парня всегда считались самыми крутыми в классе и даже, может быть, во всей школе. Кто так решил, спрашивает она себя. Кто и когда их короновал?

Но теперь это не имеет значения. Их время ушло. Об этом позаботилась Анна-Карин.

Робин и Кевин подходят к столу, где сидят девочки. Анна-Карин смотрит на Юлию и Фелисию и картинно закатывает глаза. Они отвечают ей тем же.

— Можно к вам? — спрашивает Робин.

Кевин выдвигает стул рядом с Анной-Карин и собирается сесть. Она пристально смотрит на него и отчетливо слышит, как Юлия и Фелисия затаивают дыхание.

— Думаю, нельзя, — говорит она коротко, и Кевин отдергивает руку от стула, точно обжегшись.

— Может, в другой раз? — спрашивает Робин.

— Может, да, а может, нет, — говорит она.

Робин думает, что со стороны не заметно, как он расстроен. Но Анна-Карин видит все.

— До свидания, — говорит она и демонстративно машет рукой.

— О'кей. До свидания, Анна-Карин, — вздыхает Робин и шаркает прочь, Кевин за ним.

Фелисия и Юлия фыркают им вслед.

— Вот придурки, — говорит Фелисия достаточно громко, чтобы парни ее услышали.

— Как дети малые, — морщит нос Юлия.

Анна-Карин берет ложку и начинает есть коричнево-зеленый гороховый суп. Он выглядит отвратительно, но теперь она ест все. Тело настойчиво требует пищи. Интересно, сколько энергии уходит на то, чтобы поддерживать ее магическую силу? Анна-Карин едва сдерживает себя, чтобы не поднять тарелку и не выпить суп через край.

— Куда вы делись после урока истории?

Ида ставит свой поднос напротив Анны-Карин, однако делает вид, что ее не замечает. Недовольный взгляд Иды устремлен на Юлию и Фелисию.

— Мы сразу пошли сюда, — говорит Юлия.

— Чтобы занять хороший стол, — добавляет Фелисия.

Ида хмурится:

— Убежали и меня не дождались!

— Мы не убегали, — огрызается Фелисия.

— Ох, ну извините, — говорит Ида и наконец поворачивается к Анне-Карин.

Взгляд Иды излучает ненависть. Ну и ладно. Ида знает, что с ней может сделать Анна-Карин, если она будет ее провоцировать. Анна-Карин может заставить ее раскрыть свои самые сокровенные тайны. Танцевать стриптиз на столе. Да что угодно. Так что Ида просто делает большой глоток воды и отводит взгляд. Она знает: ей не выиграть.

Фелисия и Юлия откровенно страдают. И придумывают, что сказать, чтобы нарушить давящую тишину. Но Анна-Карин им не помогает, а, напротив, всем своим видом подчеркивает, что Ида здесь лишняя. Непрошеный гость.

Фелисия лихорадочно ищет повод для разговора. Тут ее взгляд падает на Ванессу, стоящую возле стойки с салатами.

— Ну и видок! — фыркает Фелисия.

Юлия и Ида истерически хихикают. На Ванессе розовая майка и мини-юбка, больше похожая на пояс.

— Я вообще не понимаю, что она здесь делает, — говорит Ида, сверля Ванессу взглядом. — Чтобы детей рожать, гимназия не нужна.

Ванесса оборачивается и смотрит прямо в их сторону. Юлия и Фелисия покатываются от смеха. Но Ванесса и бровью не ведет. Она смотрит только на Анну-Карин, и та вынуждена отвести глаза.

Взгляд Ванессы говорит о многом. Анна-Карин может обманывать остальных. Но Ванесса знает, что это блеф. И Анна-Карин тоже знает.

В ней просыпается прежняя боязливость, и хочется, распустив волосы, спрятаться за ними.

Но Анна-Карин стала другой. Она не идет на поводу у ситуации.

— Я считаю, что Ванесса крутая, — говорит Анна-Карин. — У нее есть свое мнение.

— Да. Я тоже так думаю. Раньше не думала, а теперь думаю, — быстро говорит Фелисия.

Анна-Карин смотрит на Иду. Губы Иды плотно сжаты. Она поднимается из-за стола.

— Ну и мерзость, невозможно есть. Вы идете или?..

Юлия и Фелисия демонстративно смотрят в свои тарелки. Ида ждет ответа чуть дольше, чем следовало бы. Накручивает на палец цепочку, которая висит у нее на шее. Потом резко отпускает — серебряное сердечко подпрыгивает и переворачивается. Во взгляде Иды мелькает не свойственная ей раньше неуверенность. И когда Ида уходит, никто не смотрит ей вслед.


* * *

Красно-желтая листва в лесу вокруг «Болотных Копей» пламенеет в лучах закатного солнца. Мину сидит на краю сцены и смотрит на Ребекку, стоящую в центре старой танцплощадки. Около Мину башня из разноцветных кубиков, взятых «напрокат» у сестричек Ребекки. Зеленый квадратный кубик вращается в воздухе над башней и осторожно опускается поверх остальных с едва слышным стуком.

Ребекка потирает лоб. Потом моргает и направляет взгляд на пластиковый контейнер. Ярко-желтый кубик выплывает из контейнера. Он висит какое-то время в воздухе и затем медленно отправляется к вершине башни.

На полпути вверх он натыкается на синий кубик, и вся конструкция, пошатнувшись, разваливается. Кубики рассыпаются по сцене. Ребекка коротко ругается.

— Но у тебя получается все лучше и лучше, — говорит Мину.

— Ты не представляешь, как это сложно, — говорит Ребекка.

Ее слова задевают Мину. Да, она этого не представляет. Она до сих пор не имеет ни малейшего понятия о том, что чувствует человек, вдруг обнаружив у себя сверхъестественные способности. Что же касается ее мозга, то от него пока никакой особой пользы нет. Она часы напролет сидела в Интернете и библиотеке, но ничего полезного не нашла. Информация о сверхъестественных явлениях разрозненна, противоречива, а то вовсе не заслуживает доверия.

Вот способности Ребекки, допустим, подпадают под категорию психокинеза. Но Мину не представляет, где искать связь между Ребеккой, ею самой и остальными. Как узнать о таинственном пророчестве? Где могут быть эти позарез нужные им листы пергамента и древние фолианты?

С той ночи в парке не произошло ничего нового. Больше не было никаких мистических ночных прогулок, никаких снов и никакого запаха гари по утрам. Но вместо того чтобы успокоиться, Мину тревожилась еще больше. Ей казалось, что они сидят на бочке с порохом.

А их так называемый провожатый давать советы не торопился.

Через несколько дней после тех знаменательных событий Мину пришла в школу пораньше, чтобы поговорить с Николаусом. В школе было очень тепло, но он сидел в своей комнатушке, обложившись памятками и документами, в темно-синей вязаной кофте и туго затянутом галстуке брусничного цвета.

Когда Мину закрыла за собой дверь, он подпрыгнул так, будто она зажгла у него в кабинете фейерверк.

Николаус выскочил из-за стола, и Мину увидела, что на нем бордовые вельветовые штаны, совершенно не сочетающиеся с галстуком.

— Уходи! — театрально прошептал он. — Здесь опасно!

— Может, встретимся вечером? В парке отдыха. Нам есть о чем поговорить.

Николаус наморщил лоб, вид у него был несчастный.

— Я не могу… В смысле… Я ничего не знаю… Я не знаю даже, кто я.

Мину вдруг поняла, что по полу движется темная тень. Это оказался черный, как уголь, кот. Там, где когда-то был глаз, зияла дырка с неровными краями.

Мину отвела взгляд. Казалось, что заболеть лишаем можно от одного вида этого взъерошенного и плешивого животного.

Кот запрыгнул на стол и прошелся наискосок по бумагам, Николаус без сил опустился на стул.

— Я не знаю, откуда взялось это чудовище, — пожаловался вахтер. — Он преследует меня повсюду.

Кот, разлегшийся возле телефона, повернул голову и посмотрел своим единственным глазом на Мину.

— Что вы имеете в виду, когда говорите, что не знаете, кто вы? — спросила Мину, с отвращением отвернувшись от лишайного кота, который спокойно начал вылизывать свою плешивую шерсть.

Николаус глубоко вздохнул.

— Мое имя Николаус Элингиус. Оно значится в моих документах о приеме на работу и тех справках, которые подтверждают, что я владею моим скромным жилищем уже в течение года. — У вахтера задрожал голос. — Но я не помню, чтобы я покупал квартиру. Не помню ничего из того, что было до службы вахтером. Не помню ни отца, ни матери. Я не помню, кого любил, кого ненавидел, не помню, были ли у меня дочери или сыновья… Не помню, жил ли я вообще… Не помню, зачем оказался здесь…

Он закрыл лицо руками и пробормотал несколько старомодных фраз, которые Мину едва могла понять.

— Значит, вам известно одно: вы — наш провожатый, — осторожно сказала она.

Тогда Николаус поднял голову и взглянул на нее с выражением неизбывного горя.

— Я лишился этой привилегии. Я находился здесь, в школе, когда Элиас был умерщвлен. И не предотвратил этой трагедии.

— Вы не знали…

— Дорогое дитя, — прервал ее Николаус, — разве ты попросила бы слепого быть поводырем слепых?

С каждым днем Николаус становился все более рассеянным. Один раз он стоял в коридоре и смотрел, как загипнотизированный, на лампу, в то время как ученики смеялись за его спиной. Потом он вообще куда-то пропал.

Ребекка подходит к краю сцены и ловко забирается наверх. Они вместе собирают кубики и кладут их в пластиковый пакет.

— Плохо, что мы здесь не все, — говорит Ребекка.

Она часто говорит это. Мину опускает в пакет последний кубик. Ребекка попыталась собрать всех в парке, но никто, кроме Мину, не выказал особого интереса.

— В конце концов они поймут, — говорит Мину.

— Что должно случиться, чтобы они поняли? — спрашивает Ребекка со злостью. — Нужно, чтобы еще кто-нибудь умер? Мало им Элиаса?

Мину не хочется, чтобы она упоминала его имя. Имя вызывает в памяти картинку, которую она всеми силами старается забыть: бледное лицо, перерезанная рука, кровь на полу и на кафеле.

— Но что мы можем сделать? — говорит Мину, стараясь прогнать воспоминание. — Ну в смысле… Нам говорят: боритесь со злом! Предотвратите конец света! И все. Хоть бы задание какое-то дали!

— Но ведь в том-то и дело! — говорит Ребекка. — Это и есть наше задание. То, что мы делаем сейчас. Мы должны получше узнать друг друга. Должны развивать свои способности. Это то, что сказала Ида. В смысле, когда она была не Ида.

— Мы знаем, что, во всяком случае, Анна-Карин свои способности развивает, — говорит Мину.

— Я должна убедить ее, что это опасно. Я должна попытаться еще раз поговорить с ней, — отвечает Ребекка, снова потирая лоб.

— Как ты? — спрашивает Мину.

— Ничего. Уже лучше. Раньше меня хватало только на несколько минут, потом начинала болеть голова. А теперь даже когда болит, проходит быстрее.

Мину плотнее запахивает куртку. В воздухе свежо и сыро, холод пробирает до костей.

— Есть еще кое-что, — говорит Ребекка.

Она снова берет один из кубиков и кладет его на пол между ними.

— Только я не знаю, смогу ли сейчас, — говорит она.

Глаза Ребекки сужаются от напряжения. Мину смотрит на кубик, гадая, что же сейчас случится. Кубик не двигается с места, и Мину успевает подумать, что Ребекка, наверное, очень устала.

Даже потом она не сразу понимает, что произошло. Струйка дыма такая тоненькая, что ее сдувает слабым ветром. Но вот дыма становится больше, и один из уголков кубика загорается.

Ребекка смотрит на Мину, и Мину вдруг делается страшно, что сейчас Ребекка подожжет и ее. Она едва удерживается от того, чтобы закрыть лицо руками.

— Офигеть, да? — говорит Ребекка.

Мину не может не согласиться. Маленький синеватый язычок огня скоро разрастается до светло-желтого пламени. Захватывает две стороны кубика. Ребекка наклоняется, чтобы задуть огонь.

— Когда это началось? — спрашивает Мину.

— Вчера. На столе стояла свеча, и я почему-то решила погасить ее. Это было несложно. Нужно было как будто… защипнуть огонь. И тогда я попробовала зажечь свечу. После этого у меня очень сильно заболела голова. Густав так испугался.

— Он ведь не видел…

— Нет, конечно нет, — говорит Ребекка и смотрит в никуда. Она втягивает руки в рукава куртки. — Но мне все труднее таиться от него. Ведь это такие потрясающие ощущения!

— Ему нельзя ничего рассказывать!

Голос Мину взвивается. Она не привыкла кричать. Но слова Ребекки вызвали у нее панику. Ребекка что, не помнит? Не доверяйте никому… Даже тем, кого любите больше всего на свете.

— Я знаю, — говорит Ребекка.

Она долго молчит.

— Просто мне и так многое приходится от него скрывать, — затем произносит она.

Мину понимает: наступил решающий момент, когда два человека могут стать друзьями по-настоящему.

— Ты наверняка слышала то, что обо мне говорят, — продолжает Ребекка.

Мину колеблется, не зная, стоит ли подтверждать слухи о Ребекке, которые доходили до нее на протяжении всех последних лет. Говорили, что у нее анорексия.

— Это правда? — спрашивает она.

— Да. Это продолжается до сих пор. То есть я всегда помню, что это может вернуться. Сейчас мне лучше, чем весной. Но я продолжаю думать об этом. Часто.

— А что говорит Густав?

— Мы никогда об этом не разговаривали. Но он наверняка знает. — Ребекка поднимает глаза и встречается взглядом с Мину. — Я боюсь, что если он узнает, то не захочет быть со мной. Ты первая, кому я об этом рассказываю.

Мину хочет сказать что-нибудь умное. Хочет показать, что заслуживает доверия, помочь Ребекке массой полезных советов, пообещать, что все будет хорошо. Но она тут же понимает, что сейчас лучше помолчать. Дать Ребекке выговориться.

— Когда я думаю, как жила раньше, до того, как стала встречаться с Густавом, мне все видится в черно-белом цвете, как старый фильм. С Густавом моя жизнь стала разноцветной. Но мне кажется, я до сих пор принадлежу черно-белому миру, и Густав в любую минуту может осознать, что я… что я бесцветная. И когда он увидит это, все разрушится.

— Но он любит тебя. Это видно. Может, ты просто-напросто должна поверить ему?

— Как бы я хотела, чтобы все было «просто-напросто», — говорит Ребекка.

— С моим опытом общения с парнями только советы давать! — говорит Мину, и Ребекка смеется.

— Ладно, теперь твоя очередь. У тебя есть какая-нибудь большая тайна?

Мину колеблется.

— Ну, я типа безответно влюблена, — говорит она. — Бред, в общем.

— Ой, расскажи. В кого?

— Пообещай, что никому не расскажешь. Ну, то есть я в этом и так не сомневаюсь, но вроде когда говоришь: «Никому не рассказывай», чувствуешь себя увереннее.

Ребекка снова смеется.

— Обещаю, — говорит она.

Мину едва может выговорить его имя. Сейчас Ребекка поймет, какая она на самом деле наивная маленькая девственница.

— Макс.

Имя вырывается из нее как вздох. Мину готова провалиться сквозь пол, сейчас же, сию минуту, и пусть это место сразу заделают досками и ее, Мину, навсегда предадут забвению.

— А ты ему нравишься, как думаешь? — спрашивает Ребекка, как будто в том, что сказала Мину, нет ничего странного.

— Конечно нет, — отвечает Мину. — Но иногда он вроде смотрит на меня как-то по-особому. Хотя это, разумеется, только мои фантазии.

— А ты не хочешь поговорить с ним где-нибудь после уроков? Если ты чувствуешь, что между вами что-то есть, наверняка это так.

Она говорит об этом так естественно.

— Спасибо. Но думаю, лучше просто постараться его забыть.

— Ну-ну, удачи, — иронически говорит Ребекка, и Мину не может сдержать улыбки.


14

Городской торговый центр — Галерея — средоточие всего, за что Ванесса ненавидит Энгельсфорс. Пустой и некрасивый, он символизирует несбывшиеся ожидания.

Его открыли шесть лет назад, помпезно и торжественно, детям подарили воздушные шарики. А теперь здесь только закрытые двери магазинов и любимая забегаловка алкашей — «Sture&Co». Все здание погружено в постоянный полумрак, потому что никто больше не меняет перегоревшие лампы на потолке. Открытие «Хрустального грота» — первое событие за последние два с лишним года.

Когда Ванесса открывает входную дверь, звякает колокольчик. Сильно пахнет благовониями. Стены окрашены в теплый желтый цвет, повсюду стоят стеллажи и столы, уставленные книгами, амулетами, изображениями дельфинов, ароматическими свечами и волшебными коробочками. И конечно, кристаллами всех цветов и размеров.

За стойкой сидит пожилая женщина и листает какой-то популярный журнал. У нее дочерна загорелая кожа и добела высветленные волосы. Перламутровая помада на губах, густо покрашенные бирюзовыми тенями веки. Джинсовый костюм расшит маленькими золотыми бабочками.

Так это и есть Мона-Лунный Свет? Ванесса не знает, кого она рассчитывала увидеть, но уж точно не персонажа из видеоклипа тридцатилетней давности. Ванесса подходит к стойке и чувствует запах застарелого никотина и сладких духов.

— Здравствуйте, — начинает Ванесса.

— Что тебе нужно? — хрипло отвечает Мона, даже не подняв глаз от журнала.

Ванесса злится. Так-то она встречает покупателей! Мона-Лунный Свет должна была бы ликовать и кидать лепестки роз к ногам того, кто в кои-то веки посетил ее забегаловку.

— Я вам помешала?

Мона-Лунный Свет медленно опускает журнал и останавливает взгляд на Ванессе.

— Что тебе нужно? — повторяет она.

— Моя мама была здесь, и вы ей гадали. Ее зовут Яннике Даль. Она сказала, что у вас сейчас действует предложение «второе гадание бесплатно».

Ванесса кладет на стойку чек, и Мона берет его — медленно-медленно, словно желая подчеркнуть, что не собирается спешить из-за какой-то там Ванессы. Она надевает очки, висящие на шнурке у нее на шее, и исследует бумажку пристально и скрупулезно.

Потом смотрит на Ванессу и издает долгий, тяжелый вздох.

Ванесса уже готова развернуться и уйти. Но она и так долго откладывала это посещение, сегодня последний день действия чека. Мама расстроится. Она так хочет, чтобы Ванесса разделяла ее интерес к толкованиям снов, аффирмациям [6]и фотографированию ауры.

— Что-то не так? — спрашивает Ванесса.

Мона фыркает, поднимается и огибает стойку. Там, между книжным стеллажом, заполненным книгами по оккультизму, и медным драконом, доходящим Ванессе почти до пояса, висит темно-красная бархатная драпировка. Мона заходит внутрь, отодвигает занавеску в сторону и знаком подзывает к себе Ванессу.

Комнатка маленькая и душная. Несколько бархатных драпировок кое-как прикрывают белые стены, однако персикового цвета линолеум на полу сразу разрушает обстановку таинственности. Посреди комнаты стоят два обитых красным плюшем стула и стол, покрытый темно-фиолетовой скатертью с золотой бахромой. Мона машет рукой, и Ванесса догадывается, что ей предлагают сесть. Острая пружина впивается ей в бедро, когда она садится.

— Что за черт, — говорит Ванесса и вертится, пытаясь найти удобное положение. — Стул сломанный.

— Это ты слишком костлявая, — бурчит Мона и усаживается напротив.

Ванесса чуть было не ответила Моне, что у той слишком толстая задница, но вовремя прикусила язык.

Браслеты Моны бряцают, она шуршит чем-то под столом. Потом мажет руки. Ванесса успевает подумать, не магическое ли это масло, но тут замечает бутылку с антибактериальным средством. И вот Мона протягивает ей руки.

— Давай сюда свои ладони, — говорит она.

Ванесса неохотно кладет свои руки в руки Моны. Их кожа соприкасается, и Ванесса испытывает странное чувство — что-то похожее происходит, когда она становится невидимкой. Кажется, будто через нее проносится слабый порыв ветра.

В последние недели она немного научилась контролировать свою способность становиться невидимой. Она может заранее почувствовать приближение этого состояния и знает, как этому помешать. Теперь она учится становиться невидимой, когда этого хочется ей. Это гораздо сложнее. В первый раз у нее от напряжения даже пошла носом кровь.

Мона разглядывает ее руки, и Ванессе вдруг делается не по себе. Она ведь ничего не знает о Моне. Сердце Ванессы начинает колотиться быстрее, когда она, посчитав в уме недели, понимает, что Мона, судя по всему, появилась в городе прямо перед смертью Элиаса.

Зря ты сюда пришла, говорит Ванесса сама себе. Очень зря.

— Я вижу, ты самостоятельная молодая женщина, которая желает идти собственной дорогой, — говорит Мона.

— Какое глубокомысленное предположение! — отвечает Ванесса, чувствуя, что пульс снова замедляется.

— Мы тут не занимаемся предположениями! — Мона кидает на нее сердитый взгляд, потом продолжает: — Ты хочешь повидать мир и осмотреться вокруг.

— Боже мой, да я просто уникум!

Ерунда, никакой опасности нет. Все, что говорит Мона, справедливо для любой девушки возраста Ванессы. Мона — блеф, как и все остальные мамины гуру. И вот этот блеф поджимает губы, так что становится отчетливо видна каждая морщина на верхней губе, и, кажется, принимает решение.

— Ладно, тогда мы сделаем так.

Она крепче сжимает руки девушки.

Новое чувство наполняет Ванессу. Ощущения такие же, как когда Ида парила в воздухе в парке: кажется, будто воздух заряжен электричеством. На руках поднимаются дыбом волоски. Ванесса сидит, затаив дыхание.

— Я вижу мужчину, — говорит Мона. — У вас сложные отношения.

— Да? — произносит Ванесса, стараясь говорить как можно более равнодушно.

— Это не может долго продолжаться.

— Откуда вы это взяли?!

Мона криво улыбается.

— Хочешь, прекратим? Боишься правды?

Ванесса закусывает губу. Мона продолжает исследовать ее правую ладонь, проводя вдоль линии указательным пальцем. Ванессе становится щекотно.

— Видишь? Эти линии идут вместе до конца. Любовь всей твоей жизни не тот, кто ты думаешь, но ты его уже встретила. Ой, ой, ой… Ваш путь не будет усыпан лепестками роз. Но вы связаны друг с другом.

Мона смеется коротким каркающим смехом.

— Что вас так насмешило? — спрашивает Ванесса.

— Со временем поймешь.

Мона выпускает правую руку Ванессы и берется за левую.

— Ты считаешь, что тебя предал кто-то. Кто-то из родителей… — начинает Мона и вдруг наклоняется вперед так сильно, что кончик ее носа почти касается ладони Ванессы. — Ага! — вскрикивает она.

В горле у Ванессы пересыхает. Язык прилипает к небу, она не может выдавить ни слова. Мона глядит на нее с торжествующим видом.

— Я так и знала, — говорит она. — Подожди-ка.

Мона поднимается и идет к выкрашенному черной краской комоду. Когда она выдвигает верхний ящик, он скрипит так пронзительно, что Ванесса вздрагивает. Мона шумно роется в ящике, пока не находит то, что искала.

Ванесса успевает увидеть краем глаза пластиковый пакет с желтовато-белыми камнями, но Моны уже нет в комнате. Возвращается она через несколько секунд с сигаретой в углу рта и пепельницей из красного мрамора в руке. В другой руке она держит пакет.

— Мне необходимо кое-что повесомее, — говорит Мона.

Она осторожно развязывает пакет и высыпает содержимое на стол. Ванесса холодеет, поняв, что перед ней вовсе не камни.

Это зубы. Человеческие зубы.

— Видишь эти зарубки? — говорит Мона, держа перед ней два передних зуба.

Ванесса отшатывается.

— Не будь такой неженкой, — говорит Мона. — Скажи спасибо, что я не использую звериный помет или требуху.

Взгляд Ванессы скользит вниз, на стол. На поблескивающих зубах видны странные зарубки, различным образом пересекающие друг друга. На каждом зубе начертан узор.

— Это знаки огама, — говорит Мона. — Тысячи лет назад их использовали друиды. Некоторые считают, что эти знаки возникли еще раньше и что они происходят из пантеистических культов Ближнего Востока.

Мона собирает все зубы в пригоршню. Несколько раз трясет. Они скрежещут и стучат друг о друга. Затем она открывает руки, и зубы выскальзывают на поверхность стола. Ванесса снова чувствует в комнате электрический заряд, как будто кто-то легко проводит теркой по ее коже.

Мона переворачивает некоторые из зубов, теперь все они лежат знаками вверх. Затем она изучает результат, одновременно затягиваясь сигаретой, которую держит в углу рта.

— Этот знак, uath,обозначает ужас или страх, — объясняет она, указывая на большой коренной зуб. — А это… Нет. Тебе не нужно этого знать.

Мона испытующе смотрит на Ванессу.

— Нет, нужно, — с вызовом отвечает Ванесса.

—  N'Geadalозначает смерть. Смерть нависла над тобой.

Мона затягивается так сильно, что столбик пепла резко вырастает и грозит упасть в любую минуту. Она снимает с себя очки.

Ванессе трудно дышать. Кажется, комната медленно сужается, вот-вот стены сойдутся и уничтожат ее.

— Не нужно понимать все буквально, — говорит Мона спокойно, как будто они говорят о самых обычных вещах.

Ванесса резко поднимается, путается в складках бархата и наконец находит дверь в обычный мир, где есть воздух, где можно дышать.

— Привет, — говорит кто-то. Ванесса оглядывается вокруг.

Среди стеллажей стоит Линнея. Она держит в руках отливающую перламутром фаянсовую фигурку ангела.

— Он такой страшненький и ужасно крутой, правда? — говорит Линнея.

Ванесса смотрит на пухлого ангела, играющего на арфе. Выглядеть круто эта гротескная вещица могла бы только дома у Линнеи.

Мона входит в магазин, оценивающе смотрит на шубу Линнеи из искусственного меха «леопарда», разрезанный и снова сколотый булавкой свитер, короткую розовую мини-юбку и высокие ботинки.

— Выворачивай карманы, — хрипит Мона.

— Почему это? — говорит Линнея.

— У меня нюх на воров.

— У меня и карманов-то нет, — говорит Линнея.

Она поворачивается кругом и победно улыбается.

Мона щупает шубу, исследует ее и вынужденно признает, что Линнея говорит правду.

Мона фыркает, и Ванесса думает, что Линнея — именно тот человек, который нужен ей сейчас, после общения с этой дымящей, как паровоз, теткой с ее знаками смерти.

Не обращая больше внимания на Мону-Лунный Свет, они покидают ее душный маленький магазинчик.

— Что ты делала у этой старухи? — спрашивает Линнея, выуживая из голенища ботинка пачку сигарет, как только они выходят из торгового центра.

Закурив сигарету, она протягивает ее Ванессе, и та берет сигарету, хотя обычно курит только по пьянке. Потом Линнея прикуривает еще одну сигарету, для себя, и девушки идут дальше.

— Моя мама очень хотела, чтобы я туда пошла, — отвечает Ванесса. Она не хочет рассказывать о гадании, больше всего на свете желая забыть его навсегда. — А что ты там делала? — быстро продолжает она, прежде чем Линнея успевает задать следующий вопрос.

— Да так, позаимствовала кое-чего, — ухмыляется Линнея, показывая пакет благовоний, который был спрятан у нее во втором голенище.

Ванесса смотрит на нее уважительно.

Подойдя к парку Стурвальспаркен, они останавливаются у фонтана.

— Ты ходила еще раз в «Болотные Копи»? — спрашивает в конце концов Линнея.

Ванесса думает о Ребекке. Та несколько раз пыталась уговорить Ванессу прийти в парк. Но Ванесса всегда говорила, что встречается с Вилле или с Мишель и Эвелиной. Она не хочет думать о том, что случилось тем вечером. Не хочет впускать это в свою жизнь.

— Нет. А ты? — спрашивает она.

— Нет, — едва слышно отвечает Линнея. — Я хочу знать, почему умер Элиас. Но не знаю, что мне делать.

— Может, нужно встретиться с остальными, — говорит после недолгого молчания Ванесса. — Попытаться выяснить, что происходит.

— Если я и буду что-то делать, то в одиночку, — коротко отвечает Линнея.

Ванесса делает затяжку и пытается скрыть, что ей противно.

За спиной Линнеи она видит одного из алкашей, которые обычно тусуются в парке. Он танцует какой-то странный танец на серо-коричневой траве. Видно, совсем у дядьки крыша поехала. Но он добрый. Ванесса знает его — он за небольшие чаевые покупал ей в магазине спиртное до того, как она встретила Вилле.

Линнея выбрасывает сигарету на землю и тщательно растирает ее ботинком. Вид у нее обеспокоенный. Может, она боится, что Ванесса попросится к ней домой?

— Мне надо домой, — говорит Ванесса, чтобы подчеркнуть, что не собирается набиваться к ней в лучшие друзья.

Линнея не отвечает. Алкаш за ее спиной трясет головой. Танцует и, пошатываясь, приближается к ним.

— Привет! — кричит он.

— Привет, привет! — кричит в ответ Ванесса, надеясь, что он уйдет.

Но он продолжает приближаться.

— Линнея, утешение и радость моего сердца! — кричит он тем надсадным, пропитым голосом, который рано или поздно появляется у всех алкоголиков.

— Один из твоих приятелей, что ли? — посмеивается Ванесса, глядя на Линнею.

Она не отвечает. И уходит, не поднимая глаз от земли.

— Линнея! — снова кричит алкаш.

Он останавливается посреди своего странного танца, покачивается туда-сюда, стоя на месте, и, открыв рот, смотрит вслед Линнее пустыми глазами. То, что Линнея ему отвечает, сказано так тихо, что Ванесса едва может различить слова:

— До свидания, папа.


15

Когда Анна-Карин открывает входную дверь, в нос ей ударяет запах свежевыпеченного хлеба. Анна-Карин улыбается.

— Здравствуй, солнышко, ты уже дома? — слышится из кухни мамин голос.

— Да! — кричит в ответ Анна-Карин, вешая куртку на крючок в коридоре.

Она еще не успела снять ботинки, а мама уже выходит из кухни, чтобы заключить ее в ласковые объятия. С тех пор как мама бросила курить, она больше не пахнет пепельницей. А дом проветрен и благоухает свежей выпечкой и вымытыми полами.

— Как сегодня школа? — спрашивает мама, отпуская ее.

— Нормально. Ни одной ошибки в контрольной по истории.

— Ты у меня умница! — гордо говорит мама.

Анну-Карин нимало не мучают угрызения совести оттого, что она писала все наугад, а потом использовала свою силу на учителе. У нее есть определенные правила. Она пытается манипулировать учителями как можно меньше и никогда не трогает учителей-естественников. Гипнотизирует только тех, кто преподает всякие никчемные предметы, вроде истории, немецкого и физкультуры. Как ветеринару они ей все равно не пригодятся. Да и кто станет счастливее, выучив массу ненужных фактов, чтобы их тут же забыть?

— Я пекла пышки, ну и подумала, а не испечь ли мне заодно и булочки с корицей, — смеется мама, вытирая запачканную мукой руку о цветастый фартук.

Мамины глаза не улыбаются, но Анну-Карин это не беспокоит. Скоро мама поймет, как прекрасно — жить. И тогда ее улыбка станет настоящей. Анна-Карин уверена в этом.

Вниз по лестнице крадется Пеппар и останавливается на нижней ступеньке.

— Привет, дружок, — говорит Анна-Карин, садясь на корточки и протягивая руку.

Глаза Пеппара сверкают желто-зеленым светом. Хвост настороженно покачивается. Он не подходит ближе. Анна-Карин не понимает, что с ним в последнее время происходит. Раньше малыш Пеппар так любил лежать в ее кармане и мурлыкать.

— Иди сюда, Пеппар, — подманивает Анна-Карин. — Кис-кис-кис…

Он не двигается с места.

«ИДИ СЮДА, — думает Анна-Карин, пристально глядя в глаза Пеппару. — ИДИ СЮДА, Я ТЕБЯ ПОГЛАЖУ. Я ПРОСТО ХОЧУ ПОИГРАТЬ С ТОБОЙ».

Пеппар шипит и ретируется вверх по лестнице на второй этаж.

— Ну и ладно, — шипит Анна-Карин в ответ.

В эту же секунду звонит телефон. Номер Ребекки. Чего она никак не успокоится? Ни она, ни остальные не понимают, что Анна-Карин заслужила новую жизнь. И не собирается ни перед кем оправдываться.


* * *

Все сорвется к чертовой матери, думает Ребекка. Мне никогда не удастся собрать их вместе.

Она кладет телефон в карман и оглядывается, ища глазами Густава в пустынном торговом центре. Он забыл свой шарф в киоске, где они покупали конфеты.

— Подожди тут, я сбегаю и принесу, — сказал он.

И вот она стоит одна уже долго. Слишком долго.

Ребекка переминается с ноги на ногу и жалеет, что у нее с собой нет ничего почитать. Ничего, кроме учебника по биологии. Взгляд Ребекки скользит вдоль темных витрин магазинов, где тенью мелькает ее отражение, как будто она — привидение, живущее в этих пустых комнатах. Только в недавно открывшемся магазине «Хрустальный грот» горит свет.

Ребекка подходит ближе. В витрине теснятся медные пирамиды, карты таро, благовония, маленькие фигурки ангелов и, конечно, кристаллы самых разнообразных цветов, форм и размеров. На отдельном стенде лежат сплошной сверкающей кучей украшения из серебра и дешевых камней.

Ерунда, ничего интересного. Но взгляд Ребекки притягивает серебряная цепочка с маленькими красными камушками. Как маленькие капли крови вокруг шеи. Она кладет руки на витринное стекло. Цепочка совсем не в ее стиле, но очень ей нравится. Она хочет купить ее немедленно и носить, не снимая.

Если бы у нее были деньги, конечно. Как будто они у нее вообще когда-нибудь были.

Ребекка не знает, долго ли она так стояла, рассматривая цепочку, но вдруг она почувствовала сзади чей-то взгляд.

Кто-то наблюдает за ней. Она уверена в этом.

Ребекка вглядывается в отражение в витрине. Нечеткая фигура видна позади нее, очертания человека размыты, но Ребекка без труда узнает его.

Она не смеет обернуться. Проходит несколько секунд, кажущихся вечностью. Фигура не двигается с места.

Внутри «Хрустального грота» кто-то ходит. Женщина в джинсовом костюме с копной светлых волос. Она ходит взад-вперед, бормоча что-то себе под нос. Хоть бы она подняла взгляд и увидела Ребекку. Но женщина исчезает за занавеской, и Ребекка понимает: если фигура накинется на нее, этого никто не увидит, хотя сейчас середина дня и торговая галерея находится в самом центре города. Ребекка обреченно сутулится.

Потом она пытается собраться с духом. Нет ничего хуже, чем просто стоять и ждать, пока что-то случится. Ребекка пытается убедить себя в своей силе. Теперь у нее есть способности, о которых она не знала раньше, когда таинственная фигура преследовала ее.

Ребекка делает глубокий вдох и оборачивается, тут открывается входная дверь. К Ребекке бежит Густав. Шаги отдаются эхом от каменного пола.

— Извини, что так долго, — говорит он. — Хозяин киоска слишком серьезно ко всему относится. Мне пришлось описать шарф, чтобы получить его обратно. А я не помнил, какого цвета были квадратики…

Он осекается и вопросительно смотрит на Ребекку.

— Что с тобой?

— Ничего. Ты встретил кого-нибудь по дороге?

Густав смотрит на нее странно.

— Нет… А почему ты спрашиваешь?

Она выдавливает из себя улыбку. Радостную и беспечную.

— Мне просто показалось, что я видела одного знакомого, — говорит она и поворачивается к витрине «Хрустального грота». — Ты видел новый магазин? Уродские вещи. Но есть и красивые.

— Тебе что-то нравится?

Она указывает на цепочку.

— Я так и знал, — говорит Густав, довольно ухмыляясь.

— Что?

— Ну, я просто думал… У тебя же скоро день рождения… Но мне, конечно, не стоило этого говорить.

Он смеется, и она подозревает, что он либо уже купил эту цепочку ей в подарок, либо собирался это сделать. Он как ребенок. Все написано у него на лице. Как будто ему никогда не приходится ничего скрывать.

— Только не покупай ничего дорогого, — говорит она тихо, надеясь, что он не обидится.

Они неоднократно пытались говорить о деньгах, но безрезультатно. У родителей Густава есть деньги, и они охотно их тратят. А в большой семье Ребекки денег мало, хотя Густав обычно говорит, что ее семья тоже щедрая и что они дают в соответствии с тем, что имеют. Это звучит разумно. Если бы у нее было много денег, она бы с радостью ими делилась. Но сложно принимать подарки, когда тебе нечего подарить в ответ.

— Ты что молчишь? — говорит Густав, и она понимает, что молчит уже довольно долго.

— Я просто думала кое о чем.

— Иногда я мечтаю заглянуть к тебе в голову, — улыбается он.

— Там нет ничего интересного, — отвечает она и обнимает его за талию.


Ребекка смотрит на фотографию, которая висит над кроватью Густава. Он сфотографировал себя и Ребекку, держа фотоаппарат в вытянутой руке, во время их прогулки у шлюзов, когда они только-только начали встречаться.

Ребекка отдыхает, лежа головой на руке Густава и тесно прижавшись к нему.

— Я люблю тебя, — шепчет он ей на ухо.

— Я тоже тебя люблю.

Родители Густава ушли на ужин к начальнику его мамы. Но сексом они все равно занимались, как обычно, бесшумно. Это уже стало привычкой: всегда кажется, что нужно быть настороже — вдруг кто-то услышит или неожиданно войдет в комнату.

— Тебе удобно?

— Ммм, — отвечает Ребекка.

Она прижимается к нему еще сильнее. Она не может насытиться его теплом, ей хочется прикасаться к нему каждым квадратным сантиметром своего тела. Густав обнимает ее и целует в лоб.

За окном поднялся ветер. Дом, в котором живет Густав, находится на последней улице с этой стороны города, дальше начинается лес. Там находятся массовые захоронения тех, кто умер во время эпидемии холеры. Летом Ребекка и Густав ходили туда. На могиле стоят массивные каменные блоки, соединенные между собой грубой черной цепью. Даже в солнечный день эти камни остаются холодными.

Мысль о могиле влечет за собой другие непрошеные мысли. Перед внутренним взором Ребекки встает фигура в отражении витрины, и мышцы Ребекки напрягаются, как будто она готовится встретить удар. Она пытается снова расслабиться. Вернуться в то счастливое состояние, в котором пребывала только что.

— Что с тобой? — спрашивает Густав.

— Что ты имеешь в виду?

Густав отодвигается, чтобы видеть ее лицо. Его взгляд серьезен.

— Мне кажется, ты… Не знаю, как сказать… Как будто ты в последнее время все время где-то отсутствуешь.

Ребекка открывает рот, чтобы возразить, но Густав продолжает:

— Что-нибудь случилось?

Она пододвигается ближе и упирается лбом ему в грудь. Ей не хочется смотреть ему в глаза, когда она говорит неправду.

— Нет.

— Точно? — спрашивает он.

— Просто дел много в школе, — отвечает она.

Ребекка слышит, как бьется в груди сердце Густава, и думает, интересно, каково это — быть таким, как Густав. Спокойным и уверенным в себе в любых ситуациях.

— Ты теперь часто бываешь с Мину, да? — говорит он через некоторое время.

Ребекка удивлена, но рада сменить тему разговора.

— Да. Она мне нравится. Она такая умная. И хорошая. Иногда она такие вещи прикольные говорит! Даже, по-моему, сама об этом не подозревает.

— Нам надо что-нибудь придумать втроем.

— Мм.

— Как ты думаешь, Мину мог бы понравиться кто-то из моих друзей? Может, Рикард? — говорит Густав.

Ребекка представляет себе Рикарда и Мину вместе и хихикает. Рикард — сама доброта, но говорить он может только о футболе. Более неподходящую пару для Мину трудно найти.

— Почему нет?

— Мину уже влюблена.

Это вырывается у нее случайно.

— В кого?

Ребекка дала слово не рассказывать, а сама чуть было не проболталась. Так хочется поделиться тайной с Густавом, чтобы компенсировать все то, что она от него скрывает.

«Стоп, — думает она. — Нельзя. Это не моя тайна, и Мину никогда меня не простит».

— Я не имею права рассказывать.

— Да ладно, расскажи.

— Нет, я обещала.

— Нет, расскажи!

— А почему тебе так интересно? Надеешься, что она влюблена в тебя?

Ребекка смеется, когда Густав пытается сделать строгое лицо. Потом он забрасывает на нее ногу, прижимает к матрасу и начинает щекотать ей живот. Ребекка ойкает и, уже не сдерживаясь, хохочет во все горло.

— Ну, скажи, — смеется он.

Она задыхается от смеха и может только отрицательно покачать головой.

Наконец они успокаиваются. Густав целует ее, но теперь уже Ребекке щекотно повсюду. Прикосновение его щетины заставляет ее снова вскрикнуть, и она поднимает плечи, чтобы защитить чувствительную кожу на шее.

Здесь, у Густава дома, она не понимает, как могла сомневаться в его чувствах. Он будет любить ее, что бы ни случилось.


16

Ребекка приходит домой в полночь и еще два часа делает задание по французскому. Потом она долго не может заснуть. Мысли все время возвращаются к фигуре в торговом центре. Когда же она наконец задремывает, фигура настигает ее во сне.

«Я должна рассказать об этом Мину», — думает Ребекка, вставая утром с постели.

И ей тут же становится легче. Она не одинока.

Она заходит на кухню, где по радио играет тихая музыка. Антон и Оскар еще спят. Альма пытается вынуть Муа из детского стульчика, Муа визжит так пронзительно, что Ребекка закрывает уши. Мама стоит поодаль у окна, прижимая к уху свой старенький мобильник, и говорит что-то с серьезной миной на лице.

Ребекка достает упаковку кефира из холодильника и косится на маму.

— Нет, не могу, — говорит мама. — Ты должен сам сказать ей это.

Она протягивает Ребекке телефон.

— Это папа.

Ребекка берет трубку, сразу ожидая плохих новостей.

— Привет, Бекки… — папин голос звучит напряженно. — Мне нужно сказать тебе кое-что не очень приятное. Я должен поехать на конференцию в выходные. И не смогу быть на твоем дне рождения.

Ребекка уже не ребенок, чтобы расстраиваться из-за какого-то дня рождения без папы. Но она расстраивается.

— Понятно, — говорит она, старательно рассматривая на холодильнике магнит в виде смеющейся пчелы. Все это время она чувствует на себе мамин взгляд.

— Мое присутствие там очень важно. Ты же знаешь, иначе я бы…

— Ясно, — перебивает Ребекка. — Созвонимся, пока.

Папа пытается что-то сказать, но она обрывает разговор.

— Бекки… — говорит мама так мягко, что у Ребекки начинает щекотать в горле.

Мама хочет утешить и не понимает, что ее тон и сочувствующее выражение лица только мешают. Ребекке хочется сделать вид, будто ей все равно, и постараться побыстрее забыть случившееся.

— Нормально, — говорит Ребекка, избегая маминого взгляда.

Она ставит упаковку с кефиром обратно в холодильник. Хочется есть, но Ребекка не обращает на это внимания. Еда под контролем. Хотя контроль этот чреват опасными последствиями.

— Давай куда-нибудь пойдем и отпразднуем там. Может, в «Венецию»?

— Не надо. Я отпраздную с Густавом.

— Пригласи его тоже.

— Может быть. Это обязательно решать сейчас? Я спешу…

Мама прикасается рукой к ее щеке, и Ребекка едва сдерживается, чтобы не отшатнуться и не обидеть маму.

— Ладно. Поговорим попозже, — говорит мама.

— Я пошла в душ, — бормочет Ребекка, идя к ванной комнате.

— Подожди! — кричит мама ей вслед. — Звонила директриса. Она хочет поговорить с тобой сегодня после занятий.

— О чем?

— Она сказала, обычный разговор.

— О'кей, — говорит Ребекка самым равнодушным тоном, на какой только способна.

Она заходит в ванную, стаскивает с себя пижаму, поворачивает кран и ждет, пока вода станет горячей.

«Обычных разговоров» с директором не бывает. Это наверняка касается ее проблем с едой. Ребекка уверена в этом. Ничего другого быть не может.

Она заходит в душ и встает под льющуюся воду. Она призналась в том, что у нее проблемы, одному-единственному человеку — Мину.


* * *

До первого урока осталось пять минут. Мину сидит на заднем ряду в кабинете биологии и ждет Ребекку.

Они сидят рядом не на каждом уроке, но в последнее время это случается все чаще и чаще. Мину знает, что им следовало бы быть осторожнее, но общение вызывает зависимость. До того как Мину стала общаться с Ребеккой, часть ее души была как бы заморожена. С появлением Ребекки она оттаяла. Теперь Мину понимает, что быть одной, когда друзей нет, — это совсем не то, что быть без друзей, когда они есть, — и последнее гораздо сложнее.

Мину смотрит на Анну-Карин, которая, сидя на первой парте, разговаривает с Юлией и Фелисией из параллельного класса. Раньше Мину была уверена, что рано или поздно Анна-Карин прекратит дурачить Юлию, Фелисию и еще добрую половины школы. Поймет, что это неправильно, опасно, и остановится.

Но сегодня Мину пришло в голову, что все не так просто. Ведь ей самой теперь совсем не хочется снова быть одной. Почему же Анна-Карин должна чувствовать иначе?

Ребекка заходит в класс за несколько секунд до учителя биологии. На нее совсем не похоже приходить так поздно. Она не накрашена, под глазами темные круги. И все равно она нереально красива. Мину смотрит и никак не может насмотреться на Ребекку. Ее лицо очень изменчиво, каждую минуту это новая Ребекка, которая, однако, всегда остается самой собой.

Ребекка садится рядом с Мину, но едва отвечает на ее улыбку. Она полностью поглощена вставкой новых грифелей в карандаш.

Учитель биологии Уве Пост идет к кафедре и поворачивается к классу. На нем надет его всегдашний красный свитер с яичными пятнами — во всяком случае, Мину надеется, что происхождение пятен именно таково.

— Ну что, — говорит он. — Давайте поговорим о захватывающе интересном мире растений.

Он сосет пастилку, громко причмокивая. Кто-то сдержанно хихикает, когда Уве начинает рисовать на доске клетку растения. Он слово в слово повторяет то, что уже рассказывал на прошлом уроке. Все знают, почему он все время сосет пастилки. Почему иногда засыпает, облокотившись на кафедру.

Мину пишет в тетради записку и двигает ее к Ребекке.

КАК ТЫ?

Ребекка с отсутствующим видом смотрит в тетрадь. Крутит в пальцах ручку. Колеблется. Потом начинает писать.

— Кто может назвать мне синоним криптогам? — говорит Уве, и Мину автоматически поднимает руку.

— Милу, — говорит Уве.

Кто-то смеется. Мину уже давно оставила попытки обучить Уве правильно произносить ее имя.

— Криптогамы — это тайнобрачные растения. Фанерогамы — явнобрачные растения, — говорит она.

Кевин картинно стонет, и она тут же жалеет, что ответила на вопрос так развернуто. Зачем она демонстрирует свои знания? Почему ей так важно увидеть одобрительную улыбку Уве, пусть даже весь класс потом будет считать ее выскочкой?

Ребекка придвигает к ней тетрадь, и Мину читает. Ребекка написала много, потом стерла, оставив только вопрос:

ТЫ РАССКАЗЫВАЛА КОМУ-НИБУДЬ О ТОМ, ЧТО Я СКАЗАЛА ТЕБЕ В «БОЛОТНЫХ КОПЯХ»?

Мину внутренне холодеет. Она встречается взглядом с Ребеккой и краснеет. Она ни в чем не виновата, но так волнуется, что наверняка выглядит как последняя врунья. Она хватается за карандаш.

НЕТ! ПОЧЕМУ ТЫ СПРАШИВАЕШЬ? — пишет она.

МЕНЯ ВЫЗВАЛИ НА «РАЗГОВОР» К ДИРЕКТОРУ.

Ребекка внимательно смотрит на Мину.

ИЗВИНИ, ЧТО Я ТЕБЯ ПОДОЗРЕВАЛА, — пишет она снова.

Мину встречается с ней взглядом и шепчет:

— Ничего.

«Ничего» это мягко сказано. У Мину такое чувство, будто она только что чудом спаслась от мчащегося на полной скорости грузовика. Ребекка кивает и снова пишет:

КТО-ТО ПРЕСЛЕДОВАЛ МЕНЯ ВЧЕРА. НЕ ЗНАЮ, КТО, НО Я УЖЕ ВИДЕЛА ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА, ЧЕРЕЗ ДЕНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ ЭЛИАСА.

Мину думает о фигуре, стоявшей напротив ее окон в тот вечер. Она быстро пишет, что и ее кто-то преследует. Прочитав это, Ребекка поднимает глаза. И Мину кажется, будто она читает мысли Ребекки. Облегчение — оттого, что она не одинока. Страх — оттого, что случившееся стало вдруг вдвойне реальным.

Ребекка пишет:

МЫ ДОЛЖНЫ ВСТРЕТИТЬСЯ. ВСЕ ВМЕСТЕ. В ПОЛНОЧЬ. Я ПОШЛЮ СМС ОСТАЛЬНЫМ И ВСЕ РАССКАЖУ. ОНИ ОБЯЗАНЫ ПРИЙТИ. Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО НАМ ДЕЛАТЬ, НО ЗНАЮ, ЧТО МЫ ДОЛЖНЫ ПОМОГАТЬ ДРУГ ДРУГУ.

Мину кивает. Интересно, понимает ли Ребекка, что она — единственный человек, который может их сплотить. Она может со всеми найти общий язык. Комбинация из Ванессы, Иды, Линнеи и Анны-Карин напоминает минное поле, и только Ребекка удерживает их от взрыва.


17

— Все будет в порядке, — успокаивает Ребекку Густав. Они остановились на лестнице. Ребекка забралась на ступеньку выше и в кои-то веки оказалась с Густавом одного роста. Они говорят тихо, старательно понижая голос.

— Она же сказала: «обычный разговор», — продолжает Густав.

— У тебя когда-нибудь был «обычный разговор» с директором? — спрашивает Ребекка.

Яри Мекинен с третьего курса сбегает вниз по лестнице, почему-то держа в руках ярко-розовую сумку. Он и Густав кивают друг другу.

— Был? — опять спрашивает Ребекка, когда Яри исчезает.

— Нет. Но, может, это что-то новенькое. После Элиаса. Директор теперь решила поговорить со всеми, кто…

Он замолкает и смотрит в сторону. Ребекка сглатывает. Вот оно. Тот самый разговор.

— С теми, кто что? — спрашивает она.

Густав прижимает ее к себе и вдыхает запах ее волос.

— Ты так вкусно пахнешь, — бормочет он.

Она почти отталкивает его. Он смотрит на нее тревожным взглядом.

— Что такое?

— Что ты хотел сказать о таких, как Элиас и я?

Скажи сама, слышит она слабый голосок внутри себя. Не жди, пока это сделает он. Скажи все, как есть. Мину права, ты должна доверять ему.

— Я имею в виду, она, наверное, хочет ближе познакомиться с теми, кто поступил в этом году, — говорит Густав.

Разочарование оттого, что он струсил, да и сама она тоже проявила малодушие, камнем ложится на сердце.

— Я подожду тебя внизу, — говорит он.

— Ладно, — бормочет Ребекка.

— Я люблю тебя, — говорит он. — Ведь ты же помнишь об этом, правда?

Они смотрят друг на друга, и Ребекка чувствует, что к горлу подкатывают слезы. Вместо ответа она просто кивает головой.


В кабинете директора полумрак. Жалюзи опущены, и свет в комнате исходит лишь от настольной лампы. Стрекозы из цветной стеклянной мозаики образуют на абажуре танцующий круг. На столе нет ни одной бумаги или хотя бы ручки. Компьютер выключен.

На директрисе темно-серый костюм с большой серебряной брошью на лацкане, очевидно старинной. Блуза цвета слоновой кости застегнута под горло, черные волосы безупречно уложены. Лицо, как всегда, тщательно накрашено. Ребекке приходит в голову, что многие, наверное, считают директора красивой женщиной.

— Садись, — говорит Адриана Лопес, коротко улыбаясь холодной улыбкой.

Ребекка садится в кресло, стоящее возле письменного стола. Директор смотрит ей прямо в глаза, но вдруг ее взгляд отвлекается на что-то.

— Извини, — говорит она и тянется за волосом, приставшим к шерстяному свитеру Ребекки. — Я немного педант.

Ребекка не знает, что сказать.

— Ты наверняка гадаешь, о чем я хотела поговорить с тобой, — говорит директриса и кладет волос в мусорную корзину.

— Нет. Я думаю, что знаю о чем.

У директрисы темные глубокие глаза.

Камень на сердце никуда не исчез. Ребекка с трудом выдавливает из себя слова.

— Кто вам рассказал?

— Рассказал что?

— Юлия или Фелисия? Может, Ида? Или медсестра? Она имеет право рассказывать? Или Мину?

Зачем она назвала Мину? Она ведь хочет ей доверять, должна доверять, если они друзья. Но почему у Мину был такой виноватый вид?

— Что они должны были рассказать о тебе? — спрашивает директриса.

Ребекка чувствует, что вот-вот заплачет. Она плотно сжимает веки.

А может, отпустить ситуацию? Позволить себе упасть и посмотреть, поймают ли они ее. Перестать бояться, что ее тайну разоблачат. Разоблачить ее самой.

— Я думаю, лучше будет, если мы начнем все сначала, — говорит директор.

Ребекка открывает глаза. Растерянность на лице Адрианы Лопес кажется искренней, и Ребекка думает, что, возможно, ошиблась. Может, это и правда обычный разговор?

— Ребекка, как ты думаешь, о чем я хотела поговорить с тобой?

И сразу признание становится невозможным. Тайна снова берет ее в свои тиски. Ребекка поднимается с кресла, на ходу подхватывая сумку.

— Извините, мне нужно выйти, — говорит она.

— Подожди, — слышится голос Адрианы Лопес, но Ребекка уже закрывает за собой дверь.

Она бежит по коридору к главной лестнице. Густав ждет ее внизу в вестибюле. Ждет, чтобы снова убедить в том, что все хорошо. Но она не может встретиться с ним сейчас. Сейчас она на грани паники. Ей нужно немного побыть одной.

Ребекка продолжает идти вверх по лестнице, сворачивает в коридор. И тут силы вдруг покидают ее. Она прислоняется к стене и медленно сползает вниз.

Сердце бешено колотится.

Только сейчас она понимает, куда пришла.

Прямо напротив — дверь в туалет, где умер Элиас. Теперь эта дверь заперта. На ней полно листочков и надписей:

НАМ НЕ ХВАТАЕТ ТЕБЯ!!!!!!

IT'S BETTER 2 BURN OUT THAN 2 FADE AWAY [7]

ПРОСТИ

LIVE FAST DIE YOUNG & LEAVE A GOODLOOKING CORPSE [8]

ПРОСТИ ЗА ВСЕ ЭЛИАС

ПРОСТИ МЕНЯ

И глубоко выцарапанные слова, которые кто-то попытался зачеркнуть:

ХОРОШИЙ ПИДАР — МЕРТВЫЙ ПИДАР

Ребекка читает послания одно за другим. У самого пола красиво написано черной тушью:

ONLY THE GOOD DIE YOUNG

ALL THE EVIL SEEMS TO LIVE FOREVER [9]

Люминесцентные лампы на потолке, тихо зажужжав, начинают мигать. И гаснут.

—  Так и есть, — вдруг произносит чей-то голос, но в то же время не голос, а как будто отражение ее собственных мыслей, хотя и это тоже не совсем верно. Этот голос совершенно не похож на тот, который ночью в парке дал ей задание сплотить остальных. Тот голос был гостем. Этот вторгся в сознание насильно.

—  То, что здесь написано, правда, — продолжает голос. — Хорошее не может выжить в нашем мире. Ты слишком хорошая, Ребекка.

Ребекке становится страшно. Похожий страх преследовал ее наутро после смерти Элиаса. И вчера, когда она почувствовала, что за ней наблюдают.

Значит, это был ты, думает она. Ее пульс стучит в ушах. Кто ты?

Встань.

Тело Ребекки мгновенно поднимается, так же естественно, как если бы команда исходила от нее самой.

Открой дверь на чердак и иди вверх по лестнице.

Ноги автоматически начинают двигаться. Только теперь она видит, что дверь на чердак полуоткрыта.

Ребекка пытается закрыть дверь. Но натыкается на противодействие силы, намного превышающей ее собственную.

В глазах темнеет, из носа идет кровь и, стекая по губе, попадает в рот. Во рту остается сладковатый привкус металла и земли.

—  Не сопротивляйся, — мягко говорит голос. — Это бесполезно.

Чердачная лестница узкая. Ребекка медленно начинает подниматься наверх.

— Что ты хочешь? — Ребекка спрашивает голос, хотя знает ответ заранее. Именно так умер Элиас. Именно так это было.

Вот она уже наверху, на последнем пролете лестницы. Здесь две двери. Одна — хлипкая деревянная, ведущая к чердачным кладовым. И другая — стальная — выходит на улицу. На крышу.

Ребекка видит, как ее рука тянется и нажимает ручку стальной двери. Дверь открывается, ветер бьет Ребекке прямо в лицо. Голубое небо, быстрые легкие облака.

Элиас страдал. Я освободил его от боли. Я помогаю вам, Ребекка.

Пожалуйста, умоляет она. Пожалуйста, я не хочу умирать. У меня четверо младших братьев и сестер… Мои родители… Густав… Мину… Паника мешает ей сформулировать свои мысли.

Они справятся. Лучше исчезнуть сейчас и навсегда остаться в их памяти идеальной.

Ноги Ребекки шагают через порог. Крыша покрыта черным блестящим толем, который скрипит под ногами, когда она идет к краю.

Ты больше никогда не будешь страдать.

Голос в голове гипнотизирует ее. Он говорит так, будто он, единственный во всем мире, заботится о ней по-настоящему, но Ребекка изо всех сил старается не слушать его.

«Я хочу страдать! — беззвучно кричит она. — Я хочу жить! Я хочу жить!»

Ноги останавливаются за шаг до края. Она видит внизу школьный двор, мертвые деревья и черный асфальт, которым залили расщелину. Отсюда сверху он выглядит, как шрам. Она видит дорогу, по которой проезжает автобус. Несколько школьников бегут к остановке. Если бы хоть кто-то из них посмотрел наверх…

Пожалуйста, умоляет она. Пожалуйста, позволь мне жить.

И вдруг она чувствует, как постороннее присутствие в ее теле ослабевает. Ноги становятся уже не такими чужими. Если она постарается еще чуть-чуть, то сможет отвернуться от края, если только постарается…

Ребекка сжимает кулаки. Она близка к тому, чтобы вернуть контроль над собой.

Нет. Я должен сделать это.

Голос снова здесь. Он снова набрал силу. Ребекка отчетливо чувствует, как он пытается взять над ней верх. Она чувствует давление посторонней воли. Но теперь у нее есть преимущество. Она подготовлена. И заметила в противнике слабость.

Ребекка сопротивляется. Головная боль становится невыносимой. Кажется, мозг вот-вот лопнет. Голову давит, распирает. Ребекка обхватывает голову руками, как будто это может уберечь ее от разрыва. Из носа течет кровь.

Постороннее присутствие постепенно ослабевает. Ребекка, покачиваясь, стоит на краю крыши, видит далеко внизу школьный двор. В животе у нее холодеет.

Она делает шаг назад, ноги подкашиваются. Встать нет сил, тем более пройти всю дорогу вниз.

Ребекка шарит в сумке, пока не находит мобильник. Сначала она хочет позвонить Густаву, но понимает, что ей никогда не объяснить ему, как она сюда попала. Надо позвонить Мину.

Тут на лестнице, ведущей на чердак, раздаются шаги. Ребекка оборачивается. Солнце на мгновение ослепляет ее. Приходится прикрыть глаза козырьком ладони, чтобы увидеть, кто стоит в дверях.

Ребекка неуверенно улыбается.

— Привет, — говорит она. — Откуда ты знаешь, что я здесь?


18

Холодный ветер продувает площадь Стурвальсторгет насквозь. Мину думает о словах Ребекки, наспех накарябанных в тетради. «Кто-то преследовал меня вчера».

Мину засовывает руки в карманы и, нахохлившись, торопливо шагает к светло-желтому дому на другой стороне площади. На фасаде — вывеска синими неоновыми буквами — «Энгельсфорсбладет».

С тех пор как Мину начала ходить в школу, она забегала к папе на работу пару раз в неделю по дороге из школы домой. Обычно у него едва хватало времени поздороваться, но было все равно приятно посидеть за столом в комнате отдыха, поделать уроки, полистать стопки газет, словом, почувствовать атмосферу редакции.

Мину оглядывается, прежде чем открыть входную дверь. На площади никого не видно.

Нет ни одного человека.

Рядом с редакцией газеты «Энгельсфорсбладет» расположен один из трех городских банков, он занимает один из самых красивых домов в городе: солидное здание XIX века, мраморные колонны, обрамляющие вход. Там, на парадной лестнице, лежит ободранный кот. Нет никакого сомнения в том, что животное смотрит прямо на Мину своим единственным зеленым глазом.

Кот неуклюже поднимается — совсем не по-кошачьи — и идет вверх по лестнице. Затем спускается вниз. И снова вверх и вниз. Потом ложится на свое первоначальное место и один раз мяукает.

Зайдя в холл, Мину чувствует запах кофе. Папа всегда говорит, что если «Энгельсфорсбладет» закроется, потребление кофе в городе сократится вдвое. Скорее всего, он прав. Иногда Мину кажется, что мама и папа могли бы жить на одном кофе. Как машины на бензине.

Сесилия и папа стоят в его кабинете и яростно жестикулируют. Совершенно очевидно, что они в самом разгаре ссоры. Большие голубые глаза Сесилии распахнуты, короткие пепельно-белые волосы торчат в разные стороны больше обычного, как будто еж растопырил свои колючки. Папа стоит к Мину спиной, и его лица она не видит, но шея у него побагровела. Он в бешенстве.

В семье Ребекки Сесилия является постоянным предметом обсуждений за ужином. С одной стороны, она работает быстро и прекрасно формулирует свои мысли. С другой, она чересчур падка на сенсации и редко проверяет факты. Ее статья о самоубийстве Элиаса была не первой, которую папа не пропустил в печать.

Мину останавливается у кабинета. Через стекло голоса звучат приглушенно. Она едва-едва может различить слова.

— Это саботаж! — возмущается Сесилия. — У меня уникальный шанс прибыть на место первой. Сотрудники «скорой помощи» позвонили две минуты назад!

— Ты можешь делать что угодно, но я, черт возьми, не собираюсь об этом ничего публиковать.

Папин голос звучит низко и с нажимом, он не похож сам на себя. Мину не помнит, чтобы папа когда-нибудь был в такой ярости.

— Это касается всех, — говорит Сесилия.

— Это не касается никого, кроме семьи девочки!

Мину отчетливо видит, как Сесилия пытается изменить тактику.

— Я понимаю, тебе трудно смотреть на дело объективно, — говорит она более мягким тоном. — У тебя дочь ее ровесница.

Увидев Мину, она замолкает. Папа оборачивается.

— Мину… — говорит он.

Что-то случилось. Что-то страшное. Это написано на их лицах. Папа подходит к двери и открывает ее.

— Заходи, — говорит он.

Сесилия смотрит на нее с сочувствием, сквозь которое просвечивает любопытство. Папа кладет руку на плечо Мину, одновременно бросая выразительный взгляд на Сесилию. Та покидает кабинет быстрыми шагами.

— Случилось несчастье… — начинает папа.

Его взгляд блуждает. В кабинете жарко, чувствует Мину. Жарко и душно. В воздухе висит запах духов Сесилии.

— Твоя подруга Ребекка… Она погибла.

— Что?

Это звучит глупо, но она не может выдавить из себя ничего другого.

— Она мертва.

Мину хочет немедленно успокоить его. Это недоразумение. Кто-то умер, и это ужасно. Но не Ребекка. Она только что попрощалась с Мину и пошла на встречу с директором.

— Это не может быть она, — говорит Мину, улыбаясь так широко, как только может, чтобы показать, что ничего страшного не произошло, что папа ошибается.

— Я знаю, с этим сложно смириться…

— Нет, это правда невозможно. Мы только что с ней расстались.

— Это случилось только что, — говорит папа.

Улыбка Мину становится похожей на гримасу.

— Я не хотел, чтобы ты узнала об этом вот так, — говорит папа. — Я думал…

Мину трясет головой.

— Это не она.

— Похоже, что она… что ей было плохо. И она решила, что не хочет больше жить.

Мину вспоминает, как в тот день на школьном дворе Линнея сказала: «Это не самоубийство».

Она помнит, что не поверила тогда Линнее, думала, та просто не может принять правду.

— Как это случилось?

Папа колеблется.

— Я все равно узнаю, — говорит Мину.

— Она прыгнула со школьной крыши. Я очень, очень тебе сочувствую.

Папа берет ее за плечи и смотрит в глаза.

И Мину понимает. Это действительно правда.

— Девочка моя, — говорит папа хрипло.

Он крепко и долго обнимает ее. Сначала она стоит неподвижно, потом судорожно вцепляется в отца, готовая расплакаться и все ему рассказать. Об Элиасе. О Ребекке. Об Избранных. И о том, что они все умрут, одна за другой.

Но что может сделать папа? Кто может им помочь? Никто. Кроме разве одного человека.

Она чувствует, как в ней щелкает внутренний рубильник и отключает все чувства. Она должна действовать, найти выход, предупредить остальных.

— Можно я одолжу компьютер?

Папа смотрит на нее с сомнением.

— Это должно оставаться тайной до того, пока не будут оповещены ее близкие, ты же понимаешь, да?

Мину кивает, и он указывает ей на свободное место. Она быстро находит в поисковике адрес, запоминает его наизусть и удаляет историю поиска в браузере.

— Я пойду в туалет.

Она чувствует спиной папин взгляд, когда идет к туалетам.

Скрывшись из виду, она хлопает дверью туалета, не заходя в него, затем идет дальше по коридору к запасному выходу и выходит на улицу через боковую дверь.

Мину бросает быстрый взгляд на окна редакции, но папы не видно. Он будет волноваться, когда обнаружит ее исчезновение. Но ничего не поделаешь.

Она пускается бежать.

Пересекает площадь Стурвальсторгет, сворачивает на улицу Гнейсгатан. Сердце колотится тяжело и быстро. Но она бежит еще быстрее и чуть не проскакивает мимо седьмого номера, трехэтажного дома, покрытого зеленой штукатуркой.

Дверь подъезда не заперта.

На первом этаже всего одна дверь, на ней табличка: «Элингиус».

Ребекка звонит и слышит шаркающие шаги. Звяканье снимаемой с крючка цепочки. Дверь открывается, на пороге стоит Николаус в черном махровом халате. Он бледен до прозрачности, большие глаза стального цвета поблекли. Он похож на ночное животное, никогда не видевшее солнца.

— Я должна поговорить с вами, — говорит Мину и заходит, не дожидаясь ответа.

Квартира обставлена просто, в светло-коричневой гостиной есть только самое необходимое. На стене висит красивый серебряный крест, рядом старая городская карта в рамке, точно такая как в ванной комнате Мину.

— Что случилось, Мину? — говорит Николаус.

Она оборачивается и встречает его удивленный взгляд.

— Ребекка мертва, — говорит она.

У нее нет времени подготовить его.

Николаус стоит не шелохнувшись. Моргает. Мину готова взорваться от нетерпения. Николаус должен понять и немедленно сказать ей, что им следует делать.

— Говорят, она покончила с собой, — говорит Мину. — Но мы же знаем, что это не так.

Николаус падает на стул.

— Еще одна, — бормочет он.

— Что нам делать? — говорит Мину.

— Это моя вина, — стонет Николаус. — Я должен был защитить ее.

Мину с трудом удается сохранять самообладание. Выход один — не останавливаться. Продолжать двигаться дальше. Ни в коем случае не думать о том, что случилось с Ребеккой. Ни в коем случае не поддаваться чувствам.

— Вы так же мало знаете о силах, преследующих нас, как и мы, — говорит Мину, заставляя голос звучать спокойно. — Вы не можете себя винить.

— Я потерпел поражение…

— Хватит! — кричит Мину. — Я пришла сюда, потому что мы нуждаемся в вашей помощи.

— Как я могу помочь, если я не…

— Я знаю, — перебивает Мину. — Вы не знаете, кто вы. Но черт возьми, кто это знает?

Николаус смотрит на нее во все глаза.

— Вы не можете оставаться в стороне от происходящего, — говорит она. — Никто из нас не может.

Николаус моргает, как будто только что пробудился от долгого сна.

— Ты права. Я позволил самоуничижению властвовать над собой. Я поддался кошмарам уныния…

— Вот именно, — быстро говорит Мину, чтобы заставить его замолчать. — Мы должны собрать остальных и выработать стратегию. Но я не справлюсь одна. Вы нужны мне. Вы нужны нам.


19

— Кто-нибудь дома?

Анна-Карин заходит в прихожую. Из кухни доносится приглушенное пение. Это мама поет старый свинговый шлягер.

Анне-Карин делается неловко, но Юлия и Фелисия продолжают приветливо улыбаться.

— Ой, как у вас хорошо, — говорит Юлия.

— Как здорово жить в деревне, — вставляет Фелисия. — Коровы такие классные! И у них такие умные глаза! Как будто они много всего знают.

Анна-Карин тоже так думает. Но когда это говорит Фелисия, это звучит по-идиотски.

За все время учебы в школе Анна-Карин ни разу не приводила домой ребят. И хотя она знает, что все под стопроцентным контролем, ее сердце тревожно стучит. Когда мама выходит из кухни, сердце еще больше ускоряется.

— Ой, здравствуйте, девочки! Это вы Юлия и Фелисия?

Юлия и Фелисия здороваются, улыбаются и подлизываются к маме Анны-Карин.

— Я напекла булочек, — говорит мама. — Пойдемте в кухню!

Они садятся к кухонному столу, и мама ставит перед ними блюдо с горячими булочками с корицей и графин с черносмородиновым соком.

— Ну, я вас оставляю, девочки, — щебечет мама. — Коровкам тоже хочется кушать.

Когда она выходит из кухни, снова слышится песня. Меня кружит и качает, вот это да! Вокруг меня все вверх ногами, что это, что?

— Угощайтесь, — говорит Анна-Карин, придвигая блюдо с булочками к Юлии и Фелисии.

Они тут же послушно начинают жевать.

— Знаешь, Анна-Карин, я думаю, что Яри в тебя влюбился, — говорит Юлия, когда за мамой закрывается входная дверь.

Анна-Карин улыбается.

— Я тоже так думаю, — говорит она, и они хихикают, набив рот булочками.

До сегодняшнего дня Анна-Карин не осмеливалась использовать свою силу на Яри. Слишком долго она наблюдала за ним лишь издали. Но сегодня, после последнего урока, она набралась смелости и, когда он случайно проходил мимо ее шкафчика, спросила:

— Яри, я забыла мою сумку в кабинете ИЗО. Ты не принесешь?

Юлия и Фелисия стояли неподалеку и сразу начали неприлично громко хихикать.

На секунду Анна-Карин замерла от ужаса, представив, что Яри презрительно засмеется, что именно на него ее сила не подействует. Но он улыбнулся ей так, как теперь улыбаются все, к кому она обращается — радостно и слегка удивленно.

— Конечно, принесу, — ответил он.

Три минуты спустя он вручил сумку Анне-Карин. На его лбу была испарина.

— Правда, мы с ним почти не знакомы, — говорит она своим новым подружкам.

— Он явно к тебе неравнодушен, — настаивает Юлия.

— Да-да, точно, — поддакивает Фелисия.

Анна-Карин вошла во вкус. Интересно слушать, как окружающие убеждают тебя в том, о чем даже понятия не имеют: «Нет, ты не кажешься ему толстой. Нет, он правда хочет быть с тобой. Конечно, все будет хорошо».

У дверей в кухню раздается вежливое покашливание.

— Здравствуйте.

Анна-Карин даже не заметила, когда дедушка вошел в дом. И вот он стоит там и дружелюбно улыбается.

— Здравствуйте, — отвечают Юлия и Фелисия в один голос.

— Это Юлия и Фелисия, — говорит Анна-Карин.

— Приятно познакомиться, — говорит дедушка и, прежде чем снова уйти, кидает в сторону Анны-Карин быстрый взгляд.

В этом взгляде прячется вопрос. Дедушка не понимает, что происходит с Анной-Карин. И с мамой. В последние недели таких взглядов было много.

— Это твой дедушка? — говорит Фелисия.

Анна-Карин кивает с отсутствующим видом и думает, что дедушка тоже видел красную луну. Что он, может быть, все понимает.

— Он такой милый. Такой уютный старичок, — продолжает Юлия.

— Правда, — поддакивает Фелисия, жуя вторую булку. В спешке она глотает целый кусок и потом не может сдержать отрыжку.

В кухне становится тихо.

Юлия и Фелисия неуверенно переглядываются. Сигнал о пришедшей Анне-Карин эсэмэске нарушает тишину.

Анна-Карин берет телефон.

Это от Мину.

Сначала она не понимает слов. Такое ощущение, что текст написан на иностранном языке. Анна-Карин пристально вглядывается в слова.

— Вы должны уйти, — говорит она Юлии и Фелисии. — Сейчас же.


* * *

И вот все снова в сборе. Первый раз с той ночи, когда история только начиналась. Пришла даже Ида. Она стоит, прислонившись к круглой ограде танцплощадки, и накручивает на пальцы свою серебряную цепочку. На ней темно-бежевые бриджи, темно-зеленый вязаный свитер и черные жокейские сапоги. Из сумки, лежащей рядом с ней на полу, выглядывает шлем для верховой езды. Мину понятия не имела, что Ида любит лошадей. Хотя что она вообще знает о жизни Иды?

Теперь Избранных осталось пятеро. Отсутствие Ребекки ощущается настолько остро, что она кажется присутствующей на этой встрече. Мину видит, что остальные чувствуют то же самое. Актриса испарилась посреди спектакля, и остальные актеры застыли на месте, забыв свои роли.

Мину поворачивает голову и видит, как лишайный кот проскальзывает на танцплощадку. Он садится у лестницы и начинает вылизывать лапу. Зеленый глаз внимательно смотрит на собравшихся.

— Брысь, — напускается на него Николаус, но кот не двигается с места.

— Пусть он сидит, — говорит Анна-Карин. — Он же не мешает.

Кот благодарит Анну-Карин шипением.

Мину встречается взглядом с Николаусом. Он кивает. Она поворачивается к остальным.

— Тот, кто убил Элиаса, убил теперь и Ребекку.

— Откуда ты знаешь, что она не покончила с собой? — спрашивает Ида. — Она легко могла это сделать. Она же была анорексичкой, все знают.

Мину чувствует, как внутри закипает злость. И это приятно. Это чувство она может позволить себе не сдерживать.

— Заткнись, — медленно и отчетливо говорит она.

Глаза Иды расширяются. Пара слезинок скатывается по щекам.

— Я не желаю верить в эту фигню! — кричит она. — Я не хочу умирать! Я не хочу быть здесь! — Ее голос разрезает ясный осенний воздух.

— Как ты себе это представляешь? — холодно говорит Линнея. — Разве у тебя есть возможность выбора?

Мину чувствует благодарность к Линнее.

— Что ты болтаешь? — огрызается Ида.

— Мы можем быть уверены только в одном, — говорит Мину.

Затем она делает театральную паузу и по очереди смотрит на каждую девушку. Они обязаны понять, и понять немедленно.

— Если мы не будем держаться вместе, мы умрем.

Ида вытирает слезы рукавом свитера так сильно, что у нее краснеют щеки.

— Мы вели себя как идиоты. Нас предупредили, но мы не послушались, — говорит Мину. — Ребекка была единственной, кто по-настоящему все понял. Она много раз нам говорила, что нужно быть вместе. И то, что она… то, что ее больше нет, доказывает, как она была права.

Остальные прячут глаза. Они игнорировали призывы Ребекки. Не захотели сотрудничать.

— Я не понимаю, — говорит Ида слабым голосом. — Как она может быть… мертвой?

Мину сглатывает слюну, надеясь, что вместе с ней куда-нибудь денется твердый ком в горле, который так мешает ей дышать и говорить.

— Мы должны начать сотрудничать, — говорит она. — Этого хотела Ребекка. У кого-то из вас есть вопросы?

Ида стоит, демонстративно рассматривая свои сапоги.

— Мы можем рассчитывать на тебя, Ида? — спрашивает Мину.

— Да, — огрызается Ида.

— На меня тоже, — говорит Линнея.

— И на меня, — говорит Ванесса.

— Я с вами, — говорит Анна-Карин.

— Я со своей стороны сделаю все возможное, чтобы помочь вам, — говорит Николаус.

Мину смотрит на них и вспоминает слова Ребекки:

«Что может их убедить? Неужели кто-нибудь еще должен умереть? Мало им Элиаса?»

Оказалось, мало. Но нельзя обвинять их сейчас. Это ни к чему не приведет.

— Ребекка рассказывала, что вчера ее кто-то преследовал, — говорит Мину. — Я думаю, этот кто-то стоял и возле моего дома. Заметил ли кто-нибудь из вас что-либо подобное?

— Что-то подобное было с Элиасом незадолго до смерти, — говорит Линнея. — Он был испуган, но не успел рассказать почему.

Мину кивает. Линнея едва сдерживает слезы, и Мину очень хочется утешить ее. Но сильные чувства разрушат иллюзию. Мину должна вести себя как лидер, хотя бы сейчас, она должна притвориться, что контролирует ситуацию, чтобы остальные не теряли надежды. Она чувствует себя бесконечно маленькой, и ей очень страшно, но показывать этого нельзя. Вновь появившееся чувство общности еще очень хрупко и может испариться в одну секунду.

— А остальные замечали что-нибудь особенное? — спрашивает Мину.

Все качают головами, одна за другой. Мину снова сглатывает комок в горле. Если видели только она, и Элиас, и Ребекка… Значит ли это, что она — следующая на очереди?

— Мы должны узнать, кто нас преследует, — говорит она.

— Или что, — вставляет Николаус.

— И мы должны быть гораздо более осторожными. Анна-Карин…

Мину замолкает. Сделать следующий шаг оказывается труднее, чем она думала. Мину вдруг обнаруживает, что немного побаивается Анну-Карин, хотя та выглядит вполне безобидной в своем пуховике и шапке домашней вязки.

— Что? — раздраженно отвечает Анна-Карин.

— Ты знаешь что, — говорит Мину.

Ида фыркает, но молчит.

— Никто не понимает, что я делаю. В этом-то и прелесть, — говорит Анна-Карин.

Она выдвигает вперед подбородок, становясь похожей на упрямого ребенка.

— Можешь ли ты быть уверена в этом? — спокойно говорит Николаус. — Да, возможно, мы — единственные, кто может заглянуть за кулисы твоего представления. Но если в школе есть кто-то, кто ищет Избранных, ты подвергаешь себя большому риску. — Его голос звучит авторитетно. — Мы уже знаем, что школа — это жилище зла. И именно там Элиас и Ребекка лишились жизни.

Лицо Анны-Карин становится пунцово-красным.

— А откуда вы вообще знаете, что я использовала свою силу? Может, я просто так стала популярной?

Ида поднимает брови, но, слава богу, молчит.

— Это невозможно, — веско заявляет Ванесса. — Никто не может стать популярным за одну ночь. Так не бывает.

— Ты должна это прекратить, — говорит Мину.

Анна-Карин буравит ее взглядом.

— Но, черт, что же делать? У вас есть какая-нибудь зацепка? — спрашивает Ванесса.

Мину косится на Николауса. Они обсуждали одну теорию. Правда, теперь, когда нужно представить эту версию остальным, она кажется Мину неубедительной, но это единственное, что у нее есть.

— До того как Ребекка умерла, у нее была встреча с директором… — говорит она.

Мину смотрит на Линнею, надеясь, что та поймет. И Линнея понимает.

— И у Элиаса тоже, — добавляет она.

— Адриана Лопес начала работать директором Энгельсфорской гимназии около года назад, — говорит Мину.

— Подождите, — встревает Ида. — Вы думаете, это директриса?

— Информации немного, — продолжает Мину, игнорируя вопрос Иды. — Но кое-что в Интернете обнаружилось. До приезда сюда Адриана Лопес работала заместителем директора школы в Стокгольме. Еще раньше она, судя по всему, была учителем. Ничего из того, что я нашла, не выглядит странным. Мы должны узнать подробнее, кто она на самом деле.

— Но это кажется логичным, — говорит Ванесса. — В смысле, школа — место зла, а она — директор всего этого дерьма.

Мину кивает с облегчением, во всяком случае, никто не поднял ее на смех.

— Это единственная и на сегодняшний день лучшая наша зацепка, — говорит она. — Но нужно держать ухо востро. Ванесса, ведь твой отчим — полицейский. Он, наверно, рассказывает, если в городе происходит что-то странное?

— Наверно, рассказывает, — неохотно отвечает Ванесса.

И тут у Мину как будто кончается завод. Она зажмуривается, пытаясь защититься от внешнего мира, вернуть ту необычайную силу, которая поддерживала ее все последние часы. Но сила не возвращается.

Ребекка мертва.

Осознание этого приходит мгновенно и сбивает Мину с ног. Она пошатывается.

— Мину?.. — слышит она голос Николауса.

— Кажется, мне пора домой.


* * *

Сразу же после того, как Николаус и Анна-Карин подбрасывают Мину до ее квартала, начинается дождь. Он барабанит по крыше машины, когда они выезжают из города.

Николаус паркует машину у автобусной остановки и вместе с Анной-Карин идет по покрытой щебнем дороге к хутору. Они шлепают по лужам, держа над головой большой черный зонт Николауса. Анна-Карин напряженно ждет, что Николаус будет ее ругать, и уже готова защищаться. Но он не говорит ни слова.

Когда они почти доходят до дома, Николаус останавливается. Дождь продолжает хлестать, взметая вверх сладкий запах земли.

— Анна-Карин, так не может продолжаться, — говорит он. — Кто-то может пострадать.

Вид у него не строгий. Скорее обеспокоенный. Николаус похож на отца, который боится за свою дочь. Анне-Карин все равно, что подумают остальные, но разочаровывать Николауса ей не хочется.

— Я подумаю над этим, — говорит она.

— Вот и славно.

Он легонько хлопает ее по плечу и поворачивает назад.

Анна-Карин бежит под дождем к крыльцу.

Заходить домой не хочется. Она смотрит вслед Николаусу, бредущему в темноте под зонтиком. И знает, что он прав. Что Мину права. То, что она делает, опасно. Она всегда это знала. Где-то глубоко внутри.

В девятом классе к ним приходил бывший героинист. Он сказал, что когда в первый раз попробовал наркотики, то почувствовал, что наконец зажил по-настоящему. Теперь Анна-Карин понимает, что он имел в виду. Сила опьяняет ее, дурманит. Заполняет ту огромную черную дыру, которая была внутри у Анны-Карин все прошлые годы. Неужели она должна отказаться от этого?

Да, должна, решает она. Риск слишком велик. Не хватает, чтобы еще кто-то умер.

Анна-Карин смотрит в осеннюю темноту. Она довольна собой. Она приняла ответственное решение.

«Вот будет Яри моим, — думает она, — и я тут же с этим завяжу».


20

Мину не помнит, как пришла домой. Помнит только, что мама открыла ей дверь и она едва не рухнула на лестнице прямо на глазах у мамы.

Когда родители укладывали ее в постель, она знала, что сможет встать не скоро.

Одна мысль о еде вызывала у нее тошноту. Горячий чай и тост, слегка намазанный маслом, — вот и все, на что она согласилась. Сев на край кровати, мама попыталась разговорить Мину, но у той не было сил отвечать, даже смотреть было тяжело. В конце концов, мама сдалась. Прежде чем уйти, она открыла окна, чтобы проветрить комнату. Скоро Мину замерзла, но не могла заставить себя встать и закрыть фрамугу. Это сделал за нее папа, когда зашел в комнату. Он остановился у ее постели. Пробормотал что-то о том, что ему ужасно жаль Мину и что ей стоит только позвать его, если ей что-нибудь понадобится. Мину закрывает глаза. Ей хочется, чтобы ее просто оставили в покое. У нее нет сил даже плакать. Всю ночь она скользит между сном и явью и утром чувствует себя уставшей как никогда.

Звонит Ванесса и говорит, что в память о Ребекке в школе будет минута молчания. Мину не пойдет туда. Минута молчания в память о целой жизни кажется издевательством.

Остаток дня утекает в никуда. Мину то спит, то бодрствует. Разницы не ощущается. В обед папа приходит домой, чтобы навестить Мину, и заставляет ее съесть еще один кусок поджаренного хлеба. У нее нет сил съесть его целиком, и остаток она смывает в унитаз, когда папа уходит обратно на работу.

Когда опускается темнота и тени заполняют комнату, она засыпает. На этот раз она спит крепко.


Они стоят на танцплощадке. Листва на деревьях горит неестественно красным цветом. На Ребекке длинная белая ночная рубашка, такая же, какая была на Иде в ту первую ночь. На Мину только трусы и лифчик, и ей стыдно, что она раздета.

— Ты опаздываешь, — говорит Ребекка.

С лицом Ребекки происходит что-то странное. Что-то маленькое скользит под кожей, заставляя ее то там, то тут выпячиваться и отделяться от мышц.

Ребекка приближается к Мину, и то, что двигалось под кожей, вдруг пробивается наружу. Маленькая ранка на лице Ребекки начинает расширяться. Вылезает что-то блестящее, бело-желтое. Это трупный червь.

— Помоги мне, — шепчет Ребекка, протягивая руки.

Кончики пальцев у нее черные.

— Помоги мне, — шепчет Ребекка, подходя ближе.

Мину пытается отступить, но воздух становится густым и не поддается, кажется, будто она переходит вброд глубокую реку. Трупный червь, выползший из ранки, извивается, пока не падает на землю у ног Мину. Кожа на лице Ребекки начинает трескаться в нескольких местах. Под ней, копошась и извиваясь в мертвой плоти, двигается блестящая бело-желтая масса.

Ребекка кладет руки на голые плечи Мину.

— Видишь, что ты наделала? — говорит Ребекка.

Холодные пальцы тянутся к шее Мину и сдавливают ее, в то время как кожа Ребекки полностью отделяется от лица.


Мину открыла глаза. Горло у нее саднило, как будто она долго кричала. Все вокруг было мокрым. Простыни — хоть выжимай, одеяло промокло насквозь, а подушка похожа на мокрую губку для мытья посуды.

Но силы вернулись к ней. Лежа здесь, она предает Ребекку. Она должна найти ее убийцу — это чудовище, лишившее жизни и Ребекку, и Элиаса.

Мину встает, идет в душ, чистит зубы. На термометре — ноль, и она натягивает на себя темные джинсы и черный вязаный свитер поверх черной футболки. Тут ей приходится ненадолго прилечь, чтобы перевести дыхание.

Мама и папа на работе, и Мину шлет им сообщение, что пойдет сегодня в школу. Она останавливается перед холодильником, но мысль о еде по-прежнему вызывает тошноту. Надо идти, пока она не растеряла свою решимость.

Яркое солнце слепит, но не греет.

Мину идет напрямик, через поле, и под ее сапогами хрустит покрытая инеем мертвая трава.

С этой стороны школа видна издалека. Взгляд Мину автоматически останавливается на крыше. Как долго Ребекка была в воздухе? Секунду? Две? Успела ли она закричать?

У заправки она резко останавливается. Черные слова на желтом фоне. Сплошь заглавные буквы кричат.

БОЙФРЕНД РЕБЕККИ ОТКРЫВАЕТ ТАЙНУ ЗАГОВОРА САМОУБИЙЦ.

Мину заходит на заправку, сияющую огнями люминесцентных ламп, и покупает вечернюю газету.

Три разворота. Все статьи, кроме одной — «О подобных заговорах в других странах», — написала Сесилия.

Взгляд Мину скачет по страницам газеты. Паспортное фото директрисы, которая отказалась комментировать случившееся. Фотография Элиаса. Фотография школы на фоне хмурого облачного неба, пунктирной стрелочкой обозначено место падения Ребекки. Крупная фотография свечей, цветов и открыток с сердечками, которые ученики оставили на том месте, где умерла Ребекка.

Вот фотография Ребеккиной мамы, которая сидит у кухонного стола с «бессильно опущенными руками». Потом на всю страницу: школьное фото Ребекки в девятом классе. Мину знает, что Ребекка ненавидела эту фотографию.

Она осторожно гладит лицо подруги. Фотография хорошая. Зря она не нравилась Ребекке.

По дороге в школу Мину пролистывает газету и наконец находит интервью с Густавом. Оно тоже проиллюстрировано фотографией, сделанной в девятом классе. Густав самоуверенно улыбается в объектив, как может улыбаться только человек, сознающий свою красоту. Кажется, ничто на свете не может вывести его из равновесия. Фотография резко контрастирует с душераздирающей цитатой, вынесенной в заголовок статьи: «Я никогда ее не забуду».

Но когда Мину пробегает глазами текст, она приходит в бешенство.

Статья описывает Ребекку как одну из самых популярных девушек в школе, но в то же время человека депрессивного и отрешенного. Густав якобы все время чувствовал, будто Ребекка что-то скрывает. Слухи об анорексии, по его мнению, «кажутся вполне правдоподобными». По словам Густава, он был для Ребекки практически идеальным бойфрендом, пытался помочь ей всеми возможными способами. Но теперь умывает руки: «Невозможно помочь тому, кто не хочет твоей помощи». Больше всего Мину вывело из себя последнее предложение. «Ей, наверное, лучше там, где она сейчас». Как будто в том, что случилось, есть что-то хорошее!

Мину комкает газету и выбрасывает ее в урну у школьных ворот.

— Извините, могу я задать вам несколько вопросов?

Мину поднимает глаза и утыкается в черную блестящую линзу телекамеры. Под нос ей суют микрофон. Репортер представляется, называет свой канал. Рядом стоят еще несколько газетчиков. У всех на лице нетерпение и любопытство. Радиоканалы, областная газета, вечерняя газета, утренняя пресса и телевизионные новости.

— Насколько мне известно, вы — одна из лучших подруг Ребекки? — говорит журналистка.

Ее волосы так идеально уложены и блестят, что выглядят ненастоящими. Мину никогда в жизни не видела таких волос. Все репортеры подходят ближе. Некоторые держат наготове блокноты и ручки, на случай, если Мину скажет что-то ценное.

Мину видит происходящее как в тумане. Камера подъезжает ближе.

— Вы ведь Мину, да? — продолжает женщина.

Мину видит в ее руке мятый журнал с фотографиями их класса. Видит себя, обведенную красным кружком, Ребекка тоже обведена.

— Случившееся так ужасно! Что вам известно о заговоре самоубийц, в котором Ребекка состояла?

— Нет никакого заговора самоубийц, — говорит Мину.

Объектив телекамеры вынюхивает что-то у ее лица. Он похож на огромную раскрытую пасть, которая готова поглотить Мину.

— Вы тоже состоите в заговоре? — спрашивает женщина.

Мину смотрит на нее. Она что, не слышала, что Мину ей только что сказала?

— Сколько человек в нем состоит?

Сердце тяжело колотится, кружится голова. Не оглядываясь по сторонам и делая вид, что не слышит, как репортер обращается к ней по имени, Мину заходит в ворота.

— Ну и манеры у них, — говорит ей незнакомый мужчина.

Мину поднимает глаза. Высокий, молодой, с мягкой щетиной на подбородке — многие считают такой типаж симпатичным.

— Такие, как она, портят нашу журналистскую репутацию, — говорит мужчина.

Мину отворачивается от него и видит цветы и свечи на том месте, где умерла Ребекка. Она идет дальше, к входной двери. Бородатый следует за ней. Говорит, что он из вечерней газеты. Другой, не той, куда Сесилия продала свои сказки.

— Может, расскажешь о своей подруге, чтобы я восстановил справедливость? — говорит он.

Мину думает, что скоро этим журналистам придется спрашивать у учеников, знали ли они Мину, последнюю жертву заговора самоубийц.

— Ну, можешь хотя бы рассказать, что знаешь об этом заговоре? Ты же понимаешь, что этому надо положить конец! Или ты хочешь, чтобы еще кто-нибудь умер?

Мину останавливается у нижней ступеньки лестницы и оборачивается. Бородатый смотрит на нее жадно, как будто он лабрадор, а у Мину в руке теннисный мячик. Того и гляди пустит слюну.

— Давай, Мину! Мне можно доверять. Я сам еще недавно учился в гимназии и помню гимназическую жизнь.

Мину снимает рюкзак и держит его в руке. Вот бы огреть этого парня рюкзаком! Учебник по химии тяжелый. Будет больно.

— Нет никакого заговора, — говорит она, отворачивается и идет вверх по лестнице.

Ванесса стоит у самого входа и разговаривает по мобильному. Их взгляды на секунду встречаются. Ванесса убирает мобильник от уха, но Мину даже не останавливается. Она идет по коридору к своему шкафчику. По пути она проходит мимо Анны-Карин. Та сидит на одном из столов, в окружении поклонников, которые, судя по всему, превозносят ее до небес. Анна-Карин замолкает посреди фразы, когда замечает Мину. Однако через секунду снова поворачивается к остальным и продолжает говорить. Юлия и Фелисия громко смеются.

Мину берет учебник по математике и тетрадь, кладет их в рюкзак и запирает шкафчик.

Когда она оборачивается, перед ней стоит Анна-Карин.

— Как ты? — спрашивает она.

Мину пожимает плечами.

— Я сегодня обследую кабинет директора, — тихо говорит Анна-Карин. — Николаус сказал, что она все утро будет на заседании в муниципалитете. Я прикажу ее заместителю впустить меня.

Мину колеблется. Анне-Карин не следовало бы подвергать себя такому риску. Но с другой стороны, разве у них есть выбор?

— У нас будет «окно» после обеда, тогда и зайду, — добавляет Анна-Карин и возвращается к своим подданным.

Мину идет по коридору. Пот течет по спине и затекает в джинсы, когда она начинает подниматься по лестнице.

Ко второму этажу ноги у нее становятся ватными. Мину приходится сесть и перевести дыхание. Краем глаза она видит обтянутые джинсами ноги, бегущие вверх по лестнице, слышит крики, смех, обрывки фраз — «Мне кажется, ты ему нравишься, только он не знает, как это показать… — Да ладно! Да прям! Шутишь?», «…она всегда говорит, что не готовилась, а потом получает на контрольной 28 баллов из 30…».Мину заставляет себя подняться, но кровь не успевает прилить к голове. Ноги становятся ватными, и Мину удивляется, что это клише так точно передает ее ощущения. Поле зрения сужается, как бывает, когда смотришь через сужающуюся трубу. Мину теряет сознание.

Но не падает. Кто-то успевает подхватить ее. Когда сознание возвращается, Мину видит над собой встревоженное лицо Макса. Она сидит на лестнице, спиной к стене, совсем рядом с ним, так близко, что их дыхание смешивается. Но почему у нее такой странный привкус во рту? Неужели у нее изо рта плохо пахнет?

— Как ты? Позвать медсестру? — говорит он.

Мину отворачивается, чтобы выдохнуть.

— Ничего страшного, просто я ничего не ела, — бормочет она.

Она вдруг обнаруживает, что вокруг стоят ребята и пялятся на них.

Макс открывает свой портфель и выуживает оттуда банан. Мину берет банан и пытается подняться, но перед глазами снова начинают кружиться черные точки.

— Съешь сначала, — говорит Макс.

— Спасибо, — отвечает она. — Я в порядке.

Но Макс не уходит.

Мину охватывает паника. Есть на глазах у Макса, да еще банан — фрукт такой неприлично-двусмысленной формы! Мину начинает медленно снимать кожуру, в надежде, что Максу надоест и он уйдет. Но Макс не двигается с места.

Она подносит банан ко рту. Нет, это невозможно. Тогда Мину принимается отламывать от банана кусочки и класть их в рот, надеясь, что руки у нее не слишком грязные. Кажется, она чавкает, когда ест. Ну почему он не уходит?

— Так ужасно то, что случилось с Ребеккой. Вы ведь были друзьями? — спрашивает Макс.

— Да, — отвечает Мину с набитым ртом.

Кажется, Макс хочет что-то сказать. Но вместо этого он садится рядом с Мину и кладет руку ей на плечо.

Наверное, потому, что он делает это так естественно, Мину начинает плакать, первый раз с тех пор, как погибла Ребекка. От тепла руки Макса комок в горле тает и приходят слезы. На лестнице кто-то многозначительно посвистывает, указывая на них. Ей наплевать. Ей наплевать и на то, что, рыдая с бананом в руке, она, наверно, похожа на обиженную мартышку.

Пожалуйста, не говори ничего, думает она. Сказать здесь нечего, и если ты будешь стараться найти подходящие слова, то только все испортишь.

И Макс молчит. Звенит звонок, ученики расходятся по классам. Рука Макса лежит там, где лежала. Он дышит спокойно и размеренно.

Через какое-то время Мину вытирает слезы рукавом свитера. Тушь наверняка размазалась по лицу.

— Мне нужно пойти умыться, — говорит она.

— Только не торопись, — советует Макс и встает.

Он идет вверх по лестнице. Но перед тем как повернуть за угол, оборачивается и улыбается Мину. Она кивает в ответ, как бы говоря, что с ней все в порядке. Только когда он скрывается из глаз, она, шмыгнув носом, медленно поднимается на непослушных ногах.


21

Когда заместитель директора Томми Экберг возвращается с обеда, Анна-Карин стоит у его кабинета и ждет. Он вздрагивает, увидев ее. Затем приветливо улыбается.

— Здравствуй, здравствуй, — говорит он.

Ближайший подчиненный Адрианы Лопес — невысокий мужчина с сияющей лысиной и густыми усами. Он одет в кричаще-яркую рубашку с дурацким рисунком. Живот нависает над облегающими джинсами.

— Впустите меня, пожалуйста, в кабинет директора, — говорит Анна-Карин.

Замдиректора ошарашенно смотрит на нее и открывает рот, чтобы возразить.

«ДЕЛАЙ ЧТО ГОВОРЯТ», — приказывает Анна-Карин.

Томми Экберг обреченно вздыхает и достает гигантскую связку ключей, которая вечно распирает ему задний карман джинсов.

— Прямо сейчас? — спрашивает он и звенит ключами, как будто приглашая.

Анна-Карин кивает. Томми Экберг идет впереди нее в кабинет директора.

«А СЕЙЧАС ТЫ ПОЙДЕШЬ В СВОЙ КАБИНЕТ И БУДЕШЬ ДУМАТЬ О ЧЕМ-НИБУДЬ ДРУГОМ, ПОКА НЕ ЗАБУДЕШЬ ОБ ЭТОЙ УСЛУГЕ», — приказывает она, интенсивно сверля взглядом его затылок, где в пуху, окружающем лысину, застряли мелкие чешуйки перхоти.

— О'кей, босс, как прикажете, — отвечает он бодро, отпирая замок. Затем распахивает дверь настежь и делает приглашающий жест. — Ну а я пошел в свой кабинет думать о чем-нибудь другом!

Анна-Карин закрывает за собой дверь. Потом подходит к окну и опускает жалюзи. В комнате становится сумрачно, и Анна-Карин включает настольную лампу со стрекозами на абажуре.

Оглядывается. На письменном столе чистота и порядок. Анна-Карин запускает компьютер, который, наверно, древнее динозавра. Экран, возвышающийся на неуклюжем сером ящике из пластмассы, устало мерцает. Его внутренности глухо гудят, медленно выплывает заставка с изображением заката. Одновременно появляется окошко, требующее ввести пароль. Анна-Карин слишком мало знает об Адриане Лопес, чтобы пытаться угадать ее пароль. Она выключает компьютер.

Девушка отходит к книжной полке, берет наугад несколько папок и листает. Это расписание уроков, экономические отчеты, резюме и зарплатные ведомости. Ничего интересного.

Вдруг за дверью раздаются шаги. Анну-Карин охватывает паника. Но она одергивает себя. Думает о Ребекке. Ребекка всегда думала о людях только хорошее, она одна из тех немногих, кто хорошо относился к Анне-Карин. Кто пытался сплотить группу. Анна-Карин чувствует угрызения совести, вспомнив, что игнорировала звонки и сообщения от Ребекки. Теперь она попытается загладить свою вину.

Анна-Карин видит на кресле черную сумочку. Эта сумочка всегда висит на плече у директрисы, когда она приходит утром в школу.

Ладони Анны-Карин становятся мокрыми от пота. Если сжать кулаки, с них, наверно, начнет капать на пол. В голове промелькнула обидная кличка: «Потник».

Очень осторожно, как если бы сумочка могла кусаться, Анна-Карин приблизилась к ней и подняла за ремешок: тяжелая!

Анна-Карин аккуратно высыпала содержимое сумки на журнальный столик. Среди косметики, тампонов и носовых платков лежал черный органайзер и ключ на брелоке с надписью «Hermes».Анна-Карин оглянулась. Вдруг Адриана Лопес специально заманила ее в ловушку? Может, она вовсе не в муниципалитете?

Анне-Карин отчаянно хотелось убежать из кабинета. Но вместо этого она, вытерев руки о штаны, открыла застежку органайзера.

Почерк директора под стать ее стилю — строгий и без излишеств. Анна-Карин быстро пролистывает записи. Вот заметки о встречах с Элиасом и Ребеккой. Но никаких пентаграмм, никаких намеков на то, что ребят собираются убить.

Затаив дыхание, Анна-Карин открывает сегодняшнюю дату. Точно, с 13 до 16 заседание в муниципалитете.

Она листает дальше. В пятницу единственная запись: «Поезд в Стокгольм, 17.42. Номер брони XPJ0982U». И в воскресенье: «Поезд в Энгельсфорс, 13.18».

Значит, в выходные директрисы не будет дома. Ее дом будет стоять пустой. Нужно использовать этот шанс и попытаться выяснить, кто на самом деле Адриана Лопес.

Анна-Карин берет со стола ключ и бросает его в карман.


* * *

Ванесса сидит с ногами на диване. Ноутбук Вилле, лежащий у нее на коленях, так нагрелся, что обжигает кожу.

— Ну чего ты лупишь по клаве, ты мне комп угробишь, — говорит Вилле.

— Ему и так уже каюк, — отвечает Ванесса. — Вентилятор вообще не пашет.

— Ты давно стала экспертом по технике? — ухмыляется Вилле.

Ванесса закусывает губу.

«Не мешай мне спасать мир», — думает она.

Мину заставила всю группу сделать себе альтернативные почтовые ящики и использовать их в чате. Ванесса не очень понимает, зачем это. Неужели это «мировое зло» стало продвинутым пользователем Интернета?

Хотя кто знает, какие нужны меры предосторожности? Ведь Ребекка погибла. Мысль об этом для Ванессы как пощечина.

— Что там у тебя за секреты? Порнуху ищешь? — говорит Вилле.

Он придвигается ближе к ней.

— Неужели нельзя на пять минут оставить меня в покое? — огрызается Ванесса и отпихивает его.

На экране идет дискуссия. Ида, как всегда, ноет и требует, чтобы каждый проголосовал: надо или не надо забираться к директору в дом. Если ей в течение тридцати секунд не отвечают, она снова и снова, как попугай, повторяет свой вопрос.

«Я — ЗА», — набирает Ванесса, и ее поддерживают остальные.

Вилле подбирается еще ближе и пытается положить голову ей на колени.

— Дурак! Отстань, дышать нечем, — говорит Ванесса.

— Да что у тебя там такое? — бубнит Вилле.

— Это личное!

Вилле отползает на другой конец дивана.

— Чатишься с другим парнем, — говорит он.

Вилле пытается шутить, но голос выдает его. Однако у Ванессы нет сил оправдываться. Вилле начинает тихонько толкать ее в бок большим пальцем ноги. Но тут Мину на экране задает вопрос, брать ли им с собой Николауса. Одна мысль о том, чтобы взять вахтера с собой на «дело», заставляет Ванессу ухмыльнуться. Вилле, естественно, толкует это по-своему и думает, что он все-таки развеселил Ванессу.

— Ну кто это? — требует он. — Скажи, скажи, скажи!

Нога в полосатом носке снова и снова тыкается ей в бедро, ноутбук подпрыгивает на коленях. Ванесса выходит из чата и с треском захлопывает крышку ноутбука.

Ванесса поворачивается к Вилле, взгляд ее не сулит ничего хорошего. Но при одном взгляде на Вилле вся ее злость пропадает. Он такой славный! Лохматые волосы, задорная улыбка. И серые домашние штаны, которые ему так идут, хоть они старые и мешковатые.

— Ванесса? — кричит из кухни Сирпа, мама Вилле. — Ты будешь с нами ужинать?

— Да, спасибо! — громко кричит Ванесса в ответ.

Иногда ей хочется, чтобы Сирпа была ее мамой. Она добрая и заботливая, и Ванесса нигде не ела еды вкуснее, чем у нее. Сирпа никогда не занудствует, не критикует почем зря.

— Мам, а что сегодня на ужин? — спрашивает Вилле.

— Спагетти с мясным соусом.

Вилле смотрит на Ванессу и довольно присвистывает.

«Я люблю его, — думает Ванесса. — Все остальное не важно. Мы справимся».

«Все остальное» — это оборотная сторона легкого характера Вилле. Он до сих пор живет с мамой. Нигде не работает. Конечно, в их городе с работой плохо, но не в этом дело — дело в том, что Вилле вполне доволен своей жизнью. Юнте платит ему комиссионные за продажу «товара» здесь, в городе и на соседних хуторах. Полученные деньги Вилле спускает на одежду, компьютерные игры и подарки Сирпе. Вилле очень любит покупать подарки своей маме. А Сирпа всегда радуется до слез, получив в подарок дорогие духи или новое радио в кухню. Ни ей, ни ему не приходит в голову, что было бы лучше давать деньги на квартплату или еду.

Но в такие минуты, как сейчас, у Ванессы просыпается надежда. Она поможет Вилле понять, что он хороший. Слишком хороший, чтобы тусоваться с Юнте и его придурками. Слишком хороший, чтобы навечно застрять в Энгельсфорсе.


* * *

Мину разлогинивается и включает на компьютере спящий режим.

В принципе в выступлении Иды не было ничего неожиданного, но Мину все равно чувствует досаду.

Мама говорит, что поведение любого человека является комбинацией химических процессов, генов, переживаний детства и приобретенных привычек. Еще когда в детском саду Кевин Монсон терроризировал всех вокруг, мама объясняла Мину, что это наверняка имеет свои причины.

Мину думает об Иде — как объяснить ее поведение? Может, родители унижали ее и теперь она унижает других? Или она думает, что это прикольно — быть жестокой? Понимает ли она, как больно делает другим людям? Должна же понимать? Или нет?

Мину вдруг осознает, что никогда не говорила с Идой по-настоящему. Но когда их группа собирается вместе, сразу видно, что Иду никто не любит. Может, потому она ощетинивается? Может, они сами не дают ей шанса вести себя по-другому?

Мину берет мобильник и звонит Иде. Никто не отвечает. Мину чувствует облегчение: нет так нет, ничего не поделаешь. Но тут один из сигналов обрывается на середине, и в трубке раздается шорох.

— Алло?

Мину уже жалеет, что позвонила.

— Алло? — нетерпеливо повторяет Ида.

— Привет, это я… Мину.

— Чего тебе?

— Я не вовремя?

Ида стонет.

— Нет, ты меня осчастливила своим звонком!

«Зря я поддалась импульсу и сразу позвонила, — думает Мину. — Нужно было сначала подготовиться, разработать какую-то стратегию».

— Ты долго будешь пыхтеть в трубку? — вздыхает Ида.

— Давай прекратим это, а? — говорит Мину.

— Что?

— Ну пусть мы не можем быть друзьями… Я имею в виду все пятеро. Но это не значит, что мы все время должны ругаться.

— Если со мной ругаются, я ругаюсь в ответ.

Говорить с Идой — как будто биться головой о стену. Очень, очень твердую стену.

— Об этом я и говорю, — продолжает Мину. — Это ни к чему не приведет.

— Скажи это шлюхе, наркоманке и жирной корове.

Мину вспыхивает:

— Ты же взрослый человек, неужели ты ничего не понимаешь?! — кричит Мину.

Ида хихикает, и Мину понимает, что проиграла.

— Я просто говорю правду, — спокойно продолжает Ида. — Если кто-то не может принять правду, это не мои проблемы.

— Знаешь, на что я надеюсь? — говорит Мину. — Я надеюсь, что следующей будешь ты. Мир стал бы значительно лучше, если бы ты умерла.

Она обрывает разговор и чуть не запускает телефоном в стену. Но вместо этого изо всех сил швыряет его на кровать. Ну почему она не из тех, кто обрывает шторы, швыряет на пол стаканы и тарелки, крушит мебель, чтобы освободиться от злости.

Она хотела сплотить группу ради Ребекки, а вместо этого все испортила. Сказала то, чего говорить нельзя, то, чего даже Линнея или Анна-Карин, имеющие гораздо более веские причины ненавидеть Иду, никогда не говорили ей. Сказала самое страшное, что можно сказать другому человеку.


22

Адриана Лопес живет в десяти минутах ходьбы от школы, в квартале под названием Малая Тишина. Интересно, есть ли где-нибудь Большая Тишина? Если есть, то Мину неплохо было бы сейчас оказаться там — а то адреналин в ее теле уже зашкаливает.

В Малой Тишине дома стоят далеко друг от друга и есть незастроенные участки. Один из коттеджей сгорел дотла. Его черные обуглившиеся останки жутко выглядят в свете луны.

Ходят слухи, что в подвале этого дома находился тайный клуб свингеров. По ночам сюда приходили женатые пары, менялись партнерами и занимались сексом друг с другом. Говорят, что дом из ревности подожгла одна женщина. Несколько человек якобы погибли в огне, и теперь их души бродят по ночам, издавая то слабые стоны, то вздохи боли и удовольствия.

Мину вздрагивает и застегивает молнию на куртке до самого подбородка. Проходя мимо сгоревшего дома, она ловит себя на том, что прислушивается, но никаких похотливых привидений не слышит.

Вдруг сердце у нее уходит в пятки — из тени рядом с домом отделяется одетая в черное фигура. Мину уже готова бежать, но тут фигура поднимает руку для приветствия.

Это Линнея.

Они идут по улице вместе. Мину неосознанно отмечает каждое пройденное окно, из которого, возможно, за ними следят чьи-то любопытные глаза. Она начинает жалеть, что согласилась залезть в дом вместе с невидимкой-Ванессой.

На собрании было решено, что Мину должна пойти как «самая умная». Эта похвала заставила ее на время забыть страх.

«Любишь, когда тебя хвалят? Вот и расплачивайся», — думает она теперь.

Неожиданно Мину понимает, что Линнея улыбается.

— Что тебе так смешно? — спрашивает она шепотом.

— Просто подумала, что ты вряд ли когда-нибудь так проводила выходные.

Мину знает, что она пай-девочка, но ненавидит, когда ей на это указывают.

— Можно подумать, ты проводила!

— Расслабься. Директриса вернется домой не раньше воскресенья, — шепчет Линнея. Она выглядит возбужденной, как будто их ждет приключение.

Они сворачивают и различают в темноте силуэт Иды, которая сидит на корточках в кустах и следит за дорогой. По их плану, она должна предупредить стоящую ближе к дому Анну-Карин, если кто-то пойдет мимо. Тогда Анна-Карин заставит проходящих свернуть на другую дорогу. Ида — человек непредсказуемый, поэтому ей досталось самое простое задание.

Лицо Иды находится в тени, и Мину рада этому. Она не может смотреть ей в глаза с момента их разговора по телефону.

— Могли бы и без нее обойтись, — бурчит Линнея.

— Мы должны быть вместе, — говорит Мину, чувствуя себя невероятной лицемеркой.

Дорога, по которой они идут, узкая, дома старые и построены довольно далеко друг от друга. На площадке между двумя высокими заборами стоит Анна-Карин. Она провожает тревожным взглядом проходящих мимо Мину и Линнею.

— Смотри, — шепчет Линнея и кивает на машину Николауса, спрятанную в тени большого дерева.

Он ждет там на случай, если им нужно будет быстро покинуть место происшествия. Николаусу не нравится их план, но он осознает его необходимость.

Они проходят еще десять метров и видят в конце улицы дом директора.

Свежепокрашенные доски ограды белеют в темноте. Сад зарос, но выглядит вполне живописно. Каменная дорожка начинается у самой калитки и ведет мимо высокой березы прямо к входной двери. Белый деревянный дом в два этажа украшен резьбой. На втором этаже два окна украшены витражами, как в церкви.

Ручка калитки вдруг поворачивается вниз, и калитка сама собой открывается. Сердце Мину уходит в пятки, но потом она понимает, что рядом с ней стоит невидимая Ванесса.

— Слышите меня? — шепчет Ванесса, которая перед этим много тренировалась, чтобы быть невидимой, но слышимой.

Они доходят до входной двери, останавливаются, и Мину натягивает на себя пару тонких резиновых перчаток, которые она стащила у мамы из больницы.

— А вдруг у нее есть сигнализация? — шепчет Мину, доставая фонарик.

— Сейчас мы это узнаем, — ухмыляется Линнея и достает ключ.

Мину думает про Анну-Карин и восхищается ее мужеством. Выкрав у директрисы ключ, Анна-Карин сбегала в мастерскую за два квартала от школы, сделала копию ключа и успела положить оригинал обратно, так и оставшись незамеченной.

Линнея поворачивает ключ, и замок легко поддается. Она открывает дверь и подчеркнуто вежливым жестом приглашает их войти.

— Добро пожаловать в дом ужасов, — говорит она. — Я останусь тут на страже, — прибавляет она более серьезным тоном, встретившись взглядом с Мину.

Ванесса проявляется из воздуха рядом с Мину, ободряюще кивает ей и, скользнув в неосвещенный дом, снова исчезает.

Мину следует за ней, думая о Ребекке.


Мину зажигает маленький карманный фонарик и направляет его в пол, чтобы с улицы не был заметен блуждающий по дому луч света. Вот прихожая, здесь в большой нише висит на вешалках верхняя одежда. Девочки крадутся по скрипящим половицам, и Мину надеется, что они не оставляют после себя следов.

— Неужели она здесь живет? — шепчет Ванесса, когда они заходят в гостиную.

Мину понимает, что она имеет в виду.

У комнаты нежилой вид. Тяжелая темная мебель под стать убранству замка. На стенах висят старые портреты и пейзажи в сумрачных тонах. Камин выглядит так, будто им никогда не пользовались, в корзине рядом с ним аккуратно сложены поленья одинакового размера. Нигде нет ни одной книги. Ни одной газеты. Пахнет чистотой. Здесь слишком чисто. Как будто никто из людей никогда не осквернял воздух этого дома своим присутствием.

Они идут дальше по коридору, заглядывают в кухню, ванную и комнату для гостей. Все убранство выдержано в одном стиле. Напротив лестницы на второй этаж находится маленькая комната, служащая кабинетом. На полках стоят самые обычные книги — художественная литература, биографии, лирика. Никаких древних пергаментов или книг на латыни.

— Пошли наверх, — шепчет Мину.

Никто не отвечает.

— Ванесса? — шепчет она, испугавшись, что осталась одна в этом большом темном доме.

— Прости, я забыла, что ты меня не видишь. Я кивнула, — говорит Ванесса прямо рядом с ней.

Они крадутся вверх по скрипучей лестнице. Если директор сейчас вернется домой, Мину и Ванесса окажутся в ловушке на втором этаже. Причем, в отличие от Ванессы, Мину не сможет спуститься вниз незамеченной.

Она оглядывается вокруг. Вот и второй этаж. Мансардное окно пропускает лунный свет, и Мину гасит фонарик. В углах затаиваются тени.

— Давай начнем с комнаты справа? — шепчет Мину.

Снова тишина.

— Ванесса?

— Прости. Давай.

Длинный ковер приглушает звук их шагов. Мину открывает дверь в дальнем конце коридора, где тени особенно черны. Она заходит в комнату и снова зажигает фонарик.

В углу комнаты стоит аккуратно заправленная кровать и простой торшер. Вдоль одной из стен тянутся встроенные шкафы. И нет никаких признаков того, что здесь живут люди.

— Она настоящая психопатка, — шепчет Ванесса.

Одна из закрытых дверей шкафа открывается. Что-то черное и бесформенное вылетает наружу, как отчаявшаяся птица, которую выпустили из клетки, Мину едва сдерживает крик. Только когда черный силуэт замирает, она видит, что в воздухе колышется элегантное вечернее платье.

— Богатая психопатка, — шепчет Ванесса, вешая платье обратно в шкаф. — Это «Прада».

Мину открывает дверь в соседнюю с комнатой ванную. Толстые банные полотенца висят, аккуратно сложенные, на стальной перекладине. В шкафчиках и на полках стоят аккуратные ряды эксклюзивной косметики этикетками наружу.

— Блин, вот это косметика! Ты думаешь, она заметит, если что-нибудь исчезнет? — спрашивает Ванесса.

В ее голосе отчетливо слышится возбуждение. Мину в ужасе трясет головой.

— Я пошутила, — говорит Ванесса.

Но Мину все равно на всякий случай заслоняет спиной полочки, дожидаясь, пока Ванесса первой выйдет из ванной комнаты.

Дверь рядом со спальней ведет в совершенно пустую комнату.

Следующая за ней комната тоже пуста.

Еще одна дверь заперта.

Мину дергает за ручку двери. Если в этом доме и есть что-то интересное, оно наверняка находится в запертой комнате.

— Что нам делать? — говорит Мину.

Она слышит странный звук. Легкое металлическое царапанье. Как будто скребутся маленькие коготки. Мину пятится. Может, директриса — злая королева и у нее есть крошечные подданные, которые прячутся в замке и охраняют его тайны.

Дверная ручка поворачивается вниз, дверь приоткрывается.

Мину видит краем глаза какое-то движение и быстро оборачивается.

Видит ухмыляющееся лицо Ванессы.

— Ты слышала… — начинает Мину и тут же замечает шпильку в руке Ванессы.

Тут Мину наконец понимает, что дверь открылась не изнутри. Это Ванесса, славная, милая Ванесса, смогла открыть замок. Мину готова броситься Ванессе на шею, но та снова исчезает.

Они переступают через порог. Мину едва осмеливается дышать. Лунный свет падает через витражные окна, придавая комнате сказочный вид. Окрашенные стеклышки образуют на полу несимметричный орнамент. В отличие от остального дома здесь есть слабый запах жизни, пыльной бумаги и старой кожи. В воздухе также отдает горелым деревом и еще чем-то едким, но чем — не понятно.

Эта комната — самая большая на втором этаже. Здесь тоже есть очаг, и, судя по дочерна выжженным кирпичам, он используется довольно часто. Вдоль противоположной от входа стены тянется книжный шкаф. На самом его верху сидят три чучела птиц: две совы и черный как уголь ворон с острым-преострым клювом — и смотрят сверху вниз. На стеклянных дверях шкафа висит большой замок.

Большинство корешков так потерто, что названия книг едва можно разглядеть, но одна — Unaussprechlicben Kulten [10]— приковывает к себе взгляд Мину, — и по телу девушки пробегает дрожь, как будто она прикоснулась к чему-то древнему и страшному.

— Где ты? — шепчет Мину.

— У письменного стола. Смотри, — шепчет Ванесса, и ее рука вырисовывается из воздуха, указывая на что-то.

Под кипой книг разной степени ветхости лежит старая карта Энгельсфорса. Рядом с ней — странный предмет из железа с большим винтом посередине. И две фотографии, увеличенные из школьного альбома. Одна — Элиаса. И одна — Ребекки.

— Я сейчас сфотографирую это, чтобы показать остальным, — шепчет Ванесса напряженным голосом.

Мину отходит к полке у камина. Она заполнена банками из коричневого стекла. Этикетки пронумерованы римскими цифрами. Она наугад берет одну из них под номером XI и отвинчивает крышку.

В банке лежат маленькие засохшие шарики.

Глаза.

Мину плотно завинчивает крышку и ставит банку на место.

Короткие вспышки освещают комнату, когда Ванесса фотографирует на мобильник письменный стол.

Вдруг Мину чувствует, что под потолком начинается шевеление. Она смотрит на чучела птиц. Стоит неподвижно, глядя на них. Ждет, что вот-вот откроется клюв, взмахнет крыло. Но птицы не двигаются с места.

Мину заставляет себя сосредоточиться на задании. Искать зацепки. Доказательства. Она не может позволить страху взять над собой верх. Надо думать о Ребекке, об Элиасе. Она здесь ради них.

Она подходит к маленькому деревянному столику рядом с потертым кожаным креслом. На столе стоит круглая темно-красная коробочка из дерева. Мину светит на нее фонариком.

Крышка коробочки разделена пополам. На одной стороне искусно вырезан целый город с причудливой архитектурой, не похожей ни на что, когда-либо виденное Мину. На другой изображены далекие галактики и причудливые существа, которым нет названия. В середине стоит человек, раскинув руки, как будто образуя мост между обеими частями. Линия разделяет его пополам. Его глаза закрыты.

— Мину…

Голос Ванессы звучит прямо позади нее. Мину оборачивается. Ванесса снова стала видимой.

— Посмотри вниз, — говорит она.

Как они сразу не заметили эти линии? Или линии появились, пока Мину и Ванесса находились здесь?

На полу начертан большой белый круг. В его середине — круг поменьше, примерно в полметра диаметром, в нем — незнакомый символ. И Мину, и Ванесса стоят внутри большого круга.

Мину наклоняется и осторожно проводит пальцем по внешней линии. Она жирная и тягучая. И теплая. Мину отдергивает руку.

— Нужно уходить отсюда, — говорит Ванесса.

Воздух над кругом поменьше начинает дрожать, как дрожит воздух над асфальтом в жаркий августовский день. Мину пытается бежать, но не может сдвинуться с места. Откуда-то сверху идет глухой пульсирующий звук.

Жаркая волна проходит через комнату, становится тяжело дышать. Глухие удары нарастают, в груди от них вибрирует, как от тяжелых басов.

— Я не могу сдвинуться с места, — говорит Ванесса.

Мину борется, но ноги как будто приклеились к полу. От жары со лба льется пот, стекая на глаза. Ванесса протягивает руку.

— Я застряла! — кричит она поверх шума. Мину берет ее за руку. В тот же миг, как они касаются друг друга, давление, которое припечатало их ноги к полу, немного отпускает. Достаточно для того, чтобы они смогли двигаться.

— Бежим! — кричит Ванесса.

Девочки крепко держат друг друга за руки. Мину бросает последний взгляд на комнату, где продолжает происходить что-то невероятное, и вместе с Ванессой устремляется к лестнице.

Глухие удары нарастают, Мину с Ванессой бегут по коридору, вниз по лестнице и дальше, через комнаты первого этажа. Оконные рамы дребезжат, в гостиной со стены срывается картина.

Ванесса распахивает входную дверь, и девочки оказываются на улице, на свежем воздухе. В темноте Мину бежит за Ванессой к открытой калитке.

Краем глаза она замечает Линнею. Та не задает вопросов и просто присоединяется к Мину.

Натыкаясь друг на друга, они все втроем бегут к машине Николауса.

— Ты тоже видела? Этот свет? — спрашивает Ванесса Мину, когда они уже сидят на заднем сиденье.

Мину кивает. Она знает, что Ванесса имеет в виду. Столб света, в котором появились очертания человеческой фигуры.


23

Когда Мину и Ванесса рассказывали о том, что видели дома у директора, Анна-Карин вдруг обнаружила, что слушает их как-то отстраненно. Как будто, чтобы убедиться, ей нужно сначала увидеть это самой. Хотя кто, как не она, сейчас имеет все основания верить в существование сверхъестественных сил? Однако рассказ девочек напоминал ей обыкновенную страшилку с привидениями.

Анна-Карин сидит, поджав под себя ноги, на сцене и смотрит на танцплощадку. Много лет назад ее мама познакомилась здесь с ее отцом. Но это все, что Анна-Карин про него знает. Мама обычно говорит, что папа был красивый и умел хорошо танцевать.

«Если бы я тогда знала, какой он никчемный человек, я бы убежала оттуда без оглядки», — обычно заканчивает свою историю мама, горько посмеиваясь. Это всегда звучит так, будто она жалеет, что вовремя не убежала, и ей неважно, что тогда Анна-Карин никогда не появилась бы на свет.

Начался дождик, он легонько стучит по крыше танцплощадки. Крыша протекает, и на деревянном полу образуются лужицы. У ног Николауса пристроился одноглазый черный кот. Николаус, кажется, привык к нему и даже дал ему весьма оригинальное имя — Кот.

— То есть теперь мы с уверенностью можем сказать, что убийца — Адриана, — заканчивает Ванесса.

— Необязательно, — вставляет Мину.

— Какие тебе еще нужны доказательства? — спрашивает Линнея.

— Сорри, — говорит Ида, — но вы не догоняете главного.

— И что же это? — огрызается Линнея.

— А то, понимаешь ли, — говорит Ида сладким ядовитым голосом. — Дело не в том, что знаем мы. Дело в том, что она знает о том, что мы были у нее дома.

— Мы не знаем, видела ли она нас, — говорит Ванесса. — Если это, конечно, была она.

Ида закатывает глаза к небу и вздыхает.

— Мы не такие уж беспомощные, — говорит Мину, но ее слова звучат не очень убедительно.

— Боюсь, что против нее вы беспомощны, — говорит Николаус.

Все это время он стоял молча, листая фотографии на телефоне Ванессы. Теперь его взгляд устремился в пустоту.

— Я подозреваю, что директор состоит в сговоре с демонами.

Мину достает блокнот и лихорадочно записывает.

— Демоны? Откуда они взялись? И откуда вдруг эта информация? — спрашивает Ванесса.

— Спаси Господи ваши души, — бормочет Николаус, покачиваясь.

Мину опускает блокнот и смотрит на него вопросительно.

— Как вы себя чувствуете?

Николаус смотрит на нее. Взгляд его снова становится отсутствующим.

— О чем мы беседовали?

— О директоре, — отвечает Анна-Карин. — И о каких-то демонах.

— Да, правда! Демоны. Директор. — Его взгляд возвращается к фотографиям. — Я видел эту вещицу раньше. Господи, помилуй нас.

— О'кей… — говорит Ванесса.

Анна-Карин встает и подходит ближе к Николаусу, который поднимает телефон, чтобы показать девочкам одну из картинок. На ней изображен железный предмет с большим винтом.

— Мне кажется, я знаю, что это… Это выдиратель языка.

— Что-что? — спрашивает Ида тонким голосом.

— Язык жертвы вставляют в эту петлю, закрепляют и тянут. Вот так… — Он показывает на себе, до предела высунув свой язык. — Потом крутят рукоятку, так что язык натягивается все сильнее и сильнее, пока мускулы у основания его не треснут и язык не оторвется. Человеческий язык на удивление длинен.

Анна-Карин смотрит на картинку и покрепче сжимает губы, будто желая защитить свой язык. Теперь она уже нисколько не сомневается в правдивости этой страшилки с привидениями.

— Она видела нас, — слабо говорит Мину. — Я почти уверена в этом. Думаете, она сделает что-нибудь в школе?

— Там погибли Элиас и Ребекка, — говорит Линнея.

— Ну вот и посмотрим, кто из нас на очереди в понедельник, — говорит Ванесса.

Возможно, она пыталась пошутить, но никто не засмеялся.


24

В понедельник утром Ванесса не сразу решилась пойти в школу. События субботы вселили в нее страх, однако перспектива сидеть одной дома и ждать, не случится ли что-то страшное, пугала ее гораздо больше.

Ванесса ждала, не скажет ли Никке что-нибудь про взлом дома в Малой Тишине. Если бы полиция выезжала по такому необычному вызову, он обязательно рассказал бы об этом за ужином. Хотя, конечно, молчание Никке совсем не означает, что девочки в безопасности. Вряд ли тот, кто находится в союзе с демонами, станет звонить в полицию и жаловаться на взлом своей пыточной камеры.

Мама сидит и читает толстую книгу о составлении гороскопов. Она сегодня не работает. Напевая себе под нос, она листает страницы и что-то выписывает. Спокойное выражение лица делает ее моложе. Маме было всего семнадцать, когда у нее появилась Ванесса, да и вообще, тридцать три — это еще не возраст. Иногда Ванессе кажется, что мама бездарно проводит свою жизнь. Вкалывает, надрывается, а чего добилась? Мать двоих детей и санитарка в доме престарелых? И это все? Неужели у нее нет амбиций? Ванесса не будет повторять ее ошибки. Не будет спешить. Постарается как можно дольше оставаться молодой. Прежде чем становиться взрослой, надо попробовать в жизни все. В настоящей жизни — за пределами Энгельсфорса. Если мир удастся спасти. И если она сама выживет.

— Я пошла, — говорит она.

Мама отрывает взгляд от книги и улыбается. Странно, что бездарно проводящий свою жизнь человек имеет такой довольный вид.

— Забыла тебя спросить, — говорит она. — Как ты сходила к Моне?

Почему мама всегда поднимает именно те темы, на которые Ванесса не желает говорить?

— Хорошо, — бубнит Ванесса.

— Я рада, — говорит мама. — Что она тебе сказала?

— Это личное.

— Ладно, ладно, Несса. Я понимаю, ты не все рассказываешь маме. Да, может, это и правильно.

Она говорит это с многозначительной улыбкой, как будто показывая, что понимает переживания Ванессы и знает, каково это — быть подростком. Хотя на самом деле мама не имеет ни малейшего представления о том, что сейчас происходит в жизни Ванессы. И вряд ли когда-нибудь об этом узнает.

— Конечно, правильно, — говорит Ванесса тихо, коротко обнимает маму за плечи и уходит.


Первый, кого увидела Ванесса, войдя в школу, был Яри. Он разговаривал с Анной-Карин, которая, отбрасывая назад волосы, неестественно смеялась.

— Ну ты даешь! — хихикала Анна-Карин над рассказом Яри, и Ванесса ускорила шаг, чтобы только не слышать этого.

На утренних уроках она сидела в страшном напряжении. Каждый звук в классе заставлял ее вздрагивать. Эвелина и Мишель переглядывались и, наверно, думали, что Ванесса не в себе и что ее пора поместить в психушку. В общем, они были недалеки от истины.

Спустившись в столовую, Ванесса увидела у стойки с салатами директрису. Адриана Лопес накладывала себе на тарелку гору тертой морковки. И тут же все ночные страхи показались Ванессе глупыми и смешными.

Пусть Адриана — демон. Но Ванесса не может пребывать в страхе целый день. Из-за демона, который ест морковку.


Прошли вторник, среда, четверг, пятница. Все было спокойно. Девочки еще раз встретились в парке, чтобы разработать план дальнейших действий. Линнея предложила использовать магию Анны-Карин для разоблачения директора. Мину запротестовала. Ребекка тоже обладала сильной магией и тем не менее погибла.

От злой беспомощности Ванессе хотелось кричать. Никто не может им помочь или подсказать, что делать. Они ждут смерти, как скотина, которую ведут на бойню. Даже не пытаются сопротивляться. На днях, увидев, как директор садится в машину, Ванесса едва сдержалась, чтобы не подбежать к ней и не закричать: «Ну давай! Чего ты ждешь?»

Ванесса думала, что проведет выходные с Вилле, отвлечется от грустных мыслей, но Вилле сказал, что должен «кое-чем» помочь Юнте. Мишель и Эвелина на все выходные уехали в Чёпинг на концерт, а у Ванессы не было денег, чтобы поехать с ними.

В субботу разыгралась буря. Последняя осенняя листва облетела под напором ураганного ветра, ливень насквозь промочил город.

Деваться было некуда, и Ванесса осталась дома. К вечеру на нее надвинулась клаустрофобия. Куда бы Ванесса ни шла, она повсюду натыкалась на Никке. Она приходила на кухню — он уже стоял там и варил кофе. Перемещалась в гостиную — он уже лежал на диване, читая детектив и бормоча себе под нос что-то про «плохой research». В конце концов Ванесса принялась убираться в своей комнате, чтобы хоть чем-то занять время.

— Может, ты заодно всю квартиру уберешь? — спросила мама, видимо думая, что остроумно пошутила.

Но Ванесса последовала ее совету. Хотя бы затем, чтобы позлить Никке шумом пылесоса. На то, что Ванесса наводит порядок, он вряд ли сможет пожаловаться.

Потом Ванесса села к компьютеру. В онлайне пусто. Она попыталась позвонить Вилле. Ответа нет. Ванесса подошла к окну.

На Энгельсфорс лучше всего смотреть издали, в темноте, когда не видно ничего, кроме уличных фонарей и освещенных окон. Вдалеке виднеется купол. Церковь, где в воскресенье будет прощание с Ребеккой. Ванесса хотела бы пойти туда, но это невозможно, ведь никто не должен знать, что они с Ребеккой были знакомы.

Фрассе царапается в дверь, и она впускает его. Он ложится на кровать и довольно вздыхает. Ванесса косится на лежащий на столе телефон. Потом берет его и звонит.

Линнея тяжело дышит в трубку.

— Что-нибудь случилось?

Оторопев от вопроса, Ванесса не сразу понимает, что Линнея вряд ли ждет от нее «просто» звонка.

— Нет, я просто хотела…

— Я немного занята.

— Прости, — говорит Ванесса и кладет трубку.

Сердце у нее сжимается. Она звонит Вилле. В трубке слышны сигналы, один, другой. Вилле не отвечает.

Фрассе зевает во весь рот, удивительно, как он еще не вывихивает себе челюсть. Ванесса откладывает в сторону телефон и скачивает из Интернета ужастик. Возможно, придуманные чудовища заглушат голос монстров, которые, поселившись в ее голове, шепчут, что Вилле в эту самую минуту изменяет ей с Линнеей Валлин.


* * *

Ветер такой, что дребезжат оконные рамы.

Мину сидит в Интернете и ищет информацию о демонах. Уже в который раз. И как всегда безрезультатно.

Истории, которые она находит, больше напоминают сказки. Она пытается сравнивать их между собой, но это ничего не дает. Да, в большинстве культур и религий есть свои образы злых существ. Но само по себе слово «демон» вполне безобидно. Оно произошло от греческого daimon,которое означало «дух», «божество», или «существо». Злые демоны появились только с развитием христианства.

Мину раздраженно вздыхает. Она уверена, что люди, которые выкладывают информацию на сайтах, на самом деле такие же чайники, как и она сама. Многое — откровенный фейк, что-то — выдумки так называемых сатанистов, остальное — бред религиозных фанатиков. Мину понимает, что боится их не меньше, чем демонов.

Она встает и массирует себе затекшие плечи. Взгляд падает на черный костюм, висящий на двери шкафа.

Вчера после школы они купили одежду для похорон. Мину откладывала это до последнего, пока мама не заставила ее поехать вместе с ней в Бурленге по магазинам. Мину чувствует, как к горлу подступает тошнота от одной мысли о похоронах. Похороны послезавтра, и она больше всего на свете хотела бы туда не ходить. Но мама настояла.

— Ты должна это сделать. Чтобы переработать горе. Ты поймешь потом, что я имею в виду.

Родители Ребекки не хотели делать из похорон спектакля и попросили прийти только самых близких.

Мину не знает, выдержит ли она. Что сказать маме Ребекки? Как смотреть в глаза ее братьям и сестрам? Будет ли там Густав? Она не встречала его после смерти Ребекки. Только читала его интервью в вечерней газете.

Мину берет черное платье и вешает его в шкаф, с глаз долой.

Потом она берет зачитанную до дыр «Тайную историю» и ложится на кровать. Но не может сосредоточиться на хорошо знакомых словах. Мысли блуждают от ректора к демонам, от школы к Максу.

Макс. Воспоминания о нем прогоняют черные мысли, и Мину медлит, стараясь сохранить в душе это приятное чувство. Незаметно мысли переходят в сокровенные мечты, те мечты, которые уже много раз заполняли ее одинокие вечера.


25

Черные силуэты деревьев отпечатываются на бело-сером небе. Погода никакая — ни солнца, ни дождя, одна серость, которой, как крышкой, накрыло город.

Мину идет по дорожке, ведущей к входу в церковь. Под туфлями хрустит гравий. Новое платье туго обтягивает грудь, трудно дышать. Две пожилые дамы в черных пальто стоят у церковной лестницы, близко друг к другу, и разговаривают приглушенными голосами. Мину смотрит на их седые волосы и морщинистые лица и думает: «Ребекке никогда уже не стать такой».

И мама, и папа были готовы взять отгул и пойти вместе с ней, но Мину отказалась. Почему, она сейчас не помнит. Но очень жалеет о своем отказе.

Ей представляются всякие ужасы. Вдруг она сделает что-то не так, слишком громко заплачет, начнет истерически хохотать, упадет в обморок или споткнется. Что, если она испортит похороны Ребекки ее семье и друзьям? Имеет ли она вообще право находиться здесь, если знала Ребекку так недолго?

Мину медленно поднимается по церковной лестнице, проходит мимо пожилых дам, заходит в открытые двери. Ряды скамеек уже заполнены людьми. Все они сидят к ней спиной. Никто не заметит, если она развернется и уйдет.

Но тут она видит белый гроб. У алтаря на мольберте большое фото Ребекки. Хорошая фотография. Ребекка сидит у озера Дамшён, немного щурясь на солнце, и улыбается в объектив. И Мину понимает, что должна остаться.

Она единственная здесь, кто знает, почему погибла Ребекка. Единственная, кто знает, что это не было самоубийство. Поэтому она должна остаться. Хоть кто-то на похоронах Ребекки должен знать правду.

Идя между рядами, Мину думает о том, что сюда же приходят женихи и невесты, и родители приносят крестить детей. Родители Мину не религиозны, и у нее нет привычки молиться. Но сейчас она понимает, что может привлекать в церкви. Здесь рождение, жизнь и смерть сосуществуют рядом друг с другом.

Мину садится где-то в середине и пытается держаться как можно более незаметно.

Начинают звонить колокола.

Слышатся всхлипывания.

Она снова смотрит на фотографию Ребекки. Видит ее улыбающееся лицо, такое живое. И как будто только сейчас понимает, что Ребекка никогда не вернется. Никогда. Думать об этом «никогда» — словно смотреть в бездонную пропасть. Это не поддается пониманию. Вечность. Бесконечность. И вдруг подкатывают слезы. Мину боится потерять над собой контроль. Пряча лицо в ладонях, она думает о том, кем Ребекка была и кем могла бы стать, и обо всем том, что она уже никогда не почувствует, не увидит, не услышит, не будет любить и ненавидеть, не будет тосковать и смеяться. Целая жизнь. Целой жизни больше нет.

Сегодня службу ведет не Хелена Мальмгрен, мама Элиаса. Это и понятно. После смерти Элиаса прошло еще совсем мало времени. Хелену заменяет молодой священник. Он чувствует себя неуверенно, запинается и бормочет себе под нос. До Мину долетают слова — такая молодая… На все есть воля Божия… после смерти…— но слова не доходят до сердца, не утешают. Священник говорит о Ребекке, а кажется, будто он говорит о другом человеке, и Мину хочется только, чтоб он замолчал. Оставил их в покое. Она ненавидит священника за то, что он так плохо подготовился. Ненавидит псалмы о душах, идущих с песней в рай. Как можно делать вид, будто в смерти Ребекки есть что-то красивое и осмысленное?

Начинает играть орган. Осторожные звуки плывут под куполом церкви.

Родители Ребекки поднимаются и идут к гробу. Папа Ребекки — Мину видит его впервые — высокий широкоплечий мужчина, с красным от слез лицом. Он плачет, и его всхлипывания эхом разносятся по церкви, пробиваясь сквозь пелену органной музыки. У мамы сдержанное, закрытое выражение лица, какое бывает у людей, пребывающих в глубоком шоке. Родители поддерживают друг друга. За ними идут братья Ребекки — мальчики так похожи на старшую сестру, что у Мину от боли сжимается сердце. Дети одеты в черные костюмы и, крепко держа друг друга за руки, следуют за родителями к белому гробу. «Понимают ли они до конца, что происходит?» — думает Мину. Последним идет пожилой мужчина, обнимая мальчиков за плечи.

Молодой священник уважительно кивает семье, и на его лице видно искреннее сочувствие. Раздражение Мину улетучивается. Священник действительно хочет утешить родных Ребекки. Это невозможная задача. Но он хотя бы пытается.

Вот люди, сидящие перед Мину, встают, и она присоединяется к ним. Ноги не слушаются ее, когда она идет к гробу. Подойдя ближе, она снова начинает плакать. И радуется этим слезам — она плачет вместе с семьей Ребекки и всеми, кто знал ее. Смягчить их боль она не может, но может хотя бы ее разделить.

Мину видит большой венок с белой лентой. Он украшен белыми лилиями, на ленте написано: «ПОКОЙСЯ С МИРОМ. ТВОИ ДРУЗЬЯ». Они выбрали самые тривиальные слова из всех возможных, чтобы не привлекать к себе внимания. Но Мину знает, от кого венок, и это придает ей сил.

Один за другим люди подходят к гробу и кладут на него цветы. У Мину нет с собой цветка. Она не знала про такой обычай. Подойдя к гробу, она просто прикладывает к нему ладонь. И ждет чего-то. Знака. Электрического разряда. Но дерево только холодит кожу. Невозможно представить себе, что там, в гробу, лежит Ребекка.

«Ребекка, — думает Мину. — Я обещаю, что найду того, кто это сделал. И не позволю ему сделать это еще раз. Я обещаю тебе».


После церемонии все остаются выпить в приходском доме кофе, но у Мину нет сил задерживаться ни на секунду. Она с ужасом думает про то, что чувствуют родители Ребекки, как страдают от гнева и горя, мучаются неразрешимыми вопросами, угрызениями совести. Ну почему, почему Мину не может рассказать им, что их дочь не совершала самоубийства?

Она выходит на лестницу, останавливается и смотрит на новую часть кладбища, начинающуюся по другую сторону длинной самшитовой ограды. Где-то там лежит Элиас, который был седьмым Избранником.

Мину спускается по лестнице и идет дальше по посыпанной гравием дорожке, думая о страшной комнате в директорском доме. Как им победить такого врага?

— Привет…

Мину останавливается. Возле дерева стоит Густав. Он одет в черный костюм, вид у него потерянный. Мину отводит глаза, когда их взгляды встречаются, и ускоряет шаг. Меньше всего на свете ей сейчас хочется разговаривать с Густавом.

— Мину…

Она не отвечает и идет еще быстрей. Он следует за ней.

— Пожалуйста, давай поговорим! — кричит он.

— Нет, — огрызается она.

— Ты все не так поняла…

Мину резко останавливается, и Густав налетает на нее. Когда он оказывается так близко, в ней немного убавляется злости. Густав неузнаваемо изменился. Куда делся беззаботный мальчик-мажор? У Густава красные воспаленные глаза, пепельно-серая кожа.

— Что я не так поняла?

— Интервью. Ведь ты из-за него не хочешь со мной разговаривать, правда?

— А как ты сам думаешь?

Густав молча смотрит на нее. Ищет слова, но не находит.

— Ты сказал, что смерть для нее была лучшим выходом! — говорит Мину.

Густав сильно зажмуривается. Когда он открывает глаза, они мокры от слез.

— Я стоял в холле и ждал ее, — говорит он. — Я увидел через стекло… Увидел, как она упала. Как разбилась. Я не мог ничего сделать…

Голос прерывается. Слезы текут по щекам Густава. Мину тоже плачет. Одинокий ворон пролетает над их головами и садится на дерево.

— Сесилия пришла ко мне в тот вечер, — продолжает Густав, собравшись. — Да, она сказала, что она журналистка… Но когда мы разговаривали, все было не так. Мне казалось, что она сочувствует. И я наговорил кучу того, чего не должен был говорить. Я почти не помню, что говорил. Моя мать подала на газету в суд, но что напечатано, то напечатано…

Мину смотрит на него. Как она сразу не поняла, в чем дело, она же знает, что за человек Сесилия! По лицу Густава было видно, что он не лжет. Он говорит правду. Мину уверена.

Злость на Густава испарилась. Осталось только их общее горе. Мину и сама едва справлялась с этими переживаниями, а каково Густаву, в жизни которого с уходом Ребекки образовалась зияющая пустота!

— Я должен знать, — говорит он. — Она говорила тебе, что ей плохо? Ты замечала… что она не хочет жить?

— Нет, — отвечает Мину. — Но я знаю одно. Ты сделал ее счастливой.

Густав смотрит в сторону.

— Значит, недостаточно счастливой.

— Не надо так думать.

— Но это правда. Я же чувствовал, что что-то не так. Что ей хотелось со мной о чем-то поговорить. Почему я ее не спросил?..

— Она и сама должна была бы тебе все рассказать, — осторожно говорит Мину.

— А вместо этого прыгнула с крыши.

Что ему ответить? Рассказать Густаву правду Мину не может.

— Ее родители, наверно, меня ненавидят, — продолжает Густав. — Я не осмелился прийти на похороны. Побоялся, что напорчу еще больше.

— Поговори с ними. Может, они понимают больше, чем ты думаешь.

Густав качает головой.

— Я не могу.

Он смотрит на Мину, и его губы кривятся в горькой улыбке.

— Она — лучшее, что было в моей жизни. Без нее мне так одиноко. Это больше не моя жизнь.

Он плачет, и Мину делает то единственное, что может сделать. Она обнимает его. Краем глаза она видит, как ворон взмахивает крыльями и исчезает в бело-сером небе.


26

Ванесса уже битый час стоит в темноте возле двери Линнеи.

Внутри в квартире Линнеи включена тяжелая и быстрая музыка. Певец то поет, то кричит. Такая музыка всегда вызывала у Ванессы головную боль, и поначалу она не знала, куда деваться от этих звуков, но постепенно привыкла к ним и даже вошла во вкус. Как будто музыка превратила стресс и страхи в ярость, а потом расправилась с ней.

Мне не следовало быть здесь, думает Ванесса.

Но уйти не может. Она должна знать все наверняка.

Вчера поздно вечером она получила сообщение: «Устал как собака. Спокойной ночи :-)». Она попыталась позвонить Вилле, телефон гудел, но никто не поднял трубку. Всю ночь она не сомкнула глаз.

В семь утра она позвонила Вилле, разбудила его и потребовала подвезти ее до школы. Вилле страшно разозлился, и Ванессе пришлось применить самую тяжелую артиллерию: ехидство, шутки, игривость, злость, беспомощность, — пока он наконец не сдался. Но радости ей эта победа не доставила. Наоборот. Ванесса чувствовала себя униженной.

Она думала, что, увидев его, сразу поймет, был ли он накануне с Линнеей. Именно поэтому она так хотела встретиться с ним рано утром. И сначала Ванесса подумала, что гробовое молчание Вилле в машине означает, что он ей не изменял. Иначе бы, наверно, подлизывался? Но потом в голову пришло, что молчание Вилле, наоборот, доказывает, что Ванесса ему наскучила.

Едва они подъехали к школе, Ванесса распахнула дверь и выскочила из машины, с грохотом хлопнув дверью. На нее глазели, когда она пересекала школьный двор, Эвелина и Мишель кричали ей что-то вслед, но она не обернулась. Едва переступив порог школы, она бросилась по лестнице вниз, в женский туалет возле столовой.

Все кабинки были пустые. Ванесса сделалась невидимой и заплакала. Беззвучно и горько.

И тут в туалет вошла Линнея.

Ванесса задержала дыхание. И постаралась даже не думать, чтобы не выдать себя. Но Линнея прижимала к уху телефон и ничего вокруг не замечала. Она вздыхала, слушая невидимого собеседника. Встав у зеркала, она провела рукой по черным волосам и показала зубы, как будто проверяя, не застряла ли между ними еда.

— Хватит. Я не могу говорить об этом в школе, — сказала она. — Нет, но раз уж я здесь, то… Я не хочу ничего об этом знать. Это твоя проблема. О'кей… Понятно… Мм… Не знаю… О'кей… Тогда приходи вечером. В девять. И сегодня больше не звони.

Часы на телефоне Ванессы показывают 21.32. Ей хочется в туалет. На экране высвечивается телефонный номер. Это Мину. Она звонит уже седьмой раз за вечер, но Ванесса думает, что это может подождать. Линнея ведь не бросилась сломя голову к «Болотным Копям», значит, дело не первой важности.

Когда часы показывают 21.46, она говорит себе, что в десять пойдет домой. В десять она решает, что так уж и быть, подождет еще пятнадцать минут, хотя чувствует, что вот-вот описается.

В 22.09 кто-то входит в подъезд, на лестнице зажигается свет. В лифтовой шахте скрипят тросы. Лифт останавливается на первом этаже. Человек входит в кабину. Лифт медленно едет наверх.

Дверь кабины открывается.

Это не Вилле.

Это Юнте.

Он подходит к двери Линнеи и звонит.

Музыка в квартире стихает. Он звонит снова.

Линнея открывает дверь. Она не накрашена и одета в черные трикотажные шортики и черную короткую футболку с летучей мышью и надписью «Dir En Grey». [11]Она строго смотрит на Юнте.

— Ты опаздываешь.

— Сорри, — говорит он, но это звучит не очень искренне.

Линнея отходит в сторону и впускает его.

Ванесса следует за ними. Это случается как-то само по себе. Она едва успевает прижаться к стене, когда Юнте закрывает за собой дверь и запирает замок.

Теперь Ванесса стоит в прихожей дома у Линнеи и не понимает, какого черта она сюда зашла. И зачем проследовала за Юнте и Линнеей в гостиную, не понимает тоже.

Черт, думает она. Черт, черт, черт.

Линнея вдруг останавливается и оборачивается. И смотрит на Юнте странным взглядом.

— Ты чего? — спрашивает он.

— Это от тебя пахнет кокосом?

Юнте фыркает от смеха и плюхается на диван, пружины жалобно скрипят. На Юнте застиранная черная толстовка и мешковатые джинсы. Он достает маленький пакетик травы и папиросную бумагу и привычными движениями сворачивает джойнт. Линнея садится рядом с ним и кладет голову ему на плечо.

Ванесса морщится. Конечно, Юнте по-своему красив, но он такой… нечистоплотный. И он почти ровесник Ванессиной мамы.

Линнея вздрагивает и окидывает комнату пронизывающим взглядом. Кажется, будто она видит Ванессу. Но этого ведь не может быть? Конечно, не может.

Юнте прикуривает джойнт и глубоко затягивается.

— Ты чего такая нервная? — говорит он Линнее, передавая ей джойнт.

Линнея берет самокрутку. Закуривает, поднимается с места и идет к ноутбуку, который стоит раскрытым. Включает песню. Выразительный женский голос звучит грустно и разочарованно.

— Иди сюда, — говорит Юнте. Линнея идет и садится рядом с ним, положив дымящийся джойнт в пепельницу.

Она целует Юнте, и Ванесса морщится. Но все равно продолжает смотреть, как Линнея снимает с себя футболку, а Юнте расстегивает ее черный бюстгальтер, гладит ее спину, грудь.

Линнея ложится на диван, властным движением увлекая за собой Юнте. Он наклоняется к ней и тянется за джойнтом. Они продолжают целоваться и затягиваться поочередно. Линнея ловким движением стягивает с себя шортики. Трусы у нее ядовито-розовые в маленьких черных сердечках. Ладонь Юнте забирается в трусики. Линнея улыбается. Но вдруг поднимает голову и смотрит прямо на Ванессу.

— Ну что, достаточно? — говорит она резко.

— Ну уж нет, — бормочет Юнте и целует Линнею в шею.

Ванесса от испуга шарахается назад и опрокидывает одну из лампочек.

— Это еще что за черт? — слышит она голос Юнте.

— Я пойду посмотрю, мне все равно надо в туалет, — говорит Линнея.

Ванесса возится с замком, когда что-то мягкое ударяет ее в затылок. Она оборачивается. На полу лежит футболка Линнеи. Это она бросила ею в Ванессу. Линнея стоит, скрестив на груди руки. Лицо ее в тени.

— Я знаю, что ты здесь, — едва слышно шепчет она.

Ванесса открывает рот, чтобы что-нибудь сказать, но не может выдавить ни звука.

Линнея идет к двери, и Ванесса, прижимаясь к стене, пытается заставить себя не пялиться на грудь Линнеи, пока та отпирает замок.

— Проваливай, — шипит Линнея, и Ванесса молниеносно выскакивает на лестницу.

Линнея так сильно хлопает дверью, что эхо разносится по всему подъезду. Ванесса бежит вниз по лестнице и выбегает на улицу.


Потом она сразу садится за кусты и писает. После этого в голове проясняется. Она вела себя как идиотка, и все потому, что провела выходные взаперти.

Ванесса быстро зашагала в сторону дома, в голове ее стучала одна и та же мысль: что она скажет Линнее, когда увидит ее завтра? «Привет, сорри, я извращенка и люблю наблюдать, как мои друзья занимаются сексом. Правда, мы с тобой даже и не друзья, но все равно было прикольно, мне понравилось, а тебе?»

Но еще больше Ванессе хочется спросить Линнею, зачем она тусуется с таким отстойным чуваком, как Юнте. А заодно было бы неплохо узнать у себя самой, какое ей до всего этого дело. Главное, что Линнея не спит с Вилле.

Почему Ванесса повела себя так глупо? Зачем вообще поперлась за Юнте в квартиру Линнеи? Ответа нет. Остается предположить, что она действительно извращенка?

Почти в полдвенадцатого вечера Ванесса вставляет ключ в дверь своей квартиры. Она надеется, что мама уже легла. Никке уехал в Борленге на курсы, так что его, по крайней мере, опасаться не стоит.

Но когда Ванесса входит в прихожую, из кухни до нее доносятся голоса. Стараясь двигаться как можно тише, Ванесса разувается и снимает куртку. В коридор, виляя хвостом, выходит Фрассе и лижет ей руку. Слава богу, не залаял. Ванесса так старается сохранить свой приход в тайне, что, не заметив на полу машинку Мелвина, наступает на нее, и машинка со стуком отлетает в стену.

— Несса?

В дверном проеме появляется Вилле.

— Я весь вечер тебя жду. Где ты была?

В его глазах нет упрека, только тревога.

— У Эвелины, — говорит она, думая, что надо не забыть предупредить Эвелину про свое алиби. — Почему ты не позвонил?

— Давай лучше поговорим в твоей комнате, а? — говорит Вилле.

Ванесса заглядывает в кухню. Мама сидит за столом и читает гороскопы, всем своим видом давая понять, что нисколько не подслушивает.

Ванесса кивает, и они идут в ее комнату. Ванесса закрывает дверь. Поворачивается и сразу попадает в объятия к Вилле. Она прижимается к нему крепко-крепко, чувствуя тепло его тела и такой знакомый запах.

«Он мой, — думает она. — Мой и больше ничей».

— Прости, я вел себя утром как придурок, — бормочет он. — Я понимаю, ты обиделась на меня. За то, что я пропал на все выходные…

Он отпускает ее.

— Я был не у Юнте… Я был на даче у его отца.

— Один?

— Угу. Мне нужно было подумать. Мне было плохо.

Ванессе становится страшно.

— Это касается нас?

— Это касается всего, — говорит Вилле. — У меня нет работы. Я живу с матерью. Я ни хрена не делаю с тех пор, как закончил гимназию.

Ванесса прикусывает губу. Это как раз то, что она все время пыталась ему объяснить. Что ему надо начинать жить по-настоящему. Вопрос только в том, найдется ли в его жизни место для нее.

— Я думал о том, что мне нравится в моей жизни и что не нравится. И я пришел к выводу, что мне мало что нравится.

Ванесса чувствует, как ее глаза наполняются слезами. Вот оно. Вот сейчас он скажет, что хочет расстаться. Сейчас все закончится.

— Кроме тебя, — говорит Вилле. — Я понял, ты — единственное, что у меня есть хорошего. Ты и мама. Черт, я тебя загрузил, да?

Ванесса коротко смеется и тут же начинает плакать.

— Ты что?

— Я думала, ты хочешь со мной расстаться, — всхлипывает она.

— Нет, нет! Наоборот! Я хочу, как это говорится, стать тем парнем, которого ты заслуживаешь. Ты классная. Я тебя люблю. И я думал… Может, мы обручимся?

Вилле начинает рыться в кармане и достает тоненькое серебряное кольцо.

— Ну, то есть мы можем, конечно, подождать со свадьбой. Хоть десять лет, как скажешь. Я просто хочу, чтобы все знали, что мы вместе.

У Ванессы кружится голова. Она больше не понимает, что происходит.

— Хочешь? — спрашивает Вилле.

Одно она знает наверняка. Она любит его. И хочет, чтобы об этом все знали. Знали, что они выбрали друг друга. Отобрали друг друга у других. Он надевает кольцо ей на палец. Потом достает из второго кармана другое кольцо, пошире, и дает ей, чтобы она надела это кольцо ему.

— Теперь мы вместе. Ты и я, — говорит Вилле.

— Я и ты, — шепчет Ванесса. — Я люблю тебя.

Она целует его теплые губы и прижимается к его телу. Его руки блуждают под ее майкой и спускаются вниз.

В дверь стучат.

— Ванесса! — слышится строгий голос мамы.

Вилле пытается освободиться от Ванессы, но она не отпускает его.

— Наплюй на нее, — бормочет она.

В следующее мгновение дверь приоткрывается.

— Вилле, Ванессе завтра в школу.

Мама говорит серьезным, не терпящим возражений голосом.

— Да какого черта! — вырывается у Ванессы.

— Все нормально, — говорит Вилле. — Мне все равно пора домой.

Она провожает его до двери, пытается поцеловать в губы, но Вилле чуть отстраняется и обнимает ее — ему неудобно перед мамой Ванессы.

— Я заберу тебя завтра после школы, — обещает он.

Ванесса закрывает за Вилле дверь. Обернувшись, она видит мамин встревоженный взгляд.

— Смотри, — говорит Ванесса, поднимая левую руку.

— Не рано ли?

Настроение моментально портится. Неужели мама не может хотя бы на полминуты притвориться, что рада за нее!

— Мы не собираемся сразу жениться, — огрызается Ванесса. — Это символ. Того, что мы принадлежим друг другу.

— Я просто не понимаю, зачем связывать себя какими-то отношениями, когда ты еще так молода.

— Да ты же сама забеременела в шестнадцать лет! От какого-то, блин, проезжего участника конференции! Да еще и пьяная была, даже имени его не помнишь!

— Тон смени, — жестко говорит мама.

— Тон смени, — передразнивает Ванесса.

Она тут же понимает, что пора остановиться, если хочешь, чтобы тебя считали взрослой. Но мама уже разозлилась всерьез.

— Ну давай. Поиграй во взрослую. Ты и Вилле, может, съедетесь, так у нас хоть места побольше станет.

Это удар под дых.

— А ты и обрадуешься, да? Сможешь спокойно трахаться со своим Никке! Или у тебя уже кто-то новенький завелся и тебе ребеночка сделал? Советую только на этот раз записать его имя!

На мгновение Ванессе кажется, что мама вот-вот ударит ее. Она никогда не поднимала на Ванессу руку, но сейчас, похоже, была очень близка к этому. Резко развернувшись, мама ушла на кухню.

— Будь по-твоему! — кричит Ванесса. — Я переезжаю к Вилле!

— Давай-давай! — кричит мама в ответ. — Посмотрим, насколько тебя хватит.

— Я тебя ненавижу! Сирпа в сто раз лучше мать, чем ты!

Ванесса идет в свою комнату и хлопает дверью. Ждет, что мама войдет следом, шикнет на нее, чтобы не кричала, чтобы думала о соседях, если не хочет, чтобы их вышвырнули из этой квартиры вон.

Но ничего не происходит.

Ванесса стоит посереди комнаты. Она чувствует себя совершенно опустошенной. Весь день и весь вечер ее, как воздушный шарик, бросало от одной крайности в другую. Все, чего ей сейчас хочется, это лечь спать. Она тянется к покрывалу, чтобы разобрать кровать.

В дверь стучат. Ванесса смотрит на дверь, думая, готова ли она прямо сейчас мириться с мамой. Но мама не заходит к ней. И только кричит из коридора:

— Мне звонили на работу. Сказали, что первого урока у тебя не будет. Пойдешь к директору. Она о чем-то хочет с тобой поговорить.


* * *

Поздно ночью Ванесса наконец откликнулась, и теперь Мину знала наверняка: завтра во время первого урока они все впятером приглашены в кабинет директора.

Полчаса спустя Мину открыла дверь своей комнаты. В доме было тихо. Она прокралась по коридору мимо закрытой двери, ведущей в спальню родителей. Оттуда донесся какой-то звук, Мину застыла. Нет, это просто папа храпит.

Только закрыв за собой входную дверь, она позволила себе перевести дыхание. Плотный туман окутал сад, придав всему неопределенную форму. Стояла мертвая тишина, и Мину казалось, что ее шаги отдаются эхом по всему кварталу.

Метров через сто из тумана показались очертания машины Николауса. Мину села на переднее сиденье. Николаус поеживался от холода в своем слишком тонком пальтишке, изо рта его шел пар.

— Добрый вечер, — сказал он. — Впрочем, не знаю, подходят ли эти слова для такой роковой ночи, как эта.

Некоторое время они молчат. Мину смотрит на его руки, лежащие на руле. Кожа на них покраснела и обветрилась.

— Вам нужно купить одежду, — говорит она. — Теплую куртку, шапку и перчатки. Скоро зима. Вы можете заболеть.

Николаус смотрит на нее с благодарностью.

— Ты слишком добра ко мне. Слишком заботлива. Я не заслуживаю этого. Я хотел бы помочь вам. Я знаю, что выход есть, но… Я не помню… — Он морщит лоб. — Впечатление такое, будто где-то рядом со мной кружит мошкара. Но мошек я не различаю, вижу лишь трепетание их серых крыл.

Он вздыхает и поворачивается к Мину.

— Я не могу допустить, чтобы вы пошли прямиком в логово льва, — говорит он.

— У нас нет выбора. Львица говорила с нашими родителями.

— Вы можете… прогулять. Ведь это так называется?

— Мы не можем прогуливать вечно. К тому же вряд ли она собирается прикончить нас в своем кабинете посреди бела дня в школе, полной народу.

— Может, она как раз и хочет, чтобы вы так думали, — бормочет Николаус.


27

— Пожалуйста, входите, — говорит директор.

Адриана Лопес одета в темно-зеленое платье до колен в стиле шестидесятых годов прошлого века и черные ботильоны из кожи какой-то рептилии.

Она садится в кресло у журнального столика. Два раскладных стула стоят наготове. Мину садится на диван, напротив Ванессы и Анны-Карин. Ида и Линнея устраиваются на стульях. Когда все сели, повисает тишина.

Над дверью, ведущей в кабинет замдиректора, висят часы. Они громко отсчитывают секунды, одну за другой. Это напоминает Мину бомбу с часовым механизмом. В любую секунду мир может взорваться.

— Я знаю, что вы были в моем доме, — говорит директриса.

Мину чувствует, как кровь отхлынула у нее от лица.

— Вы нашли, что искали? — продолжает Адриана Лопес.

Ида так поспешно поднимается со стула, что он падает на пол.

— Я не имею к этому никакого отношения, — говорит она.

В комнате совершенно тихо. Тик-так, тик-так.

— Я не имею к ним ни малейшего отношения, — продолжает Ида срывающимся от страха голосом.

— Сядь, — говорит директриса.

Ее голос — прямая противоположность голосу Иды. Спокойный. Самоуверенный. С ним невозможно спорить. Ида снова раскладывает пластмассовый стул и послушно садится.

Адриана кладет ногу на ногу и сцепляет пальцы рук на колене.

— Я знаю, кто вы такие, — говорит она.

— А мы знаем, кто вы, — парирует Линнея.

Мину затаивает дыхание. Взгляд директрисы впивается в Линнею. В углу рта мелькает улыбка.

— Что ты сказала?

— Я сказала, что мы тоже знаем. Кто. Вы. Такая, — говорит Линнея и смело смотрит в глаза директрисе.

Адриана смеется. Не обычным смехом, а так, как обычно смеются взрослые, когда не принимают детей всерьез.

— Ах, вы знаете? Было бы любопытно услышать. Расскажи, Линнея. Кто же я такая?

Мину хочет вмешаться. Прервать эту сцену, прокрутить пленку назад и начать сначала. Это непростительная ошибка — нападать на директора.

— Это вы убили Элиаса и Ребекку, — говорит Линнея.

Все, отступать некуда. Поздно брать слова назад. Проходит ровно три секунды. Тик, так, тик.

— Это неправда, — говорит директор.

— Вы лжете, — холодно парирует Линнея.

— Обратите внимание, что я не имею с ними ничего общего, — вмешивается Ида.

Директор игнорирует ее слова.

— Но ты права в том, что Элиас и Ребекка ушли из жизни не по своей воле, — говорит Адриана.

Смысл слов директрисы доходит до девочек не сразу.

— Допустим, мы поверим, что вы не убийца… а знаете ли вы, кто это сделал? — говорит Анна-Карин.

— Постой! — перебивает Линнея. — Мало ли что она говорит! Ты забыла, что мы нашли инструменты для пыток у нее дома?

— Я коллекционирую средневековые предметы, — спокойно говорит директор. — К сожалению, в эту категорию входят и пыточные инструменты. Возможно, это нездоровый интерес, но он не делает из меня убийцу.

— Вы — тот человек, с которым и Элиас, и Ребекка виделись прямо перед своей смертью, — продолжает Линнея.

— Я скоро расскажу, зачем с ними встречалась, — говорит директор и поворачивается к Анне-Карин. — Что касается твоего вопроса, Анна-Карин: нет, я не знаю, кто виновен в смерти Элиаса и Ребекки. Моя задача заключалась в том, чтобы найти вас.

— Что значит «задача»? — спрашивает Ванесса.

Адриана разглаживает невидимую складку на платье. Ее лицо не выражает ничего. Кажется, будто это маска, которую директриса в любую минуту может снять.

— Я работаю для Совета. Мне поручили попасть сюда и исследовать, насколько верно пророчество об этом месте.

— Пророчество? Об Энгельсфорсе? — переспрашивает Мину.

— Энгельсфорс — особое место, — говорит директор. — Отсюда ближе к другим… другим измерениям, думаю, можно так сказать. Мы не знаем почему, но грани между разными реальностями здесь тоньше. Пророчество говорит об Избранном, который пробудится, чтобы защитить Землю, когда потустороннее зло будет пытаться прорваться через грань миров, в нашу реальность. Меня послали сюда, чтобы я нашла этого Избранного. Но мои поиски осложнил тот факт, что вас оказалось много. Я искала одного. И только я вышла на след Элиаса, как он погиб.

— Элиас не погиб. Его убили, — говорит Линнея.

— Да, — соглашается директор.

— Почему вы не защитили его, если знали, что это он? — настаивает Линнея.

— Во-первых, за год Совет в среднем исследует семьсот шестьдесят четыре и две десятых пророчеств по всему миру. Около одного и семи десятых процента сбывается. Я не знала наверняка, истинно ли данное пророчество — оно не подтверждалось статистикой. И не было доказательств, что Элиас — та ведьма, которую я искала.

Ванесса резко дернулась, попав Мину волосами по лицу. Мину почувствовала слабый запах кокоса.

— Стоп, стоп! — говорит Ванесса. — Вы сказали «ведьма»?

Директриса нетерпеливо кивнула.

— Это… это мы — ведьмы? — говорит Анна-Карин.

— К сожалению, данное слово большинством людей воспринимается негативно. Его ошибочно связывают с шарлатанством и прочей белибердой. Да, вы ведьмы. Так же, как и я. Некоторые люди от рождения имеют особые качества — чаще всего они проявляются в подростковом возрасте. Но многие способны выучиться простой магии с помощью упорных занятий.

Магия. По рукам Мину побежали мурашки. Разумеется, все, что с ними за последнее время случилось, можно обозначить этим словом, которое тысячи раз встречалось Мину в сказках и фэнтези. И которое, однако, звучит ново и странно, когда его произносит Адриана. Оно пугает и манит одновременно. Невозможное становится возможно.

— Линнея совершенно правильно отметила, что я и Элиас встречались непосредственно перед тем, как его лишили жизни, — продолжает директор. — Я вызвала его к себе, чтобы выяснить, является ли он Избранным. Конечно, я могла подождать появления кровавой луны, но у меня уже зародились на его счет кое-какие подозрения. Как бы то ни было, я взяла его волос и послала в наши лаборатории. На следующее утро я получила результаты анализа, которые подтвердили мои предположения. Но было уже поздно. Я решила, что все кончено. Повторюсь, я была уверена, что речь идет об одном человеке. Но во время памятного собрания в честь Элиаса я заметила в актовом зале магическую активность. Так я поняла, что Избранных может быть несколько.

— Но как вы поняли, что это именно мы? — говорит Мину.

В вопросе Мину был подтекст, который она не решилась озвучить. Если директор смогла их найти, значит ли это, что зло, преследующее их, тоже может сделать это?

— Некоторые из вас не слишком-то и прятались, — говорит Адриана и смотрит на Анну-Карин, которая ерзает на диване рядом с Мину. — Я обязана проинформировать вас о том, что в отношении магии существуют законы, которые должны соблюдаться.

— Законы? — слабым голосом переспрашивает Анна-Карин.

— Три простых правила. Вы не имеете права использовать магию без разрешения Совета. Вы не можете использовать магию для нарушения немагических законов. И вы не должны раскрывать непосвященным вашу магическую сущность. — Она снова поворачивается к Анне-Карин. — Вероятнее всего, Совет оставит без последствий то, что ты делала до настоящего времени. Поскольку ты не была знакома с правилами. Но я советую тебе немедленно прекратить использование магии в школе.

— Что это вообще за Совет и почему мы должны его слушаться? — говорит Линнея.

— По той же причине, по которой вы подчинялись законам общества до пробуждения ваших способностей, — говорит директор. — Теперь вы принадлежите к магическому обществу, и в этом обществе правит Совет, он же принимает законы. И мы все должны быть ему за это благодарны.

Линнея фыркает. Не глядя на нее, директриса продолжает:

— Но вернемся к тому, как я вас обнаружила. В пророчестве указываются некоторые конкретные даты, в том числе говорится, что Избранный будет пробужден в ночь кровавой луны. Большинство людей не видит кроваво-красную луну, я и сама не могу ее различить невооруженным глазом. Однако ее появление происходит с определенной цикличностью и сопровождается целым рядом знаков, которые я могу уловить. Я послала моего фамилиариса…

— Вашего кого? — перебивает Ванесса.

— С помощью сложных манипуляций ведьма может наладить связь с животным. Обычно это кошки, собаки, лягушки или птицы. Я выбрала ворона. Или, скорее, он выбрал меня. Сильно упрощая ситуацию, можно сказать, что у нас с ним есть общая часть сознания. Мой фамилиарис может служить мне глазами или ушами, если моих собственных не хватает. Я выслала его на разведку, и он видел, как вы собирались у «Болотных Копей». Я известила об этом Совет, они приказали мне назначить встречи с вами, с каждым по очереди, и я начала с Ребекки. Я послала ее волос на анализ, чтобы на сто процентов быть уверенной, что она действительно принадлежит к Избранным. К сожалению, Ребекка также умерла до того, как я получила ответ…

— Ее убили! — кричит Линнея.

Мину оборачивается. Линнея поднялась с места, дрожа от возбуждения.

— Их убили! Их убили, и вы могли предотвратить это. Вы могли хотя бы предупредить их!

— После смерти Ребекки я связалась с Советом, чтобы получить разрешение на вмешательство вместо пассивного наблюдения. Мое прошение вызвало активную дискуссию…

— Мы тоже могли умереть! — Линнея пытается перебить ее.

— …однако после вашего вторжения процесс был ускорен. И теперь мы можем разработать план совместных действий.

— План совместных действий?! Как в социальной службе? — кричит Линнея. — «Совместные действия» — это когда они решают, а мы делаем, как нам скажут! И сейчас будет то же самое?

— При таком отношении мы зайдем в тупик, — отвечает директор.

— Катитесь вы к чертовой матери! — кричит Линнея так, что все, кроме директора, подпрыгивают. — Вы нам не нужны! Мы не просили о вашей так называемой помощи!

Адриана бесстрастно смотрит на Линнею. Затем поднимается, идет, цокая каблуками, к двери и распахивает ее. Николаус вваливается в кабинет.

— Входите, — холодно говорит директриса.

— Я… — начинает Николаус.

Он ищет глазами Мину.

— Она не убийца, — тихо говорит Мину. — Во всяком случае, мне так кажется.

Николаус делает пару шагов в глубь комнаты. Директриса закрывает за ним дверь и возвращается на свое место. Вид у Николауса растерянный. Его блуждающий взгляд останавливается на Анне-Карин.

— Это правда? — спрашивает он. — Она …?

— Она ведьма, — отвечает Анна-Карин. — В смысле, мы все тут ведьмы.

— Ведьмы, — бормочет Николаус. — Разумеется. Ведьмы.

— Так вы утверждаете, что вы провожатый девочек? — спрашивает директриса, снова кладя ногу на ногу.

— Мой святой долг помогать им.

— Это необычайно странно, — говорит директор. — В пророчестве не ничего не говорится о провожатом. Этот интересный феномен мы должны исследовать. Однако пока я попросила бы вас держаться от девочек на некотором расстоянии. С сегодняшнего дня их поводырем и учителем являюсь я.

— Нет, — устало протестует Николаус. — Нет, я не могу позволить…

— По приказу Совета я освобождаю вас от вашего задания. Вы всегда можете помочь советом и информацией. Однако все должно идти только через меня.

Николаус мучительно старается понять сказанное.

— Но это не задание, — вырывается из него. — Это мое призвание.

— Вы заботитесь об этих девочках, не так ли? — говорит директор с преувеличенной вежливостью. — Вы делаете все возможное для их блага?

— Разумеется.

— У нас есть знания и ресурсы, Николаус. Что можете предложить вы?

Николаус опускает взгляд.

— Ничего, — бормочет он. — Кроме моей жизни.

Сердце Мину готово разорваться от жалости к нему.

— Я прошу прощения, — говорит он, коротко кланяется и, опустив голову, выходит в коридор.

— Николаус! — кричит Анна-Карин. — Подождите!

Дверь за ним захлопывается. Мину смотрит на директора, но та выглядит совершенно спокойной. Кажется, для нее это обычный рабочий день.

— Вы должны немедленно приступить к тренировкам. Мы узнаем, какими именно способностями вы наделены и как вы можете их использовать с наибольшей пользой для дела.

— Использовать? — говорит Линнея.

— Перед надвигающимся сражением, — быстро говорит директор. — Параллельно с тренировками Совет усилит работу над исследованием пророчества и сделает все возможное, чтобы найти виновного в убийстве Ребекки и Элиаса.

Она сверлит их взглядом, одну за другой.

— Вам ни при каких условиях не разрешается экспериментировать со своими способностями самостоятельно.

Ида снова вскакивает с места. Но на этот раз стул не падает, а остается стоять позади нее.

— Я не могу! Вы не можете заставить меня участвовать в этом. Я отказываюсь!

Директриса смотрит на нее, не меняя выражения лица.

— Ты уверена в этом?

— Да!

— Тебе не будет зачтен ни один предмет. Ни один.

— Вы не можете так поступить! — выпаливает Ида.

— Я директор этой школы. К тому же я ведьма. А ты на что рассчитывала?

Адриана Лопес делает паузу и внушительно смотрит на Иду, которая снова садится. Потом оборачивается к остальным:

— На сегодня хватит. Я понимаю, что вам необходимо многое обдумать. Прежде чем уйти, я прошу каждую из вас положить свой волос в эти конверты с адресом и заполнить анкету о том, какие магические способности вы на настоящий момент развили. Снова встретимся в субботу. Приходите в парк в девять часов утра.


28

Ванесса сидит в кафе «Monique» и барабанит ногтями по потертой столешнице.

Клац-клац-клац-клац. Клац-клац-клац-клац. Клац-клац-клац-клац.

Пара пенсионеров недовольно поглядывает на нее. Ванесса отвечает им раздраженным взглядом.

Клац-клац-клац-клац. Клац-клац-клац-клац. Клац-клац-клац-клац.

Старики снова принимаются за свои «наполеоны». О господи, как же она не хочет быть старой.

Но есть альтернатива похуже. Никогда не стать старше. Пальцы Ванессы останавливаются.

Она высыпает в кофе еще один пакетик сахара. Ванесса подрабатывала в этом кафе, пока прошлым летом Моника не сказала, что у нее больше нет возможности нанимать персонал. Но кофе она Ванессе по старой памяти подает бесплатно.

В сосновом шкафу-витрине лежат груды позапрошлогодней «желтой» прессы. На шкафу пылятся букеты бессмертников. Моника как всегда сидит за стойкой. В кокетливом платье и с опущенными вниз уголками губ. Она не очень любезна, но Ванесса уважает ее за то, что она изо всех сил старается сохранить кафе в городе, где люди считают, что кофе вполне можно попить и дома.

Ванесса делает глоток. Кофе успел остыть.

Наконец звякает дверной колокольчик, и по кафе тянет сквозняком. Линнея идет к столику Ванессы и садится напротив.

— Привет, — говорит Ванесса.

Линнея не отвечает. От нее пахнет свежестью, и Ванесса понимает, что в кафе душно.

— Будешь что-нибудь? — спрашивает Ванесса.

— Нет.

Черные глаза Линнеи сверкают. И в голове Ванессы одна за другой начинают вспыхивать непрошеные картинки. Обнаженная спина Линнеи. Рука Юнте, скользящая к ее груди.

— Ну? — говорит Линнея. — Что ты хотела мне сказать?

Ванесса готовилась к этому разговору, пробовала говорить и так, и этак, пока не придумала целую защитную речь. Но говорить по заранее намеченному плану совсем не в ее духе. И когда момент настал, все мысли улетучились.

— Прости, — говорит она.

— За что?

— Ты знаешь, за что.

— Я хочу услышать это от тебя.

Ванессе так стыдно, что она готова вскочить и убежать куда глаза глядят.

— Я просто хотела убедиться, что ты и Вилле не… — начинает она.

— И потому ты пошла вслед за Юнте в квартиру? Или ты зашла туда еще раньше?

— Нет, я ждала снаружи. И сама не знаю, зачем вошла внутрь.

Линнея откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

— Ладно, — наконец говорит она. — Удержаться было трудно, я понимаю. Но если еще раз поймаю тебя на том, что ты за мной шпионишь, убью.

Ванесса кивает. Она больше никогда не вляпается в такую историю.

Некоторое время девочки рассматривают друг друга. Окна за спиной Линнеи запотели. Ванесса вертит на пальце серебряное кольцо. Линнея ничего не говорит, только пристально смотрит на кольцо. Интересно, понимает ли она?

— Я и Вилле помолвлены, — говорит Ванесса.

— Поздравляю. Здорово, — бурчит Линнея и отворачивается.

Ванесса начинает злиться.

— Почему ты спишь с Юнте? — спрашивает она.

— Что?

— Серьезно, зачем? Он старый. А ты такая офигенно красивая.

— Спасибо, — говорит Линнея.

Она широко улыбается, и Ванесса тоже не может не улыбнуться.

— Ты ведь понимаешь, что я имею в виду, — говорит Ванесса.

— С Юнте все непросто. Или наоборот, слишком просто.

Линнея наклоняется через стол, Ванесса следует ее примеру.

— Мне было одиннадцать, когда я впервые напилась, — говорит Линнея. — Юнте продавал самогон. Мне было тринадцать, когда я начала курить травку. Ее мне продал Юнте. Потом я попробовала и кое-что другое. Это мне тоже продавал Юнте.

Ванесса слышала много сплетен о Линнее, но ее удивляет, что Линнея так откровенно рассказывает о себе.

— Я потом завязала. Но Элиас… Он не мог бросить. Я взяла с Вилле и Юнте обещание ничего ему не продавать… Потом узнала, что они нарушили это обещание как раз перед тем, как… Элиас погиб.

— Я знаю, — тихо говорит Ванесса.

Она никогда не забудет тот вечер.

«Слыхали про пасторского сына? Небось решил, что под кайфом легче копыта отбросить».

— В тот первый вечер, когда мы все собрались в парке… — говорит Линнея. — Я была у Юнте, пришла к нему, чтобы на него наорать. А получилось иначе.

Линнея трясет головой. Голос не слушается ее. Глаза блестят, но она сдерживается изо всех сил. Ни за что не выдаст своей слабости. Ванесса знает, каково это — держать себя в руках. Кому интересно иметь дело с плаксивой девчонкой?

— Мне было так одиноко, когда Элиас умер, — тихо говорит Линнея. Она смаргивает слезы. — Я такая дура…

— Вовсе нет.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — жестко говорит Линнея. — И о Вилле ты тоже ничего не знаешь. Он звонит мне иногда и хочет, чтобы я к нему вернулась. Мне жаль, что я тогда тебе соврала. Я не хотела тебя расстраивать, но теперь, когда я увидела это дурацкое кольцо… Вилле нельзя доверять.

Ванесса молчит и не знает, что сказать. Ее подозрения подтвердились, но она ничего не чувствует, внутри образовалась пустота.

— Он мне не нужен, — говорит Линнея, на этот раз мягче. — Но я хочу, чтоб ты знала. Если по правде, я не думаю, что я ему нужна. Но он хочет знать, есть ли у него шанс. Это просто вопрос самолюбия.

— Может, так было раньше, а теперь все изменилось. Он меня любит, — отвечает Ванесса.

— Ты заслуживаешь лучшего, — говорит Линнея.

— Ты тоже.

Они смотрят друг на друга, и Ванесса думает, что по идее ей сейчас должно быть плохо. Рассказ Линнеи разрушил ее жизнь. Но вместо этого Ванесса чувствует странное облегчение. И как всегда, когда дело касается Линнеи, не имеет ни малейшего представления, почему все происходит именно так, а не иначе.


* * *

Анна-Карин сосредоточенно смотрит в тетрадь с теоремой Пифагора. В другом конце гостиной сидит дедушка и листает газету. Время от времени оба они косятся в сторону кухни. Оттуда доносится звон, лязганье и стук.

— Что она делает? — спрашивает дедушка, отрываясь от газеты.

— Она хотела прокипятить столовые приборы, — отвечает Анна-Карин. — Чтобы сделать их более гигиеничными.

Дедушка аккуратно складывает газету и кладет на маленький столик рядом с креслом.

— Я знаю, надо радоваться, что у нее вдруг появилось столько энергии, — говорит дедушка.

Анна-Карин притворяется, что целиком поглощена мыслями о катетах и гипотенузе.

— Но это так странно, — продолжает дедушка. — Раньше у нее было так мало сил. А теперь — прямо не остановишь.

Он вздыхает и снимает с себя очки для чтения.

— Жаловаться, конечно, грех, — говорит он. — Это все равно, что зимой жаловаться на холод, сырость и темноту. А летом — на жару.

«Теперь ее не остановишь». Остановить не трудно. Стоит только Анне-Карин заполучить Яри, и она прекратит свои эксперименты. Она решила это окончательно и бесповоротно, когда директор рассказала им о Совете.

Но мама выглядит такой бодрой и здоровой. В ее движениях появилась сила. Она смеется, улыбается, она энергична. Насколько приятнее быть такой, чем врастать на целый день в диван, куря сигарету за сигаретой! Сама Анна-Карин теперь ни за что снова не станет тем человеком, каким была всего несколько месяцев назад.

— А мама была такой раньше, до того, как папа исчез? — спрашивает Анна-Карин.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что, может быть, теперь она снова стала такой, как была раньше, до того, как папа… все испортил?

Дедушка поднимается со своего кресла, он двигается медленно и тяжело. Он идет к дивану, на котором полулежит Анна-Карин. Она подгибает под себя ноги, чтобы дедушке хватило места.

— Порой я забываю, что ты не можешь помнить, как все было раньше, — говорит он, похлопывая Анну-Карин по коленкам и внимательно глядя на нее. — Нет, я никогда не видел Мию такой. Даже когда в ее жизни был Стаффан.

Секунду Анна-Карин колеблется: не заставить ли дедушку рассказать ей про папу. Это было бы просто, не сложнее, чем заставить Иду рассказать правду о ее речи в память Элиаса. Но Анна-Карин не может даже спокойно думать об этом. Она никогда, никогда не смогла бы так поступить с дедушкой.

— Я даже не помню, как папа выглядел, — говорит она.

Она, конечно, видела его фотографии. Некоторые из них она разглядывала так часто и подолгу, что уже, кажется, помнит моменты, когда они были сняты, хотя прекрасно знает, что просто придумала себе это. Ее память ограничена тем, что изображено на фотографиях. Анна-Карин не может представить себе папину мимику, жесты. Услышать его голос.

— Я не понимаю, как он мог взять и оставить нас, — говорит Анна-Карин.

Дедушка открывает рот, чтобы ответить, но вдруг мама в кухне начинает что-то напевать.

Анна-Карин и дедушка смотрят друг на друга.

Мама как будто слышит их разговор и хочет убедить их, что все хорошо, просто прекрасно. Она произносит каждое слово песни отчетливо, как пели раньше, и поет радостным, высоким и удивительно молодым голосом.

Но вдруг в кухне становится тихо. Ни звуков песни. Ни дребезжания посуды.

Крик разрезает тишину. Пронзительный, жалобный, он напоминает Анне-Карин что-то, уже слышанное раньше.

Дедушка вскакивает с дивана, но Анну-Карин словно парализовало. Этот крик. Когда она была маленькая, у них на хуторе были свиньи. И когда их резали…

Дедушка распахивает дверь в кухню, Анна-Карин наконец выходит из оцепенения. И торопится вслед за ним.

Мама стоит у плиты и поворачивается к ним с ослепительной улыбкой на губах. Она старательно вытирает руки о передник.

— Да что же это… — начинает дедушка.

— Я настоящая растяпа, — радостно отвечает мама.

Она протягивает к ним руки. Кожа стала темно-красной, почти лиловой. Пальцы так опухли, что кольца впились глубоко в кожу.

— Хотела достать приборы из кипятка, — говорит мама со смущенным смехом.

От дедушкиной дряхлости не осталось и следа. Он хватает мамины руки, тащит их под кран, поливает ледяной водой. Анна-Карин смотрит на огромный котел на плите, слышит булькающий звук, видит пар.

Я перестану, думает она. Я перестану. Скоро. Я обещаю.

Но в глубине души она совсем не уверена, что сможет остановиться.

III




29

Мину идет быстрым шагом по щебневой дороге к «Болотным Копям». На земле лежит пелена изморози, воздух пахнет снегом. Мину одета в лыжные брюки, пуховик, шапку и варежки и чувствует себя как борец сумо на прогулке.

В выходные она обычно спит как минимум до девяти, иногда до двенадцати. Сегодня утром она спустилась к завтраку в полвосьмого. Мама сидела за кухонным столом со своей обязательной чашкой кофе и журналом, который можно читать, только если знаешь тысячи латинских терминов. Мама подняла глаза и, увидев Мину, удивленно изогнула брови.

— У тебя что, спешат часы? — спросила она, перевернув страницу.

— Пытаюсь выработать полезные привычки, — ответила Мину, мысленно передернувшись от того, как бодро она врет.

— Мину, не обязательно всегда и во всем стремиться к совершенству…

— Мы еще собирались репетировать пьесу, — перебила Мину, чтобы как-то остановить проповедь.

— О, как мне не хватает в этом городе культурных мероприятий! — воскликнула мама и отодвинула газету. — Что за пьеса?

Мину тут же поняла, что сморозила чушь.

— «Ромео и Джульетта». По-английски.

— Вы будете ставить всю пьесу?

— Нет, только несколько сцен.

— Все равно хорошо. Только начали учебу и уже ставите Шекспира на языке оригинала. Какой амбициозный учитель. А кого играешь ты?

— Мы еще не решили. Видимо, какое-нибудь дерево.

— Ты будешь прекрасным деревом, — улыбнувшись, сказала мама.

Она поднялась из-за стола и быстро обняла Мину.

— Ну, тогда ни пуха ни пера.

Мину натянуто улыбнулась. Как только мама вышла из кухни, Мину налила в чашку-термос кофе из кофеварки, сдобрив его большим количеством молока.

И вот теперь она хлебает свой напиток, но кофеин на нее не действует. Когда Мину наконец подходит к «Болотным Копям», она чувствует себя такой усталой, что готова лечь на танцплощадку и заснуть.

И она бы наверняка так сделала, если бы Линнея уже не ждала ее. Линнея сидела на краю сцены, писала что-то в дневнике и выглядела еще более усталой, чем Мину. На ней был огромный, словно с чужого плеча, темно-синий пуховик — совершенно не в ее стиле.

Мину залезает по лесенке на сцену. Линнея не поднимает глаз.

— Привет, — говорит Мину.

— Привет, — отвечает Линнея и продолжает писать дальше.

Мину отпивает кофе, облокачивается на перила и заставляет себя не болтать, а стоять молча.

Но в голове ее продолжается бесконечная круговерть: планы, списки неотложных дел, различные варианты развития событий, которые она придумывает, тут же отвергает и заменяет новыми. Не говоря уж о тех случаях, когда она сказала что-то необдуманное или в чем-нибудь оплошала. Иногда ей вспоминаются неловкие ситуации, случившиеся сто лет назад, и она не знает, куда деваться от стыда. Как в тот раз, когда она и ее двоюродная сестра Ширин играли, что Барби и Кен занимаются сексом, и тут вошла тетя Бахар. Ширин тут же закричала, что все придумала Мину. И это было правдой. Бахар просто посмеялась, но Мину до сих пор готова провалиться сквозь землю, стоит ей вспомнить это.

Линнея неожиданно хихикает.

— Ты что? — спрашивает Мину.

— У тебя сейчас был такой смешной вид!

Мину неуверенно улыбается.

— Это кофе? — спрашивает Линнея.

— Хочешь?

Мину подходит к Линнее и протягивает ей чашку. Линнея берет ее и выпивает одним махом, как воду.

— Ой, я тебе не оставила, — говорит она, смущенно улыбаясь.

— Ничего, — отвечает Мину, отставляя чашку в сторону.

Линнея убирает блокнот в один из безразмерных карманов куртки.

— Что-то в нашей компании многовато противных людей. Не знаю, смогу ли я общаться с этой мымрой-директрисой — так и хочется ее задушить.

Мину не знает, что сказать.

Дни, прошедшие после встречи в директорском кабинете, были для нее в каком-то смысле самыми лучшими за последнее время. Наконец у них появился руководитель. И можно не думать о демонах, а сосредоточиться на уроках и мечтаниях о Максе.

Мину знает, что Линнея считает директрису виновницей смерти Элиаса и Ребекки. Но сама Мину не уверена в этом. Наверняка им просто не все известно. Мину не может поверить, что директриса позволила двум людям погибнуть и не вмешалась только потому, что обязана следовать каким-то правилам.

Мину хочет дать Адриане шанс. Выбора нет, а разобраться в ситуации хочется позарез. К тому же Мину надеется, что директриса обнаружит и у нее какие-нибудь способности.

— Ты думаешь, у тебя есть сила? — спрашивает она Линнею. — В смысле та, которую ты пока не обнаружила.

Линнея встречается с Мину взглядом.

— А у тебя есть?

— Пока нет. Но я думала, что раз у остальных… Ты чувствуешь что-нибудь особенное?

Взгляд Линнеи перемещается к входу в парк, где появляется Ванесса. На ней слишком тонкая куртка, как будто девушка не желает признавать наступление зимы.

Наверно, Ванесса считает, что времена года сами должны подстраиваться под ее одежду, а не наоборот, думает Мину, опять чувствуя себя борцом сумо.

— Блин, вчера перебрала, сегодня голова раскалывается, — стонет Ванесса и взгромождается на сцену. Когда она видит чашку-термос, в ее глазах загорается жадная искорка. — Это кофе?

— Закончился, — говорит Линнея.

Ванесса закатывает глаза.

— Какое охренительно прекрасное утро, — говорит она, падая рядом с Линнеей.

Мину отмечает, что Ванесса и Линнея держатся рядом. Неужели между ними завязалась дружба? Это что-то новенькое.

— Ну и где наша Главная Ведьма? — спрашивает Ванесса, засовывая в рот жвачку. — Я думала, она уже тут с хлыстом в руке.

Линнея фыркает, и они с Ванессой увлеченно начинают говорить об общих друзьях. Мину кажется, что о ее присутствии забыли. Девочки вроде не игнорируют ее, но и не делают ничего, чтобы вовлечь в разговор. И она, как обычно, не знает, как вклиниться в беседу и при этом не выглядеть ни самой умной, ни чересчур наивной.

Мину опускается на пол танцплощадки и вытаскивает учебник по биологии. Притворяясь, что читает, она думает только о том, как ей не хватает Ребекки.


* * *

Автобусная остановка сделана из гофрированной жести и выкрашена в красный цвет. Кому-то пришла в голову идея нарисовать на стенках маленькие окошки, за ними сад. Поверх цветов черным маркером намалевано: «ШЛЮХА». У Анны-Карин всегда было чувство, что это написано про нее.

В выходные ходит всего два автобуса, но директриса сказала, что сама заедет за Анной-Карин, и та не решилась отказаться. Она до смерти боится директора. Кажется, стоит Адриане Лопес взглянуть на Анну-Карин, и она сразу поймет, что случилось с ее мамой.

Всю ночь Анна-Карин не могла сомкнуть глаз. Как только она зажмуривалась, перед глазами возникал бурлящий кипяток и мамины руки. Используя свою силу, она совсем не хотела, чтобы мама себе навредила. Наоборот. И все же это случилось.

Самое страшное, что Анна-Карин больше не знает, как она влияет на маму. Поначалу она использовала свою силу так интенсивно, что, в конце концов, все стало происходить само собой. Как снежный ком, который катится, катится и уже не может остановиться. Так же и с Фелисией, Юлией и остальными в школе. Единственный, по отношению к кому Анна-Карин использует свою силу осознанно, это Яри.

К остановке подъезжает темно-синяя, явно дорогая машина. Анна-Карин видит за рулем директора. И ее тут же начинает мутить, и в животе все сжимается, словно там орудуют огромные щипцы.

«Успокойся, Анна-Карин, — думает она. — Успокойся».

Машина плавно подкатывает к остановке. Анна-Карин встает со скамейки, подходит к машине и открывает переднюю дверь.

— Здравствуй, — произносит директриса, улыбаясь одними губами. — Извини, я немного опоздала.

— Ничего, — бормочет Анна-Карин, усаживаясь.

— Я должна поговорить с тобой, — говорит директор и жмет на газ.

Щипцы в животе сжимаются еще сильней. Анна-Карин не может встретиться взглядом с директрисой и смотрит вместо этого в окно, на проносящееся мимо серое небо, черные деревья и белые дорожные знаки.

— Ты без разрешения использовала свою силу, что является наигрубейшим нарушением правил, — говорит директор. — И отлично знаешь об этом.

— Я не… — начинает Анна-Карин, но Адриана перебивает ее:

— Это не вопрос. Это факт. В принципе у тебя есть смягчающие обстоятельства, поскольку тебе не предоставили надлежащего руководства. Но правила есть правила. И моя задача — информировать тебя о том, что Совет начал расследование.

— Расследование?

— Ты совершила преступление, Анна-Карин. Ты продолжаешь его совершать.

Анна-Карин поворачивается и смотрит на директора. А та в своем идеально скроенном пальто и с идеальной причёской сидит за рулем своей идеальной машины и судит Анну-Карин.

— Вы ничего не понимаете, ни вы, ни этот ваш Совет!

Директриса глубоко вздыхает. Они едут в молчании и скоро въезжают в самый дорогой и престижный район Энгельсфорса. Адриана паркует машину перед большим зеленым домом и поворачивается к Анне-Карин:

— Приговор пока не вынесен. Но ты должна немедленно прекратить.

— Я делаю так, как считаю нужным, — сквозь зубы цедит Анна-Карин.

В глубине души она не перестает удивляться, что так смело разговаривает с этой страшной женщиной.

Директриса смотрит на нее испытующе.

— Анна-Карин, — говорит она. — Скажи честно. Ты уверена, что можешь прекратить?

— Конечно, могу. Но я не делаю ничего плохого, — упрямо твердит девочка.

Адриана фыркает.

— Мы поговорим об этом в следующий раз, — заявляет директор. — Сейчас придет Ида.

На дороге показалась светловолосая фигурка, которая быстрым шагом приближалась к машине. Анна-Карин съежилась на переднем сиденье и опустила голову, глядя вниз, на руки. Нельзя, чтобы Ида заметила, как ей страшно.


30

В половине десятого девочки услышали шуршание автомобильных шин по гравию. Мину убрала учебник по биологии и поднялась на ноги — темно-синий «мерседес» въехал на территорию парка отдыха.

Как только машина припарковалась, из нее вышла Анна-Карин и с рассерженным видом направилась к танцплощадке. Она демонстративно встала в отдалении, скрестив руки на груди.

— Привет, — сказала Мину, но Анна-Карин упорно продолжала смотреть в землю.

— Доброе утро, — поприветствовала всех директриса. Шагавшая следом за ней Ида ничего не сказала, только крепче сжала губы, и Мину на мгновение подумала, что Иде теперь, может быть, вообще не удастся открыть рот, даже если она захочет.

— Хорошо доехали? — преувеличенно вежливо интересуется Линнея.

Ванесса хихикает, и Мину чувствует раздражение. Неужели нельзя хоть немного побыть серьезными?

Адриана Лопес идет на середину танцплощадки, вокруг ее ног развевается длинное, до пят, зимнее пальто. На ней кожаные перчатки и элегантная шляпка из меха. Мину с восхищением думает, что директриса похожа на героиню русского романа XIX века. В одной руке Адриана держит большую кожаную сумку. Ее она ставит рядом с собой.

— Я прошу прощения за столь поздний приезд, — говорит она. Затем обращается к Иде, остановившейся в отдалении: — Зайди внутрь круга.

Мину оглядывается, недоумевая, что за круг директриса имеет в виду. Но очень быстро ей становится стыдно за свою несообразительность. Вот же круг, танцплощадка-то круглая.

Ида с явным нежеланием подходит.

— Давайте немного поднимем температуру, — говорит директор. Она бросает быстрый взгляд на Ванессу и Линнею. — Я предлагаю вам спуститься со сцены.

Линнея и Ванесса медленно поднимаются с пола. Мину думает, что им так же любопытно, как и ей, хотя они и не подают вида.

Директриса достает из кармана маленький черный цилиндрик и снимает его верхнюю часть, как будто открывает помаду. Когда она начинает рисовать круг в центре танцплощадки, Мину вспоминает символы на полу в доме Адрианы. Мину смотрит на Ванессу, но та наблюдает за директором.

Адриана Лопес рисует в центре круга символ. Вид у нее предельно сосредоточенный. Закончив свое дело, она выпрямляется и, прежде чем закрыть «помаду», снимает с нее несколько белых, похожих на сопли, ниточек.

— Что это такое? — спрашивает Ванесса.

— Эктоплазма, — коротко отвечает директор.

Мину интересно, говорит ли это слово что-нибудь остальным.

Адриана достает небольшую книгу в потрепанной черной кожаной обложке, открывает ее и выуживает из-под пальто сверкающий предмет. Он похож на лупу в серебряной оправе и подвешен на длинную цепочку, которая висит у директрисы на шее. Адриана подкручивает лупу, как будто выставляет резкость на бинокле, и подносит ее к глазу.

Мину ожидает, что директриса начнет торжественным голосом произносить заклинания, но Адриана только что-то тихо бормочет, напоминая человека, который учится читать. Вдруг в нарисованном круге вспыхивает пламя в полметра высотой.

Это был необычный огонь, он переливался всеми оттенками синего — от кобальтового внизу до небесно-голубого сверху. Выглядел он, однако, жутковато. И не потому, что висел в нескольких сантиметрах над полом. А потому, что горел совершенно бесшумно. Без единого треска.

Через пару секунд Мину почувствовала, как согревается лицо. Директриса сняла с себя пальто, шляпу и перчатки и положила все аккуратной кучкой на дощатый пол рядом с ограждением. Под верхней одеждой у Адрианы оказался хорошо сшитый темно-серый костюм.

Мину тоже снимает куртку и кладет на землю.

Только сейчас она замечает, что воздух вокруг танцплощадки сверкает. Она осторожно протягивает руку и натыкается на тонкую, невидимую завесу.

— Не бойся, — слышится голос директрисы.

Мину оборачивается. Адриана смотрит на нее ободряюще и кивает. Мину протягивает руку дальше — и словно прорывается сквозь пленку. За ней воздух холодный.

— Внешний круг, — говорит директор, рисуя рукой большую дугу. Затем указывает туда, где горит огонь. — И внутренний. Внутренний круг объединяет. Во внешнем находится источник силы.

— А что такое источник силы? — спрашивает Ванесса.

— Знак во внутреннем круге.

— Какой знак? — не отстает Ванесса.

— Если я буду обучать вас, я буду делать это шаг за шагом. Вы должны доверять мне.

— Разумеется, — иронически говорит Линнея. — Если нас еще раньше не укокошат.

— Я уже один раз объяснила вам ситуацию. И есть еще кое-что, о чем вам, по мнению Совета, следует знать.

Мину достает маленький блокнотик и ручку, которую всегда носит с собой. Да, она педант, ну и что?

— Согласно пророчеству, Избранник не известен силам зла. Во всяком случае, до начала решающего сражения, которое произойдет не раньше, чем через несколько лет. Мы считали, что вы обладаете некой магической защитой. Что вы невидимы для Зла.

— Вы сказали, что главное сражение произойдет лишь через несколько лет, — говорит Мину, записывая. — Сколько именно?

— Точно неизвестно. Как минимум два года, но, скорее, лет десять, по нашим подсчетам.

— То есть мы отучимся, а тут раз — и Армагеддон. Обидно! Зачем же тогда учиться? — говорит Линнея.

— Это не имеет ничего общего с библейским Апокалипсисом, — сухо замечает директор.

— Может, вы все-таки расскажете, с кем нам предстоит биться? Пора бы нам уже услышать это пророчество! — восклицает Ванесса.

— Все не так просто…

— Зачем вы нас сюда притащили, если у вас нет ответа на наши вопросы? — говорит Линнея.

— Довольно, — останавливает ее директор, поднимая руку. — Николаус, возможно, позволял вам обращаться с ним непочтительно, но со мной такой номер не пройдет. Я здесь, чтобы развить ваши способности и научить вас управлять ими. Но вы ведете себя как дети. Я не могу доверить азы магии детям.

Девушки замолчали.

— Ваши силы — это большой дар, — продолжила Адриана Лопес. — Но они также могут быть смертельно опасны. Для вас самих и для окружающих. В данный момент эти способности находятся в зачаточном состоянии, но по мере их развития вам будет все труднее контролировать их.

Она обращается к Ванессе:

— Однажды, сделавшись невидимой, ты вдруг обнаружишь, что процесс выходит у тебя из-под контроля. И будешь вынуждена провести остаток своей жизни, превратившись в тень.

Ванесса чуть не подавилась жевательной резинкой.

«Превратиться в тень. Страшная перспектива для того, кто обожает смотреть на свое отражение в зеркале», — думает Мину.

— Это касается и остальных, — говорит директриса, поочередно задерживая взгляд на Анне-Карин, Иде, Мину и Линнее. — В том числе и тех, кто еще не обнаружил в себе магической силы.

Наверно, директриса хотела припугнуть девочек. Но Мину, наоборот, обрадовалась, услышав слово «еще». Значит, у нее, может быть, тоже проявится какая-то сила. Во всяком случае, директор не исключает такой возможности.

— Магия существовала всегда. Кроме того, в разные периоды времени границы между нашим миром и другими мирами то ослабевают, то снова укрепляются.

— А что это за «другие миры»? — перебивает Ванесса.

— Наш мир не единственный. Есть бесчисленное множество других. Не перебивай меня больше, — строго говорит директриса. — В последние тысячелетия в магии наблюдается застой, лишь в некоторых областях случаются кратковременные вспышки. Одна из них произошла в этой местности около трехсот лет назад. Я думаю, ваши сны являются своего рода эхом того, что случилось тогда.

— А откуда вы знаете, какие нам снятся сны? — спрашивает Ванесса.

— Мой ворон видел и слышал все, что было сказано здесь в ту ночь, когда вы пробудились. По моему мнению и мнению Совета, Ида тогда говорила от имени Избранницы, жившей в семнадцатом веке.

— Кто она была? — спрашивает Мину. — И что с ней случилось?

— Мы не знаем. Церковь и приход сгорели в тысяча шестьсот семьдесят пятом году, тогда же были уничтожены многие важные документы.

Директриса серьезно смотрит на них.

— Если сравнивать последние тысячелетия с магической засухой, то грядущие события можно сравнить с наводнением. Люди, подобно вам наделенные особой силой, прежде были невероятной редкостью. Теперь же они регулярно появляются в разных точках земного шара. Приближающееся сражение может полностью изменить земную реальность.

— Вот почему Николаус все время говорит о нашей миссии! — воскликнула Анна-Карин.

Адриана Лопес недовольно скривила рот.

— Я бы предпочла называть это заданием, — поправила она.

— То есть вы хотите сказать, что судьба мира будет решаться в Энгельсфорсе? — спросила Ванесса.

— Я понимаю, это сложно себе представить, — говорит директор с едва заметной улыбкой. — Однако ничего невозможного в этом нет. Ваш город обладает высокой магической активностью, которая дальше будет только увеличиваться.

Мину завороженно слушает.

— Значит, магия есть не везде?

— Нет, — отвечает директор и смотрит на Мину одобрительно: мол, хороший вопрос. — Мы думаем, что в будущем энергия будет распространяться на большие области, но пока речь идет о локальных феноменах.

Ванесса задумывается.

— То есть наши способности работают не везде? Ну, типа если я поеду в отпуск на Ибицу. Я смогу там сделаться невидимой?

— Конкретно Ибица обладает высокой магической активностью, — говорит директриса. — Но это верное наблюдение. Сила исходит не только от вас самих. Вы, так сказать, должны быть подключены к центру силы. И здесь он есть. Вам необходим Энгельсфорс, так же как вы необходимы друг другу и самому Энгельсфорсу. Мы до сих пор не знаем, почему вы… почему вас было семеро. Но вместе вы образуете круг. Круг во все времена имел для магии большое значение. Вы не сможете предпринять ничего стоящего, если не научитесь сотрудничать друг с другом.

Мину кажется, что директор ошибается, сводя все к «заданию». «Миссия» — гораздо более подходящее слово. Первой это поняла Ребекка. Это их судьба, предназначенная им свыше. Но в главном директриса права. Они связаны с Энгельсфорсом. И друг с другом.

— Еще вопросы? — спрашивает директриса.

Все молчат. Адриана довольно улыбается.

— Ну вот, — говорит она. — Давайте поговорим о магии. В теории и на практике.


31

— Забудьте то, что вы знали о магии и обо всем сверхъестественном, — говорит Адриана Лопес. — Все это ерунда. Которую мы вам навязали.

— Как именно? — спрашивает Линнея.

— Дело в том, что в Совете имеется особый отдел, занимающийся проверкой информации в Интернете. В том, что вы там находите, могут быть крупицы правды. Отдельные факты, касающиеся магии, можно найти, например, в народных верованиях и традициях. Но они так тесно переплетены с различной чепухой, что отделить одно от другого практически невозможно. Мы убираем то, что соответствует правде, и оставляем небылицы, уводящие читателя на ложный путь. Мракобесы и неучи также оказывают нам огромную услугу.

— Так вы еще и цензурой занимаетесь? — говорит Линнея с презрением.

— Мы стоим на пороге новой магической эры, поэтому должны контролировать имеющуюся информацию. Вы даже не представляете, какой урон она может нанести, попав в плохие руки.

Но Линнея не сдается:

— И кто определит, что эти руки плохие? Вы и Совет? А кто проверит вас?

Директор холодно улыбается.

—  Quis custodiet ipsos custodes?Кто защитит нас от наших защитников? Данный вопрос обсуждали еще античные философы. И я не намерена сейчас вступать с тобой в дискуссию.

Мину умоляюще смотрит на Линнею. Та отвечает легкой гримаской. А Мину так хочется порядка, так надоел хаос.

Директриса открывает сумку и раздает пять одинаковых черных книг и пять серебряных луп. Мину взвешивает книгу на ладони. Для своего размера она кажется удивительно тяжелой. Мину рассматривает лупу. Она разделена на восемь частей. Шесть из них — очень тонкие и подвижные — покрыты какими-то бороздками.

— Это Книга Узоров, — говорит директор. — А это один из ваших инструментов для ее толкования.

Она поднимает лупу.

— Другой инструмент здесь, — говорит она, стуча себя по лбу.

Ванесса издает слабый стон.

— Откройте книги, — призывает директор.

Мину раскрывает свою. На первой странице начертаны шесть знаков рядом друг с другом.

Круг

Мину переворачивает страницу. Потом еще одну и еще.

Круг

Круг

Круг

Круг

— Я не вижу никаких Узоров, — говорит Ида.

Это ее первые слова за всю встречу.

Мину не произносит этого вслух, но в глубине души она согласна с Идой. Страницы замалеваны какими-то непонятными символами разных размеров. Да, в некоторых комбинациях вроде бы прослеживается логика, но остальные начертаны как попало. Некоторые страницы пусты. Это похоже на самый сложный в мире IQ-тест, и Мину чувствует себя полной идиоткой.

— Шесть знаков, — говорит директор. — Шесть символов, образующих магические конфигурации. Что они означают, вы можете обнаружить сами, скрупулезно изучив их с помощью вот этого предмета. — Она снова поднимает вверх лупу. — Узороискатель.

— Но что можно найти в этой книге? — спрашивает Анна-Карин.

— Это зависит от того, кто смотрит, — отвечает директриса. — Нет двух ведьм, которые увидели бы одно и то же. Книга Узоров служит как отправителем посланий, так и их приемником. Ведьма, которая читает книгу, должна знать, что именно она ищет, тогда книга покажет ей то, что нужно. В прежние времена люди так настраивали транзистор на нужную волну.

— А настраивать нужно вот этой штукой? — говорит Ида.

— Да. Но она бесполезна, если ваши чувства не настроены на поиск. — Взгляд Адрианы Лопес затуманивается. — Книга порой знает лучше вас самих, что именно вам нужно. Она как будто смотрит прямо к вам в душу.

— Как все запущено, — говорит Ванесса почти по слогам.

Директор быстро поворачивается и пронзает Ванессу взглядом.

— Ничего подобного, — парирует она. — В этой книге собраны все знания, необходимые ведьме. То, что вы видите, зависит от того, насколько развита ваша сила, и от того, к какому знаку вы принадлежите. Здесь есть магические формулы и рисунки. Пророчества и истории из прошлого.

— Значит, наше пророчество выглядит вот так? — спрашивает Линнея, показывая на открытую страницу, где знаки разбросаны как попало, будто их разметало ветром.

Адриана Лопес кивает.

— Именно поэтому я не могу взять и просто прочитать вам пророчество. Когда придет время, вы сами сможете увидеть его, но каждая по-своему.

— Но откуда вы знаете, о чем оно говорит? — спрашивает Мину. — Я имею в виду, если все видят его по-разному.

— Поколения ведьм читали это пророчество и записывали, что именно видела каждая из них. Записи сходятся в нескольких местах. Таким образом, это чистая статистика.

— То есть правда всегда за большинством? — спрашивает Линнея.

— Я вижу, что самый главный философ здесь ты, — едко отвечает директриса.

Мину видит, как темнеет взгляд Линнеи, и понимает, что пора вмешаться.

— А знаки, о которых вы говорили?

Адриана берет книгу.

— В этой книге есть шесть символов, образующих различные конфигурации. Они чем-то похожи на азиатскую письменность в том смысле, что имеют не одно значение. Они могут означать разные вещи, каждый знак представляет собой целую концепцию. Простоты ради можно сказать, что они являются символами шести элементов.

— Их четыре, — перебивает Ида, которая стоит и теребит свою цепочку. — Элементов всего четыре.

Директриса раздраженно вздыхает, а Мину, которая не успела сказать это первой, чувствует облегчение.

— Как я только что сказала, вы должны забыть то, что знали раньше. Идею четырех элементов выдвинул один из досократиков — Эмпедокл. В Японии и Китае считается, что элементов пять. Но настоящая цифра — шесть. И у каждой ведьмы есть «свой» элемент.

Шесть элементов, но семь избранных. Что это означает? Что у двоих один и тот же элемент? Или кто-то останется не у дел? Мину чувствует подкрадывающееся беспокойство.

— А вы знаете, к каким элементам принадлежим мы? — спрашивает она.

Директриса смотрит на нее взглядом, который трудно расшифровать.

— Да. Результаты анализа пришли сегодня утром. Именно поэтому я опоздала. Я хочу начать с того, что силы, которыми вы обладаете, являются обычными для каждого элемента. Это, однако, не означает, что элементы не могут иметь общую силу. Так, например, ведьмы воздуха и ведьмы воды могут научиться контролировать штормы. Ведьмы металла и ведьмы огня могут вызвать грозу, но не дождь. Это целая наука.

— Можно я угадаю? — говорит Ванесса. — Я — воздух, правильно?

— Ответ верный, — отвечает директор.

— Значит ли это, что я могу научиться летать?

— Это зависит от того, насколько развиты будут твои силы, — с плохо скрытым нетерпением отвечает директриса.

Осталось пять элементов, думает Мину.

— Простите, а можно теперь я угадаю? — говорит Ида. — Анна-Карин — земля, да?

— Да, верно.

Ида смеется коротким ехидным смехом, но тут же замолкает под строгим взглядом ректора.

Осталось четыре, думает Мину и старается сосредоточиться на своих записях.

— Земля предполагает прочную связь с природой и живыми существами, — продолжает директор, глядя на Анну-Карин. — И ассоциируется с силой. Как физической, так и ментальной. А ты, Ида, — металл.

Осталось три.

— Связь Иды с элементом металла делает ее идеальным медиумом, что вы и видели в ночь пробуждения. Искусства гаданий и видений также тебе близки.

Взгляд директрисы на одно прекрасное мгновение обращается к Мину, затем скользит дальше — к Линнее.

— Ты, Линнея, — вода. Ты наверняка сможешь научиться контролировать различные формы существования своего элемента…

— А кем был Элиас? — перебивает Линнея.

— Дерево, — отвечает Адриана Лопес. — Типичным для дерева является управление различными видами материи. А Ребекка была огонь, так же, как и я, — заканчивает директриса.

Мину часто снится, что она приходит в школу голой. Именно это чувство она испытывает теперь, когда все взгляды обращаются к ней. Директор ничего не сказала про нее.

— А я тоже как кто-то? — спрашивает она. — В смысле, я такая же, как кто-то из них?

Адриана смотрит на нее, кажется, целую вечность, прежде чем ответить:

— Нет. К сожалению, я не могу сказать, что у тебя есть связь с каким-то элементом. По идее, ты не должна была бы здесь находиться.

Это хуже, чем все вместе взятые сны про прогулки голышом, которые Мину когда-либо видела в своей жизни. Она поднимает глаза к небу, словно надеясь, что оттуда придет спасение. Но единственное, что она видит, — это слабо мерцающий воздух, который висит, словно купол, над танцплощадкой. Это магия. Магия, которую ей никогда не удастся приручить.

— Бред какой-то, — слышит Мину голос Линнеи. — Мину видела те же сны, что и мы. Она пришла сюда в ту же ночь, что и мы.

— Мину, — говорит Адриана.

Мину нехотя опускает взгляд и смотрит на эту красивую темноволосую женщину, которая так уверена в своем знании, в своей власти.

— Я не могу объяснить, как это случилось. Так же, как не могу объяснить, почему вас семеро, а не один, и какова в этой истории роль Николауса. Но я уверена, что мы обязательно узнаем больше.

Николаус, думает Мину. Я и Николаус. Два неудачника. Жалких и никому не нужных.

И Мину делает то, чего не делала никогда в жизни. Прямо посередине лекции она берет свои вещи и уходит. Ее зовут, но она не останавливается, идет и идет, пока не приходит домой.

Не зря Мину все время боялась попасть впросак и ждала разоблачения.

Наконец это случилось. Мину Фальк Карими — блеф. Она — ничто. И это доказано раз и навсегда.


* * *

«Лазанья — преврати будни в праздник!» — написано на самом верху листка, который Ванесса держит в руке.

— Упс! Оказывается, в фарш надо еще 125 грамм куриной печенки добавлять, — говорит она.

Эвелина изображает рвотный звук и подносит два пальца ко рту. В другом случае Ванесса засмеялась бы, но сейчас ей не до смеха. Столько всего нужно не забыть сделать! До сих пор ее репертуар на кухне ограничивался макаронами с кетчупом и яичницей.

— Но можно, наверно, обойтись и без печенки? — спрашивает она с надеждой. — Или нужно тогда положить побольше фарша?

— Откуда я знаю, — рассеянно отвечает Мишель, сидя на полу и почесывая живот Фрассе.

«Помощи от вас никакой», — с раздражением думает Ванесса, убавляя огонь на плите, чтобы соус бешамель не пригорел.

— Извини, конечно, — добавляет Эвелина, — но ты что, обиделась, что мы не купили куриную печень? Ее не было в списке.

— Знаю, — говорит Ванесса, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не заорать на Эвелину. — А вот корень сельдерея в списке был.

— Да я вообще понятия не имею, что это такое.

Ванесса тоже не знает, но не хочет в этом признаваться. Сковородка шипит, когда она бросает на нее лук.

— Ну и фиг с ним, — говорит она. — Нормально будет и без него.

— Ты где этот рецепт-то нашла? — спрашивает Эвелина. — Средневековый какой-то.

— Может, вы мне лучше поможете?

Глаза Эвелины расширяются.

— Вообще-то мы и так уже сходили в магазин, пока ты квартиру убирала. Ты что, забыла?

— Не строй из себя дуру, — выпаливает Ванесса. Но, увидев обиженное лицо Эвелины, добавляет: — Извини! Конечно, спасибо вам за помощь. Но я жутко нервничаю.

Взгляд Эвелины становится сочувствующим, а Мишель поднимается с пола и подходит к ним.

— Скажи, что надо делать, — говорит она.

— Все будет хорошо, — добавляет Эвелина.

В душе Ванессы поднимается волна признательности к друзьям — своим настоящимдрузьям, с которыми она теперь едва успевает встречаться, — но тут она вспоминает про готовку и опять хватается за рецепт.

— Мишель, почисти морковь, а без сельдерея уж ладно, обойдемся. Эвелина, можешь нарезать все очень мелко?

Как послушные солдатики, они занимают место у кухонного стола и достают все необходимое.

— Как ты думаешь, получится у нас? — спрашивает Мишель.

Она чистит морковь так же медленно, как и разговаривает, возит ножом по одному месту много раз. Ванессе хочется вырвать морковку у нее из рук, но она медленно и осторожно мешает соус, пытаясь дышать в такт своим движениям.

— Никке терпеть не может Вилле. Он считает Вилле бандитом и гангстером, — говорит она. — А мама верит всему, что говорит Никке. И плюс она против нашей помолвки.

Теперь стало понятно: мама до сих пор терпела Вилле только потому, что думала, что у них с Ванессой все несерьезно. Но помолвка напугала ее, и она возненавидела Вилле. Теперь она талдычит, что Ванесса слишком молода для таких жизненно важных решений, как будто сама когда-то не приняла еще более жизненно важное решение, по пьянке забеременев в шестнадцать лет невесть от кого.

Ванесса надеется, что этот вечер все изменит к лучшему. Она приготовит эту чертову лазанью, у нее получится очень вкусно, и все поймут, какая Ванесса на самом деле взрослая. А Вилле очарует маму, он обещал постараться.

— Но вообще-то Вилле и правда сбывает наркотики, — уточняет Мишель. — Никке его даже типа арестовывал.

— Это было не за сбыт наркотиков. А за то, что он курил траву в общественном месте, — вставляет Эвелина.

— Моя мать считает, что если один раз покурил, то на следующий день пойдешь продавать себя на улице за наркоту, — говорит Мишель. — Она вечно думает, что я наркоманка. Бывает, я устану, а она: «Ты употребляешь наркотики?» Если настроение плохое или, наоборот, слишком хорошее: «Употребляешь наркотики?» Если только я веду себя не так, как ей хочется, она считает, что это из-за наркоты.

— Мои предки точно такие же, — соглашается Эвелина.

— Их, наверно, делали на одной фабрике с моей мамой, — замечает Ванесса.

Мишель ухмыляется. Она начинает говорить о новой стрижке, которую задумала сделать, и они с Эвелиной с головой погружаются в обсуждение аргументов за и против челки. Ванесса едва сдерживается, чтобы не прибить их.

В обычное время Ванесса спокойно отнеслась бы к обсуждению стрижки Мишель — тема не самая интересная, но поговорить можно. Однако сейчас ее голова занята другими, более важными вещами. Ей нужно было, во-первых, спасти лук, который вот-вот пригорит на сковородке. Во-вторых, спасти свое будущее с Вилле, приготовив идеальную лазанью. И в-третьих, спасти мир.

О последнем она по идее должна была думать прежде всего, но в данный момент это казалось наименее важным.


32

Раздается звонок, Фрассе лает и выбегает в прихожую. Его хвост стучит об ноги Ванессы, когда она открывает дверь. За порогом стоит Вилле с букетом в руках. Он одет в куртку, черные джинсы и черный свитер, волосы зачесаны назад. Вид у Вилле взрослый и ответственный. И нарядный. Сердце Ванессы замирает. Он так старался ради нее.

— Ты купил цветы?

— Это твоей маме, — говорит Вилле и разрешает Фрассе лизнуть ему руку.

Счастливая Ванесса целует его в губы.

— Ты самый лучший, — шепчет она и, споткнувшись о собаку, кубарем влетает в кухню.

Мама и Никке уже сидят за столом и ждут. На их лицах застыло выражение неудовольствия, оно усиливается при появлении Вилле. Улыбается только Мелвин, который, сидя на полу, играет в кубики.

— Привет, малыш, — отвечает на его улыбку Вилле и ерошит ему волосы.

И протягивает маме цветы.

— Здравствуйте, спасибо за приглашение на ужин, очень приятно, — говорит он.

— Это Ванесса угощает. Спасибо большое, — механически добавляет мама, с громким шуршанием разворачивая бумагу.

Вилле пожимает руку Никке, который сидит, откинувшись на спинку стула, и смотрит на Вилле с высокомерной улыбкой. Ванесса ненавидит его за эту ухмылку, но ничего не говорит. Этот ужин должен доказать им, что она взрослая, что бы они там ни думали.

Мама роется в шкафу в поисках подходящей вазы. Затем наполняет ее водой и ставит цветы. Это герберы, любимые цветы Ванессы. Они похожи на цветы из мультфильмов.

— Очень красивые, — говорит мама и ставит вазу на стол, который Ванесса заранее накрыла.

— Спасибо, — отвечает Вилле.

В кухне становится тихо, и Ванесса рада, что ей есть чем заняться. Она натягивает рукавицы-прихватки. Жаркий воздух обжигает ее, когда она открывает дверцу духовки. Форма с лазаньей обжигает сквозь прихватки. Ванесса закусывает губу, чтобы не выругаться, и с легким стуком ставит форму на плиту.

— Как вкусно пахнет, — говорит Вилле.

— Ванесса целый день стояла у плиты, — заявляет мама. — И девочки приходили помогать.

— Я и не знал, что ты умеешь готовить, — говорит Вилле Ванессе.

— Я и сама не знала, — отвечает она, разрезая лазанью.

По краям формы лопаются и шипят пузырьки, сыр сверху покрылся темно-коричневой корочкой, но нож встречает неожиданное сопротивление. Ванесса надеется, что это затупился нож. Лазанья стояла в духовке очень долго.

Она достает из ящика ложку для салата и кладет ее в салатницу.

— У вас прекрасная квартира, — замечает Вилле.

Типично взрослая реплика. Вилле молодец: пытается завести разговор, но мама и Никке не делают ничего, чтобы помочь ему.

— Есть крыша над головой, и слава богу, — отвечает мама коротко.

— Нет, правда, у вас очень хорошо… Очень красивые обои…

Последнюю фразу Вилле говорит как-то неуверенно.

На его счастье, Мелвин начинает хныкать, что хочет есть. Мама поднимает его и сажает в детский стульчик: еда готова. Мелвин хлопает в ладошки, и все немного натянуто смеются, внутренне радуясь, что появилось развлечение и им не надо разговаривать друг с другом.

Наконец форма с лазаньей стоит на столе, от нее идет пар. Салат, хлеб и масло находятся на расстоянии вытянутой руки. Ванесса садится на свое место. Первый кусок она кладет на тарелку Вилле. Как-никак он гость.

— Очень вкусно выглядит, — говорит мама, когда Ванесса кладет следующую порцию ей.

— Яннике, ты разве не на диете? — спрашивает Никке, и Ванесса едва сдерживается, чтобы не заорать на него.

Она смотрит с волнением, как Вилле отправляет в рот первую вилку с куском лазаньи. И к своему ужасу, слышит хруст. Вилле странно морщится, но пока не понятно, горячо ему или противно.

— Я хотела поднять тост за нашу с Вилле помолвку, — говорит Ванесса. — Я знаю, что не все здесь так же рады, как я и Вилле. Но я надеюсь, что вы измените свое мнение.

Мама поднимает свой бокал. Она поспешно улыбается, как будто хочет побыстрее все закончить.

— За вас, — говорит она.

Никке покачивает свой стакан с пивом в воздухе. Он делает большой глоток и давит отрыжку, которая все равно просачивается сквозь губы.

Вилле пьет газировку, как и Ванесса, — чтобы еще раз показать, какой он добропорядочный молодой человек. Ванесса отпивает чуть-чуть и встречается с Вилле взглядом. Он осторожно жует и улыбается ей. Обстановка напряжена как никогда. Кажется, даже Мелвин заметил это. Он тихо сидит в детском стульчике, тыча в нарезанную еду маленькой вилкой.

Мама и Никке едят, не поднимая глаз от стола, словно видят там что-то очень интересное. Приборы неестественно громко стучат о тарелки.

У Ванессы совсем нет аппетита, но она все равно отрезает маленький кусочек лазаньи и отправляет в рот.

Пластинки лазаньи тянутся, как будто сделаны из расплавленной пластмассы, которая только что начала остывать. И совсем не имеют вкуса. Если бы вкус имел цвет, эта лазанья была бы серой или бледно-бежевой.

— Это невозможно есть, — говорит Ванесса, отодвигая от себя тарелку.

— О чем ты, очень вкусно, — протестует Вилле.

— Ммм, — тянет мама, старательно пережевывая серо-бежевую массу.

— Я еще добавки потом попрошу, — заявляет Вилле.

Никке ничего не говорит. Он идет к холодильнику, берет бутылку с кетчупом и почти целиком выливает себе в тарелку.

— Ну-ну, — произносит он. — Так где ты сейчас работаешь, Вилле?

Вилле косится на Ванессу. И он, и она знают: Никке известно, что никакой работы у Вилле нет.

— В этом городе сложно найти что-то.

— Понимаю. Ты ведь и гимназию не закончил? — спрашивает Никке.

— Да нет, гимназию-то я закончил, — отвечает Вилле.

Он явно смущен, когда говорит про учебу. Потому что из гимназии его едва не выгнали. Ванессе так хочется поддержать Вилле, взять его за руку, но он сидит слишком далеко. Мама откашливается.

— Как здоровье Сирпы?

— Все хорошо. Были вот проблемы с остеохондрозом.

— Да что ты, — говорит мама.

Интересно, думает ли мама сейчас про то же, что и Ванесса? Про тот их разговор, когда Ванесса сказала, что лучше бы Сирпа была ее мамой.

— У нее тяжелая работа, — продолжает мама. — Иногда мне кажется, что она прописалась в «Ике». Когда ни придешь туда, Сирпа все время сидит за кассой.

— Да, это труднее, чем многие думают, — соглашается Вилле.

Все это время Никке рассматривает Вилле с нескрываемым презрением. Но тут он поворачивается к маме и говорит будничным тоном:

— Естественно, она много работает. Ведь нужно кормить взрослого сына. Здорового, сильного парня. Приходится надрываться.

За столом повисает тишина, такая тяжелая, что Мелвин забывает про свою еду. Его глаза распахнуты и внимательно смотрят на взрослых.

— Наверное, не стоило этого говорить, — произносит мама Никке.

Но она говорит это не слишком уверенно. Мама не возражает, не защищает Вилле, ей просто неловко: «о таком не принято говорить вслух».

— Как я уже сказал, — повторяет Вилле, — в нашем городе сложно найти работу.

— А что тебя удерживает от того, чтобы переехать отсюда? — спрашивает Никке.

Он бросает на Ванессу торжествующий взгляд. Но Ванесса не желает встречаться с ним взглядом. Она смотрит на Вилле. Они вместе. Она никогда не чувствовала этого так отчетливо. Они вдвоем против всего остального мира. Почему, спрашивается, она должна сидеть тут, тихая, послушная и типа взрослая, когда эти так называемые взрослые ведут себя как злые дети, которые травят других детей?

Букет в центре стола вдруг кажется Ванессе одиноким и печальным.

Ванесса поворачивается к Никке:

— Не мог бы ты хоть раз вести себя как нормальный человек?

— Пожалуйста, не надо ссориться, — говорит мама, пристально глядя на Ванессу, как будто это она виновата во всех проблемах.

В Ванессе вспыхивает ярость. Она не может больше сдерживаться. Все это неправильно и несправедливо!

— Извини, конечно, ты, наверно, не заметила, как Никке вел себя все это время? Зато если я начинаю защищаться, то я сразу плохая?!

— Ванесса…

— Ты всегда на его стороне! Вы одна команда, ты и Никке. Такие правильные, всегда на высоте. А я плохая, все время затеваю ссоры, со мной невозможно иметь дело.

— У нас вообще-то гости, — говорит мама.

— Ага, теперь ты вдруг вспомнила, что у нас гости? А когда Никке сидит и шпыняет моего жениха, помолвку с которым я хотела вместе с вами отпраздновать, это нормально, да?

— Я этого не говорила.

Любимая мамина фраза: «Я этого не говорила». И грустный взгляд. Мама хитрая — она никогда открыто не говорит, что думает. И если потом пытаешься припереть ее к стенке, делает вид, что ничего такого не имела в виду.

— Идите вы к черту! — кричит Ванесса. — Я вообще не понимаю, на хрена я наготовила этой идиотской еды, и пригласила Вилле, и думала, что это что-то изменит. Если ты все равно уже все решила раз и навсегда!

Мама смотрит на нее большими обиженными глазами.

— Корчишь из себя невесть кого, — продолжает Ванесса. — Уже забыла, сколько хахалей ты домой притаскивала? Вилле лучше любого из твоих кавалеров. И в тысячу раз лучше, чем этот…

Она указывает на Никке, даже не посмотрев в его сторону.

— Несса сердитая, — говорит Мелвин.

— Да, я сердитая, — соглашается Ванесса и смотрит на брата. — И ты тоже будешь сердиться, когда вырастешь и поймешь, что у тебя за родители.

— Я лучше пойду, — говорит Вилле.

— Ты никуда не пойдешь, — протестует Ванесса. — Я тоже здесь живу.

— Я согласен с Вилле, — вступает Никке. — Лучше будет, если он уйдет.

— Нет, лучше было бы, если бы ты испарился отсюда!

— Ну все, хватит! — орет Никке, стукнув кулаком по столу.

Мелвин начинает плакать, и Ванесса бросается к нему, чтобы взять на руки, но мама успевает первой, поднимает его из стульчика, поворачивает лицом к своей груди и гладит по головке. Его плач переходит в скулеж, жалобный, душераздирающий. И режущий слух.

— Ну все, все, — утешает мама, укоризненно глядя на Ванессу.

— Это не я его напугала!

— Довольно, Ванесса, — говорит мама. — Вилле, тебе лучше уйти.

— Еще увидимся, — прощается Никке с довольной ухмылкой. — В участке, я имею в виду.

— Спасибо за еду, — говорит Вилле.

Он задвигает стул и ставит тарелку в мойку.

— Я пойду с тобой, — говорит Ванесса.

— Ты никуда не пойдешь, пока мы не поговорим обо всем этом! — отрезает мама, перекрикивая скулеж Мелвина.

Ванесса встречается с мамой взглядом и чувствует, как по жилам струится ненависть.

— Иди к черту, — говорит она.

Ванесса выходит в коридор, где уже обувается Вилле. Она находит ногами свои туфли, одновременно влезая в куртку и хватая сумку.

— Если ты уйдешь сейчас, можешь не возвращаться! — кричит мама.

— А я и не собираюсь! — кричит Ванесса в ответ.

— Несса, дома! — заходится в плаче Мелвин.

Ванессе хочется зажать уши руками. Чтобы не слушать. Она так любит Мелвина. Но сейчас притворяется холодной, бездушной.

Ванесса сбегает по лестнице вслед за Вилле. Смотрит на его затылок. Думает о том, что, наверно, уходит навсегда, больше никогда сюда не вернется, и уговаривает себя, что дело стоит того, что Вилле того стоит.


33

Мину много раз мечтала пройтись по этой дороге. Ее останавливала только боязнь показаться смешной. Но сегодня это не важно — она пала так низко, что еще немного унижения ничего не изменит. У нее не осталось гордости, чтобы ее терять.

Улица застроена типовыми одноэтажными домами. Пытаясь противостоять однообразию и монотонности, некоторые хозяева установили на окнах козырьки от солнца и разноцветные лампы в окнах. Мину идет вдоль четных номеров домов и смотрит на противоположную сторону. Останавливается под фонарем, напротив дома номер тридцать семь.

Мину смотрит на этот желтый дом. Черепичная крыша, высокая черная дымовая труба. По обеим сторонам двери — окна: налево — квадратное окно ванной комнаты с непрозрачным стеклом, направо — окно побольше, жалюзи опущены. Внутри темно.

Она пытается представить себе, как выглядит Макс, когда приходит вечером домой, подходит к двери, открывает ее и… На этом месте ее фантазия дает сбой. Она не может представить себе, что Макс живет в этом доме. Он слишком обычный. Здесь мог бы жить кто угодно.

Мину вспоминает, что сказала Ребекка в тот осенний день.

«Если ты чувствуешь, что между вами что-то есть, значит, так оно и есть на самом деле».

Как ей не хватает сейчас Ребекки! Мину никогда не чувствовала себя такой одинокой.

Мину переводит дыхание, к глазам подкатывают слезы. Они текут по щекам, от них намокает шарф. Мину шмыгает носом, выуживает из кармана старый скомканный носовой платок и сморкается.

— Мину?

Она оборачивается и видит впереди Макса. Именно на это она втайне надеялась. Ждала, что встретит сегодня Макса. Пусть он смеется над ней, жалеет, что угодно, лишь бы увидеть его.

— Здравствуй, — говорит он.

Макс останавливается перед ней. Его дыхание обволакивает лицо облаком пара.

— Что ты здесь делаешь?

Невозможно разгадать выражение его лица. Глаза смотрят на Мину изучающе.

— Я вышла погулять, — отвечает Мину. — Не могла оставаться дома.

Это, во всяком случае, не ложь.

— Что-нибудь случилось?

Мину пожимает плечами.

— Это из-за Ребекки? — спрашивает Макс.

— Угу.

Она не решается произнести ни слова.

Макс серьезно кивает. Потом бросает быстрый взгляд на дом, стоящий напротив, и говорит:

— Я здесь живу.

— Да?

Мину опускает взгляд и надеется, что Макс не понял, что она уже битый час пялится на его дом, как маньячка.

— Зайдешь? — спрашивает он.

Она способна только кивнуть в ответ.

Они переходят улицу вместе. Мину пытается осознать, что идет к Максу домой. Вместе с ним.

Макс отпирает дверь и включает свет в прихожей.

— Давай я помогу тебе с курткой, — говорит он.

Она расстегивает молнию, и он помогает ей снять толстый пуховик. Но вместо того чтобы почувствовать себя дамой, Мину окончательно теряется, и пока Макс вешает ее куртку, быстро снимает сапоги, надеясь только, что он не заметит ее крокодиловый сорок первый размер.

— Хочешь чаю?

— Да, спасибо.

Макс заходит в кухню. Мину замечает дверь в ванную комнату и шмыгает внутрь.

Серый кафель и синий линолеум на полу. Самая обычная ванная комната, но ведь это ванная Макса. Здесь полно знаков, через которые можно понять, что он за человек. Он чистит зубы электрической зубной щеткой, но бреется опасной бритвой. Моет руки жидким мылом без парфюмерных отдушек. Покупает зубную пасту в большом тюбике. Мину кажется, что она может разгадать какой-то важный код, стоит лишь подольше поглядеть на эти вещи. Но задерживаться нельзя, а то Макс будет недоумевать, чем она тут занимается.

Мину поворачивается к зеркалу и видит свое ненакрашенное лицо. На лбу прыщи, глаза красные, заплаканные. Если бы она не была такой страшилой, можно было бы надеяться, что Макс действительно хочет видеть ее у себя в гостях. А не просто жалеет истеричку.

— Жалкая дура, — шепчет она самой себе. — Шла бы ты отсюда.

Она отпирает дверь и выходит в прихожую. Где-то в комнате начинает играть музыка. В следующее мгновение появляется Макс с двумя чайными чашками в руках. Он такой милый. И симпатичный. При этой мысли Мину заливается краской. И думает, каково это — целовать Макса. И вообще каково это — целоваться.

Тут у Мину вдруг защекотало ладони и запястья, ноги сделались ватными.

«Уходи отсюда, — думает она. — Уходи, пока вконец не опозорилась».

— Чай готов, — говорит Макс.

Она заходит за ним в гостиную, обставленную скромно, но со вкусом. У дальней стены стоит диван. Справа от него — шкаф, до отказа забитый книгами, фильмами и старыми виниловыми пластинками. На стене напротив висит в рамке портрет. Женщина с темными кудрявыми волосами повернута в полупрофиль. На ней синее шелковое платье со складками. Голова слегка опущена, взгляд серьезный, обращенный в себя, в нем читается страдание. В одной руке женщина держит гранат, другой — обхватила свое запястье. Ее поза выражает отчаяние. Мину с первого взгляда нравится портрет. Кажется, будто она понимает эту женщину.

Мину бросает взгляд на книжную полку. Шведские и английские книги вперемешку. Слава богу, это не те романы, которые у всех стоят на полках и которыми через какой-нибудь десяток лет будут завалены блошиные рынки.

— Тебе нравится что-нибудь?

Взгляд Мину падает на «Любовника», [12]она вспыхивает.

— Да, вот эта очень хорошая, — отвечает она и трогает переплет «Степного волка». [13]

«Очень хорошая». Ей хочется прибить себя. Интересная, захватывающая, прекрасная. Какое угодно прилагательное прозвучало бы лучше. Но Макс выглядит приятно удивленным.

— Это одна из моих любимых, — говорит он.

— И вот эти мне очень понравились, — продолжает она, показывая на корешки книг и надеясь, что ее стремление произвести на Макса приятное впечатление не слишком бросается в глаза.

Она и правда читала эти книги, и они ей нравятся. Но она читает и другое. Фэнтези, научную фантастику. Это, наверное, показалось бы Максу инфантильным.

— «Чужой» [14]и «Записки из Мертвого дома», [15]— говорит Макс, когда видит, на какие книги она указала. Он смеется. — Веселые книжки не для тебя, так ведь?

— Веселые книжки вгоняют меня в депрессию, — отвечает она, и это правда. Но ответ звучит так претенциозно, что Мину смущается. — Вы не подумайте, я не выпендриваюсь.

— Я и не думаю, — говорит Макс, улыбаясь в ответ. — Тебе же еще шестнадцать.

Комментарий о возрасте раздражает Мину, но внимание Макса кружит ей голову. Она садится на черный диван. Макс ставит чашки на стол и садится рядом с ней. Расстояние между ними не больше метра. Она могла бы протянуть руку и коснуться его. Если бы была другим человеком — более смелым, более красивым. Как Ванесса, например.

— Как у вас хорошо, — говорит она.

— Спасибо.

Больше он ничего не говорит. Просто смотрит на нее своими зелено-карими глазами. Взгляд Мину перемещается на дымящиеся чашки с чаем, стоящие на журнальном столике.

— Вам нравится здесь? — спрашивает она. — В Энгельсфорсе, я имею в виду.

— Нет.

Она поднимает на него глаза, он улыбается. Мину и сама не может сдержать улыбки.

— Мы такие ужасные?

— Не вы, а другие учителя. Они не хотят ничего менять. Вначале я думал, что, возможно, они со временем примут мои идеи. Но прошло уже почти полгода…

Мину всегда думала, что учителя держатся единым фронтом. И во всем согласны друг с другом.

Он говорит со мной как с взрослой, понимает она.

— И что вы собираетесь делать? — спрашивает Мину.

— Не знаю. До лета подожду. А там видно будет.

Мину тянется к чашке, надеясь чаем заглушить рвущийся из груди крик: «Не уезжай!» Чай расплескивается через край, когда она поднимает чашку, и капля кипятка обжигает ей кожу.

— Осторожно, — говорит Макс, забирая чашку.

Его рука касается ее руки, и Мину рада, что сейчас он держит чашку, а то она расплескала бы чай на них обоих.

— Спасибо, — мямлит она.

Он вытирает чашку салфеткой и снова протягивает ей. Влажные пальцы Мину скользят по гладкой фарфоровой ручке. Она осторожно подносит чашку к губам и отхлебывает горячую жидкость.

— А ты? — спрашивает он.

— Что?

Макс немного подгибает под себя одну ногу, так чтобы повернуться к ней. Его рука лежит на спинке дивана. Если бы она совсем чуть-чуть подвинулась, он мог бы обнять ее, как тогда, когда они сидели на лестнице. Она могла бы прижаться к нему, положить голову ему на грудь.

— Я подозреваю, что Энгельсфорс и ты тоже не совсем верная комбинация, — говорит он.

Мину коротко смеется, нелепым нервным смешком, и отставляет чашку. Руки ее дрожат.

— Я ненавижу этот город, — говорит она.

— Я понимаю, — отвечает Макс. — Ты не вписываешься в него.

Должно быть, заметив испуг в ее взгляде, он положил свою ладонь на ее.

— Это был комплимент, — мягко сказал он.

Его рука, такая горячая и нежная, лежала на ее руке. И он не убирал ее.

— Я вырос в такой же дыре, как Энгельсфорс, неподалеку отсюда, — продолжает он. — И знаю, каково это — чувствовать себя пленником. Какое ощущаешь одиночество, какую клаустрофобию. Но впоследствии понимаешь, что быть отличным от всех не страшно. Даже наоборот.

— У Ребекки не было с этим проблем, — говорит Мину. — В смысле, ее никто не считал странной. И при этом она была особенная.

— Она много значила для тебя, — мягко замечает Макс.

Это звучит как приглашение, как будто он говорит «если хочешь поговорить о ней, пожалуйста».

— Не только для меня, — взволнованно продолжает Мину. — Ее все любили. И конечно, Густав, ее парень. Они были такой прекрасной парой.

Мину замолкает и в волнении откидывается на спинку дивана. Ладонь Макса по-прежнему лежит на ее руке. Интересно, потеет ли тыльная сторона руки? Мину переводит взгляд на висящий на стене портрет.

— Кто это нарисовал? Я имею в виду оригинал.

Какая я молодец, подчеркнула, что вижу разницу между репродукцией и оригиналом, подумала она.

Макс убирает руку.

— Данте Габриэль Россетти, — говорит он «учительским» голосом. — Он принадлежал к движению английских художников-прерафаэлитов. Модель звали Джейн Моррис. Она была музой Россетти. Здесь он изобразил ее как Персефону, против ее воли похищенную Аидом, богом подземного мира. Она стала печальной королевой царства мертвых.

Мину смотрит на молочно-белую кожу женщины и думает, что она сама, должно быть, выглядит чудовищем в сравнении с ней.

— Красиво, — говорит она, поворачиваясь к Максу. — Она красивая.

— Помнишь, я рассказывал тебе о моей подруге? О той, что покончила с собой? — тихо спрашивает Макс.

Мину кивает.

— Ее звали Алиса. Она показала мне эту картину… Она была очень похожа на нее. И шутила, что она — реинкарнация Джейн Моррис.

— Вы любили ее.

Мину не знает, откуда пришли эти слова. Макс смотрит на нее удивленно, как будто она разбудила его.

— Да, — отвечает он. — Любил.

Она встречает его взгляд и не отводит глаз.

— Ты необычный человек, Мину, — говорит он тихо. — Я хотел бы…

Он замолкает.

— Что? — спрашивает она голосом, от которого остался только шепот.

Она придвигается ближе к нему — совсем чуть-чуть, — но кажется, будто она бросается с обрыва.

Это случится сейчас или никогда.

Пусть это случится, думает она. Пожалуйста, пусть это случится.

Рука Макса, которая только что лежала на спинке дивана, опускается к Мину на плечо и замирает там.

Они как будто стали зеркальным отражением друг друга. Когда он делает движение по направлению к ней, она наклоняется к нему, пока они не приближаются друг к другу так близко, что их губы встречаются.

Мину всегда боялась, что, когда ее кто-нибудь поцелует, она не будет знать, что делать, и опростоволосится. Но вот Макс целует ее, и это совсем не сложно. Это легко и прекрасно. Его губы теплые, нежные, со слабым привкусом чая. Его руки у нее на спине, спускаются к талии, и Мину придвигается ближе к нему.

И тут он сдерживает себя. Отодвигается от Мину, выпрямляется, убирает руки.

Он прижимает пальцы ко лбу и крепко зажмуривается, как будто у него очень сильно заболела голова.

— Прости, — говорит он наконец. — Это невозможно. Ты моя ученица… И я чересчур, чересчур стар для тебя…

— Нет, — перебивает она. — Ты не понимаешь. Мне, может быть, шестнадцать, но я не чувствую себя на шестнадцать. Со сверстниками мне даже говорить не о чем.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — говорит он. — Но когда ты станешь старше, ты поймешь, каким ребенком ты на самом деле была.

Его слова причиняют ей боль, такую сильную, что она не понимает, как еще до сих пор живет. Она поднимается с дивана.

— Мне пора, — говорит она.

Мину выбегает в прихожую, хватает куртку, заталкивает ноги в сапоги и, спотыкаясь, спешит к двери.

— Мину, — слышит она за спиной голос Макса.

Она нажимает на дверную ручку и почти вываливается наружу. Спешит наискосок через улицу. Бежит так быстро, как только может, той же дорогой, по которой пришла, ни разу не оглянувшись.

И не замедляет бега, пока не оказывается в парке.

Редкие фонари образуют озерки света в густой темноте. Мину без сил валится на скамейку.

С неба начинают падать снежинки, сначала потихоньку, потом все сильней и сильней. Первый настоящий снегопад в этом году.

Если я буду тут сидеть и не сдвинусь с места, меня занесет снегом, с надеждой думает Мину. К весне найдут мой труп.

Тихий жалобный звук разносится по парку. Мину вслушивается в темноту. Невозможно определить, с какой стороны прилетел этот звук. Ветер шуршит в кустах и голых ветвях деревьев. В свете фонаря крадется чья-то тень.

Кот.

Она сразу чувствует симпатию к этому бедному животному.

Мы одинаково жалкие, он и я, думает она.

— Кис-кис-кис, — зовет она.

Кот останавливается и смотрит на нее. Затем подкрадывается ближе.

«Хшша, — шипит он и выгибает шею. Словно у него в горле что-то застряло. — Хшша».

Мину радуется, что не погладила кота, мало ли чем он болен.

«Хшша», — доносится снова.

Вдруг Мину понимает, что происходит. Кот пытается откашлять комок шерсти.

— Доброй ночи, кот, — бормочет она и поднимается. — Удачи.

«Хшша», — отвечает кот, и в следующее мгновение что-то со звоном падает перед ним на землю. Маленький предмет, который поблескивает в свете фонаря.

Кот смотрит на Мину ободряюще, и она подходит ближе.

В лужице кошачьей блевотины и шерсти лежит ключ.

Мину долго колеблется, поднимать ли его.

Словно уговаривая ее не сомневаться, кот трется Мину об ноги и исчезает в темноте.


34

В понедельник утром Мину встает на полчаса раньше обычного.

Выходные кажутся сплошным сном, длинным и странным, когда она думает обо всем, что случилось. Голубой огонь. Шесть элементов. Книга Узоров. Кот и ключ. И Макс. Прежде всего Макс.

Макс поцеловал ее.

Что ни говори, а это случилось.

Он поцеловал ее, и она ему не безразлична. Как бы Мину не сомневалась в себе, она видела это в его взгляде.

Он хочет быть с ней. В груди поет, когда Мину думает об этом. Макс хочет быть с ней, и она должна дать ему понять, что согласна. У них нет причин сопротивляться своим чувствам.

Мину надевает черный топ, который купила в прошлом году, но ни разу не решилась надеть. У него облегающая модель и вырез немного глубже, чем у тех вещей, которые она обычно носит. Обычно она почти не пользуется косметикой, только наносит консилер на прыщи, но сейчас достает почти новый карандаш и подводит глаза. Затем смотрится в зеркало, но остается недовольна результатом. Глаза кажутся меньше.

Мину смывает все и начинает сначала — маскирует прыщи, наносит немного пудры под глаза, чтобы скрыть синяки, подкрашивает тушью верхние ресницы. Потом мажет консилером еще несколько прыщиков под ключицей и один на плече. Зачем мелочиться и ограничиваться лицом, когда есть еще и тело?

Мину отставляет косметичку на туалетный столик, и тут ей на глаза попадается ключ. Она вымыла его несколько раз, протерла дезинфицирующим средством. И все равно ей противно брать его в руки.

У нее есть предположение насчет этого ключа. До выходных Мину сразу показала бы его директору. Но после того, что случилось в парке, она не станет этого делать. С тех пор как Мину ушла, Адриана не давала о себе знать — по-видимому, уже не считает ее Избранной. Зачем же Мину проявлять к ней лояльность?

Она кладет ключ в карман и последний раз бросает взгляд в зеркало.

А что, выглядит неплохо. Если прищуриться, можно даже принять за красавицу.


Идет снег, и школьный двор покрыт сантиметровым белым ковром. Мину пришла рано. Только несколько следов ведут, завиваясь, к входу.

Когда Мину заходит в школу, там едко пахнет моющим средством. На глаза попадаются нацарапанные кем-то каракули, которые уже неоднократно пытались стереть.

IF YOU WANNA SAVE THE PLANET KILL UR FUCKIN SELF [16]

Мину не знает, от чего ее тошнит больше — от запаха или фразы. Она отворачивается и идет дальше, в комнату Николауса, находящуюся в самом конце коридора. Ее шаги отдаются тревожным эхом. Люминесцентные лампы на потолке гудят.

Тут сзади раздается какой-то шаркающий звук. Как будто что-то волочится по полу.

Мину быстро оборачивается.

Коридор безлюден.

—  Мину, — шепчет кто-то.

Она снова оборачивается. Николаус появляется на пороге вахтерской. Мину бросает быстрый взгляд через плечо, прежде чем зайти к нему в комнату.

Николаус одет в поношенный серый костюм. Он и сам выглядит поношенным и серым, словно постарел на два десятка лет после того, как директриса развенчала его.

— Здравствуйте, — говорит Мину. — Я должна вам кое-что показать.

— Да-а? — удивляется Николаус, поднимая бровь. — А та женщина разрешила?

— Нет, — серьезно отвечает Мину. — Я ничего ей не сказала. И не скажу, если вы этого не захотите.

Быстрая улыбка озаряет лицо Николауса, но он быстро спохватывается и напускает на себя степенный вид.

— Ну что ж, показывай.

Крадучись подходит кот, запрыгивает на стол и устраивается поудобнее.

Мину косится на кота. Он лениво оглядывает комнату, но Мину кажется, будто его безразличие напускное. Она достает ключ из кармана и дает Николаусу, который вертит ключ в руках, одновременно слушая рассказ Мину.

— Ты хочешь сказать, что это нечистое животное исторгло из себя ключ? — спрашивает Николаус со странной гордостью, словно говорит о ребенке, совершившим что-то необычайное.

Кот мяукает и трется о руку Николауса. Вахтер рассеянно треплет его по голове, слишком резко, по мнению Мину. Но кот выглядит довольным. Он прикрывает свой единственный глаз и начинает урчать.

— Мне кажется, я знаю, что это за ключ, — говорит Мину. — У моих родителей есть в банке ячейка с ценными вещами. Я сравнила — там очень похожий ключ. Я догадалась, потому что видела кота у банка на Стурвальсторгет в тот день, когда погибла Ребекка. Скорее всего, в банке есть ячейка на ваше имя, и этот ключ к ней подходит.

— Почему на мое имя?

— Это единственное логическое объяснение, которое я могу придумать. Ведь кот пришел к вам первому?

— Да, он действительно пришел ко мне, — задумчиво говорит Николаус. — Должен признаться, я начал испытывать некоторую привязанность к этой блохастой бестии.

Кот довольно мяукает.

— Ты права, — соглашается Николаус. — Мне следует пойти в банк и навести справки.

— Отлично, — говорит Мину.

— У меня только один вопрос, — продолжает Николаус. — Что такое банковская ячейка?

Мину прикусывает губу.

— Я пойду с вами, — говорит она.

— Я не позволю тебе. Нас не должны видеть вместе. Силы зла…

— Хорошо, пусть так! — перебивает Мину. — Но вам не следует идти одному, мы ведь не знаем, что находится в этой ячейке.

— Именно поэтому я должен пойти один. Я не желаю подвергать опасности кого-либо еще, — говорит Николаус.

Мину вздыхает. Она не может отпустить Николауса одного. Они пока еще ничего не знают о коте и о том, чего он на самом деле добивается.

Мину понимает, что придется просить о помощи Ванессу, хотя ей совсем не хочется видеть никого из Избранных после того, как она так позорно сбежала из парка.

Коридоры уже начинают наполняться учениками, когда Мину выходит из кабинета Николауса. Вот и Линнея. Она стоит и разговаривает с какой-то девушкой с синими волосами. Стараясь не попасться на глаза Линнее, Мину забирает из шкафа учебники и быстро шмыгает в коридор.

Она была уже возле лестницы, когда вдруг услышала свое имя.

Обернувшись, Мину увидела Густава. В дутой куртке, с румяными от мороза щеками.

— Привет, — поздоровался он.

— Привет, — ответила она.

Мину чувствует на себе взгляды всех, кто пробегает мимо по лестнице. О чем Густав Оландер говорит с Мину? После смерти Ребекки и интервью в вечерней газете Густав стал популярен как никогда. И есть немало девочек, готовых его утешить.

Густав сдергивает с себя шапку и пихает ее в карман куртки.

— Я просто хотел сказать «спасибо», — говорит он.

— За что?

— За то, что ты меня выслушала. У церкви. И за то, что посоветовала поговорить с родителями Ребекки. Сам я бы никогда не осмелился. А тут у меня появилось чувство, ну, что если ты меня поняла, то, может, и они поймут.

Мину видит, как увлажняются его глаза.

— Что они сказали? — спрашивает она.

— Они были рады, что я пришел, и не сердились. Они поняли. Газеты гонялись и за ними тоже. Мама Ребекки тоже пожалела, что говорила с Сесилией. Было так… просто хорошо. Мы сидели и плакали вместе.

Теперь Мину понимала, что привлекло Ребекку в Густаве. Его невероятная искренность. Как он смог сохранить это качество в их городе, где открытое выражение чувств среди парней считается подозрительным: чуть что — сразу запишут в геи, и — прощай репутация!

— Хорошо, — говорит она. — Ну то есть я рада, что все прошло хорошо.

Густав кивает. И быстро обнимает ее. Мину успевает подумать, что, к сожалению, очень мало знает о Густаве. А он уже исчезает в коридоре.

Она поворачивается и хочет было начать подниматься вверх, как вдруг видит в лестничном пролете Макса с чашкой кофе в руке. Он улыбается ей, поворачивается и идет дальше, в класс.

Мину останавливается как вкопанная.

В улыбке Макса нет ни капли тепла, ни единого намека на их совместную тайну. Учитель улыбнулся своей ученице. Одной из учениц.


* * *

Анна-Карин выходит из автобуса и идет по направлению к дому. Снегопад прекратился, земля одета белым покровом. Анна-Карин не захотела оставаться в школе после обеда, поэтому в кои-то веки возвращается домой засветло. Самое плохое в этом времени года, думает Анна-Карин, что уходишь в школу затемно и домой приходишь тоже в темноте.

Дедушка стоит у коровника и разговаривает с папой Яри, который зашел сегодня к ним починить крышу на домике дедушки. Сложно поверить, что Яри и его папа — родственники. Папа низенький, широкоплечий, коренастый.

Анна-Карин стоит в стороне и ждет, пока папа Яри уедет и они с дедушкой останутся наедине.

— А вот и ты, привет! — говорит дедушка, заметив ее.

— Привет, — отвечает Анна-Карин и идет к деду.

Дедушка обращает взгляд к небу.

— Если бы это было лето, я бы подумал, что надвигается гроза, — говорит он.

Анна-Карин тоже посмотрела вверх. Небо похоже на бесконечное ничто. Ровный беловато-серый цвет без конца и без края.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает она.

— Разве не чувствуешь, как наэлектризован воздух? — говорит дедушка. — Будет разряд, помяни мое слово.

Он поворачивается и смотрит прямо на нее.

— Ты не чувствуешь?

Анна-Карин молча качает головой. Ей впервые пришло в голову, что дедушка — живой барометр. И он считывает не только погоду. Он всегда точно знает, как чувствует себя скотина на хуторе. Как будто они сообщают ему об этом каким-то волшебным способом, без слов. А еще дед не раз помогал людям в округе искать воду с помощью «волшебной лозы». Он не кичится своими способностями. Просто делает, и все. Но сейчас он в замешательстве оттого, что ему рассказывает природа.

— Такого не случалось, сколько я себя помню, — ворчит дед, отворачивается и сплевывает в снег. Потом пытается улыбнуться. — Может, конечно, у меня уже маразм начинается.

— Перестань, дедушка, — просит Анна-Карин. Она очень не любит, когда дедушка говорит о своем возрасте.

Взгляд старика затуманивается.

— Тут, знаешь, дело такое, что я даже был бы рад считать это просто маразмом, — говорит он. — Я просыпаюсь ночами оттого, что слышу шепот деревьев. И каждое утро, когда я смотрю в окно, мне кажется, будто лес окружает нас все плотней. Как будто собирается с силами.

— Для чего? — спрашивает Анна-Карин.

Он смотрит на нее. Кажется, будто они стоят на разных берегах и дедушка пытается понять, как перебраться на ее сторону.

— Девочка моя, — начинает он и умолкает.

Между ними пролегло море несказанных слов. Их очень много. Целое море молчания, которое всегда было там, сколько Анна-Карин себя помнит.

— Я знаю, что не умею… не умею говорить о некоторых вещах, — продолжает дедушка. — Нас, мужиков, в прежние времена этому не учили. Но я надеюсь, ты знаешь, что я… что я люблю тебя.

Анна-Карин смущается. Она хочет сказать, что тоже любит его, но не может вымолвить ни слова.

— И я буду любить тебя, даже если ты в чем-то ошибешься. Даже если сделаешь что-то не так, я все равно буду любить тебя, и если кто-то пожелает тебе зла, я буду защищать тебя до последней капли крови.

Анна-Карин кивает и чувствует, как у нее горят щеки.

— Я имею в виду, что всегда буду на твоей стороне, даже если не буду понимать, что происходит. И одному Богу известно, как мало я нынче понимаю. Странные наступили времена.

Вот сейчас она могла бы все ему рассказать.

Если бы ты знал, сколько их было, тех, кто желал мне зла все эти годы, хочет сказать Анна-Карин. Если бы ты знал, что происходит сейчас в моей жизни.

«Моя задача — проинформировать тебя о том, что Совет постановил начать расследование».

Слова директора эхом отдаются в голове Анны-Карин. О том, какое наказание может придумать колдовской совет, не хочется даже думать.

Стая галок поднимается над лесом по другую сторону пастбища. Они кругами носятся в воздухе, вереща злыми голосами, словно что-то их напугало. Анне-Карин даже издали слышны тяжелые взмахи крыльев. Галки собираются в небе в стаю и исчезают за верхушками деревьев.

Дедушка бормочет что-то по-фински, не отрывая взгляда от птиц.

Анна-Карин смотрит на дедушку. Он смотрит на нее. И оба знают, что момент потерян. Море молчания по-прежнему лежит между ними, его невозможно преодолеть.


35

Ванесса стоит в приемной банка, облокотившись о высокий стол, заваленный рекламными листовками, которые радостно предлагают ей завести кредитную карточку или взять кредит на новую газонокосилку или даже купить дом своей мечты.

Ванесса обещала Мину, без ведома Николауса, сопровождать его в банк. Вредный старикашка отказывается принимать помощь, хотя она ему очень нужна. Поэтому Ванессе поручили сделаться невидимой и наблюдать за вахтером.

«И этот человек еще считается нашим провожатым!» — думает она и косится на Николауса, который стоит, уставившись в бумажку с номером очереди.

На Николаусе старое толстое зимнее пальто, купленное на какой-то барахолке.

Но, если говорить откровенно, задание Ванессе нравится. Она первая увидит, что находится в таинственной банковской ячейке. Да еще без ведома директрисы. Урок, который Адриана провела для них в воскресенье, был ничуть не лучше школьных занятий. Курс магии — звучит захватывающе, а на деле девочки просто сидели и пялились в Книгу Узоров, вооружившись своими мини-биноклями. И ради чего? Только голова разболелась. Как бывает, когда смотришь на картинки из точечек, чтобы увидеть трехмерные фигуры. У Ванессы это никогда не получалось.

Ванесса наблюдает за сотрудниками банка, которые быстро печатают на своих компьютерах или разговаривают с клиентами тихими, доверительными голосами. Все, кто здесь работает, хорошо одеты и аккуратны, пол устелен ковром, сотрудники ходят неслышно и мягко. Ванесса пытается представить себя на их месте, но ей тут же делается скучно.

Мама Ванессы когда-то встречалась с одним парнем, который работал в банке, его звали Тобиас. Он был скучный и самодовольный. Когда он встретил богатую девушку из Гетеборга, то моментально бросил маму, и Ванессе пришлось утешать ее и прятать от нее вино.

Один раз, когда мама, сидя за столом, в очередной раз разводила нюни, у Ванессы лопнуло терпение, и она закричала, что маме нужно наконец найти себе человека, который сделал бы ее счастливой. Мама лишь посмотрела на нее красными глазами и, всхлипнув, сказала, что Ванесса ничего не понимает. «Любить — значит страдать, — сказала мама. — Иначе это и не любовь вовсе».

Ванесса отказывается верить в то, что это правда. Зачем тогда вообще кого-то любить? Тогда нужно просто спать со всеми подряд, не мыть ни за кем посуду и не ждать ни от кого сочувствия и понимания.

«Наверно, поэтому мама не хочет, чтобы мы с Вилле были вместе, — думает Ванесса. — Она завидует нашему счастью».

Ванесса чувствует, как в ней снова поднимается злость при мысли о матери. Они с тех пор не разговаривали. Мама даже не писала Ванессе на телефон сердитых сообщений. Ванесса уверена: Никке запретил маме налаживать с Ванессой контакт, небось так и сказал: «Ванесса должна отвечать за свои поступки».

Ванесса тоже не будет им звонить. Она не позволит им выиграть. Жалко только Мелвина. Мелвин плакал, когда она уходила.

На табло переключается номер очереди. Николаус потерянно оглядывается. Очевидно, это его очередь, но он не знает, куда идти. Вахтер как будто не замечает сердито мигающий номер над единственной свободной кассой. Он исследует бумажку с номером, словно выискивая там ответ на свой вопрос. Ванесса вздыхает. Больше всего ей сейчас хочется подойти к Николаусу и пнуть его хорошенько в нужную сторону.

За свободной кассой стоит девушка с длинными черными волосами. Она красива и знает об этом. В отличие от остальных банковских зомби она, кажется, способна раздражаться, и, по мнению Ванессы, это делает ей честь. Девушка жестами подзывает к себе Николауса.

— У нее первый номер, — говорит Николаус, подойдя.

— Что, простите?

— У ячейки, к которой подходит ключ. У нее первый номер. Вы информировали меня об этом во время моего утреннего звонка.

— Вы имеете в виду, что у вас есть банковская ячейка? — спрашивает девушка.

— Да, мне так сказали.

Она улыбается профессионально — и ни на миллиметр шире положенного, — пока Николаус ставит подписи на бумагах.

— Сюда, пожалуйста.

Николаус огибает стойку, и Ванесса следует за ним, надеясь, что ее ботинки не оставляют на полу мокрых следов.

Они идут вдоль коридора, пока не достигают крепких стальных дверей. Черноволосая служащая отпирает их, говоря:

— Спуститесь на один пролет вниз. Я закрою за вами.

Николаус смотрит на нее с ужасом.

— Позвоните по телефону, когда закончите, — добавляет девушка.

Николаус кивает и начинает осторожно спускаться по лестнице. Ванесса едва успевает протиснуться за ним, и дверь тут же захлопывается с громким металлическим лязгом.

Вдоль стен гнездятся прямоугольные нумерованные ящики из темно-серого тусклого металла. Сколько денег, украшений и грязных маленьких тайн хранится здесь в этих металлических ящичках, думает Ванесса. Завещания, раскрывающие существование доселе неизвестных братьев, сестер и незаконнорожденных детей. Эротические фото и любовные письма.

Здесь совсем тихо. Посредине комнаты стоит стол и стул.

Взгляд Николауса блуждает по шкафам. В самом верхнем углу находится ячейка номер один. Он подходит к ней с решительным видом и отпирает дверцу.

Ванесса отступает назад, Николаус приносит ящик и ставит его на стол. При виде этой поблескивающей металлом коробки Ванессу вдруг охватывает волнение. Николаус делает шаг назад и пристально смотрит на ящик. Он явно боится того, что может содержать этот ящик. В том мире, в котором Ванесса живет сейчас, в ящике вполне может находиться огромная черная дыра, которая засосет всю вселенную и вывернет ее наизнанку. Или злой маленький единорог, плюющийся едкой кислотой.

Николаус протягивает руку, чтобы открыть ящик, но останавливается на полпути. Он медленно оборачивается и оглядывает комнату.

— Ванесса?

Она затаивает дыхание.

— Я знаю, что ты здесь.

Ванесса не решается сделаться видимой, здесь наверняка есть камеры видеонаблюдения. Но она делает шаг вперед и трогает Николауса за пальто в знак подтверждения.

— Как вы узнали? — говорит она.

— Я не знал, — отвечает он. — Я догадался. Что-то в поведении фрекен Мину навело меня на подобные мысли.

— Она боялась, что в ящике будет что-то опасное, — шепчет Ванесса.

— А если и так, чем ты мне поможешь?

— Ну, нас, во всяком случае, двое. И я невидима.

— Зло видит больше, чем мы думаем, — бормочет Николаус. — Ты должна уйти.

— Я все равно не могу отсюда выйти. Мы заперты здесь, так что лучше уж открывайте побыстрее ваш ящик, и дело с концом.

— Отойди, ради бога, на пару шагов назад.

— Я и так стою в паре шагов позади.

Николаус коротко кивает и делает глубокий вдох, как если бы он собирался нырнуть в воду. Он протягивает к ящику руку, но снова останавливается на полпути.

— Что такое? — спрашивает Ванесса.

— Я трепещу при мысли о том, что может быть в этом ящике, — говорит он.

— Я тоже.

— Ты не понимаешь. С тех самых пор как я был пробужден, я блуждал в тумане. И вот настал миг, когда туман, возможно, рассеется. Я с ужасом думаю, какие ответы получу. И получу ли вообще.

Ванессе становится отчаянно жалко Николауса. Как ему, должно быть, тяжело постоянно двигаться вслепую. Однако он все время был с ними рядом. Старался помочь, найти ответы. В отличие от директрисы, которая знает ответы, но не разглашает их.

— Я могу открыть, — говорит Ванесса.

— Нет, — протестует Николаус и делает еще один глубокий вдох. — Это моя участь.

— Как хотите, — отвечает она, подкрадываясь чуть ближе.

Николаус открывает ящик.

Там лежит черная книга с двумя кругами, тисненными на обложке. И рядом с ней — хорошо знакомая серебряная лупа.

— Книга Узоров, — говорит Ванесса. — И Узороискатель. Все ведьмы пользуются ими.

Николаус берет книгу в руки.

Под ней лежит белый конверт. На лицевой стороне конверта написано вычурным старомодным почерком:

Николаусу Элингиусу лично в руки

Он косится на то место, где, по его подсчетам, стоит Ванесса, ошибаясь примерно на метр. Затем переворачивает конверт. Красная сургучная печать. Николаус осторожно ломает ее, открывает конверт и достает тонкий лист бумаги. Ванесса читает через его плечо.

Я пишу это на пятую неделю моего пребывания в Энгельсфорсе. Пять недель ясности. Как только я возвратился; с моего взора упала пелена, я вспомнил мои цели и задачи. И все равно я мучаюсь предчувствием того, что это состояние преходяще.

Моим первоначальным намерением было написать полный отчет о случившемся со мной и о том, что должно произойти в этом Богом забытом и проклятом месте. Но мысль об опасности останавливает меня: не приведи Господь, письмо попадет в чужие руки. Дабы избежать связанных с этим печальных последствий, я решил выбирать слова с пристрастием и не осмеливаюсь поднимать со дна больше, чем хотел бы.

Даже если тот я, который сейчас читает эти строки, сейчас пребывает в тумане забвения, надежда на помощь есть. Если я читаю это в неопределенном будущем, значит, меня привел сюда мой преданный фамилиарис.

Утешься, о мое заблудшее я. Свет возвратится. Серебряный крест защитит тебя и Избранника. Возле креста вы в безопасности, как если бы находились под защитой алтаря.

В качестве последнего руководства я даю себе самому следующее указание, чей сокровенный смысл я тщился выгравировать в памяти моей:

MEMENTO MORI

Мину перечитывает последние строки еще раз, прежде чем положить листок на журнальный столик Николауса. Серебряный крест, висящий на противоположной стене, должно быть, тот самый, о котором говорится в письме. Несколько минут назад он был всего лишь странным предметом. И вот уже приобрел мистическую ауру.

Николаус сидит перед раскрытой Книгой Узоров и настраивает Узороискатель. Кот свернулся у его ног и мурлычет.

Разумеется, кот — фамилиарис Николауса. Мину не понимает, как она сразу не поняла этого, когда директриса рассказывала о способности ведьм устанавливать связь с животными.

Ведьмы.

Значит, Николаус — ведьма.

Мину берет письмо, снова читает его, пытаясь понять.

Даже Николаус — ведьма. Все, кроме нее, теперь заделались ведьмами.

Вышедшая из кухни Ванесса отпрыгивает в сторону, когда кот пытается потереться об ее щиколотку.

— Вы не могли выбрать фамилиариса поприличней? — спрашивает она.

—  Memento mori, — бубнит Николаус. — Помни о смерти. Если бы я еще помнил, что я хотел этим сказать.

— Но вы же помнили это, когда писали письмо, — говорит Мину, пытаясь звучать ободряюще. — Значит, память обязательно возвратится, правда же? И сила тоже.

— Уповаю на Бога и надеюсь, что ты права, — говорит Николаус и крутит Узороискатель. — Как, ты говоришь, работает эта штуковина?

— Как радио, — отвечает Ванесса. — Типа.

— Во всяком случае, мы узнали одну важную вещь, — говорит Мину, указывая на крест. — «Болотные Копи» не единственное место, где мы можем встречаться в безопасности.

— Супер, — замечает Ванесса, поднимая с пола куртку и натягивая ее на себя. — А то как-то тупо встречаться в месте, где даже туалета нет. К тому же сюда можно приходить без ведома Главной Ведьмы.

Ванесса застегивает молнию на куртке и, по-видимому, собирается уходить. Мину чувствует, что все происходит слишком быстро. Все изменилось, и нужно сесть и подумать, как себя вести.

— Как вы думаете, стоит нам рассказать об этом директору? Ведь теперь очевидно, что и вы, Николаус, тоже ведьма. Теперь она должна признать вас. Ведь правда?

— Пусть она не демон, — говорит Николаус. — Но у меня твердое ощущение, что нам не стоит доверять ей и так называемому Совету.

— Согласна, — кивает головой Ванесса.

— А остальные? — спрашивает Мину.

— Я спрошу Линнею, — говорит Ванесса. — А ты Анну-Карин.

— А фрекен Ида? — спрашивает Николаус.

Ванесса и Мину обмениваются взглядами. Исключать Иду вроде бы неправильно. Это идет вразрез с тем, о чем говорила Ребекка, и с тем, к чему стремится Мину: они должны сотрудничать друг с другом. Но могут ли они всерьез доверять Иде?

— Нет, — говорит Мину. — Мы ничего ей не скажем.

— Точно, — кивает Ванесса.

— Она тоже Избранница, — возражает Николаус.

— Как только мы узнаем больше, мы расскажем ей, — говорит Мину. — Обещаем.

Николаус смотрит на нее с сомнением.

— Нет уверенности в том, что она не насплетничает директору, — добавляет Мину.

И это действует. Николаус выглядит озабоченным, но согласно кивает.


36

Двери в школьную столовую распахиваются перед Анной-Карин. Внутри темно, так темно, что она может различить только контуры людей, собравшихся в комнате.

Она не хочет быть здесь. Она не просила о том, чтобы ее выбрали. Но регулировать обожание окружающих она больше не в состоянии. Оно распространилось дальше, на тех, кем она никогда не пыталась управлять. Ими управляет то, что другим нравится Анна-Карин. И вот результат.

На голове у Анны-Карин тяжелая корона Люсии [17]с горящими свечами. Несколько стеариновых капель падает на платок, которым покрыты волосы.

— И-и-и… раз… два… раз-два-три-четыре!

Керстин Стольнакке, учительница музыки и театрального искусства, бодро отсчитывает ритм. Ее руки порхают так усердно, что одетая на ней красная гномичья туника колышется как простыня на ветру. Окрашенные хной волосы стоят торчком на затылке. На «четыре» за спиной Анны-Карин запевает хор.

Санта Люсия, в чудном мерцанье


В зимнюю ночь дарит света сиянье…



Анна-Карин раскрывает рот в такт знакомым словам и медленно входит в темноту.

Свет свечей распространяет теплое сияние. В темноте теперь можно различить лица. Вот Ванесса разламывает в руках имбирное печенье. Мину серьезно и внимательно смотрит на Анну-Карин. Кевин вертится на стуле и отбивает пальцами ритм на столе. Фелисия и Юлия улыбаются, как самые ярые участницы секты поклонников Анны-Карин. Это они номинировали ее на роль школьной Люсии.

Кажется, эта песня никогда не кончится.

Нас унося в мечтах, словно на крыльях,


вспыхнет твоя свеча, Санта Люсия.



Еще несколько стеариновых капель падает на платок Анны-Карин, пока она идет через столовую. Пахнет безалкогольным глинтвейном и теплыми чашками, и когда Анна-Карин приближается к дальнему углу столовой, где отодвинули столы и стулья, чтобы освободить место для праздничной процессии, она чувствует, как от стола учителей пахнет кофе.

Встав в углу комнаты в окружении остальных участников шествия, Анна-Карин ощущает на себе пронзительный взгляд директора. От свечей становится жарко, платье прилипает к спине, лицо покрывается испариной, ладони потеют. Возле директора сидит Макс и ободряюще улыбается Анне-Карин. С другой стороны от Макса расположился известный своей манерой при любом удобном случае обнимать учениц за плечи Петер Бекман, он плотоядно оглядывает Анну-Карин.

Наконец-то песня закончилась. Ида, играющая роль спутницы Люсии, забирает звонче на последней строчке: «Санта Люси-и-и-я!», и ее голос перекрывает остальные голоса. Видно за версту, что Ида больше всего хотела бы петь соло, чтобы как следует повыпендриваться. Все прошлые годы она была школьной Люсией, и сейчас Анна-Карин надеется только, что Ида удержится от соблазна поджечь ее волосы свечой. Хорошо, что замдиректора Томми Экберг стоит наготове с огнетушителем.

Рождественские песни сменяют друг друга, и Анна-Карин беззвучно раскрывает рот на каждой из них. Учительница музыки размахивает руками так, будто только что наступила в осиное гнездо.

И тут Анна-Карин видит Яри, который пробирается вдоль стены, чтобы встать поближе к ней. Он один. И смотрит только на Анну-Карин. Она радостно улыбается. Он улыбается ей в ответ, и кажется, будто он лучится и светится ярче самой яркой свечи. Анна-Карин успокаивается. Скоро все закончится.

Звучит народная рождественская песня. Анна-Карин не отрывает взгляда от Яри.

Последняя строчка. Анна-Карин слышит, как Ида громко допевает припев:

— …-а-а!

И вдруг ее голос переходит в душераздирающий крик:

— А-а-а-а!..

В зале повисает пронзительная тишина. Директор подается вперед на стуле. Рядом с Анной-Карин слышится стук, и она оборачивается так стремительно, что корона Люсии падает с ее головы, ударяется об пол, и с нее слетает несколько свечей. Спутники Люсии отпрыгивают от покачивающихся язычков пламени, и Анна-Карин видит краем глаза, как Томми Экберг бежит к ним с огнетушителем.

Ида упала на колени. Ее веки дрожат, глаза закатились так, что видны только белки.

Ее губы двигаются, и Анне-Карин кажется, что Ида произносит ее имя. Она наклоняется, чтобы лучше слышать.

Ида стремительно выбрасывает руку вперед и хватает Анну-Карин за запястье.

Вспыхнувший белый свет ослепляет Анну-Карин.


Анна-Карин видит голубое небо. И край крыши. Школьной крыши. Она лежит там, чувствуя себя усталой, бесконечно усталой. Сильный ветер хлещет ее по лицу. В голове кружится и взрывается что-то. Ей так хочется к Густаву.

Густав. Она любит его, живет только для него. Эта любовь пробивается даже через невыносимую боль, стучащую в висках.

Анна-Карин понимает, что находится не в своем теле. Она внутри Ребекки. Как маленький паразит, рассматривающий мир глазами Ребекки. Она не слышит ее мыслей, но каждое чувство и каждое ощущение пронизывают ее, будто ее собственные.

Чувство любви к Густаву сменяется желанием видеть Мину. Она единственная, кто может помочь. Нужно найти телефон, достать его.

Сзади раздаются шаги, они приближаются.

Ребекка и Анна-Карин поворачиваются вместе, одним движением, как будто они — одно тело.

И он стоит там. Анна-Карин чувствует, как недоумевает Ребекка.

— Привет, — говорит она. — Откуда ты знаешь, что я здесь?

Густав не отвечает. Он подходит ближе, но не смотрит ей в глаза. Ребекка едва узнает его. Она не понимает.

— Что с тобой? — спрашивает она.

В следующее мгновение Густав наклоняется и помогает ей встать на ноги. Но не отпускает ее. Вместо этого он начинает тащить ее по крыше.

— Перестань, Густав… Что ты делаешь? Отпусти меня…

Ее голос так слаб. У нее нет сил кричать, а пульсирующая в голове боль делает это еще более невозможным. Лицо Густава не выражает никаких эмоций, когда он тащит ее к краю, как будто он просто хочет закончить дело поскорее. Ребекка пытается сопротивляться, но ноги не слушаются.

— Густав, не надо… Пожалуйста, не надо!

Густав разворачивает ее спиной к школьному двору, который простерся там, далеко внизу. Ветер треплет ей одежду. Страх парализует Ребекку и Анну-Карин.

Анна-Карин пытается зажмуриться, но не может. Потому что Ребекка не может оторвать взгляда от своего бойфренда. Не может поверить в то, что происходит.

— Посмотри на меня, — просит Ребекка.

Густав встречается с ней взглядом. В течение нескольких ужасных мертвенно-тихих секунд Анна-Карин смотрит в эти холодные голубые глаза. Толчок в грудь застает ее врасплох — и она падает. Руки раскинуты в стороны, пальцы загребают воздух в тщетном поиске опоры, затем…

Анна-Карин слышит этот невыносимый звук, когда тело Ребекки касается земли. Но ничего не чувствует. Тело как-то странно распласталось по земле. Она не понимает, как еще может быть жива. Она пытается вдохнуть, но из легких вырываются только влажные пузыристые звуки, и рот наполняется кровью.

Потом возникает странное ощущение чьего-то присутствия.

—  Скоро все кончится, — произносит чей-то голос.

И тут накатывает боль, не сравнимая ни с чем даже в полной мучений жизни Анны-Карин. Эта боль, как ослепительно-яркое радиоактивное излучение, выжигает все мысли, все чувства, все воспоминания, все, что есть Ребекка, — все, чем она когда-то была.

И потом — пепел. Пустота. Кусок синего неба где-то высоко вверху. Кусок синего неба, медленно переходящего в темноту. Как будто черная тушь, медленно растекаясь, заполняет собой все, и не остается ничего, кроме голоса:

—  Прости меня.


Анна-Карин открывает глаза и смотрит прямо в глаза Иде. Видит, как в них отражается ее собственная паника. И понимает, что они только что пережили одно и то же. Ида выпускает руку Анны-Карин и отшатывается от нее.

Анна-Карин оглядывается и видит сотни устремленных на нее глаз. Одна из выпавших из короны свечей все еще катится по полу. Томми Экберг все еще бежит к ним со своим огнетушителем.

Здесь, в реальном мире, не прошло даже доли секунды.


37

На черном небе блестят звезды. Ели гнутся под тяжестью снега.

«Идиллия, как будто сошедшая с рождественской открытки, была бы полной, — думает Мину, — если бы не голубой огонь, отбрасывающий зловещий мерцающий свет на лица девочек, и не то, о чем только что рассказали Анна-Карин и Ида».

Густав убил Ребекку, и, по-видимому, он же убил Элиаса. Густав — то зло, которое они должны остановить.

— Но я не понимаю, — говорит Ванесса. — Как они это увидели?

Анна-Карин, которая, сидя на полу, пыталась выдрать из волос куски стеарина, поднимает глаза на Иду, но смотрит на директрису. Все ждут от нее ответа.

— Мы привыкли говорить о прошлом, настоящем и будущем, — объясняет директор. — Но линейное представление о времени, у которого есть начало и конец, в корне неверно. На самом деле время циклично, это движение по кругу без начала и конца.

Мину косится на остальных. Ванесса слушает директрису, приоткрыв рот.

— Высокочувствительные ведьмы, с ведущим элементом металла могут различать события из других частей временного круга, которые по действующим представлениям о времени были бы классифицированы как «уже произошедшие» или «будущие».

— Мне все равно, — шипит Ида и упрямо смотрит на директрису. — Что мне сделать, чтоб такого больше не случалось? У меня как-то нет желания разыгрывать эпилептические припадки на глазах у всей школы.

— Ты не можешь ничего сделать, — отвечает директор. — Однако ты можешь научиться считывать знаки и чувствовать приближение видений. Попытайся найти спокойное малолюдное место, если чувствуешь сухость во рту, ощущаешь нереальность происходящего, головокружение или…

— Этого больше не случится, — говорит Ида, обращаясь к самой себе. — Я не позволю этому случиться еще раз.

— Твои видения, судя по всему, наделены сильной эмпатией, — продолжает директор.

Линнея фыркает, а Мину вынуждена подавить улыбку. Слова «Ида» и «эмпатия», в ее представлении, могут употребляться вместе, только если к ним прибавить слово «отсутствие».

— Свои видения ты переживаешь через другого человека и чувствуешь то, что чувствует он или она, — говорит директор, взглядом ставя Линнею на место.

— Но как я могла пережить то же самое, если видение было у Иды? — спрашивает Анна-Карин, выковыривая из волос большой белый кусок стеарина. Вместе с ним выдираются несколько волос, и девочка морщится от боли.

— Вы связаны друг с другом, — отвечает директриса.

В эту минуту она кажется Мину похожей на доморощенного психотерапевта.

— Я не верю в то, что это Густав, — вдруг говорит Ида.

Все взгляды обращаются к ней.

— Я тебя не понимаю, — отзывается директор.

— Он не мог убить кого-то. Зачем ему было убивать?

— Существует множество причин… — начинает Адриана.

— Вы не знаете Гу так же хорошо, как его знаю я, — перебивает Ида.

— Вы никогда не были друзьями, хотя ты и дала ему это дурацкое прозвище, — говорит Ванесса.

— Вы серьезно думаете, что Гу мог убить Ребекку? Свою девушку? — восклицает Ида.

— Парни убивают своих девушек всегда и везде, — холодно говорит Линнея.

— Я тоже не уверена в том, что это Густав, — добавляет Анна-Карин. — Это сложно объяснить. Это был он. И все равно как будто не он.

То, что Ида и Анна-Карин единодушно высказывают столь категоричное мнение, заставляет остальных надолго замолчать.

— Я считаю, нам следует обезвредить его прямо сейчас, — говорит Линнея.

— Что значит — обезвредить? — спрашивает Мину.

Разумеется, она понимает, что это значит. И все равно не может поверить, что Линнея говорит всерьез.

— Как ты думаешь, что я имею в виду? А что нам еще делать? Двоих из нас уже нет в живых.

— Ты имеешь в виду, мы должны убить Гу? — выдыхает Ида. — Ты совсем чокнулась?!

Мину смотрит на директора, но та, скрестив руки на груди, наблюдает за ними. Как будто хочет узнать, как они разберутся с этой ситуацией. Пройдут или не пройдут тест.

— Мы не можем убить Густава, — говорит Мину. — Я вообще не понимаю, как тебе такое могло прийти в голову.

Линнея смотрит на Мину тяжелым взглядом.

— Вряд ли Ребекка была твоим близким другом.

Линнею не узнать. Ее взгляд полон ненависти. Мину понимает ее. Она тоже думала о мести, мечтала об этом. Но сейчас, видя те же чувства на лице Линнеи, она понимает, что этот путь был бы ошибкой. Опасной ошибкой.

— Иначе ты бы так легко не простила виновного, — продолжает Линнея.

В душе Мину закипает злость, она рвется наружу, как бешеная собака, посаженная на привязь, но Мину удается сдержаться.

— Мы не можем просто пойти и убить его, — говорит она.

— Он лишил жизни Элиаса.

— Я не думаю, что Элиас хотел бы, чтобы мы пошли убивать за него всех подряд.

На мгновение Мину кажется, что Линнея сейчас накинется на нее. Но Линнея берет себя в руки и с показным спокойствием говорит:

— Во-первых, ты ни фига не знаешь об Элиасе. Во-вторых, Густав — не «все». Он вообще не человек, он этот, как его, демон!

— Нет, он не демон.

Все поворачиваются к директрисе. Она стоит, скрестив на груди руки, и смотрит на голубой огонь.

— Во всяком случае я расцениваю такую возможность как крайне незначительную. Демоны очень редко появляются в нашем мире в человеческом обличье.

— Мне наплевать на вашу статистику. Теперь мы знаем, кто убийца. Мы можем остановить его, — говорит Линнея.

— Вы ничего не сделаете, — жестко отрезает Адриана Лопес. — Держитесь подальше от Густава. Совет займется этим вопросом самостоятельно.

— Ах да, ведь у них до сих пор все так классно получалось! — кричит Линнея.

Все поворачиваются к ней. Она в упор смотрит на девочек, каждую по отдельности.

— Какого черта вы соглашаетесь с ней? Она отказывает нам в праве защищаться!

— Я не могу позволить вам вмешиваться в это, — строго говорит Адриана. — Совет дал мне четкие указания запретить…

— Запретить что? — спрашивает Мину. — Защищаться? Или говорить нам, с кем и с чем мы сражаемся?

Директриса встречается с ней взглядом. Сердце Мину колотится. Она не привыкла ставить под сомнение авторитеты. Тем более спорить с директором школы.

— Ты права, — наконец говорит Адриана Лопес. — Я расскажу вам, что у вас за враги.

— То есть теперь уже не враг, а враги? — спрашивает Ванесса.

— Я объясню, если вы перестанете меня перебивать, — отвечает директор.

Ванесса закатывает глаза к небу.

— Как я уже сказала, на границе реальностей иногда происходит борьба, — начинает директор. — Это то, что происходит здесь и сейчас. Демоны пытаются проникнуть в наш мир, и вы, по-видимому, стоите у них на пути.

— А кто такой демон? Типа дьявола, да? — спрашивает Ванесса. — Он делает людей одержимыми? Может, Густав одержимый?

— Демоны могут влиять на людей, — продолжает директор. — Но не против их воли. Однако они могут наделить силами того, кто согласится на сотрудничество с ними. Демоны называют это «отметить человека». Отмеченный, в свою очередь, может представлять большую опасность. Если Густава отметили, он смертельно опасен. Он находится в прямом контакте с демонами. Они наделяют его силой. Я ни при каких условиях не разрешаю вам бороться с ним самостоятельно.

— То есть вы считаете, что тот, кто убил Ребекку и Элиаса, — обычный человек? — спрашивает Мину. — И он работает на демонов?

— Это теория Совета, — отвечает директор. — Они работают день и ночь над вашим случаем. Но вы должны помочь нам. Изучать Книгу Узоров сейчас важно как никогда.

— Вы до сих пор не ответили на мой вопрос, — говорит Ванесса. — Кто такой демон?

— Правильнее говорить «демоны», потому что они воспринимают себя лишь как часть единого целого. Они своего рода пограничные существа, живущие между нашим миром и другими мирами. Мы не знаем, откуда они пришли. Мы вообще мало что о них знаем.

— Что они хотят? — спрашивает Линнея, начиная медленно двигаться по направлению к директрисе.

— Ответы есть в Книге Узоров, — отвечает та, непроизвольно отступая на шаг. — Когда придет время, вы все узнаете.

Линнея подходит так близко к Адриане Лопес, что теперь они почти касаются друг друга. Директриса отводит глаза. Линнея шумно переводит дыхание.

— Вы ничего не знаете! Вы и Совет ничего не знаете.

На мгновение кажется, что маска директора вот-вот даст трещину. Но к Адриане быстро возвращается самообладание.

— Это неправда, — отвечает она.

— Вот почему вы все время талдычите об этой Книге Узоров, — продолжает Линнея. — Вы не знаете, как ее использовать. И надеетесь, что мы сможем.

— У вас совершенно иные предпосылки, потому что вы наделены врожденными… — начинает директриса.

— Вот именно, — перебивает Линнея. — Мы сильнее вас. Вы нас боитесь.

— Ты все неправильно поняла, — говорит директор, пытаясь звучать надменно.

— Нет, — спокойно отвечает Линнея. — Я наконец поняла все правильно.

Она торжествующе улыбается.

— Адриана Лопес нам не враг, — замечает Мину.

— Да заткнись ты, — говорит Линнея. — Она хочет, чтобы мы сидели и пялились в Книгу вместо того, чтобы разбираться, что угрожает нашей жизни. С меня хватит!

— Ты хочешь сначала сделать, а потом подумать? — спрашивает Мину.

— Вот именно, — отвечает Линнея. — И не буду слушать того, кто вообще непонятно почему здесь находится.

Это как удар под дых. Мину вынуждена отвести взгляд. Она не может посмотреть остальным в глаза. Ей одинаково страшно увидеть в них как жалость, так и согласие.

— Ну хватит, — говорит Ванесса.

— У тебя что, тоже какие-то проблемы? — огрызается Линнея.

— Да, у меня проблема, — отзывается Ванесса. — Никак не могу забыть твое предложение убить Густава Оландера. Как ты собираешься это сделать? Зарежем его по дороге с футбольной тренировки? Устроим поджог? Купим у Юнте пистолет и застрелим Густава?

— Они видели его! — говорит Линнея, указывая на Анну-Карин и Иду.

— Да, но даже они ни в чем не уверены! — восклицает Ванесса. — Как ты можешь быть так уверена? Или тебе просто хочется найти виноватого?

Голос Ванессы звучит горячо, Мину никогда раньше не слышала, чтобы Ванесса так говорила.

Линнея смотрит на Ванессу, и, кажется, она вот-вот заплачет. Но вместо этого она хватает свою куртку и уходит. Вот она уже проходит сквозь тонкую пленку, окружающую танцплощадку. Ванесса кричит ей вслед, Линнея останавливается и оборачивается.

— Мы договорились, что будем держаться друг за друга. Мы обещали, — говорит Ванесса.

— Тогда мы думали, что это имеет значение, — отзывается Линнея. — Но теперь это не играет роли. Мы все равно погибнем.

Она указывает на директора.

— И если вы думаете, что она вас защитит, то вы ошибаетесь. Она умело врала вам, пока сама верила в собственную ложь. Но теперь она не может врать даже себе самой.

— Но Книга Узоров… — начинает Анна-Карин.

— Неужели кто-нибудь из вас видит там что-то? — спрашивает Линнея.

Никто не отвечает.

— Я так и думала, — говорит Линнея.

Мину на секунду испытывает постыдное чувство удовлетворения. Она не единственная, кто не может разгадать эти таинственные знаки.

— Необходима тренировка, — настаивает директриса.

— А вас я вообще больше не хочу слушать, — говорит Линнея.

К большому удивлению Мину, директриса молчит.

Никто не произносит ни слова, пока Линнея не исчезает в темноте.

— Ну что, — говорит Ванесса. — Кто-то еще хочет что-нибудь сказать?

Мину никогда не слышала, чтобы тишина была более красноречивой.

— Не знаю, что вы будете делать, но лично я собираюсь напиться, — продолжает Ванесса. — Поздравляю с Днем святой Люсии, блин.

Остальные собирают свои вещи и в полном молчании покидают танцплощадку. В конце концов остаются только Мину и директор. Голубой огонь начинает гаснуть. Света хватает только, чтобы различить в темноте черты Адрианы Лопес. Она серьезно смотрит на Мину.

— Я искренне надеюсь, что ты не поверила словам Линнеи, — говорит она.

— Разумеется, нет, — отвечает Мину.

По правде говоря, она тоже не вполне доверяет директору. Но думать, что Адриана знает так же мало, как они, было слишком страшно.

— Вот и хорошо, — говорит директриса, и напряжение на ее лице сменяется улыбкой. — И не надо обращать внимания на то, что Линнея сказала о тебе. Мне очень жаль, что в прошлый раз я выразилась столь неловко. Возможно, мои слова прозвучали так, будто ты имеешь к этому делу меньше отношения, чем остальные. И я, и Совет уверены: роль, отведенная тебе, очень важна. Но твои силы сложно поддаются описанию.

— О'кей, — отвечает Мину. — Спасибо. Только…

Она сбивается.

— Знаешь, Мину, — говорит директриса. — Мне, наверное, не следовало бы говорить этого, но мы с тобой очень похожи. Ты относишься ко всему серьезно. Не споришь просто так, из чувства противоречия. Достаточно умна, чтобы слушать тех, кто знает больше, чем ты. Это ценные качества. По правде говоря, иногда мне хотелось бы, чтобы ты была единственной Избранницей.

— Спасибо, — бормочет Мину, смущенная такой высокой оценкой.

— Подвезти тебя домой? — спрашивает директор.

— Спасибо, — повторяет Мину.

И только когда они выезжают из леса и видят огни в центре Энгельсфорса, Мину начинает сомневаться, а так ли в действительности хорошо уметь слепо подчиняться приказам.


38

Когда Мину была маленькой, ей казалось, что дни в декабре тянутся медленно-медленно в бесконечном ожидании Рождества. Но теперь время стремительно проносилось мимо.

Осенью Мину преследовал постоянно нарастающий страх отстать по многим предметам. Вроде бы особых оснований волноваться не было, и все же. Теперь она изо всех старается наверстать упущенное и зарылась в книги, отгоняя сон с помощью чая, конфет и колы, лишь бы успеть повторить весь пройденный материал. Чтобы не засыпать на первых уроках, она даже начала брать термос с кофе с собой.

В последний день учебы в актовом зале проходит рождественский концерт. Ида поет «Вифлеемскую звезду» и так уродует ее на попсовый манер, что слушать противно. Но публика награждает ее шквалом аплодисментов. Ида сияет как солнце, а учитель биологии Уве Пост украдкой смахивает слезу.

Директор произносит короткую речь о том, что наступление нового года символизирует продолжение жизни. Все понимают, что она имеет в виду Элиаса и Ребекку и призывает оставить прошлое в прошлом. Мину автоматически ищет взглядом Линнею. Но ее нет. И Мину понимает, что не видела Линнею с того самого дня. Возможно, она совсем с тех пор не появлялась в школе.

Потом ученики собираются в классе, и Макс раздает оценки и характеристики. Протягивая конверт Мину, он улыбается все той же профессиональной улыбкой, с какой теперь всегда обращается к ней.

Тайное согласие в их взглядах как будто сдуло ветром. Было ли оно вообще? Может, оно существовало только в ее мечтах?

Но ведь он поцеловал меня.

Она повторяет это в миллионный раз — как мантру, которая от повторения в конце концов теряет смысл. Иногда ей даже кажется, что она выдумала вечер в доме Макса. Что это просто психоз, результат погони за оценками, смертельной угрозы и чересчур активных мечтаний о том, как потерять девственность с собственным учителем…

Мину косится на Анну-Карин, которая сидит наискосок от нее и только что открыла свой конверт.

— Ну как? — спрашивает она.

Анна-Карин колеблется, прежде чем ответить:

— «Отлично» по всем предметам. Даже по физкультуре.

Сколько из них ты заслужила, хочется спросить Мину, но она прикусывает губу и натянуто улыбается.

— Поздравляю, — говорит она.

— Спасибо, — бормочет Анна-Карин.

С бьющимся сердцем Мину вскрывает свой конверт. Все так, как должно быть. Только оценка по физкультуре ниже, чем у Анны-Карин. Но эта оценка не будет потом учитываться.

Мину выходит из класса одной из первых. Она даже не говорит Максу «С Рождеством!». Ей не вынести еще одной пустой улыбки. Выйдя на школьный двор, она замечает у ворот мамину машину и мечтает только об одном — отправиться домой. Как только она переступит порог дома, она засядет в своей комнате и будет заворачивать подарки и жевать имбирное печенье.

У ворот стоит Густав.

Он стоит неподвижно и смотрит прямо на нее.

Мину ищет взглядом путь к отступлению. Мама радостно сигналит, и Мину машет ей. Чтобы дойти до нее, нужно пройти мимо Густава.

Он не должен знать, что ты знаешь. Притворись, что все как всегда, думает она. Он просто Густав. Густав Оландер. Хороший мальчик, футболист.

Который заключил союз с демонами.

Мину уговаривает себя идти как обычно. Быстро, но не слишком. Но сердце стучит так, будто она бежит марафон.

Вид у Густава самый обычный — черная куртка и белая шапка. И это еще сильнее пугает Мину. Потому что Ребекка этому обычному парню верила больше всех на свете. А он сбросил ее со школьной крыши. И выглядел тогда точно так же, как сейчас.

— Привет, — говорит Густав, тепло улыбаясь Мину. — С Рождеством.

— С Рождеством, — выдавливает из себя Мину.

И собирает в кулак волю, чтобы пройти оставшиеся до машины метры спокойно.


Они празднуют Рождество втроем — мама, папа и Мину, и праздник проходит как всегда уютно. В сочельник они высыпаются. Потом играют в настольную игру-викторину, и папа, как обычно, злится на плохо сформулированные вопросы. Потом Мину поднимается в свою комнату и разглядывает подарки. Больше всего ее радует огромная книга с прекрасными репродукциями картин прерафаэлитов.

Именно о такой она мечтала.

Мину устраивается полулежа на кровати с книгой на коленях. Затем начинает аккуратно перелистывать портреты бледных серьезных женщин и мужчин в одеждах прошлых времен. Задерживается на изображении Офелии — девушка в белом платье лежит на спине в воде, вот-вот утонет. Картина злит Мину. Офелия выглядит такой прелестной, такой эротичной. Как будто может быть прелесть и эротика в том, что девушка Гамлета пошла и утопилась, когда все, кому она доверяла, предали ее или умерли.

Мину листает дальше и, дойдя до картины Россетти с изображением Персефоны, застывает как загипнотизированная.

Вот так она выглядела. Девушка, которую любил Макс. Та девушка, что покончила с собой. Мину знает: человеческая психика — сложная штука, и нет ни простых вопросов, ни простых решений, но у нее все-таки не укладывается в голове, как может выглядеть несчастным тот, кого любит Макс.

Она откладывает книгу в сторону и закрывает глаза. Еще раз прокручивает в памяти события того вечера дома у Макса, но позволяет им пойти в другом направлении. Макс не прерывает поцелуя и продолжает обнимать ее, скользит ладонью под ее свитер, дальше к груди…

Но расслабиться и полностью погрузиться в мечту не удается. Мину чувствует, что за ней как будто наблюдают, словно кто-то заглядывает ей в мозг и видит тот запрещенный для детей фильм, который вот-вот начнется.

Мину прислушивается. Мама гремит на кухне приборами. Она снова в плохом настроении, это слышно по тому, как она разгружает посудомоечную машину. Родители поругались: каждый считает про другого, что тот слишком много времени уделяет работе. Папа уехал в редакцию, чтобы просмотреть материал, который отправится в печать после выходных.

Мину поднимается и идет в ванную. Она смотрит на старую карту Энгельсфорса, с которой в ночь кровавой луны исчезли «Болотные Копи». Забирает волосы в хвост, наклоняется над раковиной и начинает намыливать лицо. Сполоснув мыльную пену, она напоследок умывается холодной водой и рассматривает свое отражение в зеркале.

Черная тень бесшумно проносится в воздухе позади нее и исчезает в коридоре. Она бесформенна. Похожа на облако черного дыма или пятна, которые видишь, если слишком сильно потрешь глаза.

Мину выглядывает в темную прихожую. Никого.

Выдумки, уговаривает она себя. Просто выдумки.


* * *

— С Рождеством, девки! — кричит Ванесса.

Она подкручивает звук на динамике, подключенном к компьютеру, и взбирается на стол. Потом протягивает руку и помогает Эвелине и Мишель подняться туда же. Они почти сталкиваются друг с другом во время танца. Ванесса помогает себе удерживать равновесие, упираясь ладонью в потолок. Она сильно раскачивается в такт музыке. Кофта задирается высоко над пупком, каблуки впиваются в мягкую дешевую фанеру кухонного стола Юнте.

Ванесса и Эвелина танцуют, тесно прижавшись друг к другу, а Мишель садится на корточки, покачивая бедрами, и снова поднимается. Парни похотливо таращатся на них, но Ванессе плевать. Она смотрит на своих подруг, своих лучших в мире подруг.

Начинает играть старый хит Бейонсе [18]и Джей-Зи, [19]и все трое визжат от восторга. Они много раз танцевали под эту музыку в гостиной у Ванессы, когда были маленькие, — у Ванессы дома разрешалось включать проигрыватель на полную громкость, — и маме так нравилась эта песня, что она приходила к девочкам и танцевала вместе с ними. Эвелина и Мишель считали маму Ванессы самой крутой в мире, и сама она тоже тогда так считала. Это было, разумеется, ВДН. Время До Никке.

Радость слегка затуманивается, когда Ванесса думает о маме. Это первое Рождество, которое они встречают не вместе.

— Несса! — перекрикивает Эвелина музыку. — Ты как?

Ванесса поднимает взгляд и смотрит в пьяные глаза Эвелины. Если кто и мог бы ее понять, так это Эвелина. После развода с отцом Эвелины ее мама встречалась чуть ли не с каждым идиотом в Энгельсфорсе. Несколько месяцев в седьмом классе Эвелина практически жила у Ванессы. Это случилось после того, как один из маминых парней предложил Эвелине помочь намылить некоторые труднодоступные места, когда она мылась в душе. Мерзость такого уровня, до которого далеко даже Никке.

Да, Эвелина ее поняла бы. Да и Мишель тоже. Но нечего перемалывать одно и то же.

— Все круто! — кричит в ответ Ванесса с ослепительной улыбкой.

Она забудет сейчас обо всей этой фигне и будет веселиться, как будто завтрашнего дня уже не будет. Возможно, кстати, что так оно и окажется. Так что не мешает поспешить. Мишель протягивает Ванессе банку с пивом, Ванесса опустошает ее и выкидывает, банка попадает в спину Лаки.

На левой руке Ванессы поблескивает кольцо.

Все образуется, думает она. Все образуется.

Вилле отделяется от парней и подходит к столу. Веки у него отяжелели, на губах блуждает глупая улыбка. Слегка покачнувшись, Ванесса садится на корточки, берет лицо Вилле в ладони и крепко целует. Во рту остается вкус табака и алкоголя, язык у Вилле горячий и влажный. Ванесса садится на край стола, обхватывает ногами талию Вилле и притягивает его к себе. Потом обнимает за шею. Спокойная мелодия, которой Ванесса никогда не слышала раньше, раздается из динамиков.

— Ты такая секси, — шепчет он.

По телу Ванессы разливается тепло. Она засасывает нижнюю губу Вилле и несильно кусает. Он смеется.

— Осторожнее, — шепчет он, и его руки ползут вниз к ее бедрам.

— Давай пойдем отсюда куда-нибудь? — говорит она.

Вилле не отвечает. Он снимает ее со стола и ставит на пол. Они обнимают друг друга. Музыка заполняет пространство вокруг них, отодвинув остальных куда-то на периферию. Существует только здесь и сейчас, и нет ничего важнее их близости.

— Давай уедем отсюда, — шепчет Вилле ей в ухо. — Забей на учебу. Поехали в Таиланд. Там деньги почти не нужны. Лежи себе на пляже целыми днями. Секс и трава ночи напролет. Только ты и я. Это все, что нам нужно.

Она никогда не была в Таиланде, но все равно легко представляет себе: белые пляжи, синее сверкающее море, загорелое тело Вилле. Прощай зима, им больше никогда не придется мерзнуть! Убежать от всего, от мамы, от страха, от магических книг и свинцовой тяжести ответственности. Почему бы и нет?

Песня резко кончается, и кто-то опять врубает хип-хоп.

— Пойдем, — шепчет Ванесса, берет Вилле за руку и ведет на второй этаж. Бросив взгляд через плечо, она видит, что Эвелина и Мишель по-прежнему стоят на столе. Они валяют дурака и ломаются под музыку, но выглядят от этого не менее сексуальными. Лаки целуется с девчонкой с синими волосами, подругой Линнеи. Сама Линнея так и не появилась.

— Я люблю тебя, — говорит Вилле, когда они падают на кровать Юнте.

Ванесса сдирает с себя потную майку, Вилле расстегивает ее джинсы, стягивает их вниз с бедер, потом со щиколоток, немного запутывается, снимая их. Потом снимает свою футболку и ложится рядом с Ванессой.

— Ты говоришь серьезно? — шепчет Ванесса.

— Что люблю тебя?

— Что ты уехал бы со мной. Вот так взял бы и уехал.

— Едем завтра же, — шепчет Вилле, слегка путаясь в словах. — Даже вещи собирать не надо. Нам не нужна одежда.

Он пытается снять с себя джинсы, но падает с кровати. Ванесса смеется и помогает ему подняться. Она целует его, проводя рукой по его плавкам. Вилле коротко стонет и ловко снимает с нее трусы, целует грудь, живот и спускается ниже.

Ванессе все равно, что будет дальше, ей нет никакого дела до будущего. Все, что имеет значение, это Вилле и то, как он заставляет ее забыть обо всем на свете.


Потом Вилле выходит поискать пива. Ванесса натягивает на себя одежду и чувствует, что майка пропахла табаком. Она заходит в туалет — пописать и поправить косметику. Под раковиной она находит полбутылки вина и отпивает из нее большими глотками, одновременно подкрашивая глаза и губы. Она бросает своему отражению несколько деланых воздушных поцелуев, позирует, показывает самой себе грудь и хихикает. Она уже порядком набралась.

Открыв дверь, Ванесса видит Линнею, которая стоит, опираясь плечом о стену, и курит. На ней короткое черное платье, верхняя часть которого напоминает корсет, сетчатые чулки и черные ботинки. Глаза под длинной черной челкой ярко накрашены. Какое-то время и они смотрят друг на друга.

— Выглядишь уже не слишком бодрой, — замечает Линнея наконец и улыбается уголком губ.

— Ну спасибо, — говорит Ванесса, ухмыляясь в ответ.

Она неожиданно для себя рада видеть Линнею. Этот вечер кажется чересчур томным. Уж не подложил ли кто-нибудь экстази в вино, которое она только что пила?

— Но выглядишь хорошо, — добавляет Линнея.

— Ты тоже хорошо выглядишь, — говорит Ванесса. — И бодро.

— Это только снаружи, — улыбается Линнея.

«Она пила или нет?» — думает Ванесса. Линнея, видимо, из тех людей, по которым это никогда не видно.

— В тот раз мы довольно… резко поговорили, — говорит Линнея, видимо, имея в виду: «извини, я вела себя как сумасшедшая, помешанная на убийствах».

Она коротко смеется, показывая идеальные зубы.

Блин, она и правда красивая, думает Ванесса.

— Но я не отказываюсь от своих слов, — продолжает Линнея. — Мы не можем доверять директрисе. Она на самом деле не в состоянии нас защитить.

Ванесса кладет свою ладонь на руку Линнеи и смотрит в ее темные глаза. Кажется, ее собственные глаза при этом немного сходятся в кучку. Блин, не надо было пить это вино. Нельзя показать Линнее, что она такая пьяная, иначе Линнея не будет принимать ее слова всерьез, а ей нужно сказать кое-что важное.

— Но даже если это так — плевать! Мы все равно должны держаться вместе. Мы обещали друг другу.

Кожа у Линнеи прохладная, и Ванесса вдруг пугается, что потрогала ее потной рукой. Она резко отдергивает руку, чуть не потеряв при этом равновесие.

— Кстати о птичках, — говорит Линнея. — Мы не одиноки здесь сегодня вечером.

Ванесса не понимает, что Линнея имеет в виду.

— В доме находится еще одна ведьма, — шепчет Линнея наигранно трагическим шепотом. И добавляет, уже более серьезно: — И нам, наверное, стоит проверить, чем она занимается.


39

Яри открывает банку пива с шипящим звуком и протягивает ее Анне-Карин. Она осторожно слизывает пену, которая перелилась через край, и отпивает большой глоток. Это совершенно не вкусно, но и не очень противно. Вкус горьковатый и немного отдает металлом. Анна-Карин делает еще несколько глотков и подавляет отрыжку.

Большинство тех, кто находится здесь, старше нее. Они никогда не подвергались воздействию силы Анны-Карин, и ей сложно контролировать всех этих подвыпивших людей. Они нетвердо держатся на ногах, собираются группами. Падают друг на друга, разговаривают слишком громкими голосами. Анна-Карин не может толком зацепиться за их сознание, измененное алкоголем и, как она подозревает, другими веществами.

Гремит оглушающая музыка. Анна-Карин опустошает банку с пивом и сминает ее. Яри забирает банку и тут же приносит новую. Анна-Карин благодарно улыбается.

— Будем! — говорит он.

— Будем.

Пивные банки встречаются в воздухе, Анна-Карин запрокидывает голову назад и чувствует, как жидкость стекает по горлу. Как быстро привыкаешь к этому вкусу. Он уже ей даже нравится.

Анна-Карин начинает расслабляться. Немного отпускает контроль. Неважно, что о ней думают остальные, пока Яри смотрит на нее так.

Она чувствует себя сегодня довольно красивой. На ней короткое ярко-розовое платье с серебряными стразами. У платья глубокий вырез, и оно обтягивает грудь, скрывая живот. Юлия и Фелисия убеждали ее надеть что-нибудь полностью обтягивающее, но для Анны-Карин это было бы слишком.

— Определенно не всех свиней зарезали к Рождеству, — гогочет пьяный парень, которого она никогда не видела раньше. Он тычет пальцем в ее сторону, и его дружки смеются.

Анна-Карин чувствует хорошо знакомую боль. Она уже отвыкла слышать такое и почти забыла, как это больно.

Она молча опустошает банку с пивом, обдумывая подходящую месть. Яри по-прежнему смотрит на нее глазами, в которых через край плещется восторг.

ИДИ СЮДА. ПОКАЖИ ИМ.

Яри практически ныряет к ней в объятия, как будто ждал этого сто лет и не может больше терпеть ни секунды. Его губы прижимаются к ее губам. Потом она чувствует кончик его языка, который проникает в ее рот, раскрывает его.

— Яри, ты че? Ты серьезно? — говорит парень.

Но Яри не отвечает. Он держит Анну-Карин за затылок и прижимается к ней еще сильнее. У Анны-Карин кружится голова, пока его язык обследует ее рот. Она не успевает за ним. Это ее первый поцелуй, и ей кажется, что ее как будто едят. Но тот парень и его друзья хотя бы заткнулись. Ей нужно свободно вздохнуть. Она отодвигается в сторону.

— Не можешь принести еще пива? — говорит она.

Яри открывает глаза и улыбается. Благодарно кивнув, как будто для него огромная радость выполнять поручения Анны-Карин, он убегает за пивом, которое охлаждается в снегу.

— Иди сюда, — шипит кто-то ей в ухо и сильно дергает за плечо.

Ванесса.

Анна-Карин позволяет увлечь себя в сторону. По дороге они проходят мимо Линнеи, и та идет за ними в комнату, где на полу лежат двое парней, играющих в приставку. Здесь относительно спокойно. Они забиваются в самый дальний угол, как можно дальше от парней.

— Ты чем, блин, занимаешься, а? — спрашивает Линнея.

— Мы видели твое шоу с Яри. Ну все, поиграла и хватит! — заявляет Ванесса.

Они мучают ее. Загоняют ее в угол и обвиняют. Только потому, что она делает не так, как хочется им. Они что, хотят, чтобы она снова стала прежней Анной-Карин, той, которая боялась поднять на людей глаза и всегда была одна?

Басы от гремящей музыки проникают сквозь стены. Парни на полу орут, когда на экране что-то взрывается.

Ванесса и Линнея стоят слишком близко к ней. Анна-Карин не знает, много это или мало — два пива, знает только, что хочет еще одно. Немедленно.

— Отстаньте от меня, — говорит она. — Я знаю, что делаю.

— Знаешь? — переспрашивает Линнея.

— Все под контролем.

— Я не думаю, что все под контролем, — говорит Ванесса. — Мне кажется, у тебя уже зависимость. А вот что касается Яри…

— Какое вам дело до моего парня?

— Это не наше дело, — говорит Ванесса. — Заводи себе столько парней, сколько захочешь. Но Яри не твой парень. Ты просто его обработала.

— Не думай, что мы ничего не понимаем, Анна-Карин, — добавляет Линнея. — Я знаю, каково это — быть отверженной. Знаю, каково это — желать того, что никогда не будет твоим.

Линнея смотрит на нее взглядом, полным вязкого, липкого сочувствия. Анна-Карин почти читает ее мысли. Бедная Анна-Карин. Она такая страшная, такая неудачница, что вынуждена использовать магию, чтобы кто-нибудь захотел ее. В ней нет ничего, что могло бы кому-нибудь понравиться, и пусть она обманывает других, но мы-то видим ее настоящее «Я». Она была и осталась толстой, молчаливой деревенщиной, глуповатой, потной, рыхлой, неуклюжей и никчемной. Оделась в новое платье и вообразила, что кому-то нужна. Без слез не взглянешь.

— Идите к черту, — медленно говорит Анна-Карин.

В ней поднимается такая ярость, что ей самой делается страшно. Она отталкивает Ванессу, когда та пытается загородить ей дорогу, и распахивает дверь.

В комнате полно народу. Анна-Карин протискивается между группами людей в поисках Яри. Горячие тела образуют плотную стену, как в кошмарном сне, когда пытаешься бежать, но не двигаешься с места. Анна-Карин отшатывается от тлеющих сигарет, отпрыгивает, чтобы ее не забрызгали пивом, ищет лазейки между людьми. В конце концов она не выдерживает.

— РАЗОЙДИТЕСЬ, — повелевает она.

Впечатление такое, будто Моисей раздвинул воды Красного моря. Дорогу Повелителю! Все отступают на несколько шагов в сторону, освобождая проход для Анны-Карин.

Она переводит дыхание. Теперь можно спокойно идти по дому. Остальные теснятся как селедки в бочке, образуя для нее живой коридор.

Она ищет Яри повсюду, но не может найти. Наконец она пересекает прихожую и открывает какую-то дверь, должно быть, в подвал. Голая лампочка освещает неструганые, некрашеные сосновые доски на стенах, лестницу. Анна-Карин заходит, закрывает за собой дверь и спускается вниз.

В маленьком подвальном помещении стоит отопительный котел и гигантская морозильная камера, которые наперебой громко урчат. Анна-Карин прикрывает дверь на лестницу, звуки голосов и музыка приглушаются.

У стены стоят напольные часы, раскрашенные в народном стиле, сломанная гитара и две пары санок. Обычный хлам. Здесь пахнет сырым камнем и землей. В другом конце комнаты приоткрыта стальная дверь, выкрашенная в зеленый цвет. Анна-Карин инстинктивно чувствует, что ей не следует туда заходить. И может быть, именно поэтому заходит.

Свет почти ослепляет ее. Это большая комната с белыми стенами. Над аккуратными рядами зеленых плантаций висят лампы ультрафиолетового излучения. Здесь тепло и влажно, и Анна-Карин слышит низкое гудение, напоминающее звук работающего вентилятора.

Как странно, думает она в первый момент, зачем выращивать овощи в подвале? И тут же понимает собственную наивность. Эта зелень, растущая под лампами, — плантации гашиша. Или марихуаны. Или это одно и то же? Она не имеет понятия.

Взгляд Анны-Карин скользит дальше, к столу, заваленному различными инструментами, приборами и замусоленными брошюрами с инструкциями. Здесь же лежит пистолет.

Анна-Карин подходит ближе. Пистолет черного цвета, с коричневой вставкой на прикладе выглядит неновым.

В ту же секунду Анна-Карин слышит шаги на лестнице и звук открываемой двери. Она нервно оглядывается вокруг. Шаги приближаются. Спрятаться негде.

В комнату заходит высокий костлявый парень. На брови надвинута серая шапка. Взгляд сонный, но вместе с тем цепкий. Анна-Карин тут же понимает, кто это. Юнте.

— Эта дверь должна быть закрыта, — говорит он.

— Она была открыта, — отвечает Анна-Карин. — Я не знала…

Глаза Юнте сужаются. Он подходит ближе, и Анна-Карин отступает, пока не ударяется спиной о стол.

— Какого хрена ты здесь делаешь?

Анна-Карин направляет на него свою силу, пытается охватить его мягким приятным чувством. Юнте останавливается. Склоняет голову набок. Это напоминает Анне-Карин какого-то зверя, который прислушивается, нет ли опасности. Потом его лицо расслабляется, но настороженность не исчезает. Анна-Карин не может овладеть его сознанием полностью. Может быть, это из-за пива, думает она.

— Анна-Карин? — слышится голос Яри.

— Я здесь! — кричит Анна-Карин в ответ чуточку громче, чем следует.

Она чувствует необыкновенное облегчение, когда Яри заходит в комнату.

— Привет, малышка, — говорит он, улыбаясь.

— Кто она? — спрашивает Юнте, по-прежнему с подозрением в голосе.

— Все нормально, она со мной, — отвечает Яри. — Анна-Карин, это Юнте, хозяин вечеринки.

Яри поднимает прозрачную бутылку с коричневой жидкостью и подмигивает Анне-Карин.

— Это получше пива, — торжествующе заявляет он.

— Забирай отсюда свою уродскую телку и уродский алкоголь, — с отвращением говорит Юнте.

— Эй ты, — произносит Яри с угрозой и делает шаг в сторону Юнте.

— Все нормально, — быстро отвечает Анна-Карин. — Пойдем, Яри.

— Юнте иногда такой странный, — говорит Яри. Звуки вечеринки усиливаются по мере того, как они поднимаются вверх по лестнице. — У него весь мозг прокурен. Понимаешь? Я имею в виду, чем прокурен, понимаешь?

Он хрипло смеется и достает бутылку. Анна-Карин останавливается и берет ее. Ванесса и Линнея, по всей вероятности, все еще там, наверху.

Она делает глоток и чуть не задыхается. Во рту все горит огнем, но она заставляет себя проглотить. Теперь жжет в горле. Анну-Карин подташнивает, но она надеется, что Яри ничего не заметил.

— Неплохая фишка, да? — говорит Яри, улыбаясь.

— Угу.

Она делает еще один глоток. В этот раз дело идет лучше, как будто первый глоток лишил рот и горло чувствительности. Она снова запрокидывает бутылку, чувствуя, как жидкость льется ей в горло.

— Аккуратнее, — смеется Яри.

Из чувства противоречия Анна-Карин делает еще один глоток, прежде чем отдать Яри бутылку.

Она открывает подвальную дверь, и визжащий тяжелый рок ударяет в голову.


* * *

Мину снится Офелия. Как будто Офелия — Ребекка. Она тонет, и Мину пытается ее спасти. Заходит в реку. Там неожиданно глубоко, и Мину приходится бороться с течением, чтобы стоять прямо. Она пытается ухватиться за белую рубашку, которая надувается в воде вокруг Ребекки. Но рубашка выскальзывает из пальцев. Ребекка смотрит на Мину грустными глазами, как будто жалеет ее.

Мину… Мину, ты должна проснуться.

Мину протестует в полусне. Она не досмотрела сон. Ей нужно спасти Ребекку.

Просыпайся.

Она открывает глаза и спросонья оглядывает комнату. Глаза медленно привыкают к темноте и различают очертания хорошо знакомых предметов, которые сейчас демонстрируют взгляду всю палитру черно-серых оттенков. Мину пытается вспомнить, что именно разбудило ее, но сосредоточиться трудно.

Мину…

Сердце переворачивается в груди. Это голос, и вместе с тем как будто не голос. Он словно находится в ее голове, маскируясь под ее мысли. Он мягкий, приятный, но от него становится нестерпимо страшно.

Мину садится на кровати. Нащупывает ночник, находит шнур и нажимает на выключатель.

Она оглядывается. Тук-тук-тук — колотится в груди сердце, переполненное животным страхом. Остались одни инстинкты. Мину едва осмеливается дышать, чтобы не привлекать к себе внимание.

Ночник мерцает.

Поднимись.

Тело Мину слушается, поднимается с постели, начинает идти к двери.

И она понимает, что этот ужас уже находится внутри нее.

Выйдя в коридор, она видит, что дверь в ванную комнату полуоткрыта. До ее слуха доносится звук льющейся воды. Наполняется ванная. Шаг за шагом она приближается к этой двери.

Боли не будет,шепчет голос. Боли не будет, я обещаю.

Ноги Мину крадутся внутрь ванной комнаты, и дверь за ней тихо закрывается.


40

Яри ведет Анну-Карин в одну из маленьких комнат наверху. Подушки для сидения разбросаны на полу, в середине комнаты стоит стол для настольного тенниса. Две девушки достают друг у друга из стаканов льдинки и целуются, так что льдинки скользят изо рта в рот. Совершенно очевидно, что девушки делают это специально для парней, которые сидят тут же на подушках и смотрят на них.

Анна-Карин опирается локтями о стол для настольного тенниса. Весь мир раскачивается взад-вперед, как будто они в море. Чувствует она себя более-менее прилично, только трудно фокусировать взгляд на чем-то одном.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Яри.

Хороший, добрый Яри. С ласковыми-ласковыми глазами. Не может быть, чтобы он так смотрел на Анну-Карин только благодаря колдовству. Она и правда ему нравится. Она уверена в этом.

— Я чувствую себя офигительно, — говорит Анна-Карин.

Язык запинается и не слушается, как будто под наркозом. А голова отяжелела, и ее трудно держать прямо. Но Анна-Карин говорит правду. Ей офигительно хорошо. Она с Яри. Парнем своей мечты.

— Я стала такой не только потому, что всегда была толстой и страшной. Это, блин, мама виновата. Я уверена. Она настроила меня против парней. Она никогда…

Тут Анна-Карин вынуждена остановиться, проглотить рвотный позыв, который нарастает в горле. Она откашливается и осматривает комнату, где сидят на подушках и играют в приставку какие-то парни.

— Она никогда не сказала ни одного хорошего слова про вас. Не в смысле именно про вас. Вообще про парней. Врубились? — Анна-Карин не знает, смеяться ей или плакать. Все так прекрасно и в то же время так грустно. — Но вы такие охренительные. И знаете об этом, да? Я рада, что вы есть. Парни — это, блин, круто. Парни, парни, парни. Побольше парней!

Она понимает, что ведет себя как последняя дура. Она всегда думала: неужели пьяные люди не понимают, какими идиотами выглядят. Теперь она знает, что, когда человек пьян, ему все равно, выглядит он идиотом или нет. Ей вот совершенно все равно. Ни до чего нет дела. Как будто она стала легче на тысячу килограммов.

— Ты воды бы ей дал, что ли, — слышит она чьи-то слова.

Почему они говорят о ней так, будто ее здесь нет?

Анна-Карин на заплетающихся ногах идет вдоль теннисного столика к Яри. Вся ее сила уходит на то, чтобы держать его под контролем. Остальным в комнате она явно не нравится. Ну и пусть. Яри — вот самое главное.

— Кого ты любишь? — спрашивает Анна-Карин и смотрит на него.

— Тебя, конечно, — отвечает он, не моргнув глазом.

Анна-Карин делает несколько шагов в его сторону, спотыкается и падает прямо в его объятия. Ее лоб врезается ему в подбородок, но она едва обращает на это внимание. Она обвивает его шею руками и открывает рот.

Сначала он целует ее нежно. Она пытается удержать равновесие, думая одновременно о том, какими словами можно назвать то, что они сейчас делают — целоваться, кусаться, сосаться… пихаться? бултыхаться? И перестает думать вообще. Все, кроме их губ, перестает существовать. Его язык у нее во рту, ее язык — у него. Она легонько лижет его нижнюю губу, он тихо стонет. Их зубы пару раз сталкиваются. Анна-Карин становится все смелее. Ее руки скользят по его свитеру. Забираются внутрь. Он строен, она чувствует кубики на животе. Горячую кожу. Мягкие волоски под пупком. Ее пальцы спускаются к его джинсам. Он постанывает.

— Фууу! — орет женский голос. — Идите трахаться куда-нибудь в другое место!

Анна-Карин и Яри открывают глаза одновременно, осоловело оглядываясь.

Яри не отводит от нее взгляда и не отрывает рук, когда говорит:

— Я не понимаю, что эта девчонка делает со мной.

Анна-Карин облизывает губы так, как это делают девушки в порнофильмах, которые она тайком смотрела. Она понимает, что, наверно, слизывает и размазанную вокруг ее рта слюну Яри, но почему-то думать об этом не противно. Ни капельки не противно.

Анна-Карин наклоняется к уху Яри и шепчет:

— Пойдем, найдем другое место для нас. Я хочу тебя прямо сейчас.

Яри кивает и легонько целует ее в губы. Этого достаточно, чтобы ощутить электрические разряды по всему телу. Она хочет еще. Прямо сейчас.

Они идут обратно к эпицентру вечеринки. Снова видеть этих людей мучительно. Анна-Карин пытается заставить их подвинуться, но сама еле стоит на ногах.

Она пропускает Яри вперед, чтобы он прокладывал дорогу им обоим.

— Пойдем наверх? — кричит он через плечо.

Анна-Карин кивает и тут замечает Ванессу и Линнею, которые идут по направлению к ней с рассерженными лицами. Ну и шуточки. Она отпускает руку Яри.

— Иди вперед и посмотри, есть ли свободная комната, а я подожду здесь, — говорит она.

Она скрещивает руки на груди и ждет, пока они подойдут. В этот раз она не думает убегать.


* * *

Из крана в ванну хлещет вода. Мину может только смотреть, как кромка воды медленно поднимается вверх. Пар затуманил зеркало, ее пижама слегка прилипла к телу.

Где-то внутри нее есть та Мину, которая хочет вырваться на свободу. Она — пленница в собственном теле. Она слышит, как за ее спиной медленно поворачивается дверной замок. Раздается щелчок. Она пытается закричать, но крик умирает, так и не достигнув голосовых связок.

Каждая деталь ванной комнаты воспринимается необыкновенно отчетливо. Мину видит каждую шерстинку пушистого коврика для ног. Каждую струйку воды, льющуюся из крана. Темно-серую окантовку белой кафельной плитки.

— Оставьте меня! — кричит она мысленно. — Отпустите!

— Я не могу.

Самое страшное, что голос так мягок, так приятен.

Кран выключается. Мину видит водную поверхность, по которой плывет несколько пылинок. Из крана капает пара последних капель.

В дверь стучат.

— Мину? — говорит мама.

У нее сонный голос. Мину представляет, как она стоит там, по ту сторону двери, меньше чем в метре от нее, завернутая в свой выцветший темно-красный купальный халат.

«Мама! — думает Мину. — Мама, помоги мне!»

— Я проснулась, не могла заснуть и подумала принять ванну. Извини, если я вас разбудила, — слышит свой собственный голос Мину.

— Ладно. Будь осторожна, не засни в воде, — говорит мама и уходит.

Мину делает несколько шагов вперед. Ее лицо обдает жаром.

Скоро все закончится. Ты не хочешь быть здесь. Ты не имеешь понятия о том, что тебя ждет в этом мире. Все будет становиться только хуже. Намного хуже. Ждать помощи неоткуда. Сопротивляться бессмысленно. Ты же так любишь логику, ты уже рассчитала, что будет, не правда ли? Вам не выиграть.

Она стоит в ванне одной ногой. Вода горячая, но не настолько, чтобы обжигать. Мину переносит вторую ногу. Пижамные штаны прилипают к щиколоткам. Она заклинает чужой голос отпустить ее. Умоляет.

Все твои страдания, Мину, это только начало. Поверь мне. Помоги себе.

Тело Мину охватывает вода, когда она бесшумно опускается в ванну. Пижамная кофта наполняется воздухом и раздувается пузырем, и Мину сопротивляется, пытаясь не дать голове уйти под воду.

Вдруг Мину обнаруживает над собой нечто, похожее на черный дым, и понимает, что именно он давит на нее. Она концентрирует всю свою волю на том, чтобы разогнать дым, и скоро чувствует, что он слегка ослабляет хватку.

К Мину возвращается контроль над руками. Она хватается за край ванной, судорожно вцепляется в нее. Руки дрожат от напряжения.

Отпусти, Мину.

Сила снова покидает ее пальцы. Они отпускают край ванны. Мину тонет. Горячая вода смыкается над ее лицом.

Сопротивляться бессмысленно.

Если мама уснула, то теперь она или папа попытаются отпереть эту дверь не раньше, чем завтра утром. Будет ли дверь открыта? Или им придется взламывать ее? А глаза Мину, наверное, будут открыты под водой, будут смотреть перед собой невидящим взглядом?

Чернота затаскивает ее все глубже под воду, пока затылок не стукается о дно ванны.

Прости меня.


* * *

— Пошли. Мы проводим тебя домой, — говорит Линнея.

— Еще чего, — отвечает Анна-Карин.

Сигаретный дым вьется клубами, смешиваясь с другим, сладковатым дымом. Анна-Карин понимает, что идея выпить стакан воды была не такой уж плохой.

Кто-то задевает ее локтем по спине, и она пошатывается, взмахивает руками, но все-таки удерживает равновесие.

— Блин, да она на ногах уже не стоит, — говорит Ванесса.

— Меня толкнули! — возражает Анна-Карин.

От злости в голове у нее проясняется. Она понимает. Ванесса не может смириться, что в центре внимания не она, а Анна-Карин. Что Яри хочет Анну-Карин, а не ее.

— Я никуда не пойду, — говорит она. — Валите сами, если хотите.

— Мне кажется, тебе уже хватит приключений на сегодня, — замечает Линнея.

— Я останусь на всю ночь, — говорит Анна-Карин, — и Яри лишит меня девственности.

У Ванессы отпадает челюсть. Анна-Карин никогда не видела, чтобы это происходило так явно.

— То есть ты собираешься изнасиловать его, — уточняет Линнея.

— Почему это? — возражает Анна-Карин.

— Если у вас будет секс против его желания, это называется изнасилование.

— Так же, как и мы, ты прекрасно знаешь, что он никогда бы не стал этого делать по своей воле, — вставляет Ванесса.

— Секс — это единственное, чего хотят парни, — огрызается Анна-Карин. — Какой парень откажется от секса? А?

— Анна-Карин, — твердо говорит Ванесса. — Я знаю, что у тебя в этих вещах еще очень мало опыта, но так нельзя. Яри человек. Не вещь, которую можно использовать. Тебе бы понравилось, если бы какой-то парень поступил так с девушкой?

— Это не одно и то же. А Яри сам хочет меня, что бы вы там ни думали.

— Ты переходишь все границы, — говорит Линнея.

— Да чего вы ко мне пристали! — кричит Анна-Карин. — Все знают, что ты, Ванесса, спишь со всеми подряд. А Линнея — наркоманка и дочка алкаша…

Сильный удар, и щека Анны-Карин загорается от боли. Линнея дала ей такую пощечину, что все вокруг стали оборачиваться. Разговоры смолкли, но музыка продолжала грохотать. Анна-Карин изо всех сил сдерживала слезы, готовые брызнуть из глаз.

Увидев, что на лестнице опять показался Яри, она пошла ему навстречу.

— Что-нибудь случилось? — спрашивает он, глядя на нее с тревогой.

— Я хочу пойти к тебе домой, — отвечает она.


* * *

Последние пузырьки воздуха отделяются от уголка рта Мину и поднимаются к водной поверхности. Грудь сводит. Она борется с черной силой, которая хочет открыть ей рот и дать легким вобрать в себя воду.

Шум в ушах усиливается, потом стихает в такт ударам сердца. Вода затекает через нос, льется в горло.

Нет!

Стальная хватка вдоль ее тела неожиданно ослабевает.

Я не могу…

И то черное, что клубилось вокруг нее в воде, завихряясь у поверхности, вдруг полностью рассеивается.

Я не буду этого делать! Не буду слушаться!

Руки Мину поднимаются из воды. Молотят в воздухе. В теле взрывается адреналин, и это дает ей силы, которые ей сейчас так нужны. Руки достигают краев ванны, и она вытягивает верхнюю часть тела из воды.

Вода льется через край, с шумом хлещет на пол. Мину отплевывается и кашляет, задыхаясь, но наконец может вобрать в легкие воздух. Вместе с воздухом проникает немного воды, и она кашляет снова. Ее тошнит.

Мину поднимается на дрожащих ногах и чуть не поскальзывается в ванне.

Опершись о раковину, она выходит из воды, но ноги не держат, и она тут же садится на крышку унитаза. С волос и пижамы течет. Она тяжело дышит, глядя, как под ногами образуется огромная лужа. Она не осмеливается поверить до конца, что все обошлось.

Мину подпрыгивает от страха, когда в дверь стучат. Кто-то дергает за дверную ручку.

— Мину! — кричит мама.

Облегчение настолько сильно, что она начинает плакать. Она хочет отпереть дверь и упасть к маме в объятия. Но как объяснить ей, почему у нее такая мокрая пижама?

— Что происходит? — кричит мама и снова стучит в дверь.

Мину делает глубокий вдох, и еще один, и еще.

— Ничего страшного. Я заснула в ванне! — кричит она в ответ.

Ее голос хриплый и надсаженный. Она едва узнает его, когда он эхом отражается от кафеля.

— О господи, Мину! Ведь я же говорила…

Мину упирается лбом в руки. Ее бьет сильная дрожь.

— Прости, — говорит мама, уже мягче. — Я просто очень испугалась. Хочешь, я зайду к тебе?

Мину вымучивает из себя улыбку, надеясь, что это сделает ее голос беззаботным.

— Нет, мам, не надо. Я только немного подотру здесь, — говорит она.

Мину сдирает с себя пижамную кофту и брюки. Они приземляются на пол с чавкающим звуком. После долгих колебаний она все же решается засунуть руку в воду, чтобы выдернуть пробку.


* * *

Анна-Карин осторожно садится на разобранную кровать. На ней все то же ярко-розовое платье. Она опускает голову на подушку и зажмуривается, чтобы не видеть, как плывет комната, но тошнота от этого только усиливается.

Во время долгой прогулки через лес она немного протрезвела и теперь очень волнуется.

— А если твои мама и папа проснутся? — шепчет она.

— Не проснутся. Их комната в другой части дома.

Яри снимает свитер. Под ним нет футболки. Гладкая белая кожа обтягивает мускулы. Анна-Карин едва осмеливается на него смотреть, но все же смотрит. Яри расстегивает ширинку и наклоняется, чтобы снять джинсы. Длинная темная челка свешивается на лицо.

И вот он стоит перед ней в черных обтягивающих боксерах, и она может различить контуры того, что под ними. Он идет к кровати, по-прежнему в носках. От паники она почему-то концентрируется на этих носках.

СНИМИ ИХ! СНИМИ ИХ!

Он останавливается и быстро сдирает с себя носки, как будто они горят.

Потом неловко улыбается ей и забирается в постель.

Они лежат рядом какое-то время, и он играет прядью ее волос. Его коленка скользит к ее ногам, он придвигается ближе, целует ее, нащупывая подол платья, задирает его до бедер.

«И ты, и мы прекрасно знаем, что он никогда не сделал бы этого по своей воле».

Анна-Карин сдерживает его. Она касается рукой его щеки и смотрит ему глубоко в глаза, пытаясь разгадать этот наполненный желанием, затуманенный взгляд. Хочет ли он быть здесь на самом деле? Хочет ли он этого?

Она делает глубокий вдох, не отрывая взгляда от его глаз. И отключает магию. Сила перестает струиться из нее.

Сначала не происходит ничего. Он смотрит на нее с терпеливой, но непонимающей улыбкой.

Потом что-то меняется в его глазах. Как будто исчезает какая-то пленка. Как будто вдруг зажигается потухшая искра.

Яри отворачивается. Чешет руку с отсутствующим видом. Снова смотрит на нее. И видит ее на самом деле.

Она узнает этот взгляд. Она уже видела его раньше.

— Какого черта ты тут делаешь?

Комната снова плывет, как будто кто-то бесконечно долго и медленно прокручивает пленку назад. Анна-Карин чувствует непреодолимый рвотный позыв. Игнорировать его невозможно.

Она слетает с кровати и дергает на себя дверь. Рвота поднимается из глубины живота. Анна-Карин в панике оглядывает темный коридор. Куча дверей.

А едкая рвота уже лезет наружу. Анна-Карин бежит в коридор, сдерживаясь изо всех сил и крепко сжимая губы, но небольшая струйка вытекает через нос, и это так омерзительно, что Анне-Карин становится совсем худо. Живот издает странный звук, чем-то напоминающий мычание коровы.

Анна-Карин видит сердечко, прибитое на одной из дверей. Хватается за дверную ручку.

Дверь туалета заперта.

Там кто-то есть.

Анна-Карин падает на колени. Блевотина хлещет у нее изо рта, капает из носа. Она дрожит всем телом, живот выворачивает судорогами, новые струи рвоты хлещут на пол и стены. Звук стоит такой, как будто кто-то вывернул ведро с водой.

Все это занимает несколько секунд. Анна-Карин вытирает рот тыльной стороной ладони, не решаясь даже взглянуть на то, что оставила после себя.

— Яри? — кричит женский голос из туалета.

Голова Анны-Карин раскалывается, и все, чего ей хочется, это лечь и закрыть глаза, но она поднимается и зачем-то бежит обратно в комнату Яри. Они практически сталкиваются в дверях.

— Ты чего тут делаешь? — спрашивает он.

В другом конце коридора слышен звук смываемой воды, это, должно быть, Ярина мама. Анна-Карин последний раз смотрит на Яри. Его взгляд растерян и полон брезгливости.

Анна-Карин спасается бегством. Она бежит к входной двери, через которую они с Яри прошмыгнули всего четверть часа назад, ее скользкие от пота пальцы едва справляются с замком, она распахивает дверь. Холодный воздух бьет в лицо, и она, вспомнив про куртку, хватает ее с вешалки.

За спиной она слышит, как чертыхается женский голос, громко и брезгливо, и Анна-Карин понимает, что мама Яри, должно быть, вляпалась в ее блевотину.

Анна-Карин, конечно, могла бы все поправить, могла бы заставить и Яри, и его маму забыть случившееся. Но она слишком ненавидит себя. Отвратительная, тупая Анна-Карин, смотри, как бывает, когда пытаешься взять то, чего не заслужила.

Анна-Карин бежит так, как никогда не бегала раньше. Она превратилась в ветер. Она проносится через двор хутора, дальше в лес, у нее пульсирует в голове, болит живот, но она бежит и бежит — прочь, прочь, прочь.


41

В машине Адрианы Лопес холодно. Мину послала директрисе сообщение, как только вышла из ванной. Они договорились встретиться здесь, на щебневой дороге в лесу, в паре километров от дома Мину.

— Расскажи с самого начала, — говорит Адриана.

Внутренняя сторона стекол покрывается молочно-белой испариной, пока Мину рассказывает все в мельчайших подробностях. Но по какой-то причине, которую Мину не может объяснить, она умалчивает о черном дыме. Что-то сдерживает ее, как будто рассказывать об этом стыдно, как о чем-то запретном.

Когда Мину замолкает, директор достает синий термос и два пластиковых стаканчика и разливает дымящуюся горячую жидкость.

— Выпей немного, — говорит она, протягивая Мину один стаканчик.

— Это что-то… магическое?

Адриана улыбается.

— Это чай «Эрл Грей».

Она пригубливает свой чай, и Мину следует ее примеру. Горячий подслащенный медом напиток обжигает кончик языка.

— Как я не люблю эти леса, — задумчиво говорит директор. Она опирается на руль и смотрит сквозь лобовое стекло. — Расскажи еще раз, что именно сказал голос перед тем, как тебя отпустить. Попытайся вспомнить все в деталях.

Мину старается, но события ночи уже начали путаться в ее голове. Сложно вычленять факты, когда отчетливее всего помнится паника.

— Он вдруг сказал: «Нет». И потом: «Я не могу, я не буду этого делать, я не буду слушаться».

Адриана кивает. Снаружи начинается снегопад. Большие мохнатые снежинки мягко ложатся на стекла, прилипая друг к другу.

— Как ты думаешь, голос сказал это тебе? Или кому-то другому?

— Что вы имеете в виду?

— «Я не буду слушаться». Тебе не кажется странным, что голос говорил это тебе?

Мину пытается собраться с мыслями.

— Вы имеете в виду, что их, возможно, было двое? И что они говорили друг с другом?

— Двое или больше, — сурово говорит Адриана.

В животе у Мину холодеет. Возможно ли, что несколько сил боролись из-за нее между собой? А что, если в следующий раз победит другая?

— Ты уверена в том, что рассказала все? — спрашивает директриса. — Каждая деталь может оказаться важной.

Мину сосредоточивается на снежинках.

— Да, — отвечает она.

— Как ты себя чувствуешь?

— Я не знаю. Все, о чем я могу думать, это Ребекка. И Элиас. Я теперь знаю, как им было страшно. Как они сопротивлялись. И этот голос, который как будто считал, что имеет право решать, жить нам или нет, который говорил, что все бессмысленно… Я просто в бешенстве!

Директор серьезно кивает.

— Если бы с тобой сегодня ночью что-то случилось, я бы никогда себе этого не простила, — говорит она. — Я знаю, вы не доверяете мне. Но я только следую рекомендациям Совета.

Это звучит так, будто она извиняется.

— Вы имеете в виду, что Совет не прав?

— Нет, — с нажимом говорит директор. — Конечно же нет. Я просто хотела бы иметь возможность сделать для вас больше. Я знаю, вы считаете меня Снежной королевой… — Она делает короткую паузу. — Но я беспокоюсь за вас. Я беспокоюсь за тебя, Мину. Я очень не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. И то, что произошло с Элиасом и Ребеккой, мучает меня больше, чем вы думаете.

Оказывается, под холодной маской директора скрывается живой человек.

— Ты должна обещать мне быть осторожной и не делать ничего по собственной инициативе, — продолжает Адриана. — Я понимаю, как это трудно, но мы должны доверять мнению Совета. И изучать Книгу Узоров.

В первый раз директор сказала «мы», не имея в виду себя и Совет.

— Обещаю, — говорит Мину, опустошает свой стаканчик и ставит его в держатель между сиденьями. — Мне нужно домой.

— Подвезти тебя?

Мину качает головой.

— Нет, спасибо, — отвечает она, вылезая из машины.

— Помни, что я сказала, — предупреждает Адриана, когда Мину закрывает дверь машины.

Мину послушно кивает ей и машет рукой.

Как только машина директора исчезает за поворотом, Мину достает телефон и звонит Николаусу. После нескольких минут разговора они решают, что следует делать. Все, что сказала директриса, только подтвердило их опасения. Ждать, пока она и Совет что-то решат, невозможно. Они должны сами бороться за свою жизнь. Пока она у них еще есть.


42

Скрип резиновых подошв об пол, злые и радостные крики, глухой звук ударов ногой по мячу. Так хорошо знакомый школьный спортзал становится совсем другим, когда здесь проводит свои тренировки футбольная команда «EIK». Энергия концентрируется, но запахи остаются те же: пот, резина и спертый воздух.

Невидимая Ванесса сидит в зоне болельщиков, пытаясь, чтобы убить время, смотреть тренировочный матч. Получается плохо. Она никогда не понимала, как люди могут тратить время на такую бессмысленную вещь, как погоня за мячом, и уж тем более смотреть на это со стороны. Есть миллиард вещей, которыми она бы занялась охотнее, чем слежкой за Густавом.

Если Густав и есть тот убийца, который состоит в сговоре с демонами, он великолепно это скрывает. Ванессе пришлось потратить на это заведомо пропащее дело не меньше половины рождественских каникул.

Тренер «EIK» — накачанный папа Кевина Монсона — свистит в свисток. Ванесса смотрит на большие часы, висящие над гимнастической стенкой. Наконец-то. Парни на площадке собираются группой, хлопают друг друга по спине, пьют воду из пластмассовых бутылок, меряются силами и орут. Ванесса нетерпеливо вздыхает. В такие моменты она вспоминает, почему никогда не хотела иметь бойфренда-сверстника.

Она крадется вниз со скамеек и присоединяется к футболистам. Теперь она уже знает, что, занимаясь слежкой, нельзя пользоваться духами и мыть голову. Однажды она допустила эту оплошность, и Кевин Монсон сразу завопил, что кто-то пахнет, как пидар, и начал водить носом, как собака-ищейка, чтобы найти виновного.

Ванесса идет за футболистами в раздевалку. Парни начинают расшнуровывать кроссовки и снимать потные майки. Они роются в сумках в поисках полотенец и геля для душа.

Это все равно что попасть в параллельный мир, тайный мир мальчишек. Вот самые красивые парни школы намыливают себя в душе. А вот Кевин, сидя в одиночку в раздевалке, заметил прыщ на верхней части руки, высосал содержимое и сплюнул в урну. Есть вещи, которые Ванесса и рада была бы не знать. Но они не могут остаться незамеченными, как ни старайся.

Густав не такой, как другие. Он не стремится быть на виду. Как будто ему нечего доказывать. Наверно, поэтому в него влюбляются все девчонки.

Он сидит сейчас в сауне. Кожа блестит от пота. Рядом другие парни, но он как будто не с ними. Ванесса видит сквозь стекло в двери, что он только притворяется, будто смеется шуткам приятелей. Но они этого, похоже, не замечают, и Ванесса думает, был ли он таким до гибели Ребекки.

До того, как он убил ее.

Если это был он. Действительно ли это был Густав?


* * *

Рано утром они все, за исключением Иды, встречались у Николауса. Они встречаются там каждое утро с момента нападения на Мину, чтобы учиться давать отпор магическим атакам.

Тренировки обычно проходят так: Анна-Карин пытается заставить их, одну за другой, сделать что-то, а они стараются заблокировать ее усилие. Анна-Карин долго не соглашалась на это, но в конце концов сдалась.

— Но я буду делать только безобидные штуки, — сказала она.

И в следующую секунду направила свою силу на Мину, которую охватило невыносимое желание спеть попсовую песню из мюзикла. Она протараторила целый куплет и припев, прежде чем ей удалось заблокировать остальное.

— Это не безобидное, — сказала красная как рак Мину.

С тех пор упражнения были предельно просты. Анна-Карин заставляет девочек, к примеру, поднять ручку с пола, а они пытаются противостоять импульсу.

Чтобы Анна-Карин тоже могла практиковать защиту, Николаус сегодня утром предложил, чтобы Ванесса сделалась невидимой, а Анна-Карин постаралась увидеть ее. Она была вся в поту от напряжения, но в конце концов ей это удалось — и Ванесса сильно расстроилась.

— Теперь мне еще меньше хочется идти на встречу с приятелем демонов, — сказала она, уходя следить за Густавом.

Мину и Анна-Карин прямо от Николауса отправились в «Болотные Копи», на лекцию директрисы.

В голове у Мину звенит. Ей хочется лечь и заснуть прямо здесь, посреди танцплощадки. Директор талдычит про Книгу Узоров, Мину, Анна-Карин и Ида настраивают свои Узороискатели, листая непонятную книгу.

— Мину!

Мину вздрагивает: а что, если она все-таки на секунду заснула? Она поднимает голову и встречается глазами с директором.

— Ну как? Видишь что-нибудь?

Адриана Лопес неутомима и полна энтузиазма. Мину поворачивает Узороискатель и качает головой.

— Крайне важно, чтобы вы старались, — говорит Адриана. — Я бы желала знать, почему ни Линнея, ни Ванесса не принимают наших занятий всерьез. Вы знаете, почему они не приходят?

— Нет, — отвечает Мину, качая головой.

Почему Линнея не здесь, вряд ли нужно объяснять — директор знает это не хуже них, — а про Ванессу Мину едва не начала рассказывать длинную историю: какой больной она выглядела накануне, просто ужасно больной, и, кстати, вроде она во время рождественских каникул обычно ездит к родственникам куда-то на юг, кажется в Испанию…

Мину однажды видела передачу про то, как разоблачают лжецов. Самый очевидный признак вранья — слишком большое количество подробностей в рассказе, переизбыток деталей. Поэтому сейчас Мину пытается удержать слова, что рвутся у нее с языка.

К счастью, ее перебивают.

— Мне кажется, я что-то вижу, — слышит она чей-то голос.

Мину поднимает взгляд. Ида сидит, скрестив ноги, и смотрит через Узороискатель в раскрытую книгу, лежащую у нее на коленях.

— Сначала была просто куча знаков, а потом… Я теперь понимаю, что вы имели в виду.

— Что ты видишь? — спрашивает Мину. — Я имею в виду, картинку или слово…

Но ее никто не слушает. Директор одним прыжком подлетает к Иде и захлопывает книгу.

— Вы что делаете? — кричит Ида.

— Открой снова, — говорит Адриана. — Открой и сосредоточься на том, что именно ты ищешь. Если ты однажды увидела что-то в Книге Узоров, ты сможешь снова это найти.

Ида недовольно оттопыривает нижнюю губу, но делает так, как говорит ей директор. Она усиленно морщит лоб, стараясь сконцентрироваться, и листает книгу, держа у глаза Узороискатель. Она настраивает его и листает, настраивает и листает.

— Вот! — кричит она. — Я вижу!

Директор смотрит на нее с таким трепетом, что Мину охватывает сильная зависть.

— Но это по-прежнему знаки. Это не похоже на текст, но я все равно вроде понимаю, о чем это, — говорит Ида.

— Так это обычно и бывает, — терпеливо отвечает директор. — Что она говорит тебе?

Мину хватает записную книжку и напряженно слушает.

— О'кей. Она говорит что-то типа: это создано для одного. И тогда все получается супер. А если их больше, то кто-то один всегда остается за бортом. А если тот, кто за бортом, исчезнет, то тогда за бортом оказывается следующий. И еще следующий. И следующий. Пока никого не останется.

Мину опускает ручку. Она ничего не понимает.

— Что такое «это»? — спрашивает Анна-Карин.

— Это как бы… такая вещь. Она связана с нами.

— Какая вещь? — раздраженно переспрашивает Мину.

— Как этот… да блин, я не могу объяснить. Как будто какая-то атмосфера, что ли.

Мину еле сдерживает бешенство:

— Атмосфера? Ну, давай же, Ида, постарайся объяснить точнее.

— На, читай тогда сама! — говорит Ида, добавляя со своей фирменной ядовитой улыбочкой: — Ой, прости. Я и забыла, что ты не умеешь.

Мину прикусывает язык и поднимает свой Узороискатель.

«Книга Узоров — как отправитель посланий, так и приемник».

Может, она готова послать что-то и ей тоже.

С бьющимся сердцем Мину открывает книгу и видит краем глаза, что то же самое делает Анна-Карин.

Мину пялится на эти значки, смотрит, и листает, и настраивает. Но ничего не происходит.

— Я ничего не вижу, — говорит Анна-Карин.

Директор смотрит на Иду с обожанием, как на ребенка-гения. Но это ведь так чудовищно несправедливо! Можно ли вообще доверять этой книге, думает Мину, если она выбирает общение через Иду?


* * *

Черное зимнее небо куполом раскинулось над церковным кладбищем. Холодно так, что ноздри слипаются на вдохе. В такие дни Ванессе кажется, что она больше никогда не увидит солнца. Сложно представить, что оно по-прежнему есть — где-то там в космосе.

Они идут к новой части кладбища. Большинство могил здесь помечено неброскими каменными плитами, плотно вжатыми в землю. Как будто, в отличие от огромных старых надгробий, эти могилы не хотят привлекать к себе внимания.

На плече у Густава большая спортивная сумка. Она качается в такт его шагам. Он идет быстро, словно куда-то торопится, и Ванесса вынуждена почти бежать, чтобы успеть за ним.

Он сворачивает на нерасчищенную дорожку. За некоторыми могилами явно ухаживают родственники, в то время как другие могилы скрыты под снежным покровом. Ванесса начинает беспокоиться: вдруг Густав услышит, как скрипят по снегу ее шаги, вдруг оглянется и увидит следы Ванессы? Она старается ставить ноги в следы Густава и идти как можно тише.

Густав опускает сумку на землю, и та тонет в снегу. Он медленно проходит последние несколько шагов и садится на корточки перед квадратным черным могильным камнем с именем Ребекки. Рядом — похожая плита с именем Элиаса Мальмгрена. Ванесса дрожит, но не так, как дрожат от холода.

Густав снимает варежку и проводит рукой по имени Ребекки, высеченному в камне и выгравированному золотом.

— Здравствуй, — шепчет он.

Потом он замолкает. Ванесса стоит неподвижно. Она пихает руки в карманы, чтобы согреться.

— Прости, что я пришел только сейчас, — говорит Густав. — Я думал, что здесь лежишь все равно не ты… В смысле, что ты не здесь. Но я не нахожу тебя нигде. И вот я тут. Не знаю, слышишь ли ты меня, но я надеюсь, что ты чувствуешь, что я здесь, и знаешь, что я думаю о тебе каждый день. Я так скучаю по тебе. Я разговариваю с тобой каждый вечер перед сном. Ты знаешь, да?

Голос Густава срывается. Он прерывисто дышит, по щеке скатывается несколько слез.

— Я не знаю, что мне делать без тебя, — продолжает он. — Я больше не знаю, где небо, где земля. Мне так тебя не хватает, что я скоро заболею от этого. И я не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня. Пожалуйста, ты должна простить меня.

Густав наклоняется, так что Ванессе больше не видно его лица. Слова исчезают в сдавленном плаче. Это невыносимо. Это слишком личное. Но не так-то просто тихонько уйти по скрипящему снегу.

— Ты должна простить меня, прости меня…

Густав повторяет эти слова длинным скулящим речитативом.

Ванесса опускает глаза и чувствует, как по ее собственным щекам катятся слезы. Когда она снова поднимает взгляд, Густав уже поднялся на ноги. Прежде чем уйти, он кладет что-то на могилу. Ванесса смотрит ему вслед, пока он не исчезает из виду. Потом она подходит к могиле. На черном мраморе лежит цепочка с маленькими кроваво-красными камнями.


* * *

Это очень хорошо, что Ида наконец смогла прочесть запись в Книге Узоров, уговаривает себя Мину. И разумеется, у меня тоже есть сила. Вот у Линнеи есть элемент, но нет силы, ей должно быть еще хуже, чем мне.

На улице темно как ночью. Мину пытается обходить стороной ледяные островки. На земле лежат остатки новогодних ракет. Электрические подсвечники и рождественские звезды горят в окнах домов, мимо которых она проходит.

Она не встретила еще ни одного человека с тех пор, как вышла из парка. В этом городе легко поверить в то, что ты последний живой человек на земле.

Она останавливается и прислушивается. Кругом тихо-тихо. Ничего, кроме темноты, снега и унылых домов.

И несмотря на это, она чувствует, что она не одна.

Она оборачивается, и ей кажется, что она видит силуэт, черный на черном фоне улицы.

Мину ускоряет темп. Пытается сделать это естественно, не показывая, что боится.

Когда она заходит под виадук у железнодорожной станции, она слышит те — другие — шаги, помимо своих собственных. Они отдаются эхом от каменных стен тоннеля.

Мимо проезжает одинокая машина, и после ее исчезновения мир кажется еще более пустынным. По другую сторону виадука нет жилых домов, только ряд заброшенных бензоколонок, которые едва видны в темноте. От фонаря до фонаря идти долго, и Мину думает о черном дыме, о том, что под покровом темноты он может подкрасться к ней незаметно.

Она идет еще быстрее, почти бежит.

Те, другие шаги приближаются.

Приближаются.

— Мину, подожди!

Это Густав. Она останавливается и оборачивается.

— Прости, я напугал тебя? — спрашивает он.

Нет смысла убегать. Мину пытается заставить себя улыбнуться, как будто встретить его здесь — это приятный сюрприз. Она чувствует, что должна сказать что-то еще, но когда она пытается произнести хоть слово, выходит только странное покашливание.

— Нет, — удается выдавить ей, когда он останавливается всего лишь в метре он нее.

Это Густав. И все равно как будто не Густав. В нем есть что-то странное, в том, с каким бесконечным восхищением он на нее смотрит.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она, пытаясь заставить себя говорить естественно.

Получилось, однако, не очень правдоподобно.

— Я просто вышел прогуляться, — говорит Густав.

Он продолжает сверлить ее взглядом. Такое ощущение, что она пушистый ягненок, а он — голодный волк.

— Я думал о тебе, — говорит он. — Когда мы говорили на лестнице… Как будто сложился пазл.

— Что ты имеешь в виду?

Мину будто находится в каком-то странном сне. Все вокруг хорошо знакомо, однако все не так, как должно быть. Густав подходит ближе, пока их толстые куртки не соприкасаются.

— Я постоянно думаю о тебе, — говорит он. — Сначала я думал, это потому, что ты так напоминаешь мне о ней. Но теперь я наконец-то понял. Я понял.

То, что происходит, не может быть правдой, она с каждой секундой все больше и больше убеждается в этом. Она попала в один из параллельных миров, о которых упоминала директор.

— Ты мне нравишься, — продолжает Густав. — Очень, очень нравишься.

Когда он наклоняется к ней и целует ее, она сначала не понимает, что происходит. Она успевает заметить, какие нежные у него губы, они как будто сливаются с ее губами. И хотя это незнакомые, чужие губы, они не кажутся ей чужими. И какая-то маленькая частичка в ней жалеет, что отталкивает его.

— Ты что делаешь? — говорит она.

Он тихонько шикает и берет ее за куртку, чтобы притянуть к себе.

Мину вырывается, и Густав, потеряв равновесие, поскальзывается на обледеневшем асфальте и падает на колени. Он смотрит на нее отчаянным взглядом.

— Неужели ты не понимаешь, что Ребекка умерла? Мы должны жить дальше!

То, что он говорит, омерзительно. Это прогоняет ощущение сна, хочется вытереть рот, стереть все следы этого поцелуя.

— Прости, — говорит он. — Я не понимаю, что на меня нашло.

— Я тоже не понимаю, — отвечает она, отступая назад.

— Мину…

— Оставь меня, — говорит она и, повернувшись к нему спиной, уходит по ледяному тротуару, до смерти боясь поскользнуться именно сейчас.

Ей хочется вымыть рот с мылом, прополоскать с хлоркой. Она слышит, как Густав снова зовет ее.

Мерзкая гадина, мерзкая, мерзкая гадина, думает она.

И не знает, кого она имеет в виду — Густава или себя.

И вспоминает Ванессу. Невидимую тень Густава.

Которая наверняка была свидетелем всему этому.


* * *

Ванесса почти дошла до ворот кладбища, когда откуда ни возьмись появился кот. Он смотрел на нее своим единственным зеленым глазом. По-видимому, собаки и кошки могут видеть ее, когда она невидима. Им даже необязательно иметь в сохранности оба глаза.

— Чего тебе? — спрашивает Ванесса раздраженно.

Кот мяукает и сворачивает в узкий, почти занесенный снегом проход между старыми могильными камнями. Потом оборачивается и смотрит на Ванессу, словно желая удостовериться, идет ли она следом.

Ванесса видит Густава, он уже довольно далеко — на автобусной остановке. Ванесса быстро прикидывает, как быть.

После сцены у могилы Ребекки она чувствует себя не слишком хорошо. Густав не виноват. Ванесса уверена в этом. Слежка за ним ее уже достала. Она хочет домой — отдохнуть и забыть обо всем. Согреть замерзшее тело в ванне, почитать любовные романы Сирпы и доесть оставшиеся с Рождества конфеты, хотя в вазочке остались уже только нелюбимые.

Кот мяукает громко и протяжно, в кармане Ванессы начинает вибрировать телефон. Она выуживает его и с трудом нажимает на кнопку ответа одетым в варежку пальцем.

— Алло? — говорит Ванесса.

— Я просто хочу, чтобы ты знала: все не так, как ты думаешь.

Это Мину. Она запыхалась, как будто за ней гонятся.

— В смысле?

— Я про Густава.

— Я знаю, — говорит Ванесса. — Или что ты имеешь в виду?

Мину на секунду замолкает.

— А что ты имеешь в виду? — наконец спрашивает она.

— Я ходила следом за ним на кладбище.

— Когда?

— Только что. Несколько минут назад.

Мину молчит.

— Это неправда. Этого не может быть.

— Ты что, думаешь, я вру?

— Я видела Густава. Только что. У виадука.

До Ванессы не сразу доходят слова Мину. Как будто мозг вымерз в этой холодине. Она смотрит на дорогу, Густав как раз садится в автобус.

— Это же в другой стороне города, — говорит Ванесса растерянно. — Ты уверена, что это был он?

— На сто процентов. Точно он.

— Это невозможно, — отвечает Ванесса, как будто это и так не очевидно.


43

В коровнике жарко. Анна-Карин только что помогала дедушке с утренней дойкой. Он уже пошел в дом, а она задержалась и ходит от стойла к стойлу, рассматривая коров, пытаясь впитать в себя их спокойствие.

В кармане жужжит телефон, но она игнорирует его. Это наверняка Юлия и Фелисия. Они не отстают от нее, хотя Анна-Карин сказала, что болеет.

Сегодня последний день рождественских каникул, и в первый раз со времен окончания детского сада она не знает, что ждет ее в школе.

Раньше она хотя бы знала, кто она. В каком-то смысле это упрощало жизнь. Она знала свое место. Ей было нечего терять, и она научилась с этим жить. Изменения могли быть только к лучшему, и она мечтала о том, как однажды освободится от навязанной ей роли в этом ненавистном городе. Теперь она боится как никогда. Боится вернуться к прежней жизни, боится остаться в новой.

После вечеринки у Юнте она перестала использовать свою силу на маме, и перемены произошли мгновенно. Теперь мама могла затеять выпечку посреди ночи, но была не в силах достать противни из духовки. Она сидела и курила за кухонным столом, пока булочки с корицей медленно обугливались. Она то обнимала Анну-Карин до боли, то кричала, что лучше было бы, если бы дочка никогда не рождалась на свет. Ее бросает из крайности в крайность — прежняя мама то и дело сменяется новой, — но обе стали хуже, чем были раньше.

Анна-Карин не может даже представить себе, что случится с сотнями людей в школе, на которых она воздействовала своей силой. Юлия и Фелисия — они что, будут то целовать ее туфли, то макать ее головой в унитаз?

Она слышит, как во двор въезжает машина и останавливается. Хлопают двери, слышны обычные радостные приветствия дедушки. Анна-Карин подходит к маленькому грязному окну и выглядывает на улицу.

Это приехал папа Яри. Он стоит и разговаривает с дедушкой, который протягивает ему гвоздодер.

В машине сидит Яри.

Анна-Карин не успевает спрятаться. Яри уже увидел ее. И его глаза расширились от ужаса. Как будто он боится Анну-Карин больше всего на свете.

Она отходит от окна.

Теперь она не сомневается. Решение принято правильно. Она никогда больше не будет пытаться изменить свою жизнь с помощью магии. Опасность не в том, что она не сможет контролировать свою силу. А в том, что она может перестать контролировать себя.


* * *

Мину спускается с насыпи и бредет дальше по глубокому снегу. Солнце, у которого едва хватило сил взойти, направляет на лицо Мину косые лучи, заставляя жмуриться. Скоро оно исчезнет за соснами.

Дыхание густыми белыми клубами вырывается изо рта, когда Мину выходит на заснеженную дорогу и начинает идти по ней.

Это последний день рождественских каникул. Перед каждым семестром Мину обычно ощущает одну и ту же смесь опасений и ожиданий.

Но теперь планка поднята гораздо выше. Теперь речь идет об угрозе ее жизни. Теперь все ее надежды связаны с возможностью выжить. Причем даже если ей удастся выжить физически, ее сердце все равно будет изранено. За какие-то две недели она, прежде не целованная, перецеловалась и со своим учителем, и с бойфрендом погибшей подруги, который также, возможно, является ее убийцей, и у которого, вне всякого сомнения, есть двойник, и который, очевидно, заключил союз с демонами.

Прошло почти двадцать четыре часа с того момента, как Густав поцеловал ее, а она никому еще об этом не рассказала. Ей стыдно. Ей так стыдно, что она даже думать об этом не может. Как объяснить им свое поведение? Едва Мину решается во всем признаться, как перед глазами у нее встает презрительное лицо Линнеи.

«Не слишком хорошим другом ты была Ребекке, если разобраться».

В довершение всего утром ее отругал Николаус. Он заявил, что отказывается принимать их в своей квартире, пока они не пригласят на тренировки Иду.

— Она должна иметь такие же шансы, как и вы. Цепочка никогда не бывает крепче своего самого слабого звена. Если вы не расскажете ей обо всем сами, это сделаю я.

Я расскажу. Сегодня расскажу, думает Мину. Что бы остальные ни говорили.

Она достигает замерзшего холма, когда вдруг различает черную тень, крадущуюся вдоль земли.

Даже не всматриваясь, Мину уже знает, что это кот.

Кот недовольно мяукает, и Мину смотрит на него с теплым чувством, которое удивляет ее саму. Николаус не захотел прийти, но тем не менее послал своего фамилиариса. Часть себя.

— Ну, пошли, — говорит Мину.


Странная они компания, думает Мину, проходя через ворота в парк.

Ванесса, которая явно мерзнет в своей слишком тонкой куртке. Похожая на ребенка-переростка Анна-Карин в яркой, надвинутой низко на лоб шапке. Линнея в леопардовой шубе из искусственного меха. И Ида в белом пуховике.

Мину ставит рюкзак на сцену и достает несколько листов с текстом, распечатанным из Интернета. Она волнуется. Но тут же видит кота, который запрыгивает на сцену и ложится рядом с ней, — и сразу чувствует себя намного уверенней. Она поднимает глаза и встречается взглядом с Идой.

— Ида, — говорит она. — Ты нашла что-нибудь в книге?

Ида мотает головой и интенсивно жует жвачку. До Мину долетает синтетический запах арбуза.

— Во всяком случае, про Густава и мистических близнецов там ничего нет, — говорит она с загадочной улыбкой, намекающей на то, что она видела кое-что другое, о чем не собирается рассказывать Мину.

Подавив раздражение, Мину снова углубляется в свои бумаги.

— Я, кажется, кое-что нашла, — говорит она.

Остальные ждут. Вокруг тишина, прерываемая только чавканьем Иды.

— Как Густав мог вчера находиться в двух местах одновременно — вот в чем вопрос, — начинает Мину.

Чавканье прекращается.

— Нет, — говорит Ида. — Почему мы не идем к директору — вот в чем вопрос.

— Ты знаешь, почему мы не идем к директору, — отвечает Линнея. — Она ни хрена для нас не сделает и только помешает.

— Может, она могла бы нам помочь, если бы мы только попроси…

— Мы должны помогать себе сами, — обрывает ее Линнея.

Она смотрит на Иду убийственным взглядом, который Мину, против своей воли, не может не оценить. Но Ида только фыркает и снова принимается за свою жвачку.

— Представь, что бы сделала директриса, если бы узнала про все это, — говорит она.

— Но она не узнает, — добавляет Линнея. — Или узнает?

Ида не отвечает. Чавк, чавк, чавк.

— Узнает? — повторяет Линнея.

Ида пожимает плечами.

— Посмотрим.

Мину теребит свои бумаги. Ситуация выходит из-под контроля. Мину откашливается.

— Ида, — говорит она. — Мы должны доверять друг другу.

А сами тебе врем, думает Мину и сама себе становится противна.

— У меня нет оснований вам доверять.

— Мы обещали друг другу. Мы обещали, что будем сотрудничать и держаться вместе.

— И в чем проблема? Я здесь, — говорит Ида, разводя руками. — Но скоро уйду, если мы сейчас же не приступим к делу.

— Мы будем скучать по тебе, — бурчит Линнея.

— Как я уже сказала, — перебивает Мину, прежде чем они опять начнут ругаться, — я пыталась найти ответ на вопрос, как могло получиться, что я и Ванесса видели Густава одновременно. Я искала информацию про двойников в Интернете, и выяснилось, что упоминания о них есть практически во всех мифологиях.

Она поднимает взгляд, чтобы убедиться, что ее слушают.

— Я думала, что цензура Совета, как говорит директор, вычистила все такое из Интернета, — говорит Линнея.

— Но она сказала, что крупицы правды остались, — вставляет Анна-Карин.

Мину смотрит на нее удивленно.

— Ну, она правда так сказала, — бормочет Анна-Карин.

— Совершенно верно, — говорит Мину, чувствуя себя учителем, который хвалит ученика. — В Германии они называются Doppelganger.В древних ирландских мифах говорится о существе под именем fetch.В старых норвежских сказаниях есть некий vardogern,это своего рода предчувствие появления человека, имеющее форму привидения. В северной Финляндии он зовется etiainen.Все мифологии сходятся в том, что двойник — это дурной знак. Появление двойника часто считают предвестием смерти.

Мину роется в груде бумаг.

— Но кажется, это не совсем то, что мы ищем. Я наткнулась также на кучу ссылок на похожий феномен под названием билокализация. Он описан в самых разных источниках. Упоминания о нем есть в ранней греческой мифологии, индуизме, буддизме, шаманизме, еврейском мистицизме…

— Ну а это что такое? — нетерпеливо говорит Ванесса.

— Это способность находиться в двух местах одновременно, — говорит Мину. — Создается копия тебя, которая собирает информацию, пока ты сам находишься в другом месте. Я не совсем поняла, обладает ли копия собственной волей и интеллектом или она подчиняется своего рода дистанционному управлению. Но это лучшее объяснение из тех, что я нашла.

— То есть только один из Густавов — настоящий Густав, — говорит Ванесса. — Каким был твой Густав?

— С ним было явно что-то не в порядке, — быстро говорит Мину. — Ты наверняка видела настоящего.

— Ребекку убил двойник Густава, это совершенно точно, — говорит Анна-Карин. — Потому что это был как будто не он.

Желание прополоскать рот хлоркой возвращается. Сомнений больше нет. Тот Густав, которого видела Мину, тот, который поцеловал ее, был тем Густавом, который убил Ребекку.

— Все сходится, — говорит Линнея, которая до этого стояла, погрузившись в свои мысли. — Если Густав такой до мозга костей хороший, как вы говорите, он никогда бы не стал пачкать руки кровью. Почему бы не создать копию и не поручить ей грязную работу?

Мину чувствует, как горят уши. Зачем Густав ее поцеловал?

— Мину, — голос Линнеи выводит Мину из задумчивости, — ты ведь слышала два голоса, когда тебя пытались убить. Может, это Густав и его копия разговаривали друг с другом?

— Один хотел убить тебя, а другой нет, — задумчиво произносит Анна-Карин.

— В таком случае это означает, что копия обладает собственной волей, — констатирует Ванесса.

Все на мгновение замолкают.

— В таком случае Густав не опасен, опасна лишь копия, — говорит Анна-Карин.

— Да, но копия, которую создал он, — настаивает Линнея. — Так что он все равно виновен.

— Откуда мы знаем, что ее создал именно он? — спрашивает Анна-Карин. — В смысле, может, она возникла сама по себе?

— Единственный, кто может узнать больше про то, как именно все устроено, — это Ида, — говорит Мину и слышит обиду в своем голосе.

— Ладно, ладно, попробую еще раз, — соглашается Ида. — Но как вы думаете, что сказала бы директор, если бы узнала, что Ванесса бегает целыми днями и преследует Гу?

— А вы спросите у нее, — слышится хорошо знакомый голос.

Все одновременно оборачиваются и видят, что к танцплощадке идет Адриана Лопес. Ее длинное черное пальто скользит по снегу.

Кот зло шипит на ворона директрисы, который каркает в ответ, паря в небе.

— Я пыталась сказать им! — кричит Ида. — Вы слышали?

— Вы меня разочаровали, — говорит директор. Она обращает к Мину обвиняющий взгляд: — Особенно ты. Разве я не предупреждала тебя: ничего не делать без моего ведома?

Мину не может вымолвить ни слова.

— И ты, Ванесса, — продолжает директор. — Ты понимаешь, какой опасности подвергаешь себя, преследуя Густава? Совет оценивает его как сильную потенциальную угрозу и учредил…

Тут раздается смех. Мину не сразу понимает, что это Линнея. Она скрючилась пополам от хохота.

Все смотрят на нее.

— Простите, — стонет сквозь смех Линнея. — Офигеть… вот это… трагедия.

Адриана скрещивает на груди руки.

— Может быть, ты сообщишь нам, что здесь смешного?

Смех Линнеи затихает, лицо застывает в презрительной усмешке.

— Как долго вы собираетесь продолжать эту игру?

— Я не понимаю, о чем ты, — говорит Адриана. — Вы должны сейчас же рассказать мне все, что вам удалось узнать о Густаве.

— Нет, — перебивает Линнея, не отрывая взгляда от директора. — Это вам настало время все рассказать. О том, чем вы и Совет занимаетесь на самом деле. Вы притворяетесь всемогущими как боги, а на самом деле можете только поджигать костришки. Вам нужно, чтобы мы верили в то, что нуждаемся в вас. Но на самом деле вы не знаете ничего. Вы не смогли бы защитить нас, даже если бы захотели.

— Это неправда, — отвечает директриса.

— Мы же рассказывали о кругах в директорском доме, — нетерпеливо говорит Мину Линнее. — Они могли телепортировать ее сюда из Стокгольма. Для этого нужна сильная магия.

Но Линнея игнорирует ее. Она смотрит только на Адриану.

— У вас на совести уже две жизни. Но вы, похоже, хотите, чтобы все мы погибли. Может, это именно то, чего вы добиваетесь.

— Нет!

Голос напоминает птичий крик. Директриса поджимает губы, изо всех сил стараясь сохранить надменный вид. Но уже поздно. Маска треснула. Адриана больше не в силах скрывать свой страх.

Она набирает воздух, переводит дыхание и начинает говорить:

— Я не знаю, с чего начать.

— Начните с кругов у вас дома, — предлагает Линнея. — Объясните Мину, что они не такие мощные, как кажется.

Линнея торжествующе смотрит на директрису, и Мину становится до смерти страшно. Она не хочет этого слышать. Если все ложь, если директор и Совет не так компетентны и властны, как они утверждали, то Мину предпочитает не знать правды. Адриана Лопес была их единственной надеждой. Неужели теперь они останутся одни, без помощи, без подсказки?

— Круги… — начинает директор и делает длинную паузу. — Нам понадобилось полгода и пять ведьм, чтобы их создать. Они действуют как сигнализация, с той лишь разницей, что когда круги срабатывают, нужно начинать всю работу сначала. Линнея права. Огненная магия, которую вы видели в действии, это все, что я могу сделать без труда. Для остального мне требуются дни, а то и недели приготовлений, и почти всегда нужна помощь других ведьм.

Она делает короткую паузу, чтобы перевести дыхание. Такое ощущение, что каждое произнесенное слово доставляет ей боль, но тем не менее она говорит:

— В отличие от ваших, мои умения не врожденные. Я выросла в семье образованных ведьм. И с детства привыкла верить тому, что Совет всегда действует только во благо.

Адриана на мгновение замолкает.

— Я чувствую глубочайшую вину за то, что случилось с Элиасом и Ребеккой, — продолжает она. — Нам следовало предпринять какие-то экстраординарные меры, чтобы предотвратить… Мы должны были открыться вам с самого начала.

Она замолкает и смотрит в землю. Ворон делает несколько кругов над головой Адрианы и, приземлившись ей на плечо, прячет голову под крыло.

— А всемогущий Совет? — спрашивает Линнея с самодовольной улыбкой.

Ни дать ни взять — садист-следователь на допросе, думает Мину.

— Члены Совета боятся вас, — отвечает директор. — Если им станет известно то, что я открыла вам правду, это будет иметь для меня крайне неприятные последствия. Они хотят, чтобы я контролировала вас. Чтобы вы находили для них в Книге Узоров ответы на разные вопросы. Эти знания могут сделать Совет более сильным.

— То есть от Совета пользы не больше, чем от вас? — спрашивает Линнея.

— Не нужно добивать ее, — просит Мину. — Ты уже ее разоблачила. Достаточно.

— Я понимаю, как ты разочарована, Мину. Учителей нет, не перед кем заискивать, — говорит Линнея.

— Неправда, что Совет бессилен, — громко перебивает ее директор. — Не стоит его недооценивать. Совет обладает хорошей организацией и большим количеством подчиненных по всему миру. Вместе они способны создать магию огромной силы. Чтобы приструнить вас, они могут пойти на крайние меры.

Говоря это, она смотрит на Анну-Карин.

— Крайние меры? — презрительно говорит Линнея. — Что-то я не верю, что они способны на какие-нибудь меры.

Директриса секунду колеблется. Потом расстегивает свое длинное зимнее пальто. Под ним, как всегда, виднеется хорошо сшитый, скромный, но элегантный костюм с белой блузкой. Адриана расстегивает три верхних пуговицы на блузке.

Мину смотрит и тут же отводит глаза. Откровенно, демонстративно. Знает, что это неприлично, но ничего не может с собой поделать.

Под левой ключицей Адрианы выжжен знак огня. Вокруг него тянется паутина обожженной деформированной кожи.

— Когда-то я планировала покинуть ведьминскую гильдию, — говорит директор с печальной улыбкой. — Причиной тому был один мужчина. Вам, может быть, кажется, что мой шрам выглядит отталкивающе.

Она пристально смотрит в глаза Линнеи.

— Но это ничто по сравнению с тем, что они сделали с ним.

Лицо Линнеи напряжено, рот полуоткрыт. На дрожащих ногах она отступает назад.

Директриса застегивает пуговицы и запахивает пальто.

— Я предлагаю вам сейчас пойти домой. Завтра начинаются занятия в школе. Пусть Ида ищет ответы в книге, — говорит она. — Но это единственное, что вам позволено делать.

Она оборачивается и смотрит на Мину. На полсекунды дольше, чем следовало бы. В этом взгляде есть что-то особенное. Что — Мину не может истолковать.

— И ни в коем случае ничего другого, — говорит Адриана.


— Ида! — кричит Мину. — Подожди!

Ида останавливается, но не оборачивается.

— Мне нужно поговорить с тобой, — говорит Мину, подходя.

Ида неохотно поднимает на нее глаза. На фоне белой куртки и белого снега ее глаза кажутся неестественно синими. Вообще-то Ида хорошенькая, как кукла. Злая кукла…

Нет, так думать нельзя. Пришло время перевернуть страницу.

— Я знаю, что ты хочешь сказать, — говорит Ида. — Вы тайно встречались. Дома у Николауса. Мы в безопасности у него дома благодаря серебряному распятию на стене. Это было написано в письме, которое нашлось в банковской ячейке, на которую указал кот. Кот — фамилиарис Николауса. Николаус тоже ведьма. Его знак — дерево, но об этом вы не знали.

Мину молча смотрит на Иду, лихорадочно пытаясь найти объяснение. Кто ей проболтался?

— Мне это показала Книга, — победоносно говорит Ида. — Она рассказала, что вы занимались магией без меня.

Она вытирает каплю с кончика носа.

— Вы меня ненавидите.

— Нет.

— Как нет? — возражает Ида. — Ты сама говорила, что хочешь, чтобы я умерла.

— Мне очень жаль, что я так сказала, — говорит Мину. — Очень. И то, что мы встречались без тебя, неправильно. Но я хотела все рассказать тебе сейчас.

— Это потому, что я умею читать в Книге. Я вам нужна.

Слова царапают горло Мину, когда она говорит:

— Да. Ты нам нужна. И я правда прошу прощения. Ты можешь нам помочь? Без ведома директора?

Ида фыркает. И отворачивается.

— Книга говорит, что я должна помочь. Иначе она больше ничего мне не покажет.

Ситуация с книгой-ябедой становится все более абсурдной.

— Ты можешь спросить у нее, как нам найти правду? — спрашивает Мину.

— Да. Но только не ради вас. А ради Гу.


44

Ванесса просыпается от холода. Она лежит в щели между кроватью и стеной. Голова полна обрывками неприятных снов. Ожог на плече директора. Густав, собирающийся раскопать могилу Ребекки. Пристальный зеленый глаз кота.

Ванесса поворачивается и смотрит на своего спящего бойфренда. Вилле снова заграбастал себе все одеяло, завернулся в него и теперь похож на большую сардельку. Только волосы торчат. Ванесса раздраженно пинает его, но он только всхрапывает во сне и отворачивается.

Она бросает взгляд на будильник с Бэтменом — реликвию из детства Вилле. Через пять минут уже вставать. Она перебирается через Вилле и чуть не падает, слезая с постели.

Комната Вилле всегда напоминала ей место археологических раскопок, где можно найти предметы, относящиеся к самым разным эпохам. С тех пор как Ванесса переехала сюда, беспорядка только прибавилось. Никто из них не любит убираться, а Сирпа — хорошо это или плохо — не обращает внимания на то, что происходит в комнате сына. Ванесса чувствует пяткой что-то мягкое и липкое и обнаруживает, что вляпалась прямо в бутерброд с паштетом.

Злость взрывается в ней как гейзер. Она подбирает тапок Вилле и швыряет его на кровать. Он рикошетом отлетает от стены, приземляясь прямо на лицо Вилле. Сарделька пробуждается к жизни.

— Блин, че такое? — невнятно говорит он.

— Блин, че такое! — передразнивает Ванесса. — Да то, что я вляпалась в твой вонючий бутерброд, который ты выкинул прямо на свой гребаный немытый пол!

Вилле садится, не вылезая из-под одеяла.

— Это ваще не мой бутерброд, — говорит он.

— Я. Не. Ем. Паштет, — яростно артикулирует Ванесса, как будто Вилле старый и глухой. — Посмотри, какой срач кругом.

— Ну, ты же тоже здесь живешь.

— Я в школе целыми днями! А ты ничего не делаешь! Не можешь хотя бы прибраться?

— У тебя, блин, были каникулы, длинные, как я не знаю что! Убери свое дерьмо, тогда и я уберу мое, — говорит он, вытаскивая ее бюстгальтер из-под своей подушки.

Он злобно кидает лифчик в сторону Ванессы, и тот приземляется у ее ног.

Ванесса хочет заорать на Вилле, но мысль о Сирпе в комнате за стеной сдерживает ее. Вместо этого она хватает бюстгальтер и швыряет его обратно в Вилле. Лифчик падает ему на голову, одна чашка свисает на лицо.

— Ну переста-а-ань, — хнычет Вилле, но из-под лямок бюстгальтера видно, что он улыбается.

Ванесса подбирает автомобильный журнал и тоже бросает в него.

— Хватит, — говорит Вилле, и в следующую секунду на него падает вонючий носок, который валялся на стуле возле письменного стола. — Ну, держись теперь! — заявляет он и, сбросив одеяло, подбегает к Ванессе, подхватывает ее и несет обратно к кровати.

— Отпусти, у меня вся нога в паштете!

— А мне пофиг.

— Мне надо в школу!

— Ничего тебе не надо.

— Нет, надо! Каникулы закончились!

— Первый день в семестре всегда День спорта, — заявляет Вилле, опуская ее на кровать.

Рот Ванессы разъезжается в улыбке. Она совершенно об этом забыла. Она тянет к себе одеяло и заворачивается в него. День спорта — считай что выходной. Это все знают.

— Тогда я буду спать, — говорит она. — А пока я сплю, ты пойдешь и выкинешь свой вонючий бутерброд. И вытрешь мою пятку, — добавляет она, вертя ногой.

Вилле выходит из комнаты, и Ванесса закрывает глаза. Она на удивление быстро проваливается в сон и просыпается лишь на секунду, когда Вилле вытирает ей пятку салфеткой и после шутливо кланяется.


Боль такая острая и неожиданная, что у Мину на несколько секунд перехватывает дыхание. Она уверена, что проломила лед и сломала себе позвоночник.

Она слышит за спиной свист и аплодисменты рук в варежках и пытается засмеяться — ну что вы, ничего страшного, совсем не больно, смотрите, как я умею смеяться над собой,— хотя слезы жгут ей глаза.

В День спорта она решила кататься на коньках, потому что за коньки отвечает Макс. Но сейчас он даже не посмотрел в ее сторону.

Мину пытается подняться. Коньки разъезжаются, ноги не слушаются. Мину опирается руками о лед и снова пытается встать. Но падает на колени. Ноги обжигает новая волна боли.

Тут кто-то подъезжает к ней. Мину поднимает глаза и видит Макса. Он красиво тормозит, засыпая Мину ледяной крошкой, протягивает руку, помогает Мине подняться, но она снова падает и тянет его за собой. Он теряет равновесие. Они мгновение цепляются друг за друга, и это почти похоже на объятие. Мину охватывает головокружительное чувство: вот сейчас он поцелует ее. Но Макс отводит взгляд.

— Ты в порядке? — спрашивает он, осторожно отпуская Мину.

Нет, не в порядке, хочется сказать Мину. Ей так много хочется ему сказать.

— Нет, — отвечает она вместо этого. — Очень болит коленка. Я не знаю, смогу ли еще кататься.

— Тогда поезжай домой и отдохни, — говорит Макс.

Вид у него снова чужой и отстраненный. Как больно — стоять рядом и не сметь коснуться друг друга. Он как будто вырывает у нее из груди сердце, швыряет на лед, поджигает, топчет, засовывает обратно в грудь, зашивает и все начинается сначала.

— Я попросил об увольнении. Я здесь только до конца семестра.

Он сказал это бесцветным голосом, глядя на Юлию и Фелисию, которые неподалеку от них безуспешно пытались изобразить какие-то пируэты.

— Это не значит, что ты мне не нравишься, — продолжил он тихо. — Наоборот.

Он наконец посмотрел ей в глаза.

— Ты нравишься мне слишком сильно.

Он развернулся и уехал. Несколько быстрых скольжений — и его нет. Мину стоит на месте и смотрит Максу вслед, пытаясь осознать услышанное. Боль отступила. Вместо нее появилось новое и смертельно опасное чувство.

Надежда.


* * *

Анна-Карин закрывает глаза и скользит с горы. Она ездила здесь тысячу раз и знает каждый поворот. Ветер скорости бьет ей в лицо. Снег шуршит под лыжами. Вся она — сама легкость, сама скорость. Она открывает глаза и, жмурясь, смотрит на солнце и распахнутое небо, выписывая очередной поворот.

Раньше Анна-Карин и дедушка всегда зимой катались по этой лыжне, и в День спорта в школе она тоже выбирала лыжи. Это единственный вид спорта, который ей дается легко и нравится ей: скользишь через лес, одиночество, сосны. И можно не бояться встретить на лыжне кого-то из тех, кто травит ее. Лыжи не тот вид спорта, который выбирают «крутые ребята».

Анна-Карин наслаждается одиночеством. Ей это нужно. Она должна собраться с мыслями: начинается новый семестр, и перед ней стоит сложная задача, которую она сама поставила себе.

Если бы только перед глазами не стояла выжженная кожа на плече директрисы.

«Это — ничто по сравнению с тем, что они сделали с ним».

Что тогда сделает Совет с Анной-Карин?

Впереди виднеется место отдыха. Анна-Карин берет курс на выкрашенную коричневой краской деревянную беседку с грубо сколоченным столом и двумя длинными скамьями и ускоряет темп.

Добравшись, она втыкает палки в сугроб, снимает лыжи и ставит их рядом с палками. Она расстегивает лыжную куртку, чтобы впустить немного морозного воздуха, и бросает на стол рюкзак. Принявшись распаковывать взятую с собой еду, она слышит шуршание приближающегося лыжника.

Тот тоже замечает Анну-Карин. Останавливается, вглядывается и подъезжает ближе. Анна-Карин видит белокурые волосы и отставляет от себя бутылку с соком.

Это Ида.

— Что тебе надо? — спрашивает Анна-Карин, когда Ида подходит ближе.

— Я просто хотела сказать «привет».

Анна-Карин автоматически оглядывается. Может Робин, Кевин и Эрик спрятались в лесу? Или кто-то другой из тех, кого Ида натравливала на Анну-Карин все эти годы? Неужели они опять начали выслеживать ее?

— Ну вот, считай, сказала, — говорит Анна-Карин. — Вали отсюда.

— У нас свободная страна.

— Тебе что, десять лет?

— Я только хочу, чтобы ты знала одну вещь, — говорит Ида и отстегивает лыжи.

У нее такой свежий вид, как будто она всю жизнь только и делала, что ела витамины и экологически чистые овощи и занималась спортом на свежем воздухе.

— В этом семестре все будет по-другому. Ты отняла у меня все, но теперь я возьму это обратно. И ты не сможешь помешать мне. Ты еще пожалеешь, что разрушила мою жизнь.

И это говорит Ида. Ида, которая все девять долгих школьных лет мучила Анну-Карин.

Но тут происходит неожиданное. Защитный слой, тонкая пленка под яичной скорлупой вдруг лопается. И наружу выплескивается то, о существовании чего Анна-Карин даже не подозревала: липкое отчаяние, страх, злоба. И вся эта мерзость выливается, распространяется по всему телу: темная, булькающая жижа чистой ненависти.

— Все ненавидят тебя, Ида, — говорит Анна-Карин. — Ты разве не знаешь?

— Ну да, благодаря тебе. Но ты не думай…

— Нет, — безжалостно продолжает Анна-Карин. — Все всегда ненавидели тебя. Они просто притворялись раньше, что любят. Они боялись тебя. Боялись стать твоей следующей жертвой. Неважно, что ты сделаешь со мной. Ты все равно не изменишь того, что они думают о тебе.

Глаза Иды наполняются слезами, на мгновение кажется, она вот-вот заплачет.

— С тобой тоже никто не дружит по собственной воле, — говорит она.

Анна-Карин делает шаг вперед, и Ида отступает.

— Может быть и так, но я никогда никого не обижала. А ты делала это всегда. То, что сделала я, не идет ни в какое сравнение с тем, чем все это время занималась ты.

— Ты совсем дура, да?

— Если я и дура, то стала такой благодаря тебе.

Анна-Карин делает еще несколько шагов вперед. Ида упирается спиной в сугроб.

— Я была не одна, — упрямо говорит Ида.

— Нет. Ты была заводилой. Я никогда не могла понять, почему вы выбрали именно меня. Я лежала ночи напролет без сна и все думала, что во мне не так, что надо в себе изменить. Я нашла в себе столько недостатков. Я, как могла, пыталась их исправить. Но вам все было мало. Даже когда я сдалась, когда постаралась стать незаметной, старалась не попадаться вам на глаза…

Ида смотрит на нее. Анна-Карин видит, как в ее глазах на мгновение мелькает неуверенность, но тут же исчезает.

— Да, этого было мало, — медленно говорит Ида, как будто хочет, чтобы Анна-Карин обязательно услышала каждое ее слово. — Тебе надо было покончить с собой.

И черная волна, бурлящая в Анне-Карин, захлестывает ее. Она накрывает ее с головой и увлекает за собой.

Анна-Карин бросается вперед. Она тяжелее Иды, злость придает ей сил. Ида проваливается в снег и оказывается под ней. Анна-Карин прижимает ее плечи к земле и садится на нее верхом. Ида борется, выворачивается и выгибается во все стороны, но безрезультатно.

— Отпусти меня! Я не могу дышать!

Сила в Анне-Карин ведет себя как отдельное от нее существо. Существо, которое только и ждало этого момента.

КАТИСЬ ОТСЮДА, ПОКИНЬ ГОРОД И НЕ ПОКАЗЫВАЙСЯ ЗДЕСЬ НИКОГДА!

Зрачки Иды расширяются. Анна-Карин видит, как она сопротивляется, как ее лицо краснеет все больше и больше…

КАТИСЬ…

Между ней и Идой словно встает невидимая стена.

Это похоже на их упражнения по тренировке магической силы. Ида сопротивляется. Анна-Карин нажимает сильнее, концентрирует всю свою волю на том, чтобы разрушить стену между ними. Стена дрожит, но остается на месте, и, в конце концов, Анна-Карин обнаруживает, что не в силах продолжать.

Огромная усталость обрушивается на нее. Она падает в сторону, в сугроб. Ида поднимается, качаясь, но ее глаза сверкают триумфом. И Анна-Карин понимает, что угодила в ловушку. Она повелась на провокацию. Именно этого Ида и хотела.

— Я больше не боюсь тебя, — говорит Ида. — Книга научила меня, как нужно сделать. Она на моей стороне.

Ида бредет к своим лыжам, надевает их. Анна-Карин не может произнести ни слова.

— Тебе стоит последовать твоему собственному совету, — говорит Ида. — Вали сама. Завтра начинаются занятия в школе. И все будет так, как должно быть.

Она скользит прочь по лыжне. Анна-Карин закрывает глаза. Если она будет лежать здесь долго, то замерзнет насмерть. И ей это уже все равно.

— Я больше не могу, — шепчет она. — Я не могу больше.


45

Номер 17. Номер 19.

Что я делаю? — думает Мину, идя вдоль улицы Угглебувэген.

Номер 21. 23.

Уличные фонари бросают свет на только что расчищенную улицу. Но на сугробах тут и там уже видны желтые следы собачьей мочи. Мину проходит мимо домов с табличками «25», «27», «29».

На моем месте могла бы быть Ванесса. Или Линнея.

31, 33.

Но уж точно не Мину Фальк Карими.

Она останавливается у дома номер 35 и смотрит на соседний дом. В окнах Макса горит свет. Она все еще может развернуться и уйти. Пока это еще возможно. Она может ретироваться.

Но если она сейчас уйдет, она никогда не узнает правды.

Она проходит последний отрезок до двери Макса и протягивает руку, чтобы позвонить, но слышит в доме голоса и сдерживается. Это телевизор или радио? А если у него в гостях друзья? Или женщина?

Мину даже не думала о том, что у Макса может быть личная жизнь. В ее представлении вне школы он всегда находился в каком-то вакууме.

А вдруг к нему пришли на ужин друзья? Что они подумают? Что Макс педофил, который использует своих учеников? А она — обманутая глупышка, зациклившаяся на взрослом парне?

Или друзья Макса посчитают, что роман с ученицей первого курса гимназии в порядке вещей и стыдиться тут нечего? «Как вы встретились?» — «Да вот, Мину щелкала дифференциальные уравнения как орешки, и у нас возникла взаимная симпатия». Нет, Мину отчетливо понимает, что в глазах других людей ситуация выглядит очень двусмысленно.

Есть ли у Макса сестры, братья, родители? Что они скажут? Будет прикольно встретиться с его родственниками. Ее посадят за детский стол, пока взрослые будут беседовать друг с другом. Не говоря уж о том, что скажут ее собственные родители. Папа будет думать, что ее потянуло к зрелым мужчинам, потому что родной отец не уделял ей в детстве достаточно внимания. А мама наградит Макса каким-нибудь диагнозом и заставит Мину поселиться в приемной детского психолога.

Даже если бы они стали встречаться тайком, все равно это стало бы известно. В Энгельсфорсе невозможно ничего скрыть от соседей. И тогда школа напишет на Макса заявление в полицию. Он никогда больше не сможет работать учителем.

Мину опускает руку, занесенную к звонку.

В ее чувстве к Максу появился новый компонент. Под названием реальность. Раньше она закрывала на это глаза. Но Макс осознавал это с самого начала.

«Когда станешь старше, поймешь, какой ты пока еще ребенок».

Она сидела у него на диване и пыталась убедить в своей взрослости, на самом деле лишний раз доказывая, что она еще ребенок.

Голоса внутри резко обрываются, и Мину понимает, что это был телевизор. Она слышит шаги. Макс ходит по дому. Идет из гостиной в кухню. Набирает воду в раковине. Гремит посудой.

Она пришла сюда, желая убедить Макса, что им нужно быть вместе, что им наплевать на мнение окружающих. И вдруг реальность открылась ей так ясно, что закрывать на нее глаза стало невозможно.

Сейчас она может сделать только одно. Получить ответ на один-единственный вопрос.

Дверной звонок звучит на удивление приятно и мелодично.

Грохот посуды стихает. Приближаются шаги. Мину стоит на месте, пытаясь дышать спокойно, но сердце в груди бешено колотится в ритме техно.

Поворачивается дверной замок. Дверь открывается.

Свет освещает Макса со спины. На нем белая футболка и черные джинсы. Волосы растрепаны, он выглядит усталым. Бледный, под глазами темные круги. Но Мину он кажется еще красивее, чем всегда. Он похож на трагического молодого поэта — Китса или лорда Байрона. Макс вытирает руки о кухонное полотенце.

— Здравствуй, — говорит она. — Извини, что я без приглашения.

— Мину… — начинает он, но она перебивает:

— Пожалуйста, послушай меня. Я думала о том, что ты сказал. И я знаю, что ты прав. Мы не можем быть вместе.

Ей больно говорить эти слова. Не имеет значения, что логическая часть ее мозга все понимает. Она любит его. И может быть, сильнее, чем когда-либо.

— Я больше никогда не появлюсь здесь. И никому не расскажу про нас, не волнуйся. Но я хочу знать только одну вещь.

Она замолкает. Вопрос, который сам собой возник в ее голове и казался таким простым, кажется теперь невозможным. Она смотрит на его руки, комкающие полотенце.

— Что ты хочешь знать? — тихо спрашивает Макс. — Серьезно ли я сказал то, что сказал? Да, Мину, да. Я люблю тебя, Мину. Я любил тебя с тех пор, как увидел.

— Я тоже люблю тебя, — говорит она, и это звучит так естественно. — Но я наконец поняла. Сейчас у нас ничего не получится. Я только должна знать… сможешь ли ты подождать меня?

Она не может смотреть ему в глаза.

— До того, как мне исполнится восемнадцать, осталось чуть больше года. И тогда ты уже не будешь моим учителем.

Она поднимает глаза и видит, как он колеблется. Она понимает. Год — это слишком много. Это как много-много световых лет.

— Я пойму, если ты не сможешь обещать, — бормочет она.

Он долго молчит.

— Один год — это ничто, — говорит он. — Я буду ждать столько, сколько потребуется.

Он протягивает руку и касается ее щеки. Легкое прикосновение, которое почти лишает ее воли.

Одна только ночь, хочется сказать ей. Только одна ночь вместе, разве это что-то изменит теперь? И она видит в его глазах, что ему хочется этого так же, как ей.

Она высвобождается из-под его руки.

— Мне пора, — говорит она.

— Да, так, наверное, будет лучше, — говорит Макс.

Она отворачивается и идет прочь. 35. 33. 31. 29. Только теперь она слышит, как он закрывает дверь в дом. Она ускоряет шаг. 27. 25. 23. 21.19. 17. Останавливается. Оборачивается.

Улица такая же, как и прежде. И тем не менее изменилось все.


* * *

Анна-Карин не может заснуть. Она лежит на боку, уставившись в темноту. Жалюзи не опущены, и через окно ей видны звезды. В этот вечер они кажутся далекими, как никогда.

Завтра все начнется, думает она. Завтра я должна идти в школу, чтобы стать Анной-Карин Ниеминен без магии. Той, кого все ненавидят или в лучшем случае не замечают.

Это, должно быть, и есть мое настоящее «я», думает она. Наверно, такая роль мне суждена в жизни. С чего бы иначе все встало с ног на голову, когда я попыталась что-то изменить?

В глубине души она все это время знала, что поступала неправильно. Ей просто казалось, что цель стоила средств и она плевала на предостережения, закрывала глаза на знаки. Но что это дало ей? Она не стала счастливее