Book: Леди Альмина и аббатство Даунтон



Леди Альмина и аббатство Даунтон

Фиона Карнарвон

Леди Альмина и аббатство Даунтон

Моему мужу и сыну, которых я обожаю, и моим возлюбленным сестрам

Пролог

Эта книга – о выдающейся женщине Альмине Карнарвон, о семье, в которую она вошла по праву замужества, о замке, ставшем ее домом, о людях, работавших в нем, и о преобразовании замка в госпиталь для раненых солдат во время Первой мировой войны.

Это отнюдь не историческое сочинение, хотя действие и разворачивается на фоне изобилия времен правления Эдуарда VII, безрадостных тягот Великой войны [1] и первых лет возрождения после этого вооруженного конфликта.

Данное повествование не представляет собой ни биографию, ни художественное произведение, но помещает действующие лица в историческую обстановку, воспроизведенную по письмам, дневникам, гостевым и расходным книгам ведения хозяйства, сохранившимся с того времени.

Альмина Карнарвон была чрезвычайно богатой наследницей, побочной дочерью Альфреда де Ротшильда. Девушка вступила в брак с пятым эрлом [2] Карнарвоном, одной из ключевых фигур эдвардианского общества Великобритании. Его интересы были многочисленными и разнообразными. Он питал пристрастие к книгам и путешествиям, а также использовал любую благоприятную возможность, чтобы тщательно ознакомиться с техническими достижениями, менявшими облик его века. Наиболее прославилось открытие лордом совместно с Говардом Картером гробницы Тутанхамона.

Альмина была невероятно щедрой женщиной, как духовно, так и в отношении к деньгам. Ей довелось участвовать в некоторых самых пышных королевских празднествах, пока – как это случилось со многими людьми – Первая мировая война не перевернула ее жизнь, заставив вместо великосветских приемов возглавить госпиталь. Эта деятельность раскрыла в ней дарования искусной сестры милосердия и сведущей целительницы.

Замок Хайклир все еще является домом эрлов Карнарвон. Благодаря своему телевизионному alter ego [3] , аббатству Даунтон [4] , он стал известен миллионам людей как место действия драмы, державшей в напряжении зрителей в более чем ста странах мира.

Прожив здесь двенадцать лет, я изучила замок до последнего камешка. Мои исследования выявили ряд историй о захватывающих воображение людях, обитавших тут, но сокрытым остается намного больше. Мое путешествие только начинается.

...

Графиня Карнарвон

1 Пыль в глаза и истинные обстоятельства

В среду, 26 июня 1895 года, в вестминстерской церкви Святой Маргарет мисс Альмина Виктория Мари Александра Вумвелл, на редкость красивая девятнадцатилетняя девушка несколько сомнительного положения в обществе, сочеталась браком с Джорджем Эдвардом Стэнхоупом Молине Гербертом, пятым эрлом Карнарвоном.

Выдался чудесный денек, и тысячелетняя белокаменная церковь была до отказа набита гостями и ошеломляла изобилием роскошных цветов. Возможно, некоторым из присутствующих со стороны жениха это дало повод заметить, что по части украшений устроители несколько переборщили. Неф был заставлен высокими пальмами в огромных горшках, а из всех ниш волнами ниспадали листья папоротника. Алтарь и пространство вокруг нефа украшали лилии, орхидеи, пионы и розы. В густом аромате летних английских цветов сквозила ярко выраженная нотка экзотики. Зрелище получилось из ряда вон выходящим, но ведь и все, связанное с этой свадьбой, оказалось достойным удивления. Имя невесты – «Альмина», обстоятельства ее появления на свет и более всего ее исключительное богатство свидетельствовали, что это не типичное великосветское бракосочетание.

Эрл вступал в брак в свой двадцать девятый день рождения. Его семья и титул были прославленными, сам молодой человек – строен и обаятелен, разве что слишком уж сдержан. Ему принадлежали особняки в Лондоне, Хэмпшире, Соммерсете, Ноттингемшире и Дербишире. Его поместья были огромны, дома – полны картин старых мастеров, предметов, привезенных из путешествий по Востоку, и превосходной французской мебели. Естественно, он был принят в любой гостиной и получал приглашение на все вечера в Лондоне, особенно в те дома, где имелись дочери или племянницы на выданье. И хотя по такому особому случаю дамы, несомненно, проявляли исключительную любезность, – в тот день среди гостей определенно не было недостатка в женщинах, ощущавших некоторое внутреннее разочарование.

Жених прибыл со своим шафером, принцем Виктором Далипом Сингхом, другом по Итону, а затем по Кембриджу, сыном бывшего магараджи Пенджаба, владевшего «Кохинуром» [5] до того, как сей знаменитый алмаз был конфискован англичанами, чтобы воцариться среди коронационных драгоценностей королевы Виктории, императрицы Индии.

Потоки солнечного света лились через новые витражные окна с изображениями английских героев минувших веков. Древняя церковь, расположенная рядом с Вестминстерским аббатством, недавно была капитально обновлена сэром Джорджем Гилбертом Скоттом, выдающимся архитектором Викторианской эпохи. Фактически храм представлял собой наиболее типичное викторианское смешение традиций и современности. Он казался идеальным местом для заключения союза между людьми из различных слоев общества, каждый из которых обладал тем, в чем нуждался другой.

Как только органист, мистер Бейнз, заиграл первые аккорды гимна «Глас, что пролетел над Эдемом», Альмина, ожидавшая в крытом входе, сделала первые шаги. Она шествовала медленно и с таким спокойствием и достоинством, какие только могла сохранить под взглядами, направленными на нее; обтянутая перчаткой рука девушки легко покоилась на руке ее дяди, Джорджа Вумвелла. Ее нервы, безусловно, были напряжены, но к этому примешивалась и изрядная доля возбуждения. Ее будущий деверь, лорд Бургклир, заметил, что в ней есть нечто от «наивной барышни», но невеста явно «по уши влюблена», и ей с трудом удавалось владеть собой в течение недель, предшествовавших дню свадьбы.

Возможно, она испытывала некоторое удовлетворение от того, что выглядела восхитительно. Девушка была миниатюрной, чуть выше пяти футов, с синими глазами и прямым носиком, каштановыми волосами, уложенными в высокую изящную прическу. Ее будущая невестка Уинифрид Бургклир описывала ее как «чрезвычайно хорошенькую, с безупречной фигурой и тончайшей талией». На языке того времени Альмина была истинной «карманной Венерой».

На голове невесты красовался небольшой венок из цветков померанца под фатой из тончайшего шелкового тюля. Платье прибыло из Парижа, из ателье Ворта. Шарль Ворт был самым модным портным того века и славился использованием роскошных тканей и отделок. Платье Альмины было сшито из великолепного атласа duchesse [6] со шлейфом полного придворного размера [7] , а сверху наброшена кружевная накидка, закрепленная на одном плече. К юбкам были прикреплены живые цветки померанца, а в платье вшит подарок жениха – кусок старинного и чрезвычайно редкого французского кружева.

Весь этот туалет знаменовал собой сенсационный выход Альмины на сцену светской жизни. Фактически она была представлена при королевском дворе своей теткой Джулией Вумвелл в мае 1893 года, так что дебют уже состоялся, но девушку еще не приглашали на сверхизысканные, с тщательнейшим образом отобранными гостями светские события, последовавшие за ним. Отцовство Альмины породило множество слухов, и никакое количество красивых туалетов, никакие безупречные манеры не смогли бы обеспечить ей доступ в салоны вельможных дам, незыблемо управлявших великосветским обществом. Так что ее не удостоили приглашений на ключевые балы в сезон дебюта – именно те события, которые должны были предоставить молоденькой барышне возможность привлечь внимание холостого джентльмена. Однако, невзирая на это, девушке удалось обзавестись супругом самого высокого положения, и она была одета так, как подобает женщине, совершающей восхождение в самые высокие слои аристократии.

За Альминой следовали два пажа и восемь подружек невесты: ее двоюродная сестра мисс Вумвелл, две младших сестры жениха, леди Маргарет и леди Виктория Герберт, леди Кэтлин Каффи, принцессы Кэтлин и София Сингх, мисс Эвелин Дженкинс и мисс Дейвис. Все подружки невесты были облачены в кремовый шелковый муслин поверх атласных юбок, украшенных бледно-голубыми лентами. Большие соломенные шляпы кремового цвета, отделанные шелковым муслином, перьями и лентами, завершали прелестную картинку. Шествие замыкали достопочтенный Мервин Герберт и лорд Артур Хэй, разряженные в белые с серебром придворные костюмы в стиле Людовика ХV с соответствующими шляпами.

Альмина была знакома со своим женихом полтора года. Они ни разу не провели ни минуты наедине, а встречались примерно на полдюжине светских приемов. У нее определенно не было времени осознать, что длинный фрак, который эрла убедили надеть в день бракосочетания, коренным образом отличался от его небрежной повседневной одежды.

Пока молодая пара стояла перед алтарем, столпившиеся за ними родственники и друзья являли собой блестящий образчик общества знатных и могущественных лиц с незначительными весьма подозрительными вкраплениями. С правой стороны восседала семья жениха: его мачеха, вдовствующая графиня Карнарвон, сводный брат эрла достопочтенный Обри Герберт [8] , семья Хауэрд, эрл Пемброук, эрлы и графини Портсмут, Батхерст и Кэдоган и друзья – лорд Эшбертон, лорд де Грей, маркиз и маркиза Бристоль. Обряд почтили своим присутствием герцогини Мальборо и Девонширская, а также лорд и леди Чартерис и большая часть лондонского высшего света.

Явился и лорд Роузбери, бывший премьер-министр. Всего четыре дня назад он совершил поездку в Виндзорский замок, дабы вручить королеве прошение об отставке. Затем ее величество попросила лорда Солсбери сформировать новое правительство. Королева Виктория, уже много лет ведущая затворнический образ жизни, не удостоила молодых личным посещением, но прислала свое поздравление. Ее связь с семьей Карнарвон существовала с давних пор: она была крестной матерью младшей сестры эрла.

Семьи и друзья невесты являлись людьми иного склада. Француженка-мать Альмины, Мари Вумвелл, урожденная Мари Буайе, была дочерью парижского банкира. Наблюдая за обеими женщинами, несложно было прийти к заключению, что невеста унаследовала живость и стиль своей матери. Сэр Джордж Вумвелл, брат покойного мужа Мари, передал Альмину жениху и ретировался. Семья Вумвеллов расположилась рядом с многочисленными представителями самой влиятельной и сказочно богатой, недавно произведенной в дворянское достоинство торгашеской знати. Тут присутствовали сэр Альфред де Ротшильд, барон и баронесса Вормс, барон Фердинанд де Ротшильд, барон Адольф де Ротшильд, леди де Ротшильд, мистер Рубен Сэссун, четверо двоюродных братьев Сэссуна, мистер Вертхаймер, месье и мадам Эфрусси [9] , барон и баронесса де Хирш. И у Мари, и у Альфреда де Ротшильда имелось великое множество друзей в театральной среде, так что среди гостей присутствовала также и знаменитая примадонна Аделина Патти, ныне мадам Николини.

Пока Альмина, положив руку на ладонь новобрачного, размышляла об ожидавшей ее судьбе, стоя перед группой известных священников, совершавших обряд ее бракосочетания, она вполне могла умирать от страха или нервничать при мысли о своей жизни в замужестве. Возможно, взгляд девушки упал на мать, и это напомнило Альмине, как высоко ей удалось взлететь. Но в таком случае опять-таки невеста должна была осознавать и тот факт, что согласно брачному контракту, подписанному эрлом Карнарвоном с Альфредом де Ротшильдом, она была защищена надежным уровнем благосостояния, купившем ей респектабельность, прием в обществе, вхождение в одну из самых видных и располагающих огромными связями семей в поздневикторианской Англии. Альмина вступила в церковь Святой Маргарет незаконной дочерью еврейского банкира, а вышла под звуки свадебного марша из «Лоэнгрина» Вагнера пятой графиней Карнарвон. Ее преображение полностью завершилось.

Этот примечательный подъем по социальной лестнице не прошел без сучка и задоринки. Даже деньги Ротшильда не могли сгладить тот факт, что Мари Вумвелл – вдова горького пьяницы и отчаянного картежника Фредерика Вумвелла и, главное, давняя пассия сэра Альфреда – не была принята в обществе.

Детство Альмины протекало между Лондоном и Парижем, ее девичьи годы прошли в доме № 20 по Брутон-стрит в самом сердце Мейфэра. Время от времени наносились визиты семье Вумвеллов в Йоркшире. Сэр Джордж и леди Джулия проявляли чрезвычайную доброту к Мари и детям даже после кончины ее мужа. Адрес в Мейфэре был превосходным, чего нельзя сказать о репутации хозяйки. Повстречавшись с сэром Альфредом, Мари пребывала в положении замужней женщины, хотя по решению суда проживала с супругом раздельно. Сэр Альфред являлся ведущей фигурой на общественной сцене: он прослужил двадцать лет в должности директора Банка Англии, был холостяком, эстетом, заядлым любителем светской жизни. Ему доставляло наслаждение тратить огромное семейное состояние на поддержание роскошного существования, включавшего устройство «званых ужинов обожания» – вечеринок для удовольствия своих друзей-джентльменов, на которых они могли встречаться с самыми известными женщинами.

Мари, возможно, познакомил с сэром Альфредом ее отец, знавший его благодаря своим связям в банковской среде, или же сэр Джордж и леди Джулия, гостившие по уик-эндам в его особняке Холтон-хаус в Бакингемшире. Альфреда и Мари объединяла страсть к театру и опере, они стали близкими друзьями, а затем любовниками. Альфред был щедрым спутником, прекрасно обеспечивавшим Мари и ее дочь. Поскольку Альфред был готов передать девушке огромную сумму, Альмина являлась серьезным конкурентом на рынке невест. Но Мари даже в самых смелых мечтах не могла представить себе, что ее дочь совершит прыжок в самое сердце высшего света.

Этот успех явно вскружил ей голову. Она настаивала, чтобы помещение для проведения свадебного обеда непременно было достаточно импозантным, дабы соответствовать уровню события. Однако это грозило повлечь за собой существенные проблемы с этикетом. По традиции празднество полагалось устраивать в апартаментах семьи невесты, но в данном случае это не представлялось возможным, поскольку репутация ее матери выходила за пределы благопристойности, а отец приличия ради именовался крестным отцом. Именно деньги Ротшильда оплачивали великолепное торжество, но его нельзя было проводить под кровом банкира.

Элси, мачеха пятого эрла и основная устроительница свадьбы, уже много недель терзалась этой головоломкой. Она писала графине Портсмут, любящей тетушке эрла: «У нас возникли семейные проблемы. Мы никогда не посещали ее [миссис Вумвелл], не принимали ее, хотя Альмина, конечно же, постоянно была с нами». Элси, наделенная природной добротой и взявшая Альмину под свое крылышко, с большой деликатностью начала наводить справки среди таких друзей семьи, как лорд и леди Стэнхоуп, надеясь на нейтральное, но солидное место проведения свадебного обеда. Были предложены различные особняки, но они не снискали одобрения, пока в конце концов мистер Астор не предложил арендовать Лэндсоуни-хаус на южной стороне Беркли-сквер, и Мари согласилась: прекрасный выбор.

Так что после церковного обряда гости направились к этому особняку в Мейфэре. Он представлял собой величественное здание, спроектированное Робертом Адамом и построенное в 1763 году со множеством комнат для приемов. Холл на входе был полон гортензий, каждое помещение украшал другой вид цветов. Как и в церкви Святой Маргарет, гостиная была обильно уставлена пальмами и папоротниками; знаменитый оркестр Готлиба, выписанный из Вены, исполнял самые последние модные вальсы. В одной комнате подавали напитки, в другой был сервирован свадебный обед с тортом в три яруса. Гостей приветствовала миссис Вумвелл в темно-пурпурном платье, в то время как вдовствующая графиня Карнарвон, которой по рангу, естественно, полагалось быть первой в ряду хозяев, выбрала шелковое зеленое платье с розовой искрой.

Свадебные подарки как жениху, так и невесте были тщательно переписаны и выставлены на обозрение гостей. От сэра Альфреда Альмина получила великолепные изумрудные колье и тиару – драгоценности, соответствующие ее новому положению – носить их следовало при приеме гостей в замке Хайклир или в городе. Ей подарили несчетное число прелестных вещиц, от хрустальных ваз до золотых флаконов для духов, и бесконечное количество objets de virtue [10] . Жениху также преподнесли красивые украшения с драгоценными камнями, от перстней до портсигаров.

После всех треволнений праздничный день прошел как по маслу. Если и были какие-то пересуды по поводу возвышения мисс Вумвелл, звучали они приглушенно. Миссис Вумвелл держалась безупречно, и все дружно замалчивали роль, играемую Альфредом де Ротшильдом. Фактически ослепительную свадьбу сочли одним из наиболее успешных событий этого сезона.



Возможно, действительно настоящее волнение охватило Альмину не в церкви или Лэндсоуни-хаус, где ее в конце концов окружали знакомые лица, но когда новобрачная отошла от своей старой жизни, своего девичества и начала путешествие в замок Хайклир. Мать должна была произнести несколько ободряющих слов и поцеловать ее, а отец – благословить. Но теперь новобрачная делала свои первые шаги на поприще жены в обществе самого настоящего незнакомца, до сих пор не проявившего желания действительно узнать ее.

После полудня, покинув своих гостей, старший кучер лорда Карнарвона, Генри Брикелл, повез новобрачных через весь Лондон на вокзал Пэддингтон, спеша на специальный рейс загородного поезда. Они должны были провести первую часть медового месяца в замке Хайклир в Хэмпшире, самом большом поместье Карнарвонов. Супруги переоделись. Эрл, как только представилась возможность, сбросил длинный официальный фрак и теперь был в своей любимой, чиненой-перечиненой синей тужурке. Выехав из города, он дополнил ее соломенной шляпой. Альмина надела очаровательное платье из газа в стиле «Помпадур», бриллианты и шляпу из Парижа от Верро.

Поезд с Пэддингтонского вокзала должен был прибыть на станцию Хайклир в шесть тридцать. Лорд и леди Карнарвон сошли и заняли свои места в открытом ландо, запряженном парой гнедых лошадей и управляемом помощником кучера. Одолев с милю пути, экипаж въехал в ворота поместья. Дорога вилась под сенью деревьев, смыкавшихся подобно арке над головами, между темных кустов рододендронов. Когда экипаж проезжал мимо храма Дианы над озером Дансмер, на башне замка выстрелила пушка. Через десять минут ландо прибыло на перекрестье дорог в парке, и новобрачные вышли. Над подъездной дорогой была установлена арка, украшенная цветами. Лошадей распрягли управляющие отделениями поместья: мистер Холл, мистер Стоури, мистер Лоренс и мистер Уэйголл. Местные фермер и лесник прикрепили к экипажу канаты, и новобрачные вновь заняли свои места. Затем двадцать человек взялись за канаты и потащили ландо под аркой и вверх по холму к главному входу в замок под звуки бодрого марша городского оркестра Ньюбери, которому за услуги заплатили семь гиней.

Мэр Ньюбери уже поджидал их и немедленно преподнес его превосходительству лорду свадебный подарок от имени местного населения: альбом с наилучшими пожеланиями по случаю бракосочетания, изысканно оформленный в стиле средневековой рукописи. Он был иллюстрирован изображениями зерновой биржи Ньюбери, а также самого Хайклира и переплетен в телячью кожу с витиеватыми инициалами Карнарвона, вытисненными на обложке.

Некоторые из арендаторов поместья присутствовали в садах, наблюдая за церемонией. Их развлекал расположенный под навесом оркестр, а для местных трехсот тридцати детей устроили чай. Событию угрожали летние грозы, но, к счастью, небо прояснилось как раз к проведению вечернего чаепития и прибытию жениха и невесты. Это был один из самых длинных дней года, и солнце еще вовсю светило.

Кроме оплаты городского оркестра, один фунт одиннадцать шиллингов и шесть пенсов было заплачено за присутствие пяти констеблей, а два фунта выделено на подарок звонарям Бургклира, бившим в колокола остроконечной звонницы местной церкви с того момента, как эрл и графиня сошли с поезда.

Красно-синий флаг, гордо являвший народу цвета семейного герба, развевался на верхушке величественного строения, чьи изящные башенки и искусная каменная кладка были расцвечены разнообразными геральдическими символами и зверями, казалось, наблюдавшими за происходящим.

Подъехавшие к тяжелой деревянной двери замка эрл и графиня покинули экипаж. Их приветствовали мистер Альберт Стритфилд, кастелян замка (обычно именуемый дворецким), майор Джеймс Резерфорд (управляющий поместьем) и его жена.

Какие мысли роились в голове Альмины, наблюдавшей за мужчинами Хайклира, с усилием влекущими экипаж? О чем она думала, взирая на это строение глазами новой хозяйки замка? Девушка видела его отнюдь не впервые. Она уже дважды навещала замок по уик-эндам вместе с матерью. Но теперь новобрачная была графиней Карнарвон, призванной управлять домашним хозяйством и выполнять многочисленные обязанности. Каждый человек в Хайклире, независимо от того, работал ли он в самом замке или его подсобных помещениях в подвальном этаже, на ферме или на кухне, должен был исполнять свою роль, и Альмина ничем не отличалась от остальных.

Это ощущение должно было воодушевлять. Альмина была энергичной и жизнерадостной, а замужество, материнство и служба на благо династии Карнарвон явно выглядели чрезвычайно приятной участью для большинства девиц, воображавших себя на ее месте. Она привыкла к комфорту и не представляла, что когда-либо испытает нужду в чем-то необходимом или желаемом. Девушка была страстно влюблена в своего новоиспеченного супруга, но, несомненно, испытывала и некий трепет.

Если раньше ее и мучили какие-то сомнения, теперь стоило лишь бросить взгляд на субботнюю прессу, вышедшую в свет после свадьбы, дабы убедиться, что жизнь отныне будет протекать у всех на виду. В те времена, как и сейчас, пресса с огромной готовностью освещала свадьбы аристократии, а также богачей и знаменитостей. Колонка «Мир женщин» в «Пенни иллюстрейтед» вышла с портретом Альмины в полный рост (хотя в подписи под ним ее ошибочно назвали мисс Элис Вумвелл) и в мельчайших подробностях описала туалет. В одно мгновение Альмина выплыла из полной безвестности и превратилась в объект тщательного изучения средствами массовой информации.

Альмине не пришлось долго гадать, какая судьба ожидает ее в будущем. Следующие несколько дней лорд Карнарвон провел в поездках по парку и соседним деревням, представляя новобрачную местным семьям, чтобы Альмина могла самостоятельно знакомиться со своим новым домом. В воскресенье, последовавшее за их свадьбой, супружеская чета посетила утреннюю службу в церкви Хайклира. Здесь, как и в Вестминстере, работал сэр Гилберт Скотт. Он спроектировал и построил эту церковь лет двадцать назад по просьбе отца лорда Карнарвона, четвертого эрла. Покончив с делами, супруги отправились на континент, где провели вторую часть медового месяца. Наконец-то им представилась возможность по-настоящему узнать друг друга. А через две недели они вернулись в Хайклир, чтобы зажить обычной жизнью. Вот только для Альмины уже ничто и никогда не будет прежним.

2 Добро пожаловать в Хайклир

Когда Альмина вышла из экипажа около своего нового дома в тот день в начале лета, приготовления к ее прибытию длились уже несколько месяцев. Среди людей, проживавших в Хайклире, ходили самые разные слухи и сплетни, полные всякого рода измышлений о молоденькой невесте эрла.

Жизнь больших особняков в конце девятнадцатого века все еще сохраняла устои и обычаи, не менявшиеся столетиями. Семьи находились там в услужении в течение нескольких поколений. Замок Хайклир являлся семейной резиденцией эрлов Карнарвонов, но был также и обителью челяди, а семья владельцев стала и семьей прислуги. Хайклир представлял собой судно, никогда не дававшее течь, ведомое по курсу капитаном в лице кастеляна Стритфилда. Всем было хорошо известно, что в реальной жизни графини приходят и уходят. Не сказать, чтобы Альмина не имела никакого влияния, но новобрачной следовало уяснить: она лишь деталь машины, которая надолго переживет ее. Ей первым делом требовалось изучить ту историю и то общество, частью которых становилась молодая хозяйка.

Замок Хайклир стоит на перекрестье путей между Винчестером и Оксфордом, Лондоном и Бристолем, он построен на меловом горном кряже, и его огибает старинная дорога между холмами Бикон и Лейдл. К югу от Хайклира возвышается холм Сиддаун, на котором располагается причудливое творение владельца замка восемнадцатого века – искусственные руины «Врата неба». Вид на север простирается за Ньюбери до остроконечных башен Оксфорда.

Этот район славится своей природной красотой. В 1792 году, почти за сто лет до того, как Альмина прибыла в Хайклир, Арчибальд Робертсон писал в своем топографическом обозрении: «Поместье Хайклир-Парк находится в Хэмпшире; и его протяженность, мощь рельефа, смягченная великолепными лужайками, отлого спускающимися в живописные долины, перемежающимися лесной порослью и водой, вызывают восхищение путешественника, оно может считаться одной из красивейших местностей в стране».

Поселение в Хайклире существовало тысячи лет. На холме Бикон сохранилась горная крепость времен железного века, а епископы Винчестерские владели этой землей восемьсот лет, пока она не перешла к светскому хозяину и, наконец, на закате семнадцатого века к семье Гербертов, эрлов Пемброук и предков эрлов Карнарвонов.

Парк представляет собой гармоничное сочетание природных и рукотворных пейзажей, сотворенных для первого эрла Карнарвона в восемнадцатом веке Кэпебилити Брауном [11] . Несколько подъездных дорог петляют по рельефу местности, то пряча от взора, то открывая ему вид на замок. Ближние и дальние панорамы созданы искусной планировкой; куда ни глянь – всюду экзотические деревья, прелестные аллеи и декоративные причудливые строения, направляющие взгляд на особо примечательные пейзажи. Это – свой собственный мир, и даже в наши дни посетителей поражает сильное чувство единого целого, которое составляют земля, замок и люди, живущие и работающие в нем.

Здание в его настоящем виде было построено для третьего эрла сэром Чарлзом Бэрри, архитектором парламентского комплекса. Это была грандиозная затея. Старый кирпичный господский дом елизаветинских времен был переделан в особняк в георгианском стиле в конце восемнадцатого и начале девятнадцатого века, но все это предстояло полностью преобразовать. Первый камень нового здания был заложен в 1842 году. Для завершения работ потребовалось двенадцать лет, и отныне замок Хайклир, как он теперь именовался, господствовал над окрестностями. Это было величественное строение, исполненное важности и достоинства, не выглядевшее разросшимся со временем за счет пристроек и состряпанных на скорую руку переделок. Оно во всей своей полноте выражало целостность архитектурного видения. Башенки в готическом стиле стали последним криком моды, когда ранневикторианская архитектура подпала под воздействие Средневековья в результате отторжения классицизма восемнадцатого века. Основным намерением при постройке здания было впечатлить посетителей статусом хозяина и хорошим вкусом строителей. Замок источал дух мужественности, демонстрируя эстетический подход, который отдавал предпочтение солидному стилю и взмывающей вверх громадине, а не услаждающей взор приятности.

Альмина и ее мать частенько наносили визиты в загородное поместье Альфреда де Ротшильда, Хэлтон-Хаус в Бакингемшире, постройка которого была закончена в 1888 году. Хэлтон опять-таки имел совершенно другой стиль: настоящая барочная фантазия, причем настолько буйная, что явилась воплощением «le style Rotschild» [12] , названного так с некоторым пренебрежением. Теперь, глядя на Хайклир, молодая женщина должна была осознать одно: хотя замок был всего на пятьдесят лет старше Хэлтон-Хауса, его земли и окружение, великолепная башня цвета меда из батского камня представляли собой воплощение английской традиции, совершенно отличной от всего, что ей довелось видеть ранее.

Много лет назад, в октябре 1866 года, один чрезвычайно знаменитый посетитель, проезжавший через парк, пришел в такой восторг, что на подступах к замку воскликнул: «Как живописно, как живописно!»

Бенджамин Дизраэли, который в то время был министром финансов, а позднее дважды дорос до премьер-министра, приехал в Хайклир с Пэддингтонского вокзала на специальном поезде. Его встретили и провезли в экипаже мимо домика привратника Лондон-лодж, арка ворот которого поддерживается классическими колоннами и увенчана гербом Карнарвонов. Дизраэли, закутанный в пледы для защиты от осеннего холода, минуя рододендроновые рощи и развесистые полуторавековые ливанские кедры, смотрел вокруг в полном восхищении. Каждый вид, открывавшийся перед ним, захватывал. Когда путь пролегал мимо храма Дианы над озером Дансмер, башенки замка, находившегося на расстоянии мили, уже выглядывали поверх деревьев. Перед поворотом на подъездную дорогу к зданию Дизраэли обратил внимание на изогнутую средневековую изгородь оленьего заповедника. Кэпебилити Браун приложил немало усилий к созданию последнего участка подъездной дороги. Замок возникал наискосок от приезжего и, таким образом, казался больше, нежели на самом деле, и впечатлял еще сильнее. Пейзаж сам по себе создавал столь романтическое настроение, располагающее к творческой деятельности, что на следующий день Дизраэли и хозяин замка, четвертый лорд Карнарвон, предприняли чрезвычайно приятную прогулку по территории, залитой ослепительным солнечным светом, обсуждая государственные дела.

Четвертый эрл, отец мужа Альмины, пребывал в политике около сорока лет. Ко времени визита Дизраэли он занимал пост министра по делам колоний, должность, которая отвечала его страстной любви к путешествиям и заставила посетить Австралию, Южную Африку, Канаду, Египет и Новую Гвинею. Эрл уделял много времени путешествиям на своей яхте, а также многочисленным кратковременным миссиям по государственным делам в Европе. Он обладал пытливым умом и был одним из выдающихся знатоков классики, переводя как Гомера и Эсхила, так и Данте. В итоге этот политический деятель служил в составе трех правительств консерваторов. Его назначали государственным секретарем по делам колоний сначала лорд Дерби, затем Дизраэли, после чего лорд Солсбери произвел его в лорда-наместника Ирландии. Он приобрел отличную репутацию за свое трудолюбие, дотошность и принципиальность и дважды подавал в отставку со своего поста: один раз – отвергая подход Дизраэли к решению проблем Востока, а в другой – из-за остроты англо-иранской конфронтации.

Четвертый эрл и его супруга-графиня первыми ввели в обиход, – что вскоре стало модной тенденцией, – традицию устраивать приемы в знатных домах по уик-эндам. Они представляли собой не только светские собрания, но и благоприятную возможность для налаживания связей, так что благодаря видной роли эрла в общественной жизни Хайклир стал одним из центров власти.

Четвертому лорду Карнарвону выпала удача жениться на женщине, оказавшейся идеальной женой политика. Леди Эвелин была дочерью эрла Честерфилда, и пара обвенчалась в Вестминстерском аббатстве в сентябре 1861 года – впервые за много веков подобной чести была удостоена некоролевская чета. Искренняя, добрая, наделенная недюжинной сметливостью и чуткостью, леди Эвелин стала ценным приобретением для своего мужа. Приглашения в Хайклир рассылались политикам, государственным служащим, интеллектуалам и путешественникам. Гуляя по дорожкам парка или наслаждаясь отличным бренди и сигарами в курительной комнате, можно было обменяться опытом или найти благоприятные решения с большей легкостью, нежели в промозглой атмосфере Вестминстера.

У супружеской пары родилось четверо детей: Уинифрид, появившаяся на свет в 1864-м, Джордж Эдвард, сын и наследник, который впоследствии женится на Альмине, родившийся за четыре месяца до визита Дизраэли, и еще две дочери. Маргарет увидела свет в 1870 году, а Виктория – 30 декабря 1874-го.

Леди Карнарвон так и не оправилась после четвертых родов. Она прожила несколько дней, в течение которых королева Виктория постоянно справлялась о ее здоровье и состоянии ребенка. После кончины своего возлюбленного принца-консорта Виктория уже четырнадцать лет жила почти в полном затворничестве, но оставалась в курсе жизни друзей, и, услышав, что леди Карнарвон вряд ли выживет, ее величество выразила желание стать крестной матерью младенца.

После кратковременного улучшения Эвелин скончалась 25 января 1875 года. Ее муж был убит горем так же, как и ее мать, не отходившая от постели дочери в течение всей болезни. Дневники ее невестки, леди Портсмут, содержат горестное описание мужества и спокойствия умиравшей Эвелин. «Как болит мое сердце», – писала она. Гроб с телом леди Карнарвон выставили в библиотеке Хайклира, а затем погребли в семейной часовне на окраине парка.

Это стало тяжелой потерей для всей семьи. Рождение детей являлось опасным делом, и никто не был защищен от этого риска, невзирая на доступ к наилучшему лечению. Уинифрид исполнилось десять лет, Джорджу (по традиции известному под кличкой Порчи, производной от его титула сына эрла, лорд Порчестер) – восемь лет, Маргарет – четыре года, а Виктории всего три недели, когда их мать отошла в мир иной. Хотя в аристократических семьях о детях заботилась в первую очередь нянька, леди Карнарвон очень любили, и сердца ее детей были разбиты. После ее смерти их передавали то одной любящей, но престарелой тетушке, то другой. Это несколько хаотическое воспитание создало особенно сильную привязанность между двумя старшими детьми. Потеря матери в столь юном возрасте, возможно, весьма способствовала эмоциональной сдержанности пятого эрла, позже замеченной его сыном.



На некоторое время вечера по уик-эндам прекратились, а Хайклир и семья Карнарвонов облачились в глубокий траур. В Англии девятнадцатого века существовал строгий этикет, регламентировавший траур, особенно в свете решения королевы удалиться от общественной жизни после кончины принца Альберта в декабре 1861 года. Надлежало облачиться в особые наряды и ожидалось, что пережившие утрату отойдут от светской жизни. Вдовец должен был до года носить черный фрак, а дети – траурную одежду по меньшей мере шесть месяцев, чтобы почтить память усопшего родителя. Даже слугам вменялось ношение черных повязок. Ни одна дама или джентльмен не могли посещать – уж не говоря о том, чтобы устраивать, – балы хотя бы год после смерти близкого члена семьи.

Но в конце концов четвертый эрл решил, что пора продолжить полнокровную жизнь. В 1878 году он посетил родственников в замке Грейстоук в Озерном крае и обнаружил дом, звеневший смехом и болтовней. Должно быть, душа его воскресла к новой жизни, и он сделал предложение руки и сердца своей двоюродной сестре Элизабет (Элси) Хауэрд, двадцати двух лет от роду и на четверть века моложе его. За двенадцать лет счастливого брака у них родились два сына, Обри и Мервин. Приятельница лорда Карнарвона, леди Филлимор, писала своему мужу: «Эти двое счастливы вместе и излучают вокруг себя солнечный свет».

Нет никакого сомнения, что детство и отрочество детей значительно облегчило появление мачехи, с которой они были близки до конца ее жизни. Элси обладала явными задатками хорошей матери, и благодаря ее присутствию в Хайклире Порчи, всегда бывший болезненным ребенком, обрел нечто постоянное, что можно было назвать домом. Сам замок также возобновил свою роль как центр политической и общественной жизни.

Если Элси потакала детям, то отец Порчи совершенно недвусмысленно считал, что дисциплина и прилежание первоочередные желательные качества молодого джентльмена, которому суждено унаследовать существенные обязанности. Четвертый эрл любил розыгрыши, но и стремился служить обществу как в Хайклире, так и в министерстве. Он ожидал от своего сына усердной работы. «Хорошее образование является наилучшим наследством, которое мы можем дать своим детям», – заявил он.

Но, проявив любовь к книгам и чтению, его «величайшей утехе», Порчи не унаследовал прилежание отца в учебе. Юноша рано покинул Итон, какое-то время подумывал о военной карьере, но, не пройдя по медицинским показателям, отправился путешествовать по свету. К счастью, отец был щедр, обладал широким взглядом на вещи и понимал его беспокойный дух, поскольку сам был заядлым путешественником. Четвертого эрла временами огорчала бесшабашность сына, но он ценил его природную сообразительность и пытливый ум; в любом случае Порчи продолжал получать какое-то образование, поскольку вместе с ним постоянно находился наставник. Наследник титула неплохо владел французским и немецким языками, так же как и классическими, к тому же изучал математику, музыку и историю.

Двумя годами позже он поступил в колледж Святой Троицы Кембриджского университета и первым делом предложил соскрести краску со стен в своей комнате, чтобы обнажить находящиеся под ней оригинальные деревянные панели. Ему нравились антикварные магазины, он чаще появлялся на бегах в Ньюмаркете, чем в библиотеке. Молодой человек проучился два года, пока не купил стадесятифутовую яхту «Афродита», и отплыл из Виго к островам Зеленого мыса, из Вест-Индии в Рио. Он прослушал итальянскую оперу в Буэнос-Айресе, и его убедили не возвращаться через Магелланов пролив, слишком опасный в это время года. Его следующее путешествие состоялось в Южную Африку, где Порчи охотился на слонов и испытал ужасное потрясение, когда слон, преследуя его, загнал на дерево.

Он много читал о странах, которые посетил и узнал, исходив вдоль и поперек, и воспитал в себе терпение, самостоятельность и выдержку. Особенности жизни в море означали, что он должен быть членом команды, готовым встать у руля, если капитан мечется в горячке, или ассистировать хирургу во время операции на борту. Порчи обычно проводил лето в городе, посещая оперу, затем охотился в Бретби в Ноттингемшире, еще одном поместье Карнарвонов, или Хайклире, где пребывал часть осени перед отъездом в путешествие. Он равным образом коллекционировал книги, картины и знакомых. Невзирая на озабоченность семьи по поводу его нежелания заняться делом, наследник был избалован до мозга костей.

Это восхитительное времяпрепровождение было прервано смертью четвертого эрла в июне 1890 года в его доме на Портман-сквер в Лондоне. Порчи успел вернуться из путешествия в Австралию и Японию как раз вовремя, чтобы побыть у смертного одра отца. Здоровье эрла неуклонно ухудшалось с 1889 года, и друзья из всех слоев общества были тронуты его терпением. Говорили, что он наделен гениальным даром дружбы. Генерал сэр Артур Хардинг, старый приятель и ветеран Крымской войны, писал о нем: «Лорд Карнарвон был одним из величайших джентльменов, которых мне довелось когда-либо встречать, и хотя завоевать его доверие было непросто, если это удавалось, он раскрывал его в полной мере».

Гроб с телом привезли из Лондона и выставили в библиотеке, как это было с его первой женой. Леди Портсмут вспоминала, что «пустили специальный поезд из Лондона, чтобы привезти и увезти королеву [Викторию] и принца [Уэльского] в часовню на отпевание. Каноник Линдон прекрасно провел службу… Мне иногда казалось, что я пребываю во сне, но его последние слова были “очень счастлив”».

После его кончины осталось шестеро детей. Прямой наследник, Джордж, лорд Порчестер, теперь стал пятым эрлом Карнарвоном.

Наследование титула совершенно не означало немедленного изменения в образе жизни сына. После похорон отца и оглашения завещания лорд Карнарвон вновь пустился в путешествия, оставив Элси с Обри, Мервином и двумя младшими сестрами, Маргарет и Викторией (известной также под именем Вера). Они жили, перемещаясь между Хайклиром, Бретби в Ноттингемшире, Лондоне, собственным поместьем Элси Теварсал и виллой в Портофино, в Италии, которую четвертый эрл оставил своей вдове.

Уинифрид, старшая сестра лорда Карнарвона, только что вышла замуж за будущего лорда Бургклира. Леди Портсмут записала в своем дневнике: «Дорогая Уинифрид помолвлена с мистером Гербертом Гарднером – к сожалению – побочным сыном покойного лорда Гарднера, но если он будет заботиться о ней и обладает высокими принципами и добрым нравом, то чего же больше, – она такое милое дитя, и я желаю ей счастья».

Отец лорда Карнарвона был разумным, а также успешным человеком и обеспечил финансовое благополучие семьи. Поместья хорошо управлялись доверенным персоналом; ничто не удерживало нового эрла дома вопреки его вкусам и наклонностям.

Лорд Карнарвон, несомненно, любил своего отца – всю свою жизнь он говорил о нем с теплотой и уважением, – но как только все было улажено, а приличия соблюдены, он без колебаний принял наследство и повысил уровень своего и так роскошного образа жизни: еще больше путешествий, покупок антиквариата и всего прочего. Его поездка в Египет в 1889 году оказалась особенно затратной, ибо зажгла в нем пожизненную страсть, оказавшуюся весьма дорогостоящей.

Три года спустя он если и не разорился, то погряз в долгах. Яхты, редкие книги и сокровища искусства не достаются даром, к тому же расходы на содержание замка Хайклир и особняка в Лондоне на Беркли-сквер были значительными. Он являлся обладателем ста пятидесяти тысяч фунтов: крупная сумма, но не из ряда вон выходящая для молодого человека его класса в то время. Принц Уэльский оказался самым безденежным, но и самым экстравагантным из всех, сделав нормой жизнь совершенно не по средствам. Лорд Карнарвон был беспечным, однако вовсе не бесшабашным. В конце концов, он пошел в отца и знал, что ему вменено в обязанность защищать патриархальный – в основе своей феодальный – образ жизни, все еще существовавший в Хайклире. От него зависели целые семьи; и в любом случае этот аристократ не желал терять родные пенаты. Настало время искать путь для обеспечения своего финансового будущего.

3 Альмина-дебютантка

В августе 1893 года, через три месяца после представления Альмины при королевском дворе, она встретилась с лордом Карнарвоном, когда оба были приглашены Альфредом де Ротшильдом в Хэлтон-хаус на один из вечеров в уик-энд. Сэр Альфред был чрезвычайно привержен склонности принимать гостей самым ослепительным образом. Он, вне всякого сомнения, с удовольствием приветствовал лорда Карнарвона, отличного стрелка и сущий кладезь занимательных историй о путешествиях, а также обладателя одного из высших титулов и крупнейших поместий в стране.

Изнемогая под тяжким бременем долгов, пятый эрл, похоже, пришел к заключению: жениться на бесприданнице – вещь неразумная. И его внимание привлекла Альмина, окруженная слухами о ее связях с Ротшильдами.

Возможно, молодые люди впервые встретились 10 июля в Букингемском дворце на придворном балу, который Альмина посетила со своей теткой, леди Джулией и двоюродным братом. Этим событием открывался сезон дебютанток, и на нем присутствовали девушки, все впервые выходящие в высший свет, так же как, собственно говоря, каждый герцог, маркиз и эрл страны. Если учесть, что Альмине вряд ли улыбалась возможность получить приглашение на любое другое крупное светское празднество, устраиваемое кем-то из знати, это было практически ее единственным шансом привлечь внимание поклонника из сливок общества. Она не потратила его впустую.

Гардероб девушки на этот сезон был тщательно подобран после скрупулезных совещаний с матерью и теткой. Альмина увлекалась модой и, к счастью, располагала средствами на покупку самых изысканных платьев, шляп и драгоценностей. Существовали строгие правила относительно подобающих туалетов для каждого случая, а потому ее бальное платье должно было быть белым и относительно скупо украшенным, с минимальным количеством драгоценностей и перчатками почти до плеч. Консуэло Вандербильт, американская наследница, сочетавшаяся браком с герцогом Мальборо через шесть месяцев после свадьбы Альмины, была шокирована, явившись в Лондон в качестве дебютантки и будучи уже представленной в Париже. Во Франции девушки облачались в скромные платья, в то время как в Англии считалось общепринятым более низкое декольте, дабы сильнее обнажить плечи.

Во дворце присутствовали сотни дебютанток, и все они нервно осознавали, что выставлены напоказ, и жаждали повстречать прекрасного холостого мужчину. Они сидели со своими наперсницами, вооруженные бальными карточками – маленькой записной книжкой, в которую молодой человек мог занести свое имя рядом с вальсом или полькой. Это было мероприятие с высокой, но тонко завуалированной конкуренцией, способное определить судьбу девушки на всю жизнь.

Альмина была чрезвычайно прелестна, с красивой осанкой, – этакая маленькая куколка из дрезденского фарфора. И обладала всем тем грациозным шармом, который придала ей жизнь в Париже, признанной столице утонченной элегантности и роскошного декаданса. Лорд Карнарвон, должно быть, заметил ее, когда она танцевала, и отправился прямо к ней. Альмина же оказалась твердым орешком, совершенно не склонным к восторженным фантазиям, но ее сердце, надо полагать, дрогнуло, когда девушка опустилась в реверансе перед эрлом. За сим, возможно, последовал короткий разговор, приглашение на танец или даже на два, но не более того. Этого хватило, чтобы молодые люди очаровали друг друга. Покинув той ночью Букингемский дворец, Альмина была в восторге от только что встреченного молодого человека. Конечно, ей оставалось лишь ждать, что может из этого выйти. Милая барышня могла больше никогда ничего не услышать о лорде Карнарвоне. Но эрла задела за живое привлекательная девушка, и он наверняка знал, что, кроме шарма, красоты и живости, Альмина имеет друзей в самых состоятельных кругах Лондона.

Если молодой человек с хорошими данными искал значительного приданого, то его внимание, естественно, привлекали сказочно богатые финансисты, нажившие огромные состояния во время спекуляций 1860-х. Викторианский период считается веком строгой нравственности и чопорного поведения во всех сферах жизни, но он был также и эпохой материализма и бешеной самонадеянности. Империя расширялась, и вместе с ней росли британские коммерческие интересы. Головокружительные суммы денег делались в Сити людьми, готовыми предложить займы государству, «Вест-Индской компании» или даже отдельным предпринимателям. Одним из таких людей был сэр Альфред де Ротшильд, происходивший из семьи, которая вела дела в самом сердце финансирования британского имперского проекта в течение жизни двух поколений.

Отец Альфреда, барон Лайонел де Ротшильд, унаследовал состояние, накопленное за чрезвычайно короткое время его отцом, Натаном Майером де Ротшильдом. Натан приехал в Англию из Германии в 1798 году; за последующие тридцать лет он создал Ротшильдам репутацию первейших банкиров – инвесторов Европы. Барон Лайонел продолжил труды отца и в течение своей жизни предоставил британскому правительству займы примерно в сто шестьдесят миллионов фунтов, включая операцию 1876 года, когда он выдал четыре миллиона на покупку сорока процентов акций Суэцкого канала у египетского хедива [13] . Только на этой сделке оборотистый воротила получил чистый доход в размере ста тысяч фунтов. Его наследие отмечено блестящей прозорливостью и огромным влиянием: он стал первым евреем, которого допустили в палату общин в 1858 году, не вынуждая отказаться от собственной веры.

Альфред был вторым из трех сыновей Лайонела. Его старший брат Нэтти был произведен в пэры королевой Викторией в 1885 году, став первым евреем – членом палаты лордов, младший брат Леопольд больше интересовался скачками и состоял видным членом жокей-клуба. Альфред был трудолюбив, но любил и светскую жизнь. Он выступал в роли семейного банкира, хотя редко являлся на службу раньше обеденного часа. Альфред стал директором Банка Англии в двадцать шесть, и этот пост принадлежал ему в течение двадцати последующих лет. Когда в 1892 году британское правительство откомандировало его на международную финансовую конференцию, он был единственным финансистом, прибывшим туда с четырьмя лакеями, огромным количеством багажа и безукоризненной бутоньеркой.

Так что к тому времени, когда лорд Карнарвон в декабре 1892 года впервые отправился в Хэлтон-хаус, возможно, чтобы поохотиться, семья Ротшильдов состояла отнюдь не из изгоев общества. Их желание предоставить огромные деньги на службу короне вкупе с чрезвычайно щедрым участием в благотворительных делах означало, что они свои люди в обществе. Сэр Альфред всячески восхвалял социальную подвижность Викторианской эпохи.

Окончательно утвердила положение Альфреда его дружба с принцем Уэльским. Альфред получил воспитание английского джентльмена и стал близким другом принца в колледже Святой Троицы Кембриджского университета. У них обнаружилось удивительно много общего. Оба были немецкого происхождения [14] , говорили на этом языке так же хорошо, как и на французском, и тем не менее являлись частью высшего английского общества. Они разделяли любовь к хорошей кухне, вину и жизни, исполненной удовольствий. Разница заключалась только в том, что Альфред в отличие от принца Уэльского мог это себе позволить.

Принца Берти, как его называла мать даже на шестом десятке, набожная и отошедшая от мирских дел королева Виктория держала в черном теле. Он периодически обращался в палату общин с прошением об увеличении денежного содержания, в обмен соглашаясь взять на себя некоторые обязанности, которые Виктория больше не стремилась выполнять. Мать постоянно докучала ему, ибо совершенно не доверяла сыну, невзирая на поддержку различных премьер-министров, включая Гладстона. Так что принц Уэльский не был перегружен работой и не имел достаточно средств для оплаты своих утех. Он постоянно испытывал крайнюю нужду в богатых друзьях, а Альфред был не только богат и чрезвычайно щедр, но и имел репутацию человека знающего, эстета, сибарита, остроумца и любителя элегантной одежды. Эта дружба не прекращалась в течение всей жизни принца Уэльского.

Фактически Альфреда больше недооценивала собственная семья, нежели окружающие, особенно жена старшего брата Эмма, считавшая его фривольным, подвластным прихотям и эксцентричным. Когда Альфред, никогда не состоявший в браке, завел роман с Мари Вумвелл, замужней женщиной, муж которой к тому же крал у ее семьи, ему выразили суровое неодобрение. Тот факт, что он обеспечивал Мари роскошное содержание в самом центре модного района Мейфэр и обожал ее ребенка, Альмину, рассматривался как еще одно доказательство неуважения к собственной семье.

Вопрос об истинном отце Альмины остается под вопросом, ибо когда девочка появилась на свет, Мари уже несколько лет проживала с Фредериком раздельно. Временами он появлялся в ее жизни. Мари и Альфред явно были близкими друзьями и любовниками, но ни в коем случае постоянно сложившейся парой.

Мари происходила из очень респектабельной среды. Ее отец являлся парижским финансистом, а мать родилась в состоятельной испанской семье. Девушка выросла в Париже, но проводила много времени в Англии. Две ее сестры удачно вышли замуж за титулованных английских джентльменов, но Мари повезло меньше. Фредерик Вумвелл был младшим сыном баронета, и на свадьбе присутствовали несколько видных представителей аристократии. Но этот джентльмен оказался дурным человеком, пьяницей и вором; хотя у Вумвелл был сын, также названный Фредом, суд вынес решение о раздельном проживании супругов, когда Мари стало невмоготу переносить проступки мужа. (Бесшабашный Фредерик в конце концов умер за шесть лет до замужества Альмины, таким образом избавив ее от дополнительных помех и дав возможность своему брату, сэру Джорджу Вумвеллу, занять его место в день свадьбы и передать девушку жениху.)

Когда Мари встретилась с Альфредом де Ротшильдом, она была чрезвычайно одинока. Все еще молодая и привлекательная женщина была доведена до крайности тем, что муж покрыл себя позором, а у нее осталось очень мало денег. Мари, должно быть, приводило в восторг общество человека, баловавшего ее с такой щедростью. Похоже, Альфред и Мари поддерживали хорошие отношения всю жизнь, но шанса вступить в брак не возникло даже после кончины Фреда Вумвелла, ибо Альфред не желал ни отказаться от свободы холостяка, ни жениться на католичке. Когда Мари родила дочь, Альфред просто не мог надышаться на нее, и хотя не признал ребенка официально, необычное имя Альмины, представлявшее собой сочетание родительских имен, хотя и зашифрованное, указывало на ее истинное происхождение. Ее мать всегда звали Мина, к этому были просто добавлены первые две буквы имени отца ребенка.

В последние годы девятнадцатого века отношение к амурным связям – по меньшей мере среди высших классов – было толерантным, если соблюдались приличия. Супружеская измена являлась меньшим злом, чем развод. Позор, даже для женщин, состоял не в самом проступке, а в его демонстрации. Хотя некоторые из Ротшильдов были вне себя от гнева (свидетельство, возможно, менее устойчивого положения в обществе), а Мари не принимали в высших слоях общества (не только из-за этой связи, но в основном поскольку ее муж впал в немилость), эти тесные отношения процветали в укромном уголке, на который предпочитали не смотреть и вежливо соглашались не замечать его существования.

Альмина получила домашнее воспитание от гувернантки, как это и было принято для девушек из верхних слоев среднего и высшего классов. Требовалось достичь хорошей начитанности и овладеть светским мастерством, нужным для «гостиной», что означало музыку, танцы, пение и рисование. Обычно туда входили также уроки французского языка, но Альмина уже бойко щебетала по-французски, поскольку выросла во французской семье.

В детстве, и в Париже, и в Лондоне, Альмину в день рождения навещал ее «крестный отец», сэр Альфред, и всегда приносил роскошные подарки. Альмина хорошо знала своего благодетеля, особенно повзрослев, и очень его любила. Он обожал девочку, и, вероятно, однажды Альмине рассказали правду о ее рождении. В конце концов, это ни для кого не было секретом.

К семнадцати годам она регулярно посещала Хэлтон-Хаус вместе с матерью. Альфред превосходил самого себя, веселье лилось рекой – единственной целью этих собраний было развлечение. Великолепие так и било через край. Альфред, любивший музыку, обожал дирижировать оркестрами, приглашенными из Австрии играть для гостей, с помощью палочки, инкрустированной бриллиантами. У него был частный цирк, в котором он исполнял роль инспектора манежа. Финансист оборудовал электрическое освещение, чтобы гости могли должным образом оценить его изысканную коллекцию предметов искусства. Альфред мог быть фривольным, но всерьез коллекционировал работы Тициана и Рафаэля, являясь к тому же крупным меценатом и доверенным лицом фонда «Коллекции Уоллеса» [15] . В Хайклире до сих пор хранятся несколько прелестных севрских и мейсенских фарфоровых изделий, почти наверняка подаренных Альфредом Альмине.

Альмина в полной мере наслаждалась этой атмосферой, когда никаких денег не жалели в погоне за удовольствием и приобретением красивых вещей. Ее всю жизнь баловали, но теперь появилось место, где она могла покрасоваться. Были заказаны элегантные туалеты, дневные и вечерние, шляпы и перчатки, подобранные по цвету. Для моды 1890-х типичны корсеты, стягивавшие талию в рюмочку, по вечерам обнаженные плечи, тьма кружевных отделок и веера из перьев. То были времена изобилия для высших классов, а гардероб Альмины являлся ее арсеналом в битве за подходящего мужа. Несомненно, приличия были соблюдены и в ее одежде, и знакомствах с мужчинами, но Альмина определенно посещала танцы, ужины и концерты, все обычные увеселения в загородном доме Альфреда, неизменно в сопровождении матери, и всегда на виду. Вне досягаемости критического взгляда лондонского общества Альмина имела возможность встретиться в строжайших условиях с людьми, с которыми не могла общаться в городе. Лицо ее рдело от румянца, и, учитывая небольшой рост, красоту и обаяние, она начала привлекать внимание.

Сэр Альфред осторожно распространил слух, что готов дать значительное состояние за своей «крестной дочерью» в случае ее замужества. Лорд Карнарвон был очарован Альминой на придворном балу в июле; узнав же благоприятные новости о перспективах, молодой человек обзавелся приглашением на вечер с ее присутствием в Хэлтон-Хаусе в августе 1893 года. Они провели уик-энд, немного лучше узнав друг друга. Их никогда не оставляли одних, но вполне можно было ухитриться пофлиртовать, не привлекая внимания, в гостиной или прогуливаясь по саду. Ее должен был привести в восторг этот красивый холостяк, занимательный молодой аристократ. Лорд Карнарвон мог проявлять сдержанность при большом стечении народа, но обладал даром человека, способного пробудить интерес узнать его лучше. У Альмины в любом случае живости хватило бы на двоих, и между ними возникло определенное влечение. Однако ухаживание должно было занять длительное время, чтобы дать свои плоды. После встречи с Альминой Карнарвона в декабре пригласили в Хэлтон-Хаус поохотиться, но затем наступил длительный перерыв. Он отправился в путешествия и зимой, как обычно, покинул Англию для более теплых краев, и нет никаких упоминаний о следующей встрече в ноябре 1894 года, пока не минул почти год. Тем не менее если у лорда и имелись какие-то сомнения или же незавершенные детали договоренности, они, похоже, нашли свое решение, ибо в декабре 1894 года Альмина была приглашена вместе с матерью провести уик-энд в Хайклире.

Общество собралось небольшое: только Альмина, Мари и еще трое друзей. Альмина, должно быть, знала, что стоит на пороге своего будущего в качестве графини Карнарвон. Все закулисные действия происходили под надзором ее отца. Процесс, которому положили начало, когда внимание лорда было привлечено ею и ее перспективами, близился к завершению. Прибыв в тот уик-энд в Хайклир, девушка чувствовала себя как на иголках, поскольку на карту была поставлена ее дальнейшая судьба. Если она и нервничала, это не оставило никакого следа на ее подписи в книге гостей Хайклира. Буквы выведены каллиграфическим почерком, выцветшими чернилами, с изящными вытянутыми закруглениями. Почерк Альмины почти копирует манеру письма ее матери, чье имя написано немного ниже на той же странице.

Мисс и миссис Вумвелл явно оправдали возложенные на них ожидания, поскольку этого визита оказалось достаточно, чтобы заключить сделку. Во время этого уик-энда пятый эрл попросил Альмину стать его женой. Лорд Карнарвон не представлял собой ярко выраженного романтика, но он был джентльменом, был охвачен любовью и, осведомившись у миссис Вумвелл, может ли рассчитывать на руку ее дочери, приготовился просить красивую молодую девушку стать его невестой. Возникает искушение представить, как хозяин замка и Альмина совершили прогулку к храму Дианы, богини любви, на расстоянии мили от дома, и хозяин замка, возможно, выбрал именно этот момент. Но поскольку был декабрь и погода, вероятно, не благоприятствовала пешим прогулкам, лорд скорее всего разговаривал с Альминой в музыкальной комнате или же в гостиной. Естественно, девушка ответила: «Да».

Необычное дело, но о помолвке не было объявлено в «Таймс», хотя лорд Карнарвон преподнес в подарок Альмине великолепные жемчуга. Они хранились в семье поколениями; есть прекрасный портрет Анны-Софии, первой графини Карнарвон работы Ван Дейка, на которой эти украшения обвивают ее шею.

Брачное соглашение обсуждалось далее соответствующими адвокатами сторон, и по возвращении в город эрл нанес визит сэру Альфреду.

Лорд Бургклир, зять Карнарвона, писал своей жене Уинифрид о женитьбе ее брата. «Порчи должен был встретиться с А. Ротшильдом и Альминой, все практически улажено. Я действительно рад… (на самом деле) П. не из тех, кто женится просто из-за денег… девушка нравится ему, а раз так, то все остальное приложится. Несомненно, ты услышишь об этом от него и от других, так что не буду распространяться на данную тему, но, полагаю, ты можешь не забивать себе голову этим предметом и надеяться на самое лучшее».

Когда все было решено к его полному удовлетворению, лорд Карнарвон быстро зафрахтовал паровую яхту и отплыл в Южную Америку со своим большим другом принцем Виктором Далипом Сингхом.

Мари и Альмина вторично нанесли визит в Хайклир в отсутствие жениха, чтобы лучше освоиться со своей будущей семьей и домом. Они познакомились с Уинифрид, старшей сестрой эрла, и Обри, его младшим сводным братом. Вумвеллы уже встречались с Элси, вдовствующей графиней, которая отнеслась к ним с чрезвычайной добротой и была, как всегда, очаровательна. Женщины начали планировать свадьбу, и Альмина просто кипела от возбуждения. Элси пригласила Альмину навещать ее в городе, хотя Мари Вумвелл, всегда желанная гостья в загородном доме, все еще не могла быть принята в Лондоне.

Теперь Альмина большую часть времени проводила в Лондоне с Элси в городском особняке Карнарвона на Беркли-сквер и ликовала каждой частичкой своего тела так, как и положено помолвленной восемнадцатилетней барышне в ожидании свадьбы. Лорд Бургклир в письме своей жене пишет: «Я видел Элси, она очень добра к Порчи – и А., которая буквально не выходит оттуда. Не думаю, что она может хранить это в тайне, – ее буквально распирает… похоже, она по уши влюблена и спрашивает, почему нельзя обвенчаться и отправиться в путешествие на яхте вместе?»

Но Альмина была не просто возбуждена. Она, что неудивительно, испытывала потребность в этой привязанности и энтузиазме. После жизни, проведенной в тени, она явно наслаждалась перспективой обрести большую стабильность, не только социально, но и эмоционально. Мари и Анна, казалось, были чрезвычайно близки; тот факт, что Мари всю жизнь была частым гостем в Хайклире, свидетельствует о прочности этих отношений. Но, невзирая на относительную толерантность, допускаемую семейным положением ее родителей, тревожность и разочарование, причиняемые demi-mondaine [16] статусом ее матери и неприглядными художествами покойного мужа Мари, Фредерика Вумвелла, являлись, несомненно, значительными. Это было совершенно очевидно для лорда Бургклира. В том же письме он отметил: «Бедная малышка, похоже, в отчаянии… (как я уже сказал Элси) от желания обрести как приличную семью, так и мужа». И очень мило добавил: «Я надеюсь, что Порчи будет вести себя с А. так, как мы».

Договор был составлен ко дню свадьбы, но выполнен только месяцем позже, для большей верности после того, как счастливое событие свершилось. Тремя сторонами являлись Альфред де Ротшильд, Альмина Вумвелл – теперь графиня Карнарвон – и пятый эрл. Карнарвон, надо полагать, был поражен многочисленными прекрасными качествами Альмины и уже любил ее, но почувствовал и благоприятную возможность для сделки. Эрлы Карнарвон и ранее женились на богатых наследницах, приобретая таким образом различные поместья, и он отчетливо осознавал, что аристократический образ жизни требовал вливания новых денег для его поддержания.

Первый пункт гласил, что Альфред де Ротшильд будет пожизненно ежегодно выплачивать леди Карнарвон или лорду Карнарвону, если она умрет первой, двенадцать тысяч фунтов в год. Лакею в Хайклире в то время платили жалованье в размере двадцати двух фунтов в год, так что по масштабам нашего времени этот годовой доход составляет шесть с половиной миллионов фунтов. Это в дополнение к тому, что лорд Карнарвон попросил Альфреда уплатить его значительные долги до свадьбы, дабы обеспечить молодому человеку возможность начать семейную жизнь с чистого листа. Альфред с готовностью соглашался на все, проложив для этих двух молодых людей путь в позолоченный мир, где они могли удовлетворить любое свое желание, даже самое экстравагантное…

4 Триумф ее светлости

Альмина прибыла в Хайклир как пришелица со стороны, но охваченная сильнейшим возбуждением и уверенностью в себе. А разве могло быть иначе, если, судя по последним событиям, ей в конце концов удалось объединить общественный престиж, обретенный в замужестве, со сказочным богатством своего отца? Теперь впервые в жизни она испытывала уверенность и в своем положении, и в своей роли. Новобрачная обладала титулом, говорившем ей, кем она является: теперь Альмина Вумвелл стала пятой графиней Карнарвон.

Но в девятнадцать лет и эта роль, и этот титул были ей не по плечу. Она носила титул графини, но оставалась также и девушкой, то уверенной в себе, то вновь сомневающейся. Переезд в Хайклир если и не побуждал к смирению (Альмина никогда в жизни не испытывала тяги к смирению), то определенно ошеломлял. Следы желания Альмины утвердиться в этом месте буквально видны по всему замку. Она приказала выгравировать и вытиснить свои новые инициалы и корону Карнарвонов на бесчисленных предметах домашнего обихода, от книг для посетителей до писчебумажных принадлежностей, дорожных сундуков, белья, обеденных меню и визитных карточек.

Прибыли ее дорожные сундуки, набитые одеждой, и новобрачная занялась размещением вещей в шкафах и комодах Хайклира. Она привезла с собой доверенную служанку, мисс Мэри Адамс, свою камеристку, которая помогла ей распаковать багаж и устроиться на новом месте. Ей, единственной из всей челяди, было дозволено спать на том же этаже, что и хозяйка. Мэри была союзницей и подругой, еще одной пришелицей в Хайклире, ставшей ушами и глазами ее светлости в людской, связующим звеном между челядью и новой хозяйкой. В первые недели после свадьбы, объезжая поместье, встречаясь с местным дворянством и арендаторами, пытаясь утвердиться на новом месте, Альмина привыкла полностью полагаться на Мэри.

Альмина всегда была особым ребенком, которому потакали; на нее изливался поток материнской любви и деньги отца. Замужество пробудило в ней чувство собственной значимости. Но, став графиней Карнарвон, девушке пришлось приноравливаться к миру, в котором она отнюдь не являлась центром вселенной. Мебель и великолепные картины принадлежали не ей и даже не ее мужу, но самому замку, Хайклиру, как полноправному хозяину. Жизнь этого семейного гнезда, где в течение многих лет одно убранство накладывалось на другое, отражавшее вкусы его обитателей, должна была поддерживаться из поколения в поколение. Когда сюда прибыла Альмина, гостиная нуждалась в обновлении. Среди прочих свадебных подарков Альфред де Ротшильд преподнес ей несколько штук зеленого шелка, и новобрачная использовала их для драпировки стен. Руководствуясь вкусом отца, она переоборудовала помещение в стиле ancien régime [17] , с позолоченными потолками и дверьми. Зеленый шелковый дамаск [18] был подсмотрен в гостиной Марии Антуанетты в Версале. На мебели восемнадцатого века, так любимой Альминой, выставили мейсенский фарфор.

Через шесть недель после свадьбы лорд Карнарвон оставил Хайклир и отправился в Шотландию, чтобы пострелять дичь, как это вошло у него обычай, когда 12 августа открывался сезон охоты на куропаток. С учетом поправившихся денежных обстоятельств он решил посвятить этому занятию целый месяц, охотясь за куропатками в болотистом месте близ Балморала. Альмина могла поехать с ним, могла не ехать, но не было ни малейшей вероятности, что ради нее он изменит своим привычкам.

Новобрачная же была чрезвычайно настроена ехать с Карнарвоном в Шотландию ради его охотничьих забав. В обычаи дам не входило сопровождать джентльменов, к тому же Альмина не особенно увлекалась верховой ездой, но она наслаждалась пребыванием с мужем и начала ближе знакомиться с его друзьями. Лорд Карнарвон, отличный стрелок, привез с собой множество близких друзей: их королевских высочеств принца Виктора и принца Фредди Далипа Сингха и, среди всех прочих, Джеймса Резерфорда, своего управляющего Хайклиром. Общество было явно мужским, и Альмина, вероятно, чувствовала себя скорее украшением, нежели участницей, но вокруг расстилался великолепный пейзаж, место было чрезвычайно популярным и модным, учитывая близость к Балморалу, который обожала королева Виктория.

Тем временем Альфред де Ротшильд вел искусную закулисную работу в Лондоне. Он надеялся устроить посещение замка Хайклир принцем Уэльским. Это засвидетельствовало бы воцарение Альмины и наложило печать королевского одобрения. Хайклир славился как одно из наиболее увлекательных мест для охоты в Англии, принц же мог не сомневаться, что угощение будет изысканным и обильным, а вина – наилучшими, которые только смог раздобыть Альфред де Ротшильд. Личный секретарь наследника королевы подтвердил даты визита.

Королевская персона приняла приглашение на середину декабря, и Альмина с головой погрузилась в приготовления. Карнарвон продолжал переезжать из одного поместья в другое с теми же друзьями. Он поехал в Бретби, в свой особняк в Ноттингемшире и в Шелфорд для охоты на болотах. Фактически к первому декабря лорд Карнарвон занимался стрельбой уже более шестидесяти дней.

Возвратившись в Хайклир, Альмина потратила огромные суммы на перемену обстановки, наем дополнительного персонала и закупку провизии. Непохоже, что она встречалась с принцем ранее: хотя королевская особа был другом Альфреда, он не навещал Хэлтон-Хаус одновременно с ней. Советы Альфреда по деликатным вопросам, гарантировавшие успешный прием, пришлись как нельзя более кстати. Эти два человека общались друг с другом в течение многих лет либо в Мальборо-Хаус, лондонском доме принца, либо в Хэлтон-Хаус или Симор-плейс, лондонском особняке Альфреда, где принц наслаждался интимными ужинами, устраивать которые доставляло такое наслаждение Альфреду. Принц Уэльский был гурманом и, как будущий король и император, чрезвычайно величавым. Альмина хотела продумать самые незначительные удобства, чтобы все было обильным и идеально восхитительным, именно таким, каким и должно быть, и соответствовало привычкам вельможного гостя. Она израсходовала кучу денег на эту затею, потратив по сегодняшним меркам триста шестьдесят тысяч фунтов на трехдневный визит.

Первой задачей было переоборудовать спальню для принца Уэльского. Заказали большую кровать (сократить количество потребляемой пищи было выше сил наследника короны, и его талия достигала в окружности около четырех футов), и новая французская мебель, вазы и часы заполонили помещение, обитое красным шелковым дамастом [19] . Таким же образом отделали соседнюю комнату для переодевания.

Альмина заплатила восемьсот пятьдесят шесть фунтов тринадцать шиллингов компании «У. Тернер Ллойд и К», специализированному подрядчику по отделке, расположенному на Маунт-стрит, Мейфэр. Ковры поставила фирма «Тербевилль Смит и К» за триста двенадцать фунтов тринадцать шиллингов два пенса. Фарфор, лампы и занавеси приобретались и брались напрокат. На бильярдных столах перетянули сукно; закупили сотни наилучших восковых свечей.

Были взяты напрокат дополнительные экипажи и лошади, а также заказаны железнодорожные вагоны для доставки всего и всех в Хайклир. Перечень различных подарков дает представление о размахе подготовки. В ноябре были сделаны подношения четырем инспекторам на вокзале Пэддингтон, и все начальники станций от Рединга до Уитчерча, Ньюбери, Хайклира и Бургклира поживились от твердого намерения Альмины не упустить ни одну мелочь, чтобы все прошло без сучка и задоринки. Подарки получили также почтмейстеры, полицейские надзиратели и все фермеры – арендаторы поместья.

Что касается еды, которой предстояло стать центром событий, то хозяйку не остановили никакие расходы ни на провизию, ни на кухонный персонал. Приемы пищи строго планировались заранее, и Альмина отрядила Стритфилда в Лондон для найма шеф-поваров и официантов из ресторана «Савой», заказа цветов от «Вейча» в Челси и закупки невероятного количества припасов, вина и шампанского. Стритфилд израсходовал двести пятнадцать фунтов четыре шиллинга четыре пенса (примерно двадцать две тысячи фунтов по нынешним ценам) на мясо, цыплят, яйца, фрукты и шоколад от «Шарбонеля».

Стоический Стритфилд был доверенным лицом в постоянном услужении у семьи и привык выполнять указания не моргнув глазом. В душе он тем не менее смотрел на все это мотовство неодобрительно. Стритфилд служил кастеляном Хайклира восемь лет и в свое время был свидетелем довольно многих увеселений для сильных мира сего, но вкусы четвертого эрла в устройстве развлечений явно не поднимались до размаха Альмины. И, конечно, счет на покупки для этого уик-энда более чем в четыре раза превышал его годовое жалованье, что явно не ускользнуло от его глаз.

Когда наконец наступил день визита, Альмина собственноручно написала карточки с меню на этот вечер, как всегда, по-французски. Некоторое время заняла подготовка размещения гостей за ужином, ее туалеты были заранее заказаны у Эдамса. Для каждого дня требовались пять или шесть перемен. Необходимым минимумом для того времени был утренний туалет, еще один для прогулки после полудня, пятичасового чая, а затем вечерние платья.

Альмина стояла рядом с мужем подле окованной железом двери из дерева грецкого ореха замка Хайклир, дабы приветствовать принца Уэльского, когда тот сойдет с экипажа. Опускаясь в глубоком реверансе, Альмина лелеяла надежду, что сделала все возможное, чтобы обеспечить развлечение и достойный прием королевской персоны. Громада замка нависала над ними в тусклом свете зимнего дня, освещенная ста пятьюдесятью масляными лампами, а свечи обеспечивали мягкую подсветку галерей и новой гостиной.

Эрл и графиня Карнарвон приложили немало усилий, продумывая выбор гостей. По обычаю приглашались также близкие друзья принца Уэльского и некоторые знакомые из его постоянного окружения в Мальборо-Хаус, чье общество явно доставляло ему удовольствие. В итоге собралось большое общество, включавшее членов семьи, лорда и леди Бургклир и друзей: среди них эрл и графиня Уэстморленд, лорд Эшбертон, лорд и леди Челси, Невилли и Коулбруки. Пригласили также русского посла, друга принца Уэльского. Конечно, эта толпа присутствовала там частично для собственного удовольствия, но ее также позвали для развлечения принца, подобрав гостей с учетом его интересов.

Ужин в тот вечер превратился в эпикурейский пир, и принц воздал ему должное. Альмина уже получила многочисленные комплименты своему изысканному вкусу, красоте гостиной, которую обставила сама, и удобной спальне, предоставленной в его распоряжение. Принцу нравилось все, и ужин не должен был разочаровать его. Он начался супом, консоме, затем подали рыбное блюдо: тюрбо на гриле а-ля Дюглер (Адольф Дюглер был одним из самых знаменитых парижских шеф-поваров девятнадцатого века и в течение многих лет готовил для семьи Ротшильдов). Затем последовали блюда, сервируемые перед основным: паштеты и цыпленок. Далее подали различные виды жаркого, большое количество дичи, начиненной паштетом из гусиной печенки, сопровождаемые овощными гарнирами. Все завершилось апельсиновым суфле и разнообразными сортами мороженого.

После развлечений (как следует из учета расходов, в музыкальной комнате для гостей играл оркестр) подали небольшой легкий ужин из холодной говядины и мяса фазана. Совершенно неудивительно, что принц полностью насытился и отошел ко сну в отличном расположении духа. Альмина, надо полагать, вздохнула с облегчением.

Охота состоялась на следующий день, и уж это было заботой Карнарвона. Поместье Хайклир насчитывало два охотничьих угодья: Биггз и Уоррен. Более высокая меловая пустошь была, собственно говоря, кроличьим заповедником и не возделывалась, чтобы обеспечить отличное место для охоты. Сановных охотников набралось восемь: его королевское высочество принц Уэльский, лорд Уэстморленд, лорд Бургклир, лорд Челси, достопочтенный Сеймур Фортескью, сэр Эдвард Коулбрук, М. Булатселл и лорд Карнарвон. Совместно они настреляли огромное количество птиц и кроликов – это была скорее эпоха количества, нежели качества.

Книга замка по учету дичи повествует об использовании всей добычи, настрелянной в Хайклире, – ничто не пропало даром. Она велась на основании цифр, предоставляемых эконому главным егерем, которым во время посещения принца Уэльского являлся человек по имени Кросс, его вскоре заменил долго находившийся в услужении Генри Мейбер. Просматривая ее страницы, можно проследить светскую жизнь замка из года в год, и в основном там фигурируют относительно скромные перечни дичи, подаваемой гостям на вечерах в доме во время уик-энда. Но на страницах, учитывающих охоту принца, колонки заполнены, списку не видно конца. Как и все остальное, связанное с этим трехдневным посещением, экстравагантность изумляет.

Обычно стрелкам полагалось по шесть фазанов, но принцу отдали двенадцать. Длинный перечень получателей свидетельствует о широких светских связях принца: дичь отправили в подарок российскому послу и Нелли Мельбе [20] , а также мистеру Хорэсу Вулсу, издателю журнала «Истина», хорошо известному исследовательскому изданию. (Возникает искушение представить это тонкой взяткой прародителю папарацци – принц часто становился объектом сплетен в средствах массовой информации, что совершенно неудивительно, поскольку он весь свой век был страстным прожигателем жизни.) Пару птиц отослали Мари Вумвелл, матери Альмины, некоторые пожертвовали в больницу Ньюбери, даже официанты, оркестр и наемные лакеи получили фазанов. Осветителям, однако, выдали кроликов.

Визит был отмечен огромным успехом. Он не мог пройти более безупречно, и Карнарвон, надо полагать, был восхищен, что его жена так хорошо справилась со всей этой затеей. Она ослепила гостей и надзирала за целой серией изысканных ужинов и развлечений. Воспитание Альмины «для гостиной», несомненно, обеспечило рождение отличного организатора и талантливой хозяйки – она блеснула в роли графини Карнарвон.

Миниатюрная девятнадцатилетняя женщина уже больше не была наивной барышней, как заметил шесть месяцев назад лорд Бургклир, отчаянно стремившейся обрести приличную семью и испытывавшей головокружение от восторга по поводу своего будущего. Она стала женой, великосветской дамой. Она одержала триумфальную победу.

5 Жизнь в людской

Конечно, нельзя оспаривать тот факт, что триумф Альмины полностью зависел от целой армии других людей. Восхищенные взоры светского общества были устремлены на нее, но на самом деле замком управлял Стритфилд, не покинувший этого поста до последних дней своей жизни. Этот мужчина прекрасно осознавал, что кастелян – более постоянная принадлежностью замка, нежели новая графиня. В конце концов, он-то знал лорда Карнарвона намного дольше, чем его суженая. Небольшое королевство Хайклир продолжит существование и далее, а его штат просто будет выполнять свою работу и выжидать, как сложатся обстоятельства.

В пору дорогостоящей поездки в Лондон за покупками Стритфилду исполнилось тридцать девять лет. Будучи холостяком, он жил в самом замке, а не в одном из коттеджей для прислуги, предназначенных для супружеских пар и семей. В соответствии с рангом кастеляна в его распоряжение была предоставлена большая квадратная гостиная в цокольном этаже, рядом с таким же кабинетом экономки. Это было царство Стритфилда, где он проводил досуг и откуда руководил жизнью верхних этажей Хайклира. Помещение украшали индийский ковер и большое мягкое кресло. В одном углу стояли старинные напольные часы, а вся комната была заставлена конторками из красного дерева и столами, что придавало ей деловой вид, подходящий облеченному большой ответственностью человеку.

Стритфилд вел бухгалтерский учет домашнего хозяйства, заказывал провизию и заведовал винными погребами и сейфом, в котором хранилось столовое серебро семьи. Сейф был огромной комнатой высотой в полный человеческий рост и содержал несколько знаменитых предметов, собранных великим знатоком, эрлом Честерфилдом, а также драгоценности и прочие наследственные реликвии. Эти предметы были тщательно завернуты в муслин и покоились на полочках, обтянутых байкой.

Лицо Стритфилда украшали бакенбарды в виде бараньих котлеток; кастеляну было свойственно не произносить звук «х» там, где это надлежало делать, и прибавлять, где этого не полагалось. Шестой эрл вспоминал его как невозмутимую личность, душой и телом преданную лорду Карнарвону и еще более – Хайклиру, как человека, никогда не выходившего за рамки профессиональной манеры поведения, но питавшего слабость к детям. Он любил ерошить волосы Порчи, когда тот был маленьким, – фамильярный жест, от которого Стритфилд благоразумно отказался, когда молодой лорд из подготовительной школы отправился в Итон. Лишь в 1897 году он женился на учительнице из Эссекса по имени Эдит Эндрюс и переехал в один из коттеджей в парке, которые хозяева замка бесплатно предоставляли в распоряжение прислуги в знак благодарности за безупречную работу.

Спальня Стритфилда была одним из самых больших помещений на втором этаже, предназначенном для челяди. У ливрейных лакеев и камердинера при покоях, Робертса, комнаты были поменьше, все в пределах досягаемости всевидящего ока Стритфилда, чтобы прислуга не ускользнула из-под его надзора. Комнаты лакеев выходили окнами во двор, а конюхи и кучера проживали над конюшнями, окаймлявшими три другие стороны двора.

Положение мистера Робертса являлось довольно-таки необычным, ибо иметь камердинера при покоях было признаком большой роскоши. Альфред содержал в своем штате такое лицо, и Альмина, подобно Альфреду, находила чрезвычайно полезным иметь человека, исполнявшего эту роль. Робертс был кем-то вроде камердинера «с широким кругом обязанностей». Ему поручили массу мелких заданий, начиная с присмотра за достаточным запасом писчей бумаги и чернил у лорда и леди Карнарвон, до получения визитных карточек у посетителей, объявления имен прибывших гостей и поддержания связи с Фернсайдом, безраздельно преданным лорду личным камердинером, и мисс Адамс. Когда приезжали гости, круг его обязанностей распространялся и на званые вечера. Робертсу надлежало следить, чтобы пребывание каждого гостя отличалось изысканным комфортом.

Должность экономки-домоправительницы в начале пребывания Альмины в Хайклире занимала миссис Эмили Бриджлэнд. К ней обращались как к «миссис» из вежливости, ибо на самом деле она была незамужней девицей. Гостиная миссис Бриджлэнд располагалась рядом с кабинетом Стритфилда, но в отличие от его темного и заставленного тяжелой мебелью помещения ее комната была более светлой и уютной. Там располагались два дивана, обтянутые парчой, и большой шезлонг из розового дерева, а также письменный стол и швейная машинка. Домоправительница знала, где находятся ключи к каждой комнате, и носила на цепочке вокруг талии ключи от буфетов с фарфором, располагавшихся неподалеку от ее гостиной. Она столь же ревностно оберегала фарфор, как Стритфилд – столовое серебро.

Каждый день в десять ноль ноль миссис Бриджлэнд поднималась по лестнице для челяди на первый этаж замка. Гостиная леди Карнарвон располагалась точно под ее спальней, и туда можно было спокойно добраться по различным лестницам. Альмина только что сменила обстановку этого помещения. Пол отныне застилал толстый розовый ковер, а изящная лепнина в георгианском стиле дополнялась нежно-розовыми стенами, на которых развесили очаровательную коллекцию картин маслом и миниатюр. То была умиротворяющая комната, залитая светом, где графиня могла без помех обсудить хозяйственные дела с миссис Бриджлэнд. Как и все в Хайклире, устройство цокольного этажа являлось зеркальным отражением жизни наверху, так что подобно расположенным рядом комнатам миссис Бриджлэнд и Стритфилда здесь соседствовали покои леди и лорда Карнарвон. Миссис Бриджлэнд могла испросить у леди Карнарвон указаний и обсудить планы на день: когда прибывают и убывают гости, какие развлечения планируются на послеобеденное время, каковы меню для обеда и ужина. Как только они завершали свои дела, миссис Бриджлэнд возвращалась тем же путем и распределяла задания через старшую горничную и повара.

На стенах коридора, протянувшегося по всей длине здания, от задней двери до винных погребов, находилась панель с колокольчиками, в которые звонила семья, желая привлечь внимание. Сие устройство располагалось между комнатами управляющего и экономки, всего было шестьдесят шесть колокольчиков, по одному для каждой из парадных комнат и спален семьи и гостей. В распоряжении Стритфилда имелся мальчик на побегушках, немедленно призывавший либо горничную, либо лакея, когда колокольчик заходился звоном.

На каждый звонок отвечал особый слуга. Стритфилду, Фернсайду и лакеям следовало обеспечить должное приветствие гостей, известить об их приезде и удовлетворить все потребности новоприбывших. Горничные старшего ранга должны были находиться под рукой, дабы прислуживать особам женского пола. Но многие из персонала редко общались с гостями, поскольку лишь лакеи присутствовали на каждом обеде или ужине. Девушка с кухни могла месяцами в глаза не видеть членов семьи, не имея повода подниматься наверх, а Альмина редко спускалась вниз.

Незамужние служанки жили в главном здании замка на третьем этаже и в комнатах в башне, куда вела винтовая лестница. В каждой комнате имелись кровать и камин, где можно было согреть воду для умывания, но некоторые младшие горничные размещались по двое. Спальни предназначались строго для сна, поскольку для отдыха имелись людская и гостиная, так что истинно личные помещения отсутствовали. Спальни подлежали инспекции в любое время, и хотя миссис Бриджлэнд ни в коем случае не проявляла деспотических наклонностей, она серьезно относилась к своим обязанностям, открывая шкафы и заглядывая под кровати в поисках свидетельств какого бы то ни было проступка. Политика нравственности и соблюдения общественных правил поведения были такой же частью обязанностей дворецкого и домоправительницы, как и наблюдение за винным погребом, хранение ключа от сейфа со столовым серебром, заказ провизии или надзор за горничными. Принятые на службу девушки, обычно в возрасте семнадцати или восемнадцати лет, зачастую впервые жили отдельно от своей семьи. Старшему персоналу был присущ элемент пастырской заботы, ибо следовало выявлять нарушения любого рода, поскольку таковые могли создать помехи в бесперебойном ведении хозяйства.

Девушки проживали на порядочном расстоянии от мужской части персонала, что было задумано совершенно умышленно, но они равным образом были удалены и от земли в случае пожара. Средства спасения в таком случае сами по себе весьма устрашали. Возле комнат были развешаны писаные масляной краской объявления, гласившие: «В случае пожара пользуйтесь спуском». Тяжелые туннели из парусины были оснащены железными крюками, которые следовало зацепить за оконные рамы. Дальний конец прочно удерживала пара мужчин, стоявших внизу на газоне. Должно быть, эти приспособления проявили себя действенным средством спасения, ибо позднее не одно поколение вспоминало, как проходили учения при объявлении пожарной тревоги. Горничные знали, что самое главное – надеть толстые свитера и прижать руки к телу, чтобы не задеть локтями металлические обручи туннеля.

Существовали правила, регулирующие взаимоотношения в цокольном этаже, столь же хитроумные, как и наверху. Стритфилд обедал с миссис Бриджлэнд и мистером Фернсайдом, личным камердинером лорда, в комнате дворецкого. Их обслуживал младший лакей. Мистер Робертс, камердинер при покоях, и мисс Адамс восседали во главе стола для горничных и лакеев в людской, женщины – на одной стороне стола, мужчины – на другой. Иерархия тщательно соблюдалась, старшая горничная сидела по правую руку от Робертса, в то время как дворецкий и помощник дворецкого сидели по обе стороны от камеристки леди Карнарвон. Владения шеф-повара существовали совершенно отдельно. Горничные и лакеи гостей размещались в соответствии со степенью приоритетности: ранг титула приглашенной семьи и размер ее собственности изучался столь же тщательно миссис Бриджлэнд, корпевшей над «Дебреттом» [21] в своей комнате, как и Альминой, составлявшей план размещения за столом в парадной столовой.

Во времена Альмины существовало по меньшей мере восемнадцать человек внутреннего персонала мужского пола, подчинявшихся по строго иерархической структуре мистеру Стритфилду. Даже одежда отражала их положение. Стритфилд менял галстук на белый, когда лорд Карнарвон переодевался для ужина, поскольку именно кастелян прислуживал в столовой. Лакеи равным образом должны были сменить свои ливреи на короткие белые панталоны с темно-синими сюртуками и надеть пудреные парики. Женский персонал был обряжен в синие платья с белыми передниками и чепчики с небольшими оборками: чем более ответственная задача возлагалась на служанку, тем замысловатее выглядел ее чепец. На самом верху служебной лестницы миссис Бриджлэнд могла распрощаться с передником, в самом же низу девушка-посудомойка имела только одно рабочее платье и огромное количество фартуков, которые была обязана постоянно менять.

Хозяйство замка работало как часы, новоприбывшие ставились на низшие должности, чтобы овладеть соответствующими навыками. Каждый слуга в замке имел задания для различного времени суток. Самая низшая по званию из всех слуг, посудомойка, вставала в шесть часов, чтобы разжечь огонь на кухне, дабы старший персонал мог выпить по чашке чая. Она яростно мыла посуду во время приготовления и принятия пищи, а потому была по локти в мыльной пене и жире с завтрака и еще долго после того, как семья закончит ужин. Горничная могла урвать час относительного отдыха в середине дня. С другой стороны, горничные поднимались ни свет ни заря, чтобы начать огромную и жизненно важную работу по растапливанию каминов по всему зданию. Младшая горничная начинала с чистки решетки в камине экономки и практиковалась в этом занятии ежедневно до тех пор, пока не обретет сноровку и можно было не сомневаться, что она не запачкает ковры в парадных комнатах.

Камины следовало очищать от золы предыдущего дня и затем наполнять чистой белой бумагой к приходу лакея, который принесет горячие уголья для растопки. После завтрака горничные начинали убирать комнаты и застилать постели, на эту работу уходило время до обеда, если семья принимала гостей. Тогда персонал обедал в полдень в людской, за час до обеда семьи в час пополудни. Послеобеденное время приносило еще целый ряд обязанностей. Как только Карнарвоны и их гости напьются чая и удалятся в библиотеку поиграть в безик [22] или отправятся на прогулку в парк, горничные должны были устранить все признаки пребывания в опустевших комнатах, взбивая подушки, опустошая пепельницы и подметая ковры, дабы удалить следы обуви. Задача первостепенной готовности в парадных комнатах могла быть завершена, когда присутствующие в доме отправлялись переодеться для ужина, но, конечно же, это означало только новую работу в спальнях. Надлежало растопить камины и поднять наверх бесчисленные ведра горячей воды. Ванные комнаты были оборудованы в Хайклире только в 1897 году, так что до этого омовения совершались в ванных, установленных перед каминами в спальнях. Если в замке гостили тридцать человек, это означало тридцать каминов и тридцать ванн, подлежащих наполнению. Поэтому приходилось бегать вверх и вниз по черным лестницам, стараясь не разлить воду, подаваемую лакеями. Даже когда провели водопровод, определенное количество горячей воды все равно поднималось наверх. Старые обычаи отмирали неохотно, и многие гости предпочитали пользоваться скорее кувшином и тазиком, нежели мраморными ваннами.

Главная кухня в Хайклире была большим помещением с высоким потолком, со стенами, выложенными плиткой выше человеческого роста. На одной стене висели огромные изящные часы в деревянном корпусе, чтобы все могли соблюдать жесткий график, требуемый поваром, а в середине комнаты стоял громадный стол. Гвендолен Грей, которая начинала посудомойкой, а затем стала кухонной девушкой, впоследствии припоминала «гигантскую плиту, сжиравшую пять ведер угля поутру и пять после обеда, длинный, выскобленный добела стол, полки со сверкающей медной утварью – и, будучи посудомойкой, как же я гордилась этими медными кастрюлями!»

Эрл и графиня ели четыре раза в день: завтрак, обед, пятичасовой чай и ужин; от каждого приема пищи оставалось огромное количество «объедков», особенно от званых ужинов. Проживая в замке, лорд и леди Карнарвон редко пребывали без общества гостей, но даже в будний день рабочая нагрузка была безжалостной. Время от времени не обходилось без погрешностей. Дороти Уикс во времена Альмины служила кухонной девушкой и через много лет рассказала, как ее светлость пожаловалась на попавшиеся ей в капусте листья дуба. На следующий вечер Альмина приготовила капусту сама, но озорная Дороти подбросила в блюдо пару листков. Жалоб не последовало.

Повариха имела свою собственную комнату, признак ее высокого статуса, и еда в Хайклире воспринималась очень серьезно. Ей помогали три девушки и посудомойка. Вдобавок к главной кухне и двум посудомойным помещениям имелась тихая комната для дополнительной кладовой и работ типа домашнего консервирования, которые не были непосредственно связаны с повседневными требованиями кухни. Надлежало иметь под рукой множество утвари: от кастрюль для тушения до кастрюль для консервирования – и не просто котлы для рыбы, но и емкости для лосося и тюрбо. Формы различных размеров и видов использовались для первых холодных блюд, таких, как заливные, mousselines [23] , а также фруктовые желе и пудинги, подававшиеся красиво украшенными.

Ужин объявлялся Стритфилдом точно в восемь вечера. В обычные дни ужин подавали два лакея, но если присутствовали десять или более гостей, дежурили четыре лакея, и им надлежало пудрить волосы, – обычай, от которого отказались только в 1918 году. Посудомойка вспоминала: «Как же далеко приходилось идти второму лакею, чтобы принести блюда в столовую! Если в меню было суфле, я до сих пор слышу миссис Мэки, стоящую у раздаточного окошка с мольбой к лакею: “Беги, беги, беги пошустрей!”» Иногда дворецкий приносил записку на серебряном подносе от его светлости по поводу чего-то, связанного с обедом. Миссис Мэки называла эти послания своими «полюбовными записками» [24] .

Как эрл, так и леди Карнарвон ели немного. Лорд Карнарвон неторопливо наслаждался турецкими сигаретами, выкуриваемыми за бренди вместе с гостями в столовой. Дамы пили кофе в гостиной. Альмина не любила уделять слишком много времени ужину, поскольку прислуге еще предстояло все убрать и помыть, готовясь к следующему дню.

На кухне всегда оставалось большое количество отходов от жарки и варки, так что местные жители приносили судки, и Минни Уиллс, в 1902 году поступившая в Хайклир посудомойкой, отдавала им некоторое количество еды в обмен на один или два пенни, опускаемых в прорезь аккуратного деревянного ящичка; на Рождество эти монеты делились между слугами.

В конце концов челядь садилась за горячий ужин в людской, расположенной прямо под парадной столовой. Это было просторное помещение, большую часть которого занимал массивный трапезный стол из дуба. «Наши харчи были такими же хорошими, как и в господской столовой», – поведала миссис Харт, давнишняя обитательница Хайклира, начинавшая четвертой горничной. Она вспоминала, как обучалась танцам в людской, где часто пели хором, собравшись вокруг пианино. Горничные завершали рабочий день горячим какао под надзором старшей горничной в гостиной для прислуги, отдельном от людской помещении, намного уютнее ее – полной кресел и украшенной репродукциями в рамках.

Безусловно, глупо притворяться, что жизнь домашней прислуги была столь уж идиллической. В некоторых знатных домах любая прислуга женского пола, у которой появлялся «ухажер», то есть поклонник, немедленно увольнялась – такая практика сегодня показалась бы варварской, – хотя Хайклир в этом отношении более либерален, поскольку среди персонала поместья заключались многочисленные браки. Жалованье нельзя было назвать щедрым, но, безусловно, включались стол и жилье, так что деньги удавалось экономить, и служба в таком хозяйстве, как у Карнарвонов, обычно считалась хорошим местом с возможностями для продвижения. К 1890-м изменения в законодательстве позволили слугам получать недельный оплаченный отпуск один раз в год, а также половину нерабочего дня в воскресенье и иногда – свободный вечер в течение недели. Во время званых приемов работа изматывала, но, когда семья пребывала в Лондоне или заграницей, благоприятных возможностей расслабиться было больше.

Несмотря на тяжелый труд, в Хайклире отношение к прислуге, как правило, вовсе не было тираническим. Минни Уиллс имела обыкновение говорить, что пришла из дома, который нельзя было назвать счастливым, а Хайклир стал для нее истинным домашним очагом по сравнению с родными пенатами. Пианино в людской и забота, проявляемая в виде какао в конце рабочего дня, являлись свидетельством доброжелательной атмосферы. Для челяди устраивались поездки в Ньюбери, а позднее – на лошадиные бега. В библиотеке также ежегодно организовывался танцевальный вечер, на который приглашалась прислуга из всех больших поместий в окрестностях. Лорд и леди Карнарвон традиционно стремились сделать Хайклир «домом доброты». Уинифрид, золовка Альмины, с одобрением упоминала об этом. Как выразилась горячо любимая няня шестого эрла Мосс: «Никто из замка Хайклир никогда не попадет в ад».

Возможно, именно на одном из этих танцевальных вечеров или на бегах Минни и Артур Хейтер, конюх, впервые заговорили друг с другом. Это стало началом длительной дружбы, в конце концов переросшей в любовь. Естественно, близкие отношения между слугами были относительно обычным явлением, но могли получить дальнейшее развитие, только если пара вступала в брак, ибо, помимо моральных норм поведения, они вели чрезвычайно обособленный образ жизни. Поскольку для женщины замужество означало конец работы, многие служанки оттягивали вступление в брак в течение нескольких лет, пока не обеспечивали себе более надежное финансовое будущее. Некоторые женщины также предпочитали продвижение по служебной лестнице, дабы стать экономкой или камеристкой. Это могло сыграть свою роль и в длительном ухаживании Артура за Минни.

Хайклир представлял собой симбиотическую структуру, и ключом к ее успеху было взаимное уважение. Пятый эрл гордился своей учтивостью, присущей Старому Свету, и это задавало тон всему хозяйству. Он интересовался благосостоянием прислуги и фермеров поместья; зачастую делалось пожертвование в фонд помощи арендатору, пострадавшему от падежа скота, выделялись и средства на лечение слуг. Это отношение поддерживалось его преемником. Шестой эрл писал в своих воспоминаниях, что считал персонал стержнем хозяйства, и откровенно признавал свою неспособность управлять Хайклиром без неоценимой помощи дворецкого (Роберта Тейлора), прослужившего у него сорок четыре года.

Замок, конечно же, представлял собой всего лишь часть поместья. Это имение было натуральным хозяйством с собственной кузницей, лесопилками, плотниками, каменщиками, молочной фермой и мастерскими электриков. Имелись овощные огороды, фруктовые сады, теплицы и пивоварня, держали свиней и скот. Была охрана и привратники, садовники, егеря и лесники.

На землях поместья произрастали огромные сады, и, как во всех крупных имениях, качество цветов, предназначенных для среза, и продуктов для кухни являлось предметом большой гордости. Главным садовником в 1895 году был Уильям Поуп, рьяный труженик, ревностно охранявший вверенную ему территорию. Под его началом трудились от двадцати до двадцати пяти работников. Размер огражденного стеной огорода составлял добрые пять акров, за ним располагался очаровательный сад, окаймленный сливовыми деревьями, чьи плоды славились своим изысканным вкусом.

Задачей мистера Поупа было не только производить продукцию в течение всего года, но и получать максимальные урожаи и хранить их таким образом, чтобы ничто не пропадало даром. Для продления сезона у стен, выходящих на юг, выстроилась линия теплиц. Виноградник, персиковые деревья и оранжерея нагревались бойлером, а дождевая вода собиралась со всех стоков. Теплицы, выходящие на север, обеспечивали замок различными видами цветов, их дополняли розы из розария, а также предназначенные для среза цветы с клумб.

Молочная ферма располагалась неподалеку от плодовых садов, и, когда семья жила в городе, молоко и сыры отправлялись в лондонский особняк в небольших серебряных бидончиках. Эти бидончики все еще теснятся в одной из дюжин кладовых в подвалах замка. Хлам накапливается во всех домах, и закутки и закоулки Хайклира дают более чем достаточно места для добра, собиравшегося столетиями.

Напротив молочной фермы возвышался сеновал с запасом корма, предназначенного коровам, а рядом с ним, под защитой стен большого огорода, находились курятники. Влажное болотистое поле, простиравшееся к западу от огорода, засаживалось картофелем.

Каждое утро Поуп посылал старшего садовника, Сэмюеля Уорда, узнать у повара его потребности. В Хайклире работали садовниками несколько парней из семьи с говорящей фамилией Дигвид [25] , один из которых мигом доставлял на кухню необходимые фрукты и овощи.

Лесопилки располагались за полем для игры в крикет возле Уайт-оук, большого приземистого здания, в котором проживал управляющий, Джеймс Резерфорд, и были модернизированы новейшими пилами, работавшими от паровых двигателей. Разделение труда по управлению замком и имением соответствовало устоявшейся традиции: все за пределами замка находилось под недреманным оком лорда, и если Альмина не стала медлить с переоборудованием гостиной, то Карнарвон потратился на новейшее оборудование для лесопилок. Владельца поместья чрезвычайно привлекали различные машины, он просто наслаждался достижениями техники, столь быстро появлявшимися в 1890-х.

Двор лесопилки загромождали высокие штабеля различного вида древесины. Плотники поместья были обеспечены солидным запасом брусьев, напольной доски, балок и столбов – всем, что им требовалось. Под началом главного лесничего Уильяма Стори трудились тридцать человек, и, как и в садах, в частности одна семья, Эннеты, поколениями работала лесниками.

Генри Мейбер, ставший главным егерем в 1896 году, крупный, крепко сбитый мужчина, переехал в Хайклир из Восточной Англии. Он ездил верхом на кобе [26] и увлеченно изучал окрестности. Мейбер проживал со своим семейством в доме под названием Бродспиэр, выходившем на обширные лужайки, спланированные Кэпебилити Брауном. Дом располагался неподалеку от загонов для выгула птицы в Пенвуде, соседней деревне. Здесь выращивали молодых фазанов, а затем выпускали на исходе весны в леса поместья и оставляли там доходить до зрелого возраста как раз к сезону охоты.

Это было чрезвычайно престижное место, поскольку охотничьи угодья Хайклира принадлежали к числу крупнейших эдвардианского периода. Лорд Карнарвон считался одним из лучших стрелков страны, а его близкие друзья, лорд де Грей и лорд Эшбертон, соперничали с ним за это звание. Эти вельможные охотники были бы беспощадны в своих суждениях, если бы сочли, что лорд Карнарвон не должным образом устроил гон зверя или же его подвел егерь. Мейбера всегда чрезвычайно заботила погода, местонахождение птиц, а также возможность обеспечить лорду желаемую добычу. У него были четыре помощника и пятнадцать человек в распоряжении. Всем им предоставили коттеджи, и они проживали в самых дальних уголках поместья, чтобы патрулировать границы для защиты от браконьеров. Главный егерь подчинялся как лорду Карнарвону, так и майору Резерфорду.

Подобно всей прочей челяди в поместье, Мейбер выражался без обиняков. Однажды утром он приветствовал лорда Карнарвона следующими словами: «Извините меня, милорд, пока вы еще не подошли, я прошу вас встать с подветренной стороны, потому как миссис Мейбер сказала, что больно уж этим утром дыхание у меня неприятное».

Некоторые из садовников подрабатывали за дополнительную плату загонщиками во время зимней охоты. Один паренек из семейства Дигвидов был перехватчиком на гоне для Мейбера, когда тот застал его справляющим нужду у дерева. «Эй ты, Дигвид, брюквенная твоя башка, кончай разбрасывать навоз и займись своим делом!»

У него был сын, Чарлз Мейбер, который вырос, изучил окрестности и, в свою очередь, занял должность главного егеря.

Георгианский двор с кирпичной оградой U-образной формы к западу от замка вмещал в себя небольшую пивоварню, а также верховых и ездовых лошадей в обширных, мощенных камнем стойлах. Здесь же держали и экипажи. Конюхи размещались в помещениях, расположенных наверху, по два человека в комнате, их сундуки, набитые пожитками, стояли в торце кроватей. Артур Хейтер прибыл, чтобы занять место младшего конюха и кучера в 1895 году. Паренек родился в семье фермеров, и новая должность была явной ступенькой вверх. Артур любил ходить за лошадьми и блестяще управлялся с ними, шепотом утешая, когда они были в подавленном состоянии. На конюшне стояла по меньшей мере дюжина лошадей, на каждую пару приходилось по конюху, так что работа тут кипела вовсю. Артур подчинялся главному кучеру, Генри Брикеллу, который вез хозяев в день их свадьбы. Брикелл, сдержанный мужчина, находился в услужении с давних пор и пользовался большим доверием.

Никто не мог знать этого, но Хайклир вступал в золотой период. Жившие и работавшие там застали ослепительный расцвет безмятежного существования. Правила соблюдались всеми: миры хозяев и людской взаимодействовали в соответствии со строгим регламентом. Новая графиня, даже с грандиозными идеями и деньгами для их претворения в жизнь, вряд ли могла бы осуществить большие долговременные перемены. В 1895 году Британская империя была на вершине своего расцвета, королеву Викторию отделяли всего два года от бриллиантового юбилея, и Великобритания, вне всякого сомнения, являлась наиболее процветающей и мощной страной на земном шаре. То было время мира и прогресса, наивысшей веры в свои силы. Угрозу старым обычаям представляли не личности наверху, а новые технологии и крупные политические силы, преобразующие общество и равновесие в Европе.

Но если бы вы спросили Генри Брикелла, что он думает о будущем, он, возможно, не проявил бы такого уж большого оптимизма. Престиж его работы падал все ниже как знамение грядущих перемен ввиду пристрастия лорда Карнарвона к техническим новинкам. Пятый эрл исследовал возможности, открывающиеся с использованием новой лошадиной силы – автомобиля.

6 Переодевание к ужину

Лорд и леди Карнарвон отправились на Рождество в Хэлтон-Хаус через неделю после того, как попрощались со своим августейшим гостем, принцем Уэльским. Довольные друг другом, самими собой и окружающим миром, они не имели оснований сомневаться, что жизнь в обозримом будущем продолжится восхитительной чередой балов, охот и путешествий за границу. Супружеская чета с нетерпением ожидала, как их будет беспредельно баловать Альфред, который, будучи евреем, тем не менее праздновал Рождество с большим размахом и соблюдением традиций. Праздник служил предлогом для званого вечера, и, хотя хозяин дома не собирался участвовать в религиозных ритуалах, следовало насладиться красотами светской стороны сего явления. Это было предсказуемо веселое событие с участием закадычного друга Карнарвона, принца Виктора Далипа Сингха, пестрое сборище людей разных культур, твердо намеренных отпраздновать как свою собственную, удачно сложившуюся судьбу, так и повеселиться по поводу любого благочестивого торжества.

Супруги Карнарвон регулярно навещали Хэлтон-Хаус в первые годы совместной жизни. Не прекращался постоянный круговорот между Хайклиром, Лондоном, Бретби в Дербишире и Пикстоном в Сомерсете, сюда же следует добавить заграничные путешествия. Отдавая должное привязанности Альмины к городу своего детства, не покидавшей ее всю жизнь, они частенько отправлялись в Париж, останавливаясь обычно в отеле «Ритц», выезжая в Булонский лес или, если погода в конце недели выдавалась хорошей, на скачки в Лонгшан.

Для лорда Карнарвона это было относительно размеренным существованием по сравнению с длительными плаваниями на другой конец света. Для Альмины же, однако, мир раздвигался быстрее и дальше, чем когда-либо. Молодые девушки не путешествовали так, как это доводилось мужчинам. Их держали взаперти и дрессировали для перехода из дома отца в дом мужа. Только теперь, став графиней Карнарвон, Альмина смогла наконец увидеть мир. За первое десятилетие своего замужества она многократно сопровождала супруга во Францию, Италию, Германию, Египет, Америку и на Дальний Восток.

Пребывая в Хайклире или в своем лондонском особняке, Карнарвоны всегда принимали гостей. Это было занимательное существование на публике по сравнению с семейной жизнью большинства супружеских пар в наши дни. Они почти не оставались наедине, а дом всегда был полон челяди и гостей. Летом устраивались вечера по случаю скачек и теннисные турниры в конце недели; осенью начиналась охота. В течение всего года не прекращались местные праздники и приемы в саду, и на все эти события супруги приглашали популярных звезд общественных деятелей, новобрачных, интересных людей и прочую блестящую публику.

В мае 1896 года, почти год спустя после собственной свадьбы, они пригласили погостить новобрачных герцога и герцогиню Мальборо. Консуэло Вандербильт была американской наследницей баснословного состояния, на которой девятый герцог, совершенно не скрывая этого, женился из-за денег. Она была красивой и обаятельной девушкой, но на самом деле супруги испытывали отвращение друг к другу. Ради этого брака оба были вынуждены отказаться от людей, которых действительно любили, а Консуэло, в то время семнадцатилетнюю девушку, принудила к замужеству ее властная мать. Позже она вспоминала, как плакала под фатой, произнося слова брачного обета.

Консуэло упоминала о своем первом лондонском сезоне, о том лете 1896 года, в сдержанных тонах. «Те, кто знал Лондон 1896 и 1897 годов, с примесью сердечной боли вспомнят блестящую вереницу празднеств». Частью этих празднеств, безусловно, были неизбежные приемы по уик-эндам в Хайклире.

Консуэло и Альмина странным образом находились в аналогичном положении. Обе были красивыми молодыми богатыми наследницами, заключившими брак с аристократами из-за своих прав на семейные состояния и невзирая на торгашеское происхождение этих денег. Обе были отщепенками. Альмина считалась изгоем, будучи незаконнорожденной, над Консуэло постоянно насмехались за ее американское происхождение, делавшее ее недостойной титула герцогини. Но на этом сходство заканчивалось. Консуэло была глубоко несчастна до и во время своего замужества и в 1906 году получила право раздельного проживания с герцогом Мальборо. Альмина была по уши влюблена в день своей свадьбы, и чета Карнарвонов в течение многих лет наслаждалась счастливой семейной жизнью душа в душу.

Почувствовали ли молодые женщины что-то общее в тот уик-энд? Поговорили ли о неудачах, которые претерпели в ходе своего обучения на звание «хозяйки замка»? Консуэло всегда вспоминала, что была совершенно не готова к строгому соблюдению приоритетности рангов в своем новом мире. Герцогиня по рангу являлась выше маркизы, которая предшествовала графине, но существовали бесконечные различия между герцогинями, маркизами и графинями, следовало учитывать древность каждого титула, к тому же женщины в годах имели преимущество перед более молодыми, вследствие чего порядок мог быть полностью перестроен. Однажды на приеме во дворце Бленхейм, родовом гнезде своего мужа, Консуэло усомнилась в порядке, в котором женщины должны покидать столовую [27] . Не желая показаться грубой, она замешкалась в дверном проеме и получила толчок в спину от разъяренной маркизы, прошипевшей ей: «Медлить – так же неучтиво, как и нестись сломя голову».

Возможно, было облегчением поговорить с кем-то, понимающим, что наряду с комфортом и привилегиями всегда присутствовала постоянная боязнь совершить «неприглядный поступок», поскольку очень немногие в этом мире строгих правил этикета оказались бы готовы превратить все в шутку. А условности служили для напоминания женщинам, что вместе с титулом они рискуют потерять все черточки своей индивидуальности. Альмина и Консуэло приноравливались к тому, что их личные пожелания и устремления имели намного меньшую важность, нежели основные задачи, стоящие перед ними: произвести на свет наследника титула [28] и поместья и выполнять роль великосветской дамы.

Трудно представить лучшее время для подобного разговора, поскольку невозможно уловить момент для приватной беседы в доме, где находилось до восьмидесяти человек. Но тяга поделиться секретами пересиливает многое, и всегда обнаруживались способы обойти условности. Например, считалось неподобающим играть в игры по «дням Господним» [29] , так что для женщин стало модным проводить время после полудня, гуляя парами для разговоров tête-à-tête [30] . Престиж в обществе измерялся количеством приглашений, полученных дамой на такую прогулку. Определенно привлекательность этого фланирования по красивому парку частично состояла в благоприятной возможности откровенного разговора или же по меньшей мере более искреннего, нежели за чаепитием в гостиной.

Организация приема гостей на уик-энд таила в себе бесчисленные опасности совершить оплошность или упустить из виду жизненно важную деталь. Альмина блестяще выдержала крещение огнем – посещение принцем Уэльским замка в декабре, – но ее бурная деятельность и огромные траты свидетельствовали как о некотором волнении, так и об избыточном проявлении чувств. Она могла попытаться подбодрить новоиспеченную герцогиню на основе своего шестимесячного опыта и большего знакомства с английскими обычаями. Ее советы пришлись бы весьма кстати несколько месяцев спустя, когда герцогиня должна была дать прием по случаю своей первой охоты в Бленхейме, опять-таки в честь принца Уэльского.

Ко времени визита четы Мальборо в Хайклир супружество между Консуэло и герцогом уже стало расхожим примером начисто лишенного любви, но выгодного брачного союза. Любопытство и сочувствие Альмины могли стать поводом для нескольких вопросов во время прогулки молодых женщин. Однако речь не идет о не стесненных этикетом сплетнях. Весь облик Альмины предполагает, что она обладала чувством глубокого достоинства. Молодая женщина только что достигла такого положения, при котором могла гулять под ручку с герцогиней, и обе они не хотели выделиться в отдельное братство чужестранок или совершить великий грех неучтивости. Альмина была чрезвычайно чувствительна к любому намеку, что ведет себя опрометчиво. Стыд являлся мощным ограничителем и ощущался в ее поступках, как подтверждал позже сын графини.

Но в настоящее время у Альмины не было причины беспокоиться о чем-либо. Ее с распростертыми объятиями приняли в семью за живительную энергию, привнесенную ею в жизнь эрла, и, безусловно, за огромную пользу, которое ее состояние могло принести поместью. Такой дом, как Хайклир, не говоря уж о прочем имуществе, предполагал громадную ответственность, а не только привилегию. Обязанность обеспечить его сохранность означала, что скорее замок являлся владельцем семьи, нежели наоборот. Альмина способствовала обеспечению его будущего и осознавала это.

Помимо устранения беспокойства всех и вся в семье по поводу оплаты счетов и расходов на содержание замка, состояние Альмины позволило произвести улучшения на уровне, невиданном с тех времен, когда третий эрл снес старый особняк. Она не стеснялась посягать на щедрость сэра Альфреда, чтобы сделать Хайклир одним из наилучших образцов комфортабельных частных жилищ в стране.

Потребовалось почти шесть месяцев, изрядную часть которых лорд и леди Карнарвон провели в Лондоне, дабы не мешать проведению работ, которые обошлись Альфреду де Ротшильду во многие тысячи фунтов, но в 1896 году в замок провели электричество. Альмина также воспользовалась возможностью обзавестись дополнительными ванными комнатами. К середине 1890-х появилось и множество туалетных комнат с водой, причем не только рядом со спальнями членов семьи и гостей, но также и в рабочих и спальных помещениях прислуги.

Хайклир стал символом прогресса: сумрак изгнан, а большое количество работы отпало. Проводку протянули по всему дому, включая кухни, посудомойные, подвалы, людскую и гостиные для слуг. Электрическое освещение и водопровод в ванных комнатах внесли значительное облегчение в сложившийся веками распорядок ведения хозяйства. Для лакеев-осветителей отпал ежевечерний ритуал зажигания свыше сотни масляных ламп, а горничным больше не приходилось таскать наверх достаточное количество воды для всеобщего купания в отдельно стоящих ваннах.

Элси, вдовствующая графиня Карнарвон, нашла внедрение электрического освещения и водопровода огромным практичным усовершенствованием в доме, которым когда-то управляла. Элси была в высшей степени добродушной и толковой женщиной, ни в коем случае не склонной жаловаться на что-либо в жизни. Она проявила себя как союзник во время помолвки Альмины и продолжала помогать советом и делом во время своих посещений. 10 июня 1896 года в Букингемском дворце она представила свою преемницу принцу Уэльскому, который замещал королеву Викторию. Это событие отметило официальное представление Альмины ко двору в ее новой роли графини Карнарвон. Прошло три года с тех пор, как Альмина опустилась в реверансе перед представителем монарха, и за это время ее жизнь изменилась.

К 23 июня 1897-го, почти через два года после дня своей свадьбы, Альмина ощущала в себе достаточную уверенность, чтобы запланировать приглашение на территорию замка Хайклир трех тысяч местных школьников и трехсот их учителей. Поводом стал бриллиантовый юбилей королевы Виктории. Королева пребывала на троне неслыханные доселе шестьдесят лет, и по всей стране проходили празднества. Предпочтя почти полное затворничество общественной жизни, превратившись в символ упрямого отказа идти в ногу со временем, монархиня стала непопулярной. Республиканскому движению Британии выпал единственный момент истинной поддержки общества. Но сначала золотой, а затем бриллиантовый юбилеи возродили славу королевы; и в любом случае популярен царствующий монарх или нет, протокол подлежал соблюдению: эрлу и графине не подобало оконфузиться не соответствующими значимости случая празднествами. Так что были заказаны дополнительные поезда в Хайклир для перевозки людей, а по парку, извиваясь, прошла процессия длиной в милю, сопровождаемая передвижными оркестрами из Ньюбери. К счастью, день выдался прекрасный, и Альмина организовала качели в виде лодок и прочие развлечения, включая чай с обильным угощением. Все было сервировано на временно сооруженных столах под сенью кедровых деревьев на лужайках, окружающих замок.

Двумя неделями позже, 2 июля, эрл и графиня посетили сказочно роскошный праздник, юбилейный бал-маскарад герцогини Девонширской, который хозяйка устроила в Девоншир-Хаус на Пиккадилли. Приглашение ставило условие, что костюмы должны быть либо аллегорическими, либо историческими, до 1820 года, и, судя по некоторым сохранившимся фотографиям, гостей удалось поразить в полной мере. К примеру, леди Уолвертон оделась Британией, с нагрудником кирасы поверх развевающегося белого одеяния, шлемом с плюмажем, трезубцем и щитом, украшенным флагом Содружества наций. Госпожа Артур Пейджет изображала чрезвычайно соблазнительную Клеопатру, а принц Виктор Далип Сингх вызывал всеобщее восхищение в костюме Великого Могола Акбара.

Лорд и леди Карнарвон провели Рождество в доме Альфреда де Ротшильда, что уже превратилось у них в обычай, а затем в январе 1898 года посетили бракосочетание принца Виктора Далипа Сингха, который обвенчался с леди Анной, дочерью лорда Ковентри, в церкви на Итон-сквер. Эта свадьба наделала много шума, поскольку впервые индийский принц женился на английской аристократке. Событие было типичным для противоречивых отношений поздней Викторианской эпохи: в то время, когда в Англии культивировался покровительственно-снисходительный взгляд на британскую колониальную империю, богатые индусы тем не менее были приняты в лондонском обществе и заключали браки с представителями высшего света. Однако же подобные бракосочетания некоторым представлялись слишком уж смелым шагом. Принц Уэльский активно пропагандировал подобные союзы и также почтил своим посещением эту церемонию. Брат принца Виктора был шафером, а младшая сестра лорда Карнарвона, Вера, – одной из подружек невесты.

Сразу же после свадьбы лорд и леди Карнарвон покинули страну, отправившись в путешествие, ставшее первой из многих попыток спастись бегством от английской зимы. Их ждал Египет, оказавшийся столь судьбоносным для этой супружеской четы. Они прибыли в Александрию и немедленно погрузились в мир, совершенно отличный от всего, с чем была знакома Альмина. Прежние путешествия ограничивались Европой, так что выбеленные стены Александрии стали для нее неким подобием культурного шока. Верблюды шумно опускались на колени для погрузки поклажи, а затем, раскачиваясь, удалялись, ведомые подростками, вооруженными палками. Шумы и запахи одурманивали; улицы были полны осликов и арабских лошадей, тащивших за собой тележки. Базар был чрезвычайно многоцветным, полным пряностей, кожи и антиквариата сомнительного происхождения. Однако, несмотря на экзотику, Карнарвоны оказались в хорошем обществе. Александрия, Луксор и Каир кишели иностранными туристами, и скороходы то и дело расчищали путь для высокопоставленных особ. Было нетрудно узнать англичан на их чистокровных лошадях, переезжающих верхом с одного спортивного события на другое.

Супруги наслаждались роскошной обстановкой отеля «Винтер палас» в Луксоре, и эрл был исполнен страстного желания показать Альмине таинственные храмы и славные сокровища, поразившие его воображение, когда он в качестве одинокого путешественника посетил страну в 1889 году.

В Египте Альмина забеременела, чего ожидали все, и Карнарвон пришел в полный восторг. Супружеская чета вернулась в Хайклир хорошо отдохнувшей, воодушевленной и провела несколько спокойных месяцев дома. Для Альмины летний сезон того года был менее напряженным, нежели предыдущий, поскольку для беременной женщины не считалось подобающим посещать некоторые мероприятия. Будущая молодая мать проводила больше времени в городе со своей матерью и мало занималась организацией приемов в Хайклире по уик-эндам.

В сентябре она поселилась у Элси, вдовствующей графини Карнарвон, чтобы роды прошли в Лондоне под присмотром наилучших врачей. Лорд Карнарвон в это время путешествовал по континенту в своем любимом автомобиле «панар», что, возможно, укрепило решение Альмины покинуть Хайклир и отправиться в Лондон, где ее ожидало приятное общество близких родственников и помощь в подготовке к материнству.

Пятый эрл был известен под прозвищем «Карнарвон-мотор», поскольку купил несколько первых автомобилей, импортированных в Великобританию. В 1898 году выбор английских автомобилей, безусловно, был все еще чрезвычайно ограниченным, и лучшей маркой для опытных водителей считалась французская «панар-левассор». Лорд Карнарвон путешествовал с Джорджем Фернсайдом, своим камердинером, и шофером-французом Жоржем Эйлергардом. Автомобиль был оснащен левосторонним управлением, имел четыре передачи и мог двигаться на скоростях четыре с половиной, семь, десять и тринадцать миль в час. Вернувшись в Англию в конце месяца, начинающий автомобилист был вызван в суд за езду на скорости, превышающую двенадцать миль в час (узаконенный предел в то время). Этому штрафу было суждено стать первым из многочисленных наказаний лорда Карнарвона за превышение скорости.

Лорд Карнарвон пребывал в доме № 13 по Беркли-сквер, конечно же, не в одной комнате с супругой, когда 7 ноября 1898 года она выполнила свою первостепенную задачу в качестве графини Карнарвон, произведя на свет наследника. Благополучное рождение здоровенького мальчика означало неосложненную передачу наследования, а потому и в господских покоях, и в людской царило веселье. Альмине было всего двадцать два года, и, как обычно, ее жизнь казалась сказочной мечтой. Графиня родила красивого здорового сына – она стала непобедимой. Ничто никогда не казалось слишком трудным для Альмины. Она выполняла все, что задумывала, ей повезло как с красотой, так и с богатством, они с мужем любили друг друга и жили так, как им хотелось. Эта женщина носила титул графини, была женой и матерью.

Ребенка окрестили почти через месяц, после традиционного послеродового периода. Его восприемниками были Альфред де Ротшильд, Мари Вумвелл, принц Виктор Далип Сингх и Фрэнсис, лорд Эшбертон, еще один друг Карнарвона по учебе в Итоне. Соответственно его нарекли длинным перечнем имен: Генри Джордж (оба – в честь его отца, хорошие, исконные имена рода Карнарвонов) Альфред Мариус Виктор Фрэнсис. В жизни же его обычно называли Порчи, как до того его отца и как в свое время будут называть его сына.

После крестин Карнарвоны ненадолго задержались в городе. Порчи предстояло расти в Хайклире, в детской на третьем этаже, которую Альмина подготовила для данной цели. Когда лорд и леди Карнарвон со своим сыном прибыли в замок, их встречал весь штат персонала, выстроившийся в ряд вдоль покрытой гравием подъездной дороги у главного входа. Альмина сошла с экипажа с младенцем на руках, за ней следовала нанятая в Лондоне няня.

В тот же день после обеда прислуга вновь собралась вместе, на сей раз у кабинета эрла, куда их по одному вызывали для разговора. Кухонные служанки дрожали от нервного напряжения, поскольку никогда не бывали в господских покоях наверху; конюхи чувствовали себя не лучше, но тщились не показывать этого; все были безупречно одеты, с чистыми передниками и головными уборами. Когда называлась фамилия, человек входил в кабинет и либо делал реверанс, либо кланялся его светлости лорду и получал золотой соверен в честь рождения его сына и наследника.

Фотография, сделанная в замке по случаю рождения Порчи, умиляет сердце. Колыбель младенца огромна и задрапирована муслином. Сзади стоит Альмина в длинном просторном платье и с восторгом неотрывно смотрит на личико своего первенца. Снимок передает всю нежность и изумление женщины, только что ставшей матерью.

Уход за детьми у аристократии в 1898 году коренным образом отличался от сегодняшнего. Дети жили не со своими родителями, а в отдельном царстве, за ними присматривали сперва нянька, а позже гувернантка, которым помогали пара девушек для детской. Альмина прибыла в Хайклир в сопровождении няни, постоянно находившейся рядом с ней, чтобы поддержать и внушить уверенность. Рекомендацией тех дней было первоначальное кормление материнским молоком с постепенной заменой его разбавленным коровьим. Когда Альмина в августе 1901 года родила дочь Эвелин Леонору Альмину, которую назвали Евой, младенец присоединился в детской к Порчи под надзором няни Мосс.

Неизвестно, что ощущала Альмина, став матерью. Зачастую она пребывала вдали от детей, но это не значит, что мать не любила их и не проявляла заботы. Об их каждодневном благополучии пеклись другие люди, но во времена Альмины это было обычным делом.

Ее сын Порчи, впоследствии шестой лорд Карнарвон, вспоминал в мемуарах, что посещения родителями его детской – обычно это были чаепития по воскресеньям – могли принять мучительный оборот. Приводится довольно-таки душераздирающее описание членов семьи, слишком неловко чувствующих себя при общении друг с другом: чтобы найти нужное слово, эрл выпаливал вопросы об учебе, поступая так же, как в свое время и его отец с ним. Порчи испускал вздох облегчения, когда родители убирались восвояси и возвращались в свой мир. Альмина, похоже, не смогла ликвидировать пропасть между отцом и сыном или же сама не сумела создать тесную связь с Генри.

Проблема сия наверняка намного шире, нежели конкретные беды любого из участвующих в этой истории лиц: дети Альмины были рождены в то время, когда старая поговорка «детей следует видеть, но не слышать» являлась не смешным старомодным клише, а констатацией факта. Их статус просто был ниже родительского, как свидетельствует тот факт, что Порчи и Ева, пока жили в детской, пользовались черным ходом вместе со слугами.

Похоже, значение имело и еще кое-что. В тех же самых мемуарах Порчи рассказывает историю об одном недоразумении. В возрасте девяти лет он вместе с матерью присутствовал на приеме в саду Букингемского дворца и в порыве чрезмерного возбуждения, не глядя, куда идет, со всего маху налетел на толстый живот короля Эдуарда VII. Его королевское величество не потерял вес со времени своего посещения Хайклира в звании принца Уэльского; заворчав от удара, он, пошатнувшись, повалился на пол. Монаршая особа не пострадала и уверила маленького мальчика, что ей не причинили никакого вреда, но Порчи смертельно перепугался. Принцесса Мэри заметила, что он расстроился, и увела его, чтобы угостить мороженым. Новая катастрофа произошла, когда Порчи, неловко обращаясь со своим блюдцем, пролил малиново-розовую жидкость на платье принцессы из белого атласа. Когда Мэри спешно увела ее разгневанная гувернантка, чтобы сменить одежду, на сцене подобно разъяренной фурии появилась Альмина, схватила сына за руку и увезла домой, где его отправили в постель, накормив всего-навсего молоком и хлебом. Слова, которыми она выразила свое негодование, говорят сами за себя: «Позорище ты мое, – выбранила она мальчика, – сегодня ты осрамил свою мать!» Возможно, даже после нескольких лет пребывания среди столпов общества Альмину еще охватывал страх. Она испытывала смертельный трепет перед вероятностью подвергнуться неодобрению или осмеянию, и для оплошностей не было места, даже у школьника.

Вероятно, Альмине проще было находить общий язык со взрослыми, нежели с детьми. Конечно же, ей становилось легче по мере взросления ее сына. Став шестым эрлом, Порчи продолжал полагаться на мать: советовался об уместности второго брака, просил остаться в Хайклире и посещать семейные мероприятия, такие, как прием по случаю помолвки ее любимого внука. И Альмина всю жизнь была чрезвычайно близка со своей дочерью Евой.

1901 год имел огромное значение для Карнарвонов не только в личном плане, но и в национальном масштабе. В январе, когда Альмина была беременна вторым ребенком, королева Виктория наконец-то опочила в Осборн-хаусе, своем загородном доме на острове Уайт, в окружении детей и внуков. Ее сыну Берти, принцу Уэльскому и будущему Эдуарду VII уже исполнилось шестьдесят лет. Ее старший внук, германский кайзер Вильгельм II, который тринадцать лет спустя поведет Германию войной против страны любимой бабушки, также присутствовал у ее смертного одра. Королева Виктория восседала на троне почти шестьдесят четыре года и руководила укреплением Великобритании на мировой сцене как ведущей державы. Ее имя все еще является синонимом ее эры. Для всех ее подданных, общее число которых в империи составляло четыреста сорок миллионов, ее смерть стала эпохальным событием.

Тело королевы двое суток было выставлено в Виндзорском замке. Вся страна погрузилась в глубокий траур: взрослые облачились в черное, а на магазинах вывесили черные и пурпурные флаги. Покрасили даже черные железные ограды, чтобы придать им еще более соответствующий событию унылый вид.

2 февраля Карнарвоны приняли участие в государственных похоронах в часовне Святого Георгия в Виндзорском замке, которые почтили своим присутствием коронованные особы Европы и представители всех британских доминионов. Публика изливала свою любовь к почившей королеве и новому королю, но испытывала и некоторую тревогу. Что ожидает их в будущем? Британцы все еще вязли в Англо-бурской войне в Южной Африке. Она не была популярна, и армия получила несколько хороших уроков по структуре, тактике и влиянию болезней на способность людей воевать. Политика «выжженной земли» лорда Китченера и использование армией концентрационных лагерей вызывали глубокое чувство неловкости. Эта кампания также выявила степень кризиса здравоохранения среди бедных англичан. Сорок процентов армейских рекрутов оказались непригодными для несения воинской службы.

Правление королевы Виктории совпало с бурным периодом прогресса, индустриализации и создания исключительного богатства в Великобритании. Ее длинная жизнь сформировала успокаивающее чувство незыблемости, а непопулярность, остававшаяся со времен ее пребывания вдовой-затворницей, после кончины королевы превратилась в уважение к безвозвратно утраченным временам.

Принц Уэльский, которого должны были теперь короновать под именем Эдуарда VII, невзирая на солидный возраст, обладал незначительным опытом управления. Несомненно, он был добр, питал приверженность к королевским атрибутам и церемониалам. Однако и мать, и придворных тревожили его недостаточная эрудиция и рвение, а также неподобающие положению истории с многочисленными любовницами. Этим связям потакали друзья, такие как Альфред де Ротшильд.

Тем не менее Эдуард VII оказался достойным, обаятельным королем и императором, а эдвардианская эра, прославившаяся исключительным блеском и непринужденной элегантностью, становилась реальной действительностью. Новый король объявил, что период траура по его матери и императрице продлится всего три месяца. Затем начнутся приготовления к коронации, которую надлежало провести с наибольшей пышностью.

Ситуация сложилась таким образом, что из-за королевского аппендицита церемония состоялась лишь более чем год спустя, 9 августа 1902 года в Вестминстерском аббатстве. Альфред де Ротшильд был приглашен на нее, как, безусловно, и лорд и леди Карнарвон, вдовствующая графиня Карнарвон и прочие члены семьи.

Шел новый век, и мир стремительно менялся: не только любимые автомобили Карнарвона, но и летательные аппараты, подъем лейбористского движения, а на дальнем горизонте – социализм, революция и война. Но, наблюдая за коронацией Эдуарда VII – короля Соединенного Королевства и британских доминионов, императора Индии, Карнарвоны, облаченные в свои горностаевые одеяния, должно быть, считали, что их мир выглядит таким же сверкающе прекрасным, как и всегда.

7 Египет времен Эдуарда VII

1901 год начался изъявлением всенародного горя, но к концу весны черные флаги убрали, и возникло ощущение, что стране пришла пора устремить свой взгляд в будущее.

У Карнарвона выдался год, полный хлопот. Рождения и погребения играли важную роль, но столь же важна была его всепоглощающая любовь к своему автомобилю. В июле, за месяц до рождения Эвелин, он вывел из себя полицейского в Эппинге. Тот описал его поведение так: «Стремительно летевший вниз по склону холма на ужасающей скорости не меньше двадцати пяти миль в час». Дело осложнялось тем, что ни эрл, ни следовавший за ним во втором автомобиле его механик не остановились, когда полицейский, отчаянно сигналя свистком, поднял руку. Нам трудно представить себе мир, в котором скорость двадцать пять миль в час считалась бесшабашным вождением, но лорда Карнарвона вновь вызвали в суд за нарушения, становившиеся практически повседневными. К счастью для эрла, у него был адвокат, специализировавшийся на защите автомобилистов и сумевший уладить дело. Но несколькими месяцами позже счастье изменило лорду Карнарвону, и он пострадал от первой и самой серьезной из своих автомобильных аварий.

Дело было в конце сентября, лорд и леди Карнарвон находились на континенте. Они раздельно путешествовали по Германии, и предполагалось, что их воссоединение состоится в Бад-Швальбахе. Эрл и его шофер Эдвард Тротмэн наслаждались вождением и скоростью автомобиля и вдруг на подъеме дороги наткнулись на непредвиденную выбоину и две телеги, запряженные быками и преградившие путь. Карнарвон вывернул руль, чтобы объехать препятствие, но заросли на обочине скрывали каменистую осыпь, водитель не справился с управлением, автомобиль подпрыгнул, перевернулся в воздухе и упал поперек грязной канавы. Выброшенный из машины Тротмэн поспешил на помощь Карнарвону и ухитрился вытащить его, без сознания, недвижимого, но живого. Несколько работников с соседнего поля услышали отчаянные призывы о помощи и побежали в поисках лошади и телеги, дабы отвезти пострадавшего в ближайший дом до прибытия местного доктора. У покрытого грязью Карнарвона отекло лицо, было сотрясение мозга, сломаны запястье и челюсть, обгорели ноги. Ему повезло, что он остался жив.

Немедленно послали за Альминой, и она поспешила к мужу. Лорд выглядел ужасно, но Альмина, не теряя времени, организовала его возвращение в Англию, чтобы обеспечить Карнарвону долговременное лечение, в котором тот нуждался. По пути на родину Альмина проявила талант, развившийся в ее сильнейшее увлечение: уход за больными. Она нежно заботилась о муже и пришла к выводу, что может выносить потрясение и волнение со спокойствием и без ущерба для своих жизненных сил. Возвратившись в Лондон, Альмина призвала наилучших хирургов, и Карнарвон перенес ряд операций, но его здоровье, всегда хрупкое, так никогда и не восстановилось полностью. Этому несчастному случаю было суждено, с одной стороны, оказать длительное воздействие на характер отношений супругов, с другой же, изменить жизни обоих таким образом, который никто из них не мог предсказать.

Первым и наиболее заметным изменением стало то, что эрл в свои тридцать пять лет уже не был пышущим здоровьем мужчиной. При ходьбе ему пришлось пользоваться тростью, он стал более чувствителен к любой инфлюэнце или вирусу, свирепствовавшим вокруг. Последующие пять лет вследствие травм головы лорд страдал мигренями, превращавшими его в калеку. Альмина настояла, что ему требуется личный медик, и доктор Маркус Джонсон присоединился к окружению Карнарвонов в качестве семейного врача. Со временем он превратился в близкого друга, настоящего члена семьи, и стал известен под именем доктора Джонни.

Доктор Джонни начал с того, что посоветовал эрлу вести более степенный образ жизни, но у лорда Карнарвона имелось на этот счет свое мнение. Он не желал терять присутствия духа после аварии и вновь уселся за руль, как только оказался в состоянии сделать это. Верховая езда была ему теперь не по силам, так что эрл увлекся новым модным времяпрепровождением – игрой в гольф и решил оборудовать в поместье площадку с девятью лунками. Он также принадлежал к числу заядлых фотографов. Не покидавшая его в течение жизни страсть к техническим новинкам и всяческим штучкам подобного рода выражалась в том, что Карнарвон немедленно принимал последние достижения техники. Он проявил недюжинный талант и дотошность, приобретя репутацию одного из наиболее уважаемых фотографов своего времени. Но именно путешествия, в частности, его поездки в Египет, обеспечили ему хобби, превратившееся в маниакальное увлечение, которое и обеспечило его долгосрочную славу.

С наступлением холодов доктор Джонни порекомендовал эрлу – с учетом состояния его легких – избегать холодных промозглых английских зим и отправиться в более теплые края. На сей раз лорд Карнарвон полностью согласился со своим врачом. Очевидным выбором стал Египет, где фактически нет влаги, а воздух всегда чистый и сухой. Эрл впервые навестил эту страну в 1889-м и полюбил ее. Затем в 1898 году он отдыхал там с Альминой, когда его жена забеременела. Теперь Египту суждено было занять постоянное место в жизни четы Карнарвонов.

К концу девятнадцатого века Египет прочно утвердился на туристической тропе. Уже в семнадцатом и восемнадцатом веках путешественники возвращались в родные пенаты, нагруженные древностями, и интерес ко всему восточному породил повальную египтоманию по всей Европе. Этот поток возрастал в течение всего девятнадцатого века, и состоятельные британские туристы поражали близких друзей на родине акварельными изображениями пирамид и историями о еще больших чудесах, только и ждущих, когда их обнаружат под песками. Однако по современным стандартам количество путешественников было невелико. Такие странствия все еще оставались привилегией очень богатых людей и были не только дорогостоящими, но и изнурительными. Путешественники из Англии отправлялись поездом в Саутгемптон, затем пересекали Ла-Манш, отделяющий остров от Франции, совершали еще одну железнодорожную поездку на Ривьеру и отплывали пароходом из Марселя в Александрию. Последним этапом этого путешествия являлся поезд до Каира. Но даже в своем ослабленном состоянии лорд Карнарвон стремился к странствиям, желая отвлечься и развлечься.

Собственно говоря, каждый год начиная с 1902-го, сразу после рождественских праздников, которые после рождения детей супруги проводили в Хайклире, лорд и леди Карнарвон отправлялись в Египет. Впрочем, бывали и исключения: в 1903 году они посетили Соединенные Штаты, но, хотя «Нью-Йорк таймс» описала Альмину как «очень красивую молодую женщину, миниатюрную и пикантную», графиня не ответила Америке взаимностью, считая ее слишком дерзкой и стремительной. Зимой 1906 года они выбрали Коломбо и Сингапур. Порчи и Эвелин оставили под опекой их бабушки Мари к вящему удовольствию детей, поскольку та безмерно их баловала. Во время летнего семейного отдыха в Кроумере, в Норфолке, Альмина присоединялась к детям и няне Мосс на пляже. Но все же Карнарвоны предпочитали Египет.

Иногда по пути чета останавливалась в Париже. У Альмины там было множество друзей, и, возможно, ее супруг считал, что несколько дней в роскошной обстановке «Ритца» станут восхитительной интерлюдией перед неудобствами, поджидавшими ее на раскопках.

Вначале, однако же, эти путешествия в Каир носили праздный характер. Лорд и леди Карнарвон останавливались в «Шепердс отель» на берегу Нила в Каире, великолепном здании в классическом французском стиле, пронизанном духом военной кампании Наполеона 1798 года. Оно имело репутацию модного места и всегда было полно художников, государственных деятелей и спортсменов, а также аристократических инвалидов и коллекционеров. Альмина, обожавшая хорошую великосветскую обстановку, купалась в наслаждении, здоровье же лорда Карнарвона пошло на поправку.

Этот первый сезон в Египте оказался столь благотворным, что по возвращении в Хайклир лорд Карнарвон решил осуществить давно лелеемую мечту и в 1902 году основал конный завод, с тех пор ставший жизненно важной частью Хайклира. Эрл всю жизнь увлекался скачками и скаковыми лошадьми, преуспел он и в качестве коннозаводчика.

Альмина же потакала своей страсти к нарядам. Газеты ее времени, как и глянцевые журналы сегодняшнего дня, были падки на подробности гардероба законодателей моды, и вкус Альмины неоднократно восхвалялся в прессе. От описания ее туалетов начинают течь слюнки. По одному случаю «большое восхищение вызвало ее платье, все из белых орхидей». На приеме в саду Кенсингтонского дворца она была «чрезвычайно элегантна в белом муслине со вставками из тончайшего кружева». После другого мероприятия сообщалось, что «леди Карнарвон была великолепна в атласном платье цвета терракоты и колье из бриллиантов и жемчуга». Сочетание миниатюрной красоты и безупречного вкуса в туалетах много раз превращало ее в звезду обложек. 8 ноября 1902 года, немногим более года после рождения Евы, ее фотография появилась на обложке журнала «Сельская жизнь». Альмина просто излучала сияние, ее фигура полностью восстановилась, а талия была затянута в рюмочку.

Постоянное пребывание летом – дома, зимой – в Египте неизмеримо улучшило здоровье эрла, настолько, что через пару лет Карнарвон собрался обратиться за концессией и предпринять некоторые раскопки лично. Он с детских лет читал о культуре Древнего Египта и, как писал своей сестре Уинифрид еще в 1889 году, был «охвачен желанием и намерением начать раскопки». Теперь, проводя там больше времени, лорд завязал прочную и длительную дружбу с сэром Уильямом Гарстином, директором министерства общественных работ. Одним из подразделений министерства являлся Департамент древностей. Им управлял обаятельный французский египтолог профессор Гастон Масперо [31] .

Кампания Наполеона в Египте возобновила интерес ко всему древнему и курьезному, а также способствовала большей осведомленности об этом, ибо его армию сопровождала сотня ученых, обязанных все записывать, зарисовывать и изучать потерянную культуру. Впоследствии за исследования принялись многие ученые, авантюристы и истинные египтологи, возвращавшиеся с описаниями архитектуры и предметами искусства для общественных и частных коллекций.

Удачное обнаружение французами Розеттского камня и его последующее приобретение англичанами привело к расшифровке иероглифов. На плите был высечен указ, повторенный в трех различных вариантах – в демотике [32] , на древнегреческом языке и в виде древнеегипетских иероглифов [33] . Это позволило Томасу Юнгу [34] и Жану-Франсуа Шампольону [35] найти ключ к древнему языку.

Только в конце девятнадцатого века возникла потребность в системном подходе к раскопкам. Египетские исследовательские общества, университеты и частные лица – все могли обратиться за разрешением на раскопки. Ученые только начинали ценить, сколь важно увековечить окружение любого открытия, а британский археолог Флиндерс Петри установил стандарт дотошной записи и изучения памятников материальной культуры.

Конкуренция в получении концессий была напряженной, и частные лица, такие как лорд Карнарвон, понимали, что выделенные им участки окажутся наименее интересными. Предположительно, эрл не ощущал особой уверенности в степени собственной увлеченности этой затеей, ибо затраты по организации серьезных раскопок были совершенно бездонными. Как написал Карнарвон в предисловии к своей изданной в 1911 году книге «Пять лет исследования в Фивах», в бригаде, работавшей на раскопках, могло состоять до двухсот семидесяти пяти мужчин и подростков, а в течение одного сезона он набирал до пяти бригад. Предстояло также нанимать надсмотрщиков, арендовать мулов и лодки, закупать оборудование для копки и хранения. В 1901 году лорд Карнарвон продал два своих поместья в Сомерсете, Пикстон и Теттон, своей мачехе Элси, которая должна была передать их его братьям, Обри и Мервину. Теперь археолог-любитель мог профинансировать работы по раскопкам, в то время как состояние Альмины использовалось для оплаты содержания Хайклира.

В 1906 году, когда эрл Карнарвон начал свои раскопки, первым выделенным ему участком был невзрачный холм из мусора близ Луксора. Он провел там в облаках пыли шесть недель. Лорд Карнарвон сообщал в письме своей сестре Уинифрид: «Каждый день я отправляюсь на мои раскопки и командую там небольшой армией из ста мужчин и подростков». Был сконструирован обширный шатер, дабы обеспечить хоть какую-то тень от солнца и защиту от мух. Карнарвон собирался составлять перечень находок и чертить планы участка.

Альмина старательно навещала работы каждый день. Фотографии запечатлели Карнарвона в твидовом костюме-тройке, широкополой шляпе с белой лентой и прочных английских башмаках. Альмина же одета для вечеринки в саду прекрасным английским летним днем – в воздушное платье для чаепития и лакированные туфли на высоких каблуках, дополненные драгоценностями, поблескивающими в ослепительном солнечном свете.

Раскопки оказались изнурительным и довольно скучным занятием. Супружеская чета на обед делила сандвич и изо всех сил старалась поддерживать обоюдную бодрость духа при малейшем успехе. Альмина всегда помогала своему мужу в Египте, причем самым конкретным образом – своими деньгами и присутствием, – но скорее была просто заинтересована, нежели страстно увлечена его работой.

После пыльных дневных трудов Карнарвоны удалялись в «Винтер палас отель», как раз вовремя, чтобы полюбоваться заходом солнца над скалистыми кручами и храмами на западном берегу Нила. Этот отель был наилучшим местом для проживания в городе: элегантное темно-розовое здание с широкими изгибающимися лестницами, ведущими к входу, и великолепными садами. В нем имелась прохладная мраморная гостиная, затененная белыми занавесями и украшенная акварелями древних мест. Снаружи его окружали любовно орошаемые лужайки, кусты гибискуса и пальмы.

Отель был чрезвычайно роскошным, но, естественно, Карнарвоны дополняли свое пребывание еще более экстравагантными удовольствиями. Они занимали центральные номера с окнами, выходящими на реку и утесы вокруг храма царицы Хатшепсут. Из Хайклира открывался вид на покрытые буйной растительностью холмы – пейзаж, олицетворяющий постоянство власти. Из окна в Луксоре супруги видели долину, усыпанную дворцами царей.

Если муж и жена, наслаждаясь аперитивами на балконе, и тревожились о бренности земного, их всегда мог отвлечь отличный ужин. Трапеза сервировалась для них в отдельной комнате, они привозили с собой запасы провизии и вина, а также бренди и мадеры из погребов Ротшильда. Как обычно, чета щедро делилась всем этим изобилием с другими. Альмина наслаждалась светской жизнью больше, нежели повседневными работами, а отель был полон интересных людей, которых они приглашали присоединиться к своему обществу.

Домашние заботы и мелкие невзгоды семейной жизни отходили на задний план. Карнарвона радовали сообщения из Хайклира, что Генри (Порчи) обрел нового воспитателя, который «чрезвычайно доволен им, отмечает его исключительную сообразительность и замечательную память». Отцовская гордость трогает, особенно у человека, которому с трудом удавалось вести себя непринужденно по отношению к сыну или выказывать отеческую привязанность. «Я хотел бы, чтобы он добился успеха в играх», – прокомментировал Карнарвон. Возможно, это было пожелание несостоявшегося спортсмена в хиреющем теле.

Его также тревожило, что Альмина скучала и страдала от некоторых проблем со здоровьем. Она несколько нервничала, но муж извещал Уинифрид, что Луксор, похоже, пришелся ей по вкусу. «Рад сообщить, что Альмина выглядит лучше… воздух холмов так чист и подобен шампанскому. Боюсь, по возвращении домой ей придется перенести небольшую операцию – выскабливание матки. Полагаю, причиной этого в основном являются нервы, но я сам не особо нервный человек, так что, возможно, не могу хорошо судить об этом».

Эти первые раскопки, должно быть, представлялись чрезвычайно утомительными для любого постороннего наблюдателя. После шести недель тяжких трудов и рухнувших надежд Карнарвон прекратил работы. Итогом обнаруженных памятников материальной культуры стал один-единственный саркофаг для мумифицированной кошки, который лорд Карнарвон подарил Каирскому музею. Он не пал духом. Как уверил Уинифрид археолог-любитель: «Этот сокрушительный провал не обескуражил меня, а только углубил мою страсть».

В 1907 году Карнарвоны возвратились, и теперь эрл прекрасно понимал, что в прошлый раз власти сознательно подсунули ему никчемный участок. При содействии Гастона Масперо Карнарвон выбрал площадку возле мечети на пути к храмам в Дейр-эль-Бахри. Он подхватил в местных кофейнях слухи о находящемся там захоронении, и после двух недель трудных раскопок его партия нашла искомое. Находка оказалась важным захоронением Восемнадцатой династии – царского сына Тета-Ку. Там была обнаружена главная украшенная гробница, более или менее нетронутая, ниши во дворике содержали фигуры «шабти» (небольшие фигурки слуг), а еще восемь раскрашенных «шабти» стояли по сторонам коридоров, ведущих в подземный склеп. Карнарвон был невероятно возбужден и захвачен. Он целыми днями снимал обнаруженное. Лорд также подарил Британскому музею стол из известняка для жертвоприношений. Карнарвон знал, что для продолжения работ в Египте ему потребуются профессиональная помощь и перевод. Принесение в дар древностей было отличным способом привлечь внимание. В конце концов доктор Уоллис Бадж из Британского музея стал его близким другом и частым гостем Карнарвонов в Лондоне и Хайклире.

Гастон Масперо все еще получал уничижительные письма касательно раскопок Карнарвона от своего инспектора Артура Уайголла в Луксоре. Пытаясь увеличить шансы Карнарвона на успех, Масперо дипломатично предложил ему нанять Говарда Картера для надзора и консультаций по раскопкам. С учетом последующего хода раскопок наиболее значительное событие данного сезона создало предпосылки для будущей дружбы между Говардом Картером и лордом Карнарвоном. Прошло еще два года, прежде чем они начали сотрудничество, продлившееся четырнадцать лет и в конечном итоге с открытием гробницы Тутанхамона увековечившее их имена для истинных ценителей Древнего Египта.

Говард Картер родился в 1874 году в Лондоне в семье художника-анималиста. В 1891 году не по летам одаренный семнадцатилетний рисовальщик прибыл в Египет и с тех пор почти не выезжал оттуда. Картер стал одним из наиболее выдающихся экспертов в данной области, но в 1905 году для него наступили тяжелые времена. В начале года он ушел в отставку с поста инспектора по Нижнему Египту Департамента древностей. Произошла шумная ссора между французскими туристами и египтянами из охраны участков, в которой он поддержал египтян, после чего его пребывание в данной должности стало невозможным.

В 1909 году лорд Карнарвон нанял Картера своим представителем в Луксоре и платил ему жалованье; на следующий год покровитель построил ему дом, приобретший известность под названием «Замок Картера». Он прекрасно обеспечивал Картера для продолжения работы. Карнарвон оборудовал затемненную комнату, чрезвычайно помогавшую в фотографировании. «Замок Картера» также крайне пригодился в качестве места для обеда. Картер был в восторге от обретения щедрого, целеустремленного и серьезно настроенного коллеги. Несмотря на разницу в социальном происхождении, мужчины создали великолепный союз и стали большими друзьями.

После того как фортуна повернулась к нему лицом, Карнарвон пребывал в состоянии исступленного наслаждения. Он обожал найденные им изысканные вещи, и его острый глаз коллекционера вскоре создал ему солидную репутацию. «Моя главная цель… состоит не в том, чтобы просто приобретать, потому что предмет является раритетом, но учитывать прежде всего красоту вещи, нежели ее чисто историческую ценность». Однако лорд был не просто эстетом. Книга, написанная им совместно с Говардом Картером о пяти годах раскопок в Фивах, – серьезный труд, опубликованный издательством «Оксфорд юниверсити пресс» и проиллюстрированный его собственными фотографиями. Хотя многие считали его светлость белой вороной, местные жители любили этого англичанина, называя его «Лорди». Карнарвон был неизменно учтив, представляя собой одного из последних археологов-джентльменов.

Леди Карнарвон разделяла эстетические оценки мужа и была потрясена изобилием роскошных вещей. Но Альмина не была бы Альминой, если бы не искала выхода своей неуемной энергии. Вскоре графиня нашла способ проявить свою гениальность по части организации приемов в местном обществе.

Как-то вечером она устроила незабываемый ужин в храме Карнака. Она позаимствовала персонал из «Винтер палас отель» и одела их в костюмы, вдохновленные «Тысячью и одной ночью». Чета Карнарвонов принимала гостей в храме Рамзеса. Длинные столы, накрытые накрахмаленными белыми скатертями и сервированные стеклом и серебром, протянулись во всю длину помещения. Угощение и вино, естественно, были самого высокого качества. Масперо сидел во главе одного стола египтологов, Карнарвоны – другого. Сцена была залита лунным светом, а также сиянием свечей и ламп, расставленных Альминой, чтобы выгоднее подчеркнуть величие колонн гиппостильного зала. Когда ужин завершился, перед возвращением в «Винтер палас отель» все отправились к Священному озеру полюбоваться в безмолвии захватывающим дух видом. Затем бесшумно появилась прислуга и ликвидировала все следы этого приема. Казалось, вечер был видением, созданным одним из джинов в «Арабских ночах» Шахерезады.

8 Уход Золотого века

Эдвардианская эра завершилась со смертью Эдуарда VII 6 мая 1910 года. Он пробыл королем всего девять лет, но возвратил монархии блеск и ярко продемонстрировал ценности и пороки высших классов. Альфред де Ротшильд, его давний сторонник и друг, был безутешен. Это стало началом длительного погружения в бездну непреходящего отчаяния для Альфреда, которому грозили новые испытания, ведь и в Великобритании, и в Германии, постепенно скатывавшихся к войне, жили как члены его семьи, так и друзья.

Новый король находился в таком же положении: Георг V состоял в родстве практически с каждой венценосной семьей Европы. Одним из его первых двоюродных братьев был российский самодержец; другим, конечно же, германский император. Виктория не делала секрета из того, что предпочитает Вильгельма II Георгу V, но новый король угадал в Германии серьезную угрозу еще в 1904 году. Он оказался прав: надвигались катастрофа, грязь, ужас и смерть в таких масштабах, которые никто не мог представить себе в эпоху, когда механизированные военные действия выходили пока за пределы воображения.

Но у Британии еще оставалось несколько драгоценных мирных лет для наслаждения перед бойней. Не сказать, что они были бедны событиями: 1910 год ознаменовался политической сумятицей, и даже Альмина на короткое время была вовлечена в политическую активность. Но в Хайклире пока царило спокойствие. Или скорее все двигалось в обычном бешеном круговороте развлечений и приключений. В течение 1910 года Альмина давала балы и вечера, сопровождала мужа в его путешествиях в Шотландию на охоту, совершила ежегодное паломничество в Египет. Находясь в городе, супруги Карнарвон вместе с матерью Альмины Мари часто появлялись в ложе Альфреда де Ротшильда в театре Ковент-Гарден.

Тем временем лорд Карнарвон способствовал развитию воздухоплавания. Автомобили и техника самого разного рода настолько околдовали его, что он так и не смог отделаться от этого наваждения. Еще в 1908 году эрл начал приглашать первопроходцев авиации, таких как Джон Мур-Брабазон и мсье Габриэль Вуазен, провести время в Хайклире. В 1909 году, когда блестящий молодой инженер Джоффри де Хэвиленд искал место, где бы приютить и испытать свой экспериментальный летательный аппарат, Мур-Брабазон предложил ему воспользоваться его сараями на границе поместья Хайклир и обратился к лорду Карнарвону за разрешением выполнить пробный полет с нижних склонов холмов Бикон. В ноябре 1909 года де Хэвиленд и его помощник погрузили биплан, прототип знаменитого «Джипси Мот», на грузовики и отвезли его в Хайклир. Лорд Карнарвон и господин Мур-Брабазон, посетив их в местной гостинице, где те остановились, не могли скрыть сильного впечатления, произведенного на них этой техникой. Карнарвон разрешил де Хэвиленду использовать свои поля и пообещал, что трава на них будет скошена.

В течение последовавших десяти месяцев де Хэвиленд выполнил многочисленные опытные полеты. Первые из них выглядели, словно крошечные скачки, но постепенно, по мере того как инженер совершенствовал конструкцию, полеты становились более длительными. Ему повезло, что он избежал нескольких аварий, но к концу 1910 года летчик удерживал самолет на высоте более пятидесяти футов, сворачивая налево над дорогой, ведущей в Хайклир, описывая полный круг и затем приземляясь. Лорд Карнарвон, наблюдавший за этим полетом, был «воодушевлен успехом, сопровождавшим усилия воздухоплавателя».

Этой же осенью состоялось семейное празднество. Сводный брат лорда Карнарвона, Обри Герберт, женился, и никто, а меньше всего его лакей, не мог поверить в счастливое обретение такой прелестной жены.

Обри всегда был беспечен в обращении с деньгами и обладал хрупким здоровьем, как и его старший брат. Зрение у него было никуда не годное, вкус в одежде – нетрадиционный, но манера держаться – выразительной и искренней и, подобно лорду Карнарвону, он оставался совершенно непретенциозен. Его избранницей стала Мэри, дочь англо-ирландского аристократа, четвертого виконта де Вески. Девушка была высока, изящна, получила прекрасное образование и вращалась в самых высших кругах. Обри познакомился с ней через своего друга Реймонда Асквита, сына премьер-министра Асквита, с которым дружил со времени учебы в Оксфорде и чья сестра Вайолет была одной из доверенных подружек Мэри. Мнение о невероятном везении Обри разделяли все отпрыски Асквита: Реймонд был счастлив признать, что Обри в день свадьбы станет избранником фортуны, а Вайолет, презрительно фыркнув, ответила, что тот не заслужил подобного благословения судьбы.

Мэри явно думала, что жених приведет себя в приличный вид с к посещению замка Госфорд в Ольстере для встречи с ее дедушкой, эрлом Уимзом. Еще больше ее беспокоила проблема вечеринок с пьяными дипломатами в Пикстоне, поместье в Сомерсете, подаренном Обри его матерью Элси.

Возможно, Обри и имел репутацию неряхи и дилетанта, но был и признанным экспертом по Среднему Востоку. Ему довелось посетить Египет в 1904 году и затем провести два года в Константинополе на дипломатическом посту. Молодой дипломат весьма бегло говорил на турецком, греческом, албанском и арабском, а также французском и немецком языках и пользовался любовью в регионе. (Степень этой любви была столь велика, что перед началом мировой войны правительство Албании обратилось к нему с запросом, не хочет ли он стать королем. Обри послал домой телеграмму: «Мне предложили албанский трон точка можно ли принять с любовью Обри». Ответ эрла был лаконичным и деловым: «Нет. Карнарвон».)

Обри и Мэри обвенчались 20 октября 1910 года в церкви Святого Джеймса на Пиккадилли. Это была в высшей степени великосветская свадьба, и Альмина настояла, чтобы новобрачные начали свой медовый месяц в Хайклире. Дети, Порчи и Ева, пришли в особенный восторг от этого приглашения, поскольку обожали своего неуклюжего жизнерадостного дядюшку.

Потребовалось немного времени, чтобы одежда Обри вернулась к ее естественному хаотическому состоянию, а вечеринки в Пикстоне приобрели лишь чуточку более достойный вид, будучи дополнены элегантными друзьями Мэри.

В качестве свадебного подарка молодоженам преподнесли великолепный особняк матери Мэри № 28 на Брутон-стрит. Они поселились в нем всего через несколько домов от матери Альмины Мари и за углом от штаб-квартиры Карнарвона на Беркли-сквер. Родственные связи приходились весьма кстати, когда лорд и леди Карнарвон уезжали за границу, как это часто и случалось. Порчи вспоминал, сколь много раз оставался у бабушки, для которой присматривать за внуками составляло несказанное удовольствие, и она разговаривала с ними только по-французски.

К этому времени Альмине исполнилось тридцать шесть. Она была замужем уже семнадцать лет и полностью преобразилась из неизвестной девушки со слегка подмоченной репутацией в олицетворение четы Карнарвонов. По мере ухудшения здоровья мужа графиня брала на себя все больше и больше обязанностей хозяйки для поддержания общественных связей, питавших их жизнь. В те дни Карнарвон предпочитал приглашать знакомых из Египта провести время в Хайклире. Его коллекция небольших изысканных предметов египетского искусства становилась значительной. Карнарвон превратил помещение для завтрака в «Салон древностей» и через Британский музей договорился об изготовлении настоящих выставочных витрин. Альмине пришлось проверять, чтобы прислуга полностью убирала столовую в конце вечера, ибо отныне семья должна была завтракать там.

Альмина занималась не только столь мелкими делами. Ее кипучая энергия жаждала выхода, и она, не таясь, искала вокруг себя нечто такое, что заняло бы ее помимо вихря светской жизни и управления домашним хозяйством.

Некоторое время казалось, что ее страстью могла бы стать политика. 1910 год был богат на события. В 1909 году министр финансов либерального правительства, Дэвид Ллойд Джордж, предложил «Народный бюджет», предусматривавший коренную реформу системы налогообложения, недвусмысленно направленную на перераспределение средств от богатых к бедным через рост общественного благосостояния. Более противоречивой ее частью являлся земельный налог. Бюджет был отвергнут палатой лордов, что произвело фурор и привело к всеобщим выборам в январе 1910 года, которые породили коалиционное правительство, возглавляемое либералами в союзе с Ирландской парламентской партией. Либералы получили всего-навсего на два места больше, чем консерваторы, и быстро приступили к попыткам ограничить власть палаты лордов по наложению законодательного вето. К середине года все ждали созыва новых всеобщих выборов, поскольку правительство явно пребывало в тупиковой ситуации, особенно по вопросам бюджета и «гомруля» [36] для Ирландии.

Избиратели-консерваторы исходили гневом по поводу возможного развала Соединенного Королевства, попытки либералов реформировать палату лордов, иммиграции и недостатков билля о национальном страховании. Альмина сочла своим долгом выступить в поддержку партии тори. Предвидя увеличение объема работы, она наняла секретаршу, мисс Мэри Уикс.

Мэри ранее служила у Альфреда де Ротшильда, была чрезвычайно работящей и привыкла приноравливаться к легким капризам, характерным как для Альмины, так и для ее отца. Она стала чем-то вроде современного личного помощника, заранее планируя общественные обязанности ее светлости в Лондоне, организуя жизнь в Хайклире, постоянно путешествуя вместе с ней. Девушка была высока, стройна и всецело предана Альмине. Она также представляла собой знамение меняющегося времени, женщину на жалованье у графини, не являясь, строго говоря, ни служанкой, ни горничной.

Мэри помогла Альмине раздвинуть рамки ее роли за пределы замка. В Хайклире сохранился альбом с вырезками, в который секретарь наклеивала тексты речей Альмины за 1910–1911 годы. Должно быть, они были напечатаны на машинке Мэри, и диапазон их колебался от простых выступлений на деревенских праздниках: «Мне приятно объявить этот базар [37] открытым!» до обращений к дамам – членам «Юнионистской (консервативной) ассоциации Южного Беркшира».

Выступления Альмины на политических собраниях были необыкновенно эмоциональными, нацеленными на то, чтобы тронуть сердца слушателей и пробудить их рвение. В выступлении против попыток либерального правительства реформировать палату лордов она упомянула о защите ее членами права родителей определять, какое религиозное воспитание должен получить их ребенок, подтверждая тем самым, что верхняя палата не нуждается в реформировании. Ораторские приемы Альмины идеально подобраны, тон чрезвычайно уверенный. «Мы утверждаем, что бедняк имеет такое же право, как и богатый человек, выбирать, в какой религии должно быть взращено его чадо… (отсюда мы видим) значимость верхней палаты для каждой матери в стране». Вы словно слышите горячие рукоплескания матерей в зале.

Альмина продолжает, убеждая слушателей бороться за свои права, на которые нападают либералы, упорно именуемые графиней радикалами. Ее речи прекрасно читаются; кажется, она наслаждается возможностью выйти в свет и говорить о чем-то, имеющем национальную важность, выходящем за рамки Хайклира. Богатство ее языка свидетельствует, что из нее вышел бы хороший общественный оратор. «Конституция, при которой мы процветали и обрели высочайшую цивилизацию и идеальную свободу, находится в опасности. Вспомните, нас уже застали врасплох в 1906 году (когда консерваторы потеряли свое место в парламенте от Ньюбери в сокрушительном поражении от либеральной партии), и малейшее ослабление в нашей работе может поставить под угрозу членство мистера Маунта…». Альмина действует как закаленный профессиональный политик, подготавливая эффектное заключение и бросая прямой клич к действию. «Не забывайте о Рединге. Тормошите своих друзей, чтобы они не благодушествовали, пока знамя национального единства, трудовой реформы и общественного прогресса не будет триумфально развеваться в этом крупном промышленном центре».

На всеобщих выборах в январе 1910 года консерваторы вырвали победу в Ньюбери у либералов. Остается только гадать, какую роль сыграла армия женщин Южного Беркшира, вдохновленная на эту кампанию Альминой.

Альмина, несомненно, являлась искусным оратором и энергичной защитницей политики консерваторов, и это в то время, когда женщины не имели права голоса, не говоря уже об избирательном праве. Любая политическая амбиция должна была содействовать избирательной кампании за кулисами. Похоже, Альмина, невзирая на скромные утверждения, что она не привыкла выступать на людях, получала от этого чрезвычайное удовольствие, и, когда Обри решил выдвинуть свою кандидатуру от консервативной партии на дополнительных выборах 1911 года в Сомерсет-Саут, леди Карнарвон наслаждалась, помогая ему писать речи для выступлений перед избирателями и ведя агитацию в его поддержку. Обри победил. Они, должно быть, представляли собой потрясающую команду – незаурядные личности, источавшие уверенность в себе.

Ценности и политические взгляды Альмины в основном соответствовали даме ее социального положения в то время, и, конечно же, было бы преувеличением считать ее сторонницей борьбы за права женщин. Графиня никогда не высказывалась в пользу предоставления женщинам права голоса. Даже с учетом этого по некоторым речам создается чрезвычайно яркий образ мощной личности, ее остроумия и веры в силу женщины воздействовать на общественную жизнь. Вот она выступает перед «Юнионистской женской ассоциацией Ньюбери» в январе 1911 года: «В дремучие времена, миновавшие не так давно, нас обычно называли слабым полом. Мы никогда не были и никогда не будем слабыми в своем патриотизме. В этом, как и во всех сходных вопросах, мы находимся не ниже, не выше, мы просто совсем другие, и я убеждена, что мы принесем много пользы своей стране и ее делу, если вместо подражания мужчинам постараемся расширить и, возможно, обогатить дух общественной жизни, оставаясь всего лишь самими собой».

После успешного участия во всеобщих выборах 1910 года и дополнительных выборах Обри Герберта Альмина, похоже, осмотрелась в поисках нового вызова и поняла, что нет ничего действительно ей подходящего. В ней были слишком сильны театральное начало и беспокойный дух, чтобы удовлетвориться призывными речами перед местными политическими обществами, и хотя теперь вы можете представить ее себе зажигательным, эксцентричным членом парламента, тогда она не имела возможности пойти по такому пути. Ее стремление быть полезной било через край, поскольку ее светлость продолжала свои публичные выступления и посещение различных благотворительных событий, включая выставку хризантем в Истхэме и сбор средств в Танбридж-Уэллсе для детских домов доктора Барнардо. Но ей пришлось ждать еще три года своего большого шанса сделать какое-то добро для мира.

Тем временем всегда находилось что-то отвлекающее ее от гнетущего ощущения бесполезности. Идеальным средством были бега, и 15 мая 1911 года лорд и леди Карнарвон присутствовали на скачках в Аскоте вместе с новым королем. Сохранилась их впечатляющая фотография в королевской ложе. Эрл – в цилиндре и фраке, при трости с серебряным набалдашником для поддержки больной ноги. Он выглядит человеком уверенным, что ему предстоит развлечение в компании друзей. На Альмине – платье по щиколотку из атласа в черно-белую полоску, темный мех и потрясающая шляпа с широкими полями, украшенная пером страуса. Графиня отвернулась от мужа и с улыбкой протягивает руку кому-то рядом стоящему, словно милостиво принимает должную дань. Это совершенно не похоже на ее фотографию в униформе сестры милосердия с ласковым и целеустремленным выражением, снятую всего тремя годами позже.

Блеск, светская жизнь, достоинство семьи Карнарвонов – все это еще очень важно для ее светлости в 1911 году и нашло наиболее полное выражение 22 июня 1911 года, в день коронации короля Георга V и королевы Мэри. Для подготовки в город отправили весь штат прислуги. Фернсайд, Робертс и Джесси Мани, новая камеристка Альмины, получили задание привезти все необходимое в особняк на Беркли-сквер. Фернсайд скрупулезно вычистил щеткой горностаевые одеяния эрла. Они уже использовались восемь лет назад на коронации Эдуарда VIII, тщательно хранились в камфаре и дважды в год проверялись на наличие моли. Робертс и Мани выложили нарядное платье Альмины, тиару и драгоценности. Как у лорда, так и у леди Карнарвон имелись спальня и гардеробная на третьем этаже особняка, и когда они прибыли для облачения в свои одежды, беготня по коридорам и лихорадочное распаковывание ящиков уже закончились, и все было готово. Эрл и графиня отправились в Вестминстерское аббатство, дабы присоединиться к толпе пэров и знати королевства.

Процессия в аббатстве была великолепной. Король и королева восседали в золотой парадной карете, влекомой восемью крытыми попонами лошадьми с четырьмя форейторами верхом и в сопровождении нескольких ливрейных лакеев. Лорд Китченер ехал верхом на почетном месте справа от парадной кареты. Его произвел в фельдмаршалы – самое высокое звание в армии – Эдуард VIII, лежа на смертном одре, в знак заслуг в Судане, Южной Африке и Индии.

В ожидании начала церемонии собравшиеся имели достаточно времени, чтобы рассмотреть красоты аббатства, конечно же, знакомые им по событиям государственной важности, в которых они принимали участие, и одеяния прочих присутствующих. Церковь была полна друзей Карнарвонов и коронованных особ Европы, но Альмину, должно быть, покоробила необходимость пожать руку Герберту Асквиту, лидеру ужасных «радикалов».

Чета Карнарвонов с нетерпением ожидала прибытия процессии и напряженно искала глазами своего сына, бывшего одним из почетных пажей. Ему дали отпуск из подготовительной школы, Ладгроува, для участия в бесчисленных репетициях, задуманных герцогом Норфолкским. Герцог явно тщательно присматривал за пажами и требовал полного внимания к мельчайшим деталям, но Порчи помнил, что, если репетиция проходила хорошо, он преподносил каждому по вкуснейшей шоколадке.

По этому случаю, несомненно, к облегчению Альмины, ее сын вел себя безупречно, и церемония получилась великолепной, с ружейным салютом, прогремевшим над Гайд-парком и колоколами аббатства, приветствовавшими заливистым звоном новоиспеченных короля и королеву, когда те вышли из церкви. Возможно, это стало последним большим собранием старого сословия. Положение на политической сцене Европы было напряженным и только ухудшалось: до объявления войны оставалось всего три года. Из восьми почетных пажей на этой церемонии только двоим суждено пережить грядущую бойню. Одним из них оказался лорд Порчестер.

Накануне нового 1911 года Альмина устроила традиционный ежегодный детский праздник в Хайклире с сотнями гостей и затейниками, привезенными из Лондона. Через несколько дней после этого хозяйка замка давала бал для пятисот местных жителей. Альмине пришлось приветствовать гостей без эрла – сильнейшие головные боли позволили ему появиться лишь на несколько минут, затем он удалился в свои покои. Это ничего не изменило – Альмина с возрастающей уверенностью играла движущую роль. В полночь она обратилась к собравшимся с балкона, возвышавшегося над красивым салоном со сводчатым потолком, принеся извинения от имени лорда Карнарвона. Подле нее стояли ее мать Мари, сестры мужа и Обри с женой Мэри. Принц Виктор Далип Сингх остался, чтобы поддержать Альмину во время ее речи и затем преданно вернулся в гостиную эрла составить ему компанию. Обри опять приветствовал всех во время ужина, а затем мэр Ньюбери поблагодарил чету Карнарвонов и их семью от имени гостей. После ужина начались увеселения под музыку венского оркестра Мерье с программой из двадцати различных танцев. Альмина приказала установить фонари на подъездных путях, чтобы осветить гостям дорогу домой глубокой ночью, и вечер завершился только в шесть утра.

Было весело, бал имел успех, но к тому времени Альмина могла организовать подобное мероприятие даже во сне. Это не было тем вызовом, который она сочла бы достойным себя. Здоровье эрла оставляло желать лучшего, и жена тщательно следила за его лечением. Ей нравилось заботиться о нем, и со временем уход за больными стал ее занятием не только дома. Альмина посещала операции, проводимые выдающимся хирургом Беркли Мойнихэном в общей больнице Лидса; время от времени он ездил в Лондон, где исполнял обязанностей консультанта в Университетской больнице. Постепенно в глубинах ее сознания формировался некий план, и ей хотелось быть готовой, если представится соответствующий повод для действий.

Альмина продолжала сопровождать Карнарвона во время его путешествий в Египет, где они боролись за доступ к участкам, на которых были твердо намерены провести раскопки. Они положили глаз на место в Долине царей, предпочитая ее Долине цариц, где обычно базировались, но в то время концессия принадлежала американцу Теодору Дэвису. Все другие варианты отвергались. Частные раскопки больше не были в фаворе, и Масперо настаивал, что участок с пирамидой, который присмотрел Карнарвон, должен быть предназначен для официальных раскопок.

Будучи находчивым человеком, Карнарвон обратился к лорду Китченеру, своему близкому другу, и осведомился, не может ли тот оказать давление на Масперо. После девяти лет службы в звании главнокомандующего в Индии Китченер в 1909 году был назначен в Египет, где выполнял обязанности генерального консула, а фактически и вице-короля. Было неизбежным, что Китченер и Карнарвон встретятся и будут общаться, поскольку вращались в одних и тех же кругах. Но, невзирая на высокие связи, Карнарвон не добился успеха.

Не будучи вполне уверенным, где сосредоточить дальнейшие усилия, он послушался Перси Ньюберри, известного английского египтолога, и подал заявку на некоторые участки в дельте в Сакхе и Тель-эль-Баламуне. Работа в дельте Нила лишала удобств цивилизации: приходилось жить в лагере. Тот факт, что человек с таким хрупким здоровьем, как у Карнарвона, стал рассматривать этот вариант, доказывает его маниакальную любовь к данной работе. Свидетельством же любви жены к нему является то, что Альмина отправилась вместе с ним.

Карнарвон попросил Перси Ньюберри организовать палатки и провизию для них с Альминой, своего камердинера Фернсайда, камеристки ее светлости Эдит Уиггэл, Говарда Картера, доктора Джонни и самого себя. От «Фортнема и Мейсона» в Лондоне были доставлены консервированные супы. Экспедиция отправилась в путь, снаряженная должным образом. По любым стандартам это было приключение, и можно представить себе Джесси и Альмину, закатывающих от ужаса глаза в ожидании лишений, которые им предстояло испытать. Джесси была заядлой путешественницей с тех пор, как стала сопровождать Альмину, куда бы та ни отправилась, но терпеть лишения обеим женщинам пришлось впервые, и это оказалось для них чрезмерно тяжким бременем.

Дельта была заболочена и кишела кобрами, но партия стойко переносила это, пока эрл не заболел бронхитом, и тогда они вернулись в Луксор в «Винтер палас отель». При его слабых легких муж серьезно недомогал, и Альмине пришлось выхаживать его, – а пациент он был нелегкий, – пока в течение нескольких недель его здоровье более или менее не восстановилось. Карнарвон как-то писал Баджу, что не может набрать вес. Лорд весил менее девяти стоунов [38] при росте пять футов десять дюймов.

К Пасхе лорд и леди Карнарвон вернулись в Хайклир, и раскопки прекратились до следующего года. Эрл использовал летние месяцы, чтобы принимать у себя египетских коллег, поскольку без поддержки друзей в высших сферах работа там становилась все труднее и труднее.

Это обычное зимнее пребывание в Египте, а весной и летом в Хайклире были нарушены в 1913 году, когда мать Альмины тяжело заболела. Мари являлась ключевой фигурой в замужней жизни Альмины, приезжая в Хайклир на вечера по уик-эндам и на Рождество с Порчи и Евой, присматривая за детьми в Лондоне, когда лорд и леди Карнарвон были в отлучке. Альмина всю жизнь обожала ее, и связь, образовавшаяся между ними в намного более суровые времена, поддерживалась во время коренных изменений в положении Альмины. Весной 1913 года здоровье Мари начало сдавать, и это стало тяжким ударом. Альмина хотела привезти ее в Хайклир и там ухаживать за ней при содействии доктора Джонни, но Мари хотела в последний раз навестить родную Францию.

Первого октября 1913 года в газете «Дейли мейл» появилось извещение о смерти Мари Вумвелл. Она скончалась в своем доме на Брутон-стрит. Мари исполнила свое желание и съездила во Францию, полечилась на водах в Верне-ле-Бен в сопровождении дочери. Однако Альмину тревожило, что медицинский уход там не столь хорош, как в Лондоне, и женщины вернулись в Мейфэр. В течение шести недель Альмина применяла на практике все, чему научилась за годы ухода за мужем, чтобы по возможности облегчить последние дни матери. Она многим была обязана ей, от своего французского шарма до целеустремленности и веры в себя, и, когда Мари умерла, не находила себе места. Альфред был ужасно опечален. Их связь с Мари длилась почти сорок лет.

Несколькими днями позже умер также дядя Альмины, сэр Джордж Вумвелл. Он поддерживал ее все те годы, когда ходили слухи о сомнительности ее отцовства, и передал девушку жениху в день свадьбы. Сэр Джордж и леди Джулия часто совмещали свое посещение замка с визитом Мари, и с его потерей Альмина ощущала, что еще одно звено связи с прошлым и с ее матерью разорвано.

Она отправилась домой в Хайклир и решила возобновить все свои обязанности, но никогда ранее ежедневные заботы по приему друзей и деловых знакомых мужа не ложились на нее столь тяжким бременем. Ранее в этом году Альмина с удовольствием написала Резерфорду, что принимает просьбу стать патронессой больницы в Колд-Эш, находившейся в пяти милях к северу от Хайклира. Графиня всегда заверяла, что сделает все возможное для этого заведения, а теперь, более чем когда-либо убежденная, что уход за больными ее призвание, занялась выяснением, какую наибольшую пользу может принести.

Гости на вечерах в Хайклире всегда были чрезвычайно разнородными, а теперь становились более чем странными. Эрл много лет интересовался потусторонним, и этот интерес углублялся с годами, проводимыми в Египте. К 1912 году он стал временами нанимать хироманта, чтобы тот читал по его ладони, и частенько приглашал ясновидящего для проведения сеансов в Хайклире. В этом не было ничего необычного. Спиритизм, импортированный из Соединенных Штатов в 1850-х, быстро стал модным поветрием. Первое собрание спиритов в национальном масштабе провели в Великобритании в 1890 году, ибо к этому времени спиритизм превратился в поистине массовое движение. По всей стране люди усаживались в кружки, смыкали руки, надеясь вступить в связь с миром духов и получить известия от усопших. Сэр Артур Конан Дойл, автор книг о Шерлоке Холмсе, много писал об этом явлении.

Иногда сеансы были личными, но порой предлагались в качестве развлечения на вечере в доме. Порчи вспоминал, как наблюдал за некоторыми из них, иногда вместе с сестрой Евой. Они проводились в одной из спален для гостей на верхнем этаже – ставни были закрыты, чтобы не проник и луч света – и представляли собой крайне напряженные мероприятия. Однажды Порчи и Ева стали свидетелями, как со стола поднялась в воздух ваза с цветами. Ева так разнервничалась, что пришлось отправить ее в больницу на двухнедельное лечение. На одном сеансе присутствовали Говард Картер и некая гостья, которую привели в транс, чтобы через нее передать послание духа. Она начала вещать странным голосом и на языке, который никто сначала не смог определить. «Это – коптский язык!» – в изумлении провозгласил Картер.

В реальном мире происходили намного более пугающие вещи, нежели необъяснимо парящая в воздухе ваза с цветами или воскрешение давно умерших языков. Не надо было быть провидцем, чтобы ощущать: на обитателей Хайклира надвигаются беды.

9 Лето 1914 года

Лето 1914 года выдалось восхитительно теплым. Альмина вернулась из Египта в конце апреля и перед краткой поездкой в Париж пробыла в Хайклире всего несколько недель. 11 июня эрл и графиня устроили большой вечер по случаю скачек в Ньюбери; среди их гостей были мистер и миссис Джеймс Ротшильд. Случайный наблюдатель мог бы назвать это очередным съездом гостей, но взгляд на газеты, а также на растерянное лицо Альфреда де Ротшильда, нервно попыхивающего сигарой в курительной комнате, открыл бы совершенно иное.

Европа была на грани войны, невзирая на усилия многочисленных людей, включая Альфреда, старавшихся предотвратить ее. Альфред предоставил в распоряжение правительства Великобритании всю мощь своего значительного влияния, связи и финансы, выступая неофициальным посредником между непримиримыми Австро-Венгерской империей и Германией. Половина членов семьи Альфреда и его друзей проживали в Европе, и его мучила угроза военных действий между странами, до недавней поры столь тесно связанными между собой. Растущая уверенность в неизбежности столкновения пробудила в нем болезненную тревогу о любимых людях и страдание от собственной беспомощности.

Задача предотвращения войны была слишком неподъемной для отдельной личности, семьи или политика, невзирая на отчаянные закулисные переговоры. В течение месяцев газеты печатали сообщения о призыве мужчин в армии Германии, России и Австрии и торопливом строительстве дополнительных железнодорожных путей для их перевозки. Германия, хотя и окруженная сушей, наращивала военный флот, по своей мощи соперничающий с военно-морскими силами Великобритании.

Альмина чувствовала, какую судьбу уготовило будущее, и приняла решение. В конце концов, графиня обдумывала его по меньшей мере последние два года. Она посоветовалась с лордом Карнарвоном, который отнесся к этому с прохладцей, но, когда жена усилила давление, согласился. Леди Альмина хотела превратить Хайклир в госпиталь для раненых офицеров, пригласить опытный медицинский персонал и обеспечить лучшее из того, что может потребоваться воину для выздоровления – от сложного оборудования и операций по последнему слову науки до обильной свежей пищи и чистых простыней. Альмина желала учредить госпиталь, который бы успокаивал и воодушевлял человека, подавленного ужасами войны.

Заручившись согласием мужа, Альмина сделала следующий шаг – приступила к переговорам с военным командованием. Ей требовалось содействие по крайней мере с административной стороны, не касавшееся вопросов финансирования. Альмина уже запланировала разговор, призванный решить проблему: деньги могли подождать. Для жизненного пути ее светлости было в высшей степени характерно, что, решив учредить военный госпиталь, она собиралась обращаться только к высшим должностным лицам в армии. Прямиком на самый верх – это могло бы стать девизом Альмины.

Фельдмаршал эрл Китченер, сирдар [39] Египта, принял ее приглашение на обед в конце июня и прибыл в своем безупречном твидовом костюме, сопровождаемый военным секретарем полковником Ивлином Фитцджеральдом. Знаменитому герою исполнилось шестьдесят четыре года, но он был стройным, импозантным мужчиной с проницательным взглядом и идеально ухоженными усами, вскоре украсившими знаменитый плакат призыва в армию: «Твоя страна нуждается в тебе».

Фельдмаршал был также давним другом семьи Карнарвонов и Альфреда де Ротшильда. Альмина приготовила изысканный летний обед и провела лорда Китченера по замку, объясняя, что хочет сделать. На него произвели большое впечатление ее энтузиазм и искренность. Ей требовалось его одобрение и благословение, а также обещание, что фельдмаршал подтолкнет военных, особенно командование южных сил, принять ее предложение. Ее светлость добилась своего.

Порчи получил разрешение присоединиться к ним во время обеда. Он был сверхвосторженным учеником Итона, несколько страшившимся встречи с одним из героев, и позднее вспоминал тот миг, когда отец повернулся к «К»., как он называл великого человека, и сказал: «В будущем, дорогой “К”, наш телеграфный адрес должен выглядеть так: “Карнарвон, Инвалид, Хайклир”».

Альмина пребывала в эйфории. Ее светлость ни на минуту не сомневалась, что сможет убедить нужных людей в своих замыслах. Она немедленно принялась строить планы. Первым шагом, естественно, следовало обеспечить финансирование. И, конечно же, для этого нужно было сесть на поезд в Лондон и отправиться в контору Ротшильда в Нью-Корте, на Сент-Суизин-лейн, чтобы поговорить с Альфредом.

Альфред в течение всех этих лет не прекращал ошеломительно щедро изливать на дочь свою любовь, деньги и драгоценное время. Не сказать, чтобы Альмина впервые обращалась к нему за помощью, – доказательством тому было электрическое освещение в Хайклире. Порчи вспоминал, как его время от времени брали с собой навещать родственников, и приходил в восторг от того, что зачастую заставал за работой всех трех братьев Ротшильдов, горевших желанием вложить в его ручонку по десятку золотых соверенов. Альфред иногда мягко упрекал Альмину: «Ох, кисонька, я только на прошлой неделе дал тебе десять тысяч фунтов. Что ты сделала с ними, мое дорогое дитя?» Но никогда не отказывал ей, а просто вынимал чековую книжку и откручивал колпачок ручки.

Даже с учетом всего этого сумма была огромна. Альмина просила дать ей двадцать пять тысяч фунтов на первоначальное обзаведение. Отец согласился без малейших колебаний. Он активно пытался предотвратить конфликт, но теперь, когда тот назрел, Альфред переключил внимание на поддержку военных усилий Великобритании. Он отдал Хэлтон-Хаус, свое любимое загородное имение, вооруженным силам на все время военных действий. (Поместье использовалось как центр обучения, оборудованный окопами, для первых из «ста тысяч добровольцев» Китченера.) Де Ротшильд поддержал и других великосветских дам в их стремлении помочь. (Альмина оказалась далеко не единственной аристократкой, вовлеченной в эту работу, – леди Сазерленд также учредила полевой госпиталь во Франции, а неустрашимая вдовствующая графиня Карнарвон, Элси, во многом облегчила страдания солдат, участвовавших в жестокой битве в Галлиполи.)

Семья Ротшильдов всегда активно занималась благотворительной деятельностью и особенно поддерживала больницы. Это могло стать одним из побудительных мотивов увлечения Альмины уходом за больными и, возможно, питало ее веру в разумность этой цели, к которой следовало стремиться. В конце концов детская больница Эвелины, в итоге слившаяся с больницами Гая и Святого Фомы, была открыта и финансировалась Ротшильдами в память о леди Эвелине де Ротшильд, умершей в родах в 1866 году.

Альмина покинула Нью-Корт, целеустремленная и преисполненная благих намерений. Она собиралась претворить замысел в реальную действительность.

Восемнадцатого июля состоялся последний на многие годы большой съезд гостей в Хайклире: двадцать шесть приглашенных, плюс их прислуга. Среди гостей были генерал сэр Джон Кауэнс, генерал сэр Джон Максвелл, Обри Герберт и Говард Картер. Лорд Карнарвон в полной мере осознавал угрожающее положение дел и посоветовал сэру Джону немедленно отозвать дочь и жену из Экс-ан-Прованса во Франции и Гамбурга в Германии.

Эрла, как и всех остальных в стране, беспокоило, что немцы усиливают военный флот для блокады Великобритании. В этом случае возникала опасность недостатка провизии. Фермы Хайклира станут решающим источником пропитания в военных условиях, и фактически Карнарвон уже получил серьезное предложение насчет своего запаса зерна. Учитывая большую моральную ответственность за благополучие всех обитателей поместья и арендаторов, лорд отклонил это предложение и принялся увеличивать свои стада и отары овец. Хозяин также закупил полторы тонны сыра и огромное количество чая.

Обеспечив себя припасами, Карнарвон отправился в Английский банк и попросил выдать ему три тысячи фунтов золотом. Клерк предложил его светлости увеличить эту сумму до пяти тысяч фунтов, что тот и сделал. Положив золото на хранение в свой банк в Ньюбери, эрл оказался в состоянии обеспечить двести сорок трех мужчин и женщин с детьми всем необходимым по меньшей мере на три месяца.

Подсказка клерка оказалась весьма дальновидной, когда с 31 июля начался всеобщий набег на банки, ибо народ с ужасом осознал, что грядет неминуемая война.

Тем временем остальные члены семьи также занялись приготовлениями. Обри и Порчи умирали от обуревавшего их желания отправиться на войну, хотя были либо слишком близоруки, либо слишком молоды. Карнарвон знал, что по состоянию здоровья не будет призван в действующую армию, изъявил желание консультировать по воздушным фотосъемкам, чем ему и пришлось заняться в должное время.

Сестра лорда Карнарвона Уинифрид и ее муж Герберт, лорд Бургклир, с июня находились в Европе, но атмосфера настолько раскалилась, что они немедленно уехали с курорта Виши, на котором намеревались провести несколько недель. Супружеская чета возвратилась в Лондон 25 июля с экземпляром газеты, сообщавшей об австрийском ультиматуме Сербии, последовавшим за убийством эрцгерцога Фердинанда. Уинифрид написала лорду Карнарвону, что «это было последнее воскресное утро старого мира». Неожиданно явившись в свой особняк на Чарлз-стрит, она добавила, что у нее хватает прислуги только на то, чтобы «вести пикниковое существование».

После нагнетания событий предлогом для окончательного шага к войне стало убийство австрийского эрцгерцога Фердинанда 28 июня 1914 года сербским националистом. Когда ультиматум был предъявлен и не принят, Австрия 28 июля объявила войну. Это запустило в ход эффект домино, ибо были воскрешены различные договоры, и в спор вступили великие державы. 31 июля объявила мобилизацию Россия, благодаря чему Германия получила повод утверждать, что действует в свою защиту, 1 августа объявив войну России, а 3 августа – Франции. Великобритания подписала «Сердечное согласие» [40] с Францией еще в 1904 году, англо-русское же соглашение было заключено в 1907-м. Непременным условием обоих являлась война против Германии, но приведение их в действие в любом случае было форсировано оккупацией Германией нейтральной Бельгии. Великобритания объявила войну Германии 4 августа 1914 года.

Заголовок «1–4 августа – ВОЙНА!» написан дрожащей рукой в книге гостей Хайклира вверху страницы, на которой перечислены имена нескольких приглашенных, остановившихся в замке в тот уик-энд. Присутствовали Леонард Вулли, а также леди Максвелл и доктор Джонни. Невозможно было представить себе масштаб надвигающейся бойни ни мужчинам и женщинам, тщательно изучающим газеты и потягивающим бренди для успокоения нервов, ни внизу, в кухне, при обсуждении новостей во время чистки картофеля или мытья посуды.

Уже стало ясно, что потребуются призывники. Шестнадцатилетний Порчи объявил, что вступит в кавалерию. Посудомойки с кухни допытывались у лакеев, не думают ли они пойти в армию. Подростки, не имея за душой ничего, кроме бравады, кичились своей отвагой. Все считали, что война окончится к Рождеству. Конечно, царила нервозность, но присутствовали также и уверенность, и искреннее страстное желание служить королю, стране и империи.

И в покоях, и в людской обитатели Хайклира стояли лицом к лицу с трагедией, которая должна была изменить их жизнь. Только пока они еще не ведали об этом.

10 Призыв к оружию

После напряженного летнего ожидания каких-то событий с началом войны произошел взрыв бурной деятельности.

Альмина немедленно настояла, чтобы ее золовка Уинифрид представила ее Агнес Кайзер, основательнице больницы имени Эдуарда VII. Агнес была чрезвычайно богата – очень красивая видная представительница светского общества 1870-х и 1880-х. Она просто не могла не привлечь внимания принца Уэльского. Они стали друзьями, а позже и любовниками. Агнес позволяла ему пользоваться ее домом на Белгравия-сквер, чтобы принимать других его подружек, включая миссис Элис Кеппель [41] . Между ними возникла сильная привязанность, и их отношения, которые были приняты в придворных кругах и даже королевой Александрой, не прекращались до самой смерти короля.

Невероятная щедрость принца Уэльского выражалась в том, что, приезжая навестить Агнес в Уилтон-плейс, он приносил подарки для всех обитателей дома, от домоправительницы до последней, недавно принятой на службу посудомойки. Но когда началась Англо-бурская война и Агнес почувствовала призвание к уходу за больными, его помощь обрела более важное значение.

Агнес пришла в ужас от тяжкой судьбы офицеров, возвратившихся с Англо-бурской войны и принесших себя в жертву в самом высоком смысле этого слова, ибо раненые не могли платить за лечение и не получали должного медицинского ухода. Она использовала собственные средства для финансирования госпиталя, а свои связи с королем употребила для привлечения самых выдающихся врачей и хирургов. Агнес проявила себя как гениальный организатор и к 1914 году стала чрезвычайно уважаемой благотворительницей.

Альмина считала Агнес Кайзер идеальным образцом для подражания. Она была твердо намерена встретиться с этой женщиной и попросить у нее совета. Но сестра Агнес, как она любила себя называть, была чрезвычайно занята госпиталем. С объявлением войны ей предложили пять частных домов для расширения уже проводимой работы, и она только что дополнительно наняла хирурга и домашнего доктора, когда Альмина послала записку с просьбой о встрече.

Альмина, всегда добивавшаяся задуманного, продолжала настаивать, и в конце концов Агнес уделила ей полчаса, хотя и стояла в течение всего разговора, заявив, что слишком занята, чтобы рассиживаться. Леди Карнарвон поняла намек более опытной единомышленницы и отказалась сесть. Она просто и ясно изложила суть дела, и Агнес, покоренная стоявшей перед ней женщиной, тепло обняла ее при расставании. Альмина покинула госпиталь сестры Агнес, вооруженная практическим советом от чрезвычайно организованной и опытной сестры милосердия, и преисполнилась вдохновения.

По всей стране десятки хорошо обеспеченных женщин в обстоятельствах, схожих с положением Альмины, спешно открывали частные лечебницы и госпитали. Потребность в них была огромной. Когда объявили войну, Императорская военная лечебная служба королевы Александры располагала лишь четырьмястами шестьюдесятью тремя обученными сестрами милосердия, хотя их количество быстро возрастало за счет местных медицинских служб и других добровольных организаций.

Тем временем Британские экспедиционные силы (БЭС) готовили их отправку во Францию под командованием сэра Джона Френча и под руководством лорда Китченера. Последний первоначально планировал возвращение в Египет для выполнения своих обязанностей и собирался в Дувре взойти на борт парохода, направлявшегося во Францию, когда позвонил премьер-министра и потребовал его немедленного возвращения в Лондон. Пятого августа лорд Китченер, теперь военный министр, подтвердил правительственному Военному совету, что вооруженные силы немедленно пересекут Ла-Манш. Для этой цели генералом сэром Джоном Кауэнсом, главным квартирмейстером (и гостем Хайклира в июле, что уже казалось событием прошлого века), было подготовлено четырнадцать тысяч дополнительных лошадей.

Китченер сомневался в способности французов защититься от немцев, но, честно говоря, англичане едва ли находились в лучшем положении. Ударная мощь армии состояла из двухсот пятидесяти тысяч человек, половина которых была расквартирована на заморских территориях. Безусловно, существовала территориальная армия, основанная в 1908 году и состоявшая еще из двухсот пятидесяти тысяч человек, некоторые из которых даже провели краткое время в учебных лагерях. Немецкая же профессиональная армия была укомплектована семьюстами тысячами человек, а к 10 августа под ружье поставили еще три миллиона.

Тем не менее людям импонировало, что командующим был назначен великий военный герой, и британские экспедиционные силы начали разворачиваться уже через трое суток после объявления войны. Их возглавляли офицеры в алых или голубых кителях, тщательно натягивавшие свои белые перчатки при ответе на приветствие штабных офицеров, отдающих приказы. Войсковые офицеры разъезжали верхом на прекрасно ухоженных лошадях. Все это представляло собой пышное театральное зрелище, не изменившееся за последние две сотни лет.

Обри Герберт упорно не обращал внимания на тот факт, что его отвергла как профессиональная армия, так и тыловые службы по причине плохого зрения. Действительно, в этом плане доброволец не дотягивал до нормы, зато был прекрасно образован, получил степень бакалавра с отличием первого класса по истории в Оксфорде, проявил себя опытным дипломатом, бегло владел шестью языками и, страстно преданный делу нации, готовился скорее отправиться в преисподнюю, нежели остаться дома. Так что Обри заказал себе мундир – точную копию формы ирландских гвардейцев, в полку которых служил в чине полковника его зять. Когда гвардейцы рано утром 12 августа 1914 года покинули Веллингтоновские казармы напротив Букингемского дворца, он просто замаршировал вместе с ними. Мать Элси и жена Мэри проводили его с вокзала Виктории, и Обри уселся со своими друзьями в железнодорожный вагон, направлявшийся в Саутгемптон, чтобы там взойти на борт судна, отплывающего на континент. Его обнаружили, только когда полк выгрузился на берег во Франции, но к этому времени было слишком поздно отсылать «зайца» обратно, так что его приняли в качестве переводчика.

Готовясь отправиться на войну, Обри написал письмо Уинифрид, чарующее выражением любви к своей сводной сестре и пронзительно наивным оптимизмом.

«Дорогая моя! Так мило с твоей стороны прислать мне эту прелестную фляжку, ибо я как раз собирался купить себе такую. Я отказался от дурацкого поверья, что можно прожить без выпивки. Полагаю, будет очень неудобно обходиться без прислуги и т. п., но действительно стоит изведать вкус жизни перед кончиной. Эта война – самая необыкновенная вещь. Она сделала правительство популярным, палату лордов популярной, палату общин популярной, церковь популярной теперь, когда умирает епископ лондонский, короля популярным, армию популярной и т. п. Еще раз благодарю тебя, моя дорогая, и шлю мою любовь всем вам».

Храбрая затея Обри послужить солдатом на передовой не продлилась долго. Ирландские гвардейцы двигались на северо-восток пешком и по железной дороге, повсюду их приветствовали французская армия и гражданское население. Достигнув наконец фронта, Обри соскочил с лошади, чтобы дальше вместе с войсками идти в строю через деревню и дать ответ германским пушкам, выстрелы которых доносились до них. Он заметил, что направился в свою первую битву, забыв револьвер и шпагу на лошади, оставленной на привязи в лесу. Гвардейцы попали под огонь, едва достигнув линии сражения, а менее чем через день были отброшены назад и отступили.

Британские силы должны были прикрыть фланг Пятой французской армии и помешать немцам выполнить давно планируемые «клещи» для отсечения союзников. Противник в три раза превосходил численность британского экспедиционного корпуса, но первоначально они хорошо отстреливались, немецкие солдаты позднее сообщали, что их удерживают пулеметами, а не ружьями. Но когда французская армия неожиданно отступила, оставалось лишь повернуть назад, ведя бои в арьергарде и взрывая мосты на всем пути до окраин Парижа.

Обри выступал в роли посыльного на быстрой, хотя и беспокойной лошади по кличке Лунный Свет. Он ухитрился уклониться от нескольких пуль, но 1 сентября одна все-таки поразила его, пробив бок навылет. Медик королевской армии перевязал рану и оставил его на носилках под воздействием тяжелой дозы морфина, теряющим сознание и вновь приходящим в себя. Часы шли, и внезапно Обри обнаружил, что его бьют прикладом винтовки. Удары наносил немецкий солдат. Этот человек, должно быть, смертельно перепугался, когда тяжело раненный английский солдат внезапно забормотал заплетающимся языком на беглом немецком.

Возможно, именно это спасло жизнь Обри. Да еще сильная доза морфина, державшая его в недвижимости. Его забрали в немецкий полевой госпиталь и затем отправили в город Вивье, где вместе с другими ранеными офицерами поместили во временный сортировочный лагерь. Пленные обменивались историями и сведениями о друзьях, и Обри воспрял духом, но условия оказались суровыми. Единственным питанием были сухие галеты, бинты закончились, а морфин приберегали только для немцев. Отправить сообщение кому-либо на английской стороне не получалось.

В Хайклир просочились известия об участии ирландских гвардейцев в битве и отступлении. Все боялись за Обри, которому меньше всего подходила роль солдата на передовой; после нескольких дней тревожного молчания эрл решил заняться этим делом лично. Он отправился в своем самом большом автомобиле выручать Обри из Франции. Безусловно, это было чрезвычайно опасно, но в то время еще возможно. Карнарвон уже собирался сесть на судно в Саутгемптоне, когда узнал, что французы отбили Вивье у немцев. Тяжелораненые, покинутые во временном госпитале, гадали, что происходит, в отчаянии прислушиваясь к пулеметной стрельбе. Среди них был и его брат. Лорд Карнарвон отправил телеграмму сестре: «Обри ранен в живот; брошен, когда армия отступила; ждите телеграмм».

Более детальный отчет Уинифрид получила от Альмины. Оказалось, что информацию о местонахождении Обри ей предоставил сэр Марк Сайкс, большой друг Обри, разделявший его страсть к Среднему Востоку и служивший в военном министерстве у лорда Китченера. Получив новости, сэр Марк немедленно навестил Альмину в Лондоне, и та направила Уинифрид телеграмму:

«В последний раз Обри видели в окрестностях Компьена с раной в животе. Английские хирурги посоветовали доверить его заботам немцев, поскольку транспортировка в таких условиях слишком рискованна. В пользу Обри были два обстоятельства: длительное воздержание от пищи и уверенность, что немцы хорошо присматривают за ранеными. Это все, что мне пока известно об Обри. Я лично попросила американского посла, французского советника и швейцарского посланника навести все возможные справки. Я буду в Лондоне два или три дня, телеграфируйте, если нужно что-то сделать. Элси и Мэри обедают у меня. Я делаю все, что могу. Альмина».

Телеграммы Альмины вызвали некоторое удивление среди ее родственников Карнарвонов, поскольку не отличались краткостью. Она возразила, что экономия на передаче важной информации в результате обойдется дороже, и была, конечно, права. Под натиском многочисленных телеграмм сэр Джон Френч позволил переправить Обри в Гавр на автомобиле под присмотром сестры милосердия, а не в стесненных условиях военных санитарных поездов. Альмина не считала, что такие мелочи, как война, должны препятствовать ее привычке добиваться желаемого, и, как обычно, доказала это.

Уинифрид едва успела позавтракать, как прибыла еще одна телеграмма, на сей раз ровно такой длины, какая требовалась для передачи хорошей новости: «Обри нашелся; сегодня прибывает в Саутгемптон».

Его встречали Элси, Мэри, лорд Карнарвон и доктор Джонни. Карнарвон хотел немедленно отвезти брата в Хайклир, но жена и мать Обри предпочли оставить его в городе в небольшой лечебнице, которой управляла золовка Альмины, Вера. Семья медленным караваном отправилась в Лондон. Обри невероятно повезло выжить после таких ранений, и, что самое удивительное, выздоровев, он вернулся на передовую. Война была еще далека от завершения.

Воодушевленная беседой с Агнес Кайзер и снедаемая волнением о судьбе Обри, Альмина занялась превращением Хайклира в госпиталь. Первым делом надо было укомплектовать персонал. Она назначила доктора Маркуса Джонсона, столь любимого семьей личного врача, заведующим по медицинской части. Доктор Джонни был врачом общей практики. Он хорошо знал Карнарвонов, в течение нескольких лет путешествовал с ними и являлся скорее членом семьи, нежели наемным служащим. Доктор давно привык к поддразниванию эрла, который, потакая своей склонности к розыгрышам, как-то засунул кусок сыра горгонзола в один из дорожных сундуков бедного Джонни и безжалостно подшучивал на предмет запаха, доносящегося из его кабины. Доктор Джонсон переехал в замок 12 августа 1914 года и проявил себя способным администратором и идеальной правой рукой Альмины, которую обожал.

Они разместили объявления и посетили все лондонские агентства по найму сестер милосердия и сиделок. Альмина и доктор Джонни наняли тридцать сестер милосердия. За этим персоналом развернулась самая настоящая охота, поскольку множество светских гранд-дам кинулись выполнять свой патриотический долг, учреждая госпитали, но у Альмины было полно денег, чтобы оплатить наилучших профессионалов. Она отдавала предпочтение медсестрам-ирландкам, к тому же девушек из Хайклира отличала миловидная внешность; Альмина, похоже, решила, что хорошенькие сестры милосердия укрепят дух раненых. Как оказалось, она не ошиблась.

Зная себе цену, Альмина выбрала роль всемогущей патронессы, старшей сестры милосердия. Она определенно наслаждалась организационными и лидерскими качествами, отточенными за годы управления Хайклиром и политической деятельностью. Впервые со времен предвыборной кампании ее светлость почувствовала потребность «шевелить мозгами». Она оказалась в своей стихии.

Альмина осталась верна себе, заказав остро модную форменную одежду для медсестер. Их платья были изготовлены из тонкой шерсти цвета раздавленной земляники, с накрахмаленными белыми передниками и колпаками. Эта деталь задала тон: Хайклир будет госпиталем по последнему слову медицины, а также и убежищем от ужасов сражений. Альмина инстинктивно внедряла то, что мы в наши дни именуем целительной медициной. Она понимала: ключом к успеху является лечение раненых воинов как индивидуальных личностей, нуждающихся не только в медицинском уходе, но и в пространстве, времени и комфорте.

Как только был нанят персонал, пришло время заняться оборудованием Хайклира. Альмина в этом вопросе чрезвычайно полагалась на помощь Мэри Уикс. Та уже проявила себя как чрезвычайно полезный секретарь, но теперь стала еще и заместителем управляющего, осуществлявшего связь с приходящими врачами, войсковыми медицинскими советами и родственниками пациентов.

Прежде всего следовало повесить шторы на всех окнах замка, выходящих на юг. «Комнату графа Арундела» [42] , спальню на втором этаже в северо-западном крыле здания отвели под операционную. Она располагалась напротив черной лестницы, так что горячая вода и все необходимое могли быстро подавать и уносить по мере надобности. Решено было не устраивать общие палаты в больших комнатах. Раненые, до двадцати человек одновременно, размещались в отдельных комнатах или же в периоды большого наплыва делили их с соседом. Для этой цели были приготовлены все гостевые спальни на втором этаже и некоторые этажом выше. Мужчины должны были чувствовать себя гостями этого дома, отсыпаясь в удобных кроватях с мягкими пуховыми подушками, красивым постельным бельем и хлопчатобумажными простынями.

В замке имелась собственная прачечная на северной окраине поместья. Когда в 1915 году потребовалась новая прачка, прибегли к помощи агентства для подбора нужной кандидатуры, дабы гарантировать быстрое обеспечение госпиталя чистым бельем. Была принята на работу Гэрриет Расселл со своим мужем Гарри, и поместье оплатило расходы по их переезду из Фолкстоуна.

Хайклир, безусловно, привык к приему гостей, но тем не менее горничным пришлось потесниться в своих спальнях, чтобы освободить место для прибывших сестер милосердия; и все, от кухонной прислуги до горничных, должны были собраться с силами в преддверии огромного увеличения их рабочей нагрузки. Подход Альмины к ее убежищу для мужчин предусматривал, что пища пациентам будет подаваться либо в комнаты, если они не в состоянии их покинуть, либо за большим столом в Северной библиотеке, за позолоченными колоннами. В любом случае их обслуживали лакеи. Собственно говоря, это было равнозначно тому, что в замок приехали гости, оставшиеся на постоянное проживание.

Стритфилд и миссис Макнейр, в качестве домоправительницы заменившая на этом посту миссис Бриджлэнд, чрезвычайно помогали претворить все это в жизнь. Миссис Макнейр, как обычно, получала указания от леди Карнарвон в гостиной, но теперь они касались размещения медсестер и наилучшего питания, которым надлежало обеспечить мужчин, выздоравливающих от переломов или дизентерии. Альмина всю войну носила на работе униформу сестры милосердия, но новое занятие никоим образом не изменило ее взаимоотношения с персоналом. Альмина могла выполнять какую-то работу, но все равно оставалась «ее светлостью».

Альмина сообщала о неукротимом усердии прислуги, когда та помогала ей подготовить Хайклир для первых гостей. Они, должно быть, валились с ног, но, конечно же, вносили свою лепту в усилия всего народа, вызванные тяготами военного времени. Занятость помогала отвлечься от тревожных размышлений об участи их отцов, сыновей, да и своей собственной. Некоторые же домочадцы, несмотря на обычный строгий режим мистера Стритфилда, радовались приливу свежей крови в этом месте, иным заданиям и множеству новых лиц.

Так что в Хайклире все изменилось. Альмина отвела библиотеку для дневного пребывания мужчин. Мебель выносить не стали, но установили дополнительные стулья, так что мужчины получили обширное пространство, где можно было посидеть, поиграть в карты или же почитать. Это помещение тянулось на всю ширину замка, отличаясь элегантностью и комфортом. Книги в кожаных переплетах и полированные деревянные полки, восточные ковры и лампы на низких столах рядом с удобными софами создавали атмосферу посиделок у огня и отдохновения. Окна от пола до потолка выходили на подъездную дорогу и сады вдалеке, так что в солнечный день комнату заливал свет, и всего за мгновения вы могли пройтись по хрустящему гравию и почувствовать под ногами пружинящую лужайку.

Все способствовало созданию для солдат роскошной жизни в загородном доме. Альмина преобразовала замок в лечебное пространство, где атмосфера в библиотеке и отличная пища из кухни замка были столь же важны, как и услуги рентгенолога, которого она собиралась привезти из Лондона. Первые пациенты прибыли в середине сентября, раненые бойцы шотландского полка Сифорт хайлендерз и королевской артиллерии с переломами, огнестрельными ранениями и, несомненно, сильным воздействием, как тогда говорили, осколочного шока, теперь именуемого посттравматическим стрессом. Неудивительно, впервые увидев Хайклир, они ощутили, что прибыли в рай.

11 Потерянный рай

Хайклир немедленно откликнулся на объявленный призыв. В поместье работали множество садовников и лесников, егерей и конюхов. Естественно, они были вынуждены просить у своего работодателя разрешения вступить в армию. Лорд Карнарвон объявил, что любому, добровольно пожелавшему отправиться на фронт, по возвращении гарантировано рабочее место. Лорд Карнарвон также предложил выплачивать женам этих людей половину их жалованья, чтобы обеспечить семьям некоторый доход. Артур Хейтер, начавший конюхом и дослужившийся до старшего в конюшнях, тоже изъявил желание добровольно вступить в армию, но ему сказали, что он слишком стар. Однако шестеро мужчин к началу сентября покинули замок.

История отмечает храбрость этих людей – как и должно быть с учетом того, что к декабрю 1914 года более миллиона человек встали под знамена новой армии Китченера, и до августа 1915-го набор доходил до ста тысяч в месяц. Но оборотной стороной этой медали было движение в противоположном направлении: двадцать четыре тысячи раненых в неделю. Эвакогоспитали во Франции и Бельгии были чрезвычайно примитивными и едва способными справиться с огромным числом пострадавших. Им отчаянно не хватало персонала. Медицинский корпус Королевской армии в 1914 году насчитывал тысячу пятьсот девять офицеров и шестнадцать тысяч триста тридцать человек в других званиях, и все его действия основались на опыте, приобретенном в Англо-бурской войне. Условия во Франции и Бельгии отличались коренным образом. Земля, выброшенная из вырытых окопов, кишела микробами, вызывавшими гангрену, основную губительницу солдат, которым удавалось попасть в эвакогоспиталь, и столбняк. Брюшной тиф свирепствовал по всему Западному фронту, а инфекционные палаты зачастую не считались предметом первой необходимости, так что все больше людей умирало, подцепив заразу. Доктора обижались, что вместо специализации от них ожидали врачевания всего и вся.

Раненых, вынесенных с поля боя и перевезенных через перевязочный пункт в эвакогоспиталь, следовало сортировать. Но всерьез этим никто не занимался. Хирурги проходили по рядам носилок, уложенных под временным укрытием, и решали, кому оказать основную помощь здесь, в полевых условиях, кого отправить домой для операций, возможных только в полностью оборудованном госпитале, а кому позволить умереть. Тех немногих счастливчиков, чьи ранения требовали лечения, но были слишком серьезны для врачебного вмешательства во Франции, грузили на санитарную машину и везли по ухабам на ближайшую действующую железнодорожную станцию для возвращения в Англию морем. Путешествие с поля битвы до госпиталя на родине могло занять до трех недель. Многие умирали в пути.

Саутгемптон был одним из главных мест возврата для раненых солдат, откуда их рассылали по всей стране. Некоторых доставляли в Хайклир. Позднее, когда слава этого госпиталя возросла, приходилось пользоваться связями, чтобы попасть туда, но в начале войны требовалось лишь оказаться в нужном месте в нужное время. В ту пору не существовало общественного здравоохранения, и все больницы финансировались либо богатыми частными лицами, либо благотворительными организациями. Женщины вроде Альмины и других светских дам, добровольно помогавших огромному числу пострадавших на войне, поступали так не из тщеславия – они восполняли потребность, без их усилий так и оставшуюся бы неудовлетворенной.

В сентябре 1914 года в Хайклире проходили лечение всего дюжина пациентов. Леди Карнарвон приветствовала каждого у входной двери. Она провожала мужчин в их комнаты и, убедившись, что они устраиваются, приступала к следующему действию: отправляла телеграммы их семьям, извещая, что сын или муж находятся в безопасности. Альмине нравились эти моменты, позволяющие сообщить людям новость, которую они так отчаянно ждали. Учитывая длину телеграммы, которую леди Карнарвон послала Уинифрид о местопребывании Обри, можно догадаться, что она не экономила слова, желая донести до семьи мельчайшую подробность, способную успокоить родных.

Пациенты, едва открыв глаза, понимали, что попали в особое место – это больше не окоп в Бельгии, но английский парк. Раненые проводили несколько первых дней в Хайклире в своих комнатах с книгами, пивом из домашней пивоварни замка и изысканным питанием. Один из пациентов, Бэзил Джоунс, позже писал Альмине: «Мы выздоравливали как герои волшебных сказок, независимо от тяжести ранения». Он оказался первым из солдат, с одобрением писавших об очаровательных сестрах милосердия, выделяя из них сестру Баудлер, которую считал «просто замечательной». Пациенты затруднялись в подборе слов, чтобы отблагодарить Альмину за предоставление им своего дома и, как выразился один из них, Джон Поллен, «личное внимание к тем многим мелочам, которые делают помещение истинным домашним очагом».

Леди Карнарвон закрепляла за каждым пациентом сестру милосердия для мытья ног, перевязки ран и обеспечения комфорта. Ей самой, однако, очень хотелось быть действующей сестрой милосердия, и во время обходов она испытывала огромную радость, удостоверяясь, насколько точно знает, что происходит с каждым человеком, пребывающем у нее на лечении. Ее светлость приглашала лорда посмотреть на своих подопечных. Пациенты, чьи нервы «были… совершенно ни к черту» даже в самом начале войны, позже писали ей об удовольствии, полученном от посещений эрла. Альмина всегда поощряла визиты членов своей семьи к пациентам. Днем посещений была определена суббота. Все это являлось составными частями ее стремления противодействовать обезличенности больших госпиталей и ухаживать за пациентами самым разносторонним образом.

Подход Альмины, возможно, и был образцовым, но оказался и крайне дорогостоящим, опустошая сейфы Ротшильда. Не то чтобы Альфред возражал против этого. Не говоря уже о пристрастии его семьи к благотворительной деятельности и яром патриотизме Альфреда, банкир также управлял лечебным учреждением, будучи казначеем Королевской больницы Святой Шарлотты в течение тридцати одного года до самой своей смерти. Когда, через несколько недель после открытия госпиталя в Хайклире, Альмина устроила себе выходной день, чтобы поехать в Нью-Корт и вновь попросить у отца денег, Альфред затянул обычную песню: «Дорогая, только в прошлом месяце я дал тебе двадцать пять тысяч фунтов, и что ты сделала с ними? Я знаю, что все это пошло на благое дело, но прошу тебя быть осмотрительнее». Альмина успокоила Альфреда, прикарманила еще десять тысяч фунтов и вернулась в замок претворять свои планы в дело. Учитывая ход военных действий, ей потребуется все, что она сможет раздобыть.

22 октября лорд и леди Карнарвон поддержали массовый митинг в Ньюбери за вступление мужчин в армию. Настрой в стране был серьезный, и хотя набор в войска шел полным ходом, требовалось все больше и больше бойцов. К чете Карнарвонов на трибуне присоединился лорд Чарлз Бересфорд, адмирал и член парламента, великий герой военно-морского флота, никогда не появлявшийся на публике без своего бульдога. Лорд Карнарвон в качестве главного городского распорядителя Ньюбери открыл митинг и выразил надежду, что, хотя война и навязана Великобритании, она вскоре завершится, если народ будет держаться сплоченно. Затем лорд Бересфорд призвал толпу внести свой вклад в победу и подчеркнул, что любой парень, поступающий на воинскую службу сейчас, сможет выполнить гражданский долг и вернуться домой как раз к Рождеству. На ночь Бересфорд остановился в Хайклире – пока еще не все постели были заняты пациентами.

К этому моменту английские экспедиционные силы участвовали в первой битве под Ипром. Давление на Западном фронте возросло с тех пор, как русские потерпели сокрушительное поражение на Восточном фронте. Союзники удерживали линию обороны, но было уже совершенно ясно, что при наличии более миллиона человек с обеих сторон в окопах, избораздивших Бельгию и Северную Францию, эта война определенно не завершится к Рождеству.

До Карнарвонов дошла весть, что племянник Уинифрид, Бар Мейтлэнд убит снарядом. Его брат Дик, художник, юноша хрупкого здоровья, частенько страдавший зимой пневмонией, пошел добровольцем, чтобы занять место брата, и получил назначение в полк шотландских гвардейцев. Затем пришли новости, еще более близкие к дому. Двое молодых парней, ушедших добровольцами из поместья, Гарри Гаррет и Генри Иллот, погибли на военной службе в Индии и Франции соответственно. Оба были садовниками под началом Огастаса Блейка, который сменил Поупа в 1908 году, а семья Генри Иллота работала в Хайклире последние двадцать лет.

Потери оказались большими, намного больше, чем допускали ответственные стратеги. Как могла подтвердить Альмина, раненые и погибшие зачастую были опытными солдатами. Сливки профессиональных действующих сил союзников возвращались на родину жалкими осколками.

Похоже, Альмина отреагировала на этот ужас очень характерным для нее образом: использованием своих денег, целеустремленности и связей, чтобы сделать еще больше. Она решила, что Хайклиру требуются дополнительные высококвалифицированные специалисты, и потому к середине октября Роберт Джоунс неустанно оперировал в комнате «Арундел» мужчин с переломами костей.

Джоунс, позднее произведенный в рыцари в признание его заслуг, уже был опытным хирургом-ортопедом, выучившимся лечить переломы за годы работы к качестве главного хирурга на строительстве Манчестерского судоходного канала. Он задумал первую всестороннюю службу скорой помощи при несчастных случаях в мире и внедрил ее по всей протяженности канала, так что ему было не привыкать к лечению людей в состоянии стресса. По контрасту с условиями в пунктах помощи, организованных им на рабочих площадках, занавеси из дамаскина и ковры спальни «Арундел», должно быть, представлялись ему сюрреалистической декорацией. Пятидесятисемилетний Джоунс испытывал огромную ответственность за свою работу в тылу, учитывая, сколько его молодых коллег служили в полевых госпиталях, борясь с условиями, по сравнению с которыми тяготы судоходного канала казались воскресной прогулкой по садам Хайклира.

Две трети раненных в ходе Первой мировой войны (те, кто выжил, чтобы попасть в госпиталь) имели повреждения костей от шрапнели и огнестрельных ран. Работы для хирургов-ортопедов было невпроворот. (Ранения в брюшную полость в противоположность им считались слишком сложными для лечения, и подобным пострадавшим, таким как Обри Герберт, просто кололи морфин; в отличие от него большинство умирало.) Джоунс питал непоколебимую уверенность, что при лечении сложных переломов по особой методике под названием шина Томаса, разработанной его дядей Хью Томасом, процент смертности может быть снижен с восьмидесяти до двадцати. Сегодня нам кажется странным, что от сломанной ноги можно погибнуть, но такое часто случалось на полях битвы Первой мировой войны. Бедренная кость является самой длинной в теле, и прилегающие к ней мускулы соответственно весьма мощные. Когда ломается бедренная кость, мускулы сокращаются, проталкивая концы кости вглубь, вызывая дополнительные повреждения, опасную потерю крови, травму нерва и сильнейшую боль. Джоунс использовал растяжение, чтобы две сломанные части кости соединились и началось заживление. Это лечение оказалось потрясающе успешным и спасло бесчисленные жизни в Хайклире и во время всей войны. Пациенты, имевшие благоприятную возможность воспользоваться им, были так благодарны и столь осознавали нужды других, что часто возвращали свои шины в госпиталь Альмины, как только в них отпадала потребность.

Альбина и ее персонал дожили до декабря, и ни один раненый не умер при их уходе. Можно предположить, что некто в Саутгемптоне здраво решал, кого в первую очередь поручить их вниманию. Роберт Джоунс покинул Хайклир, проинструктировав леди Карнарвон и доктора Джонни, ассистировавших ему в ходе многочисленных операций, каким образом выполнять наиболее существенные приемы самостоятельно. Следующим выдающимся медиком, приехавшим в госпиталь, стал Гектор Макензи. Он был известным специалистом по хирургии грудной клетки, но, невзирая на все его усилия, один из прооперированных им пациентов по имени Томпсон скончался. Когда стало ясно, что тот не выздоровеет, Альмина отправила телеграмму его дочери и пригласила ее приехать в Хайклир. Агнес Томпсон позднее писала Альмине: «Я никогда не забуду нескольких дней в Хайклире и то, что я видела смерть отца и тот ласковый уход, который он получал из ваших рук. Надеюсь, вы чувствуете себя лучше… вы выглядели чрезвычайно болезненной».

Семья провела Рождество 1914 года в Хайклире. Альмина приложила все усилия, чтобы украсить дом и устроить праздник для каждого. В гостиной стояла обычная огромная елка, столы украсили красивыми зимними цветами и гирляндами зелени. По книгам посетителей видно, что дом был переполнен как ранеными солдатами, так и близкими друзьями семьи. Способные покинуть здание посетили службу в деревенской церкви вместе с домочадцами, начиная с сестер милосердия, которые не брали выходных на праздники, и заканчивая горничными и персоналом поместья. Работники кухни несколько дней готовили праздничный ужин. Заботы лорда Карнарвона по добыче достаточного количества продуктов для госпиталя становились все более обременительными, но в этот день не пристало быть прижимистым, и Стритфилд со своими лакеями подали пациентам в Северную библиотеку супы, затем жареного гуся, за которым последовал сливовый пудинг. Позднее лорд и леди Карнарвон присоединились к ним, совместно пригубив бренди перед камином.

На Западном фронте происходила странная встреча, событие, приобретшее просто мистическое звучание. Сначала немецкие и английские солдаты стали поздравлять друг друга через нейтральную полосу. Нерешительно, не веря самим себе, солдаты согласовали свое совершенно неофициальное перемирие на сутки. Невооруженные бойцы с обеих сторон перебрались через брустверы, чтобы подобрать убитых, встретившись в разделявшей их трясине из крови и грязи, пожали друг другу руки и договорились вместе похоронить своих павших товарищей. Кто-то предложил сыграть в футбол. Появилась провизия, и кислую капусту с сосисками обменяли на шоколад. Этой ночью, когда гости в Хайклире благодарили судьбу за то, что лежат в теплых постелях, до отвала набравшись бренди и пудинга, звуки песни «Тихая ночь», исполняемой на немецком и английском языках, поднялись из окопов. Почти на двадцать четыре часа на Западном фронте воцарился мир.

Это была крошечная передышка. Первая битва под Ипром в октябре-ноябре завершилась жалкими попытками английских экспедиционных сил собраться перед лицом потерь, сокрушающих боевой дух. В следующем, 1915 году, им было уготовано понести потери в еще большем масштабе.

Эрл Карнарвон пригласил в Хайклир нескольких друзей, включая верного Виктора Далипа Сингха, погостить неделю между Рождеством и Новым годом. В книге посетителей это отмечено печальной записью. «Встреча Нового года… самая удручающая и мучительная из-за ужасной войны».

В начале января в доме готовились к поступлению очередных пациентов. Большинство из двадцати мужчин, прибывших на лечение, были из 9-го Бхопальского пехотного полка и 8-го ружейного полка гуркхов, но не только. В письме к Уинифрид лорд Карнарвон описывает историю одного пациента, матроса, поступившего в первую неделю января. Его звали С.У. Сэкстон, и спасся он в высшей степени необычно. Матрос служил на корабле военно-морских сил Великобритании «Великолепный», находившемся на учениях, когда в первый день нового года его атаковала торпедой немецкая подводная лодка. После того как корабль затонул, Сэкстон мертвой хваткой вцепился в винт, невзирая на свои раны, огромные волны, грозившие его смыть, сильный ветер и град. Когда у него уже не было сил держаться за лопасти винта, инстинкт побудил его плыть к виднеющемуся вдали траулеру, но, доплыв до него, он был не в состоянии взобраться на судно. Матрос уже собирался сдаться и пойти ко дну, но тут огромная волна подняла его и забросила на палубу. Сэкстон прибыл в госпиталь Альмины с переломанными костями, шоком и последствиями переохлаждения – но ему выпало стать одним из тех, кому повезло. «Великолепный» оказался первым дредноутом, потопленным в той войне, и из семисот пятидесяти человек на борту спаслись только сто девяносто девять.

Сэкстон прошел лечение в Хайклире и вскоре был достаточно здоров, чтобы отправиться в один из домов отдыха, служивших подготовительными пунктами перед возвращением воинов к исполнению своих обязанностей. Многими такими домами управляли знакомые Альмины, а она предоставляла транспорт и следила, чтобы мужчин переводили со всеми их документами о лечении. Тротмэн, шофер эрла, отвозил их, укутанных в пледы и с запасом провизии, на станцию к поезду. Иногда Тротмэн вез их до места назначения. В некоторых случаях Альмина сопровождала пациента и затем получала письмо от благодарного родителя, даже не догадывавшегося, что леди, проводившая их мальчика до дома, была графиней, чей госпиталь помог ему восстановить здоровье.

К концу января 1915 года верховное командование приняло решение, что ни один выздоровевший офицер английских экспедиционных сил не подлежит возвращению на передовую с почти определенной перспективой гибели, но остается в Великобритании для обучения новобранцев новой армии Китченера, которых требовались сотни тысяч. Огромная часть этих людей, безусловно, направлялась навстречу своей собственной смерти в назначенный им судьбой срок. В этом году война распространилась на Италию, Балканы и Средний Восток, и столкновения повсюду только усугубились.

Тем временем, хотя Альмина и чувствовала, что нашла свое призвание в жизни, в Хайклире начала наблюдаться усталость. Ни у кого не было свободного времени с момента открытия госпиталя. Сестры милосердия валились с ног; персонал был на грани духовного надлома. Огромный размах работы, выполняемый ими, постепенно начал внушать им страх. Альмина трудилась с тех пор, как приняла решение открыть госпиталь в июле 1914 года, и была истощена как физически, так и эмоционально. Она решила, что всем им требуется перерыв. Замок закрыли на шесть недель, чтобы его можно было подготовить для приема большего числа пациентов в марте, Альмина же и Карнарвон отправились в Египет на отдых.

12 Герои войны

После шести месяцев ужасающих историй с Западного фронта и ухода за отчаявшимися пациентами привычный ритуал зимнего путешествия в Египет, должно быть, ощущался как возврат в быстро исчезающий мир. Путешествие в Северную Африку все еще было возможным, хотя и осложненным.

Они двигались по следам Обри, Мэри и Элси, которые независимо друг от друга совершили эти путешествия как раз перед Рождеством. Обри оправился от своих ран и был признан годным для армейской службы. За четыре месяца он прошел путь от объекта беззлобных насмешек, хитростью пробравшегося в зону боевых действий, поскольку армия сочла его непригодным для службы, до официально признанного годным для строевой (чья крайняя необходимость была освящена оттиском бюрократической печати). Отношение изменилось с тех пор, как война показала себя кровавым кошмаром. Теперь практически каждого на службе его королевского величества встречали с распростертыми объятиями.

Обри отправился в Египет по причине своей осведомленности в делах Среднего Востока и знания нескольких местных языков. Он отбыл почти без багажа, за исключением кое-какой наспех прихваченной одежды и пишущей машинки, и по прибытии обнаружил, что генерал сэр Джон Максвелл, командующий армией в Египте, все еще уверен, что турки не представляют какой-либо угрозы. Жизнь в Каире текла в основном как и прежде, с обычными развлечениями для зимних туристов и тем же беззаботно слоняющимся обществом чудаков и авантюристов. Обри встретился с Т.Э. Лоуренсом [43] и поначалу чрезвычайно изумил его, однако позднее они стали друзьями. «Есть еще Обри Герберт, натуральное посмешище, но очень милое: он слишком близорук, чтобы читать или узнать кого-либо, однако хорошо владеет турецким, албанским, французским, итальянским, арабским и немецким». Сам же Обри описал человека, которому суждено было стать Лоуренсом Аравийским, как «странного гнома, полуневежу – с искрой гениальности».

Мать Обри, вдовствующая графиня Карнарвон, пересекла Средиземное море, чтобы быть около сына, но прибыла в Каир всего за несколько часов до его откомандирования в Дарданеллы. Она уже нашла там свою невестку Мэри и, решив, что может быть полезной, занялась организацией работы санитарных судов: как только кампания развернется, они будут базироваться в порту Александрия. Через четыре месяца до дюжины кораблей в сутки переправляли выживших в бойне в Галлиполи обратно в Великобританию.

Альмина и Карнарвон остановились в «Шепардс отель», как поступали уже более десяти лет, и Альмина сосредоточилась на восстановлении своего здоровья, чтобы набраться сил для возвращения к работе. Проблема заключалась в том, что Египет превращался из элитарного туристического направления в еще один театр военных действий. Целью данной кампании было использование объединенных морских и сухопутных военных сил для захвата столицы Турции Константинополя, дабы расчистить таким образом морской путь в Россию через Черное море. Это позволило бы обеспечить должное снабжение русских, сражавшихся на Восточном фронте, и снять некоторую напряженность с Западного фронта, находившегося в патовой ситуации. Молодой Уинстон Черчилль, тогда первый лорд Адмиралтейства, был одним из главных творцов этого плана.

Каир постепенно заполнялся тысячными отрядами добровольцев из Новой Зеландии и Австралии. Эти люди сформировали АНЗАК [44] , который в следующем году понес ошеломляющие потери в Дарданеллах. Альмина бродила по улицам, среди молодых людей, все еще полных оптимизма и целеустремленности, которые били через край у Обри и его друзей перед их отбытием в Северную Францию. Она знала, как выглядели эти парни по возвращении, с ногами, требующими ампутации и вконец расстроенными нервами. Наблюдать несчетное число раз одно и то же было невыносимо и заставило Альмину страстно желать возвращения в Хайклир, дабы приложить все усилия для оказания помощи.

К началу марта Хайклир претерпел реорганизацию. В отсутствие Альмины оставались только самые тяжелые пациенты, настолько плохие, что не подлежали транспортировке, с парой ухаживавших за ними сестер милосердия. Как только их отправили в лечебницы для выздоравливающих, весь персонал ушел в отпуск. Эта передышка длилась недолго. К апрелю силы союзников понесли огромные потери во Франции и на Средиземном море, а потому госпиталь был загружен больше, чем всегда.

На Западном фронте разворачивалась вторая битва при Ипре. Немцы начали крупное наступление в попытке прорваться через линии союзников и 22 апреля пустили в ход новое и особо чудовищное оружие. Газ. За артиллерийским обстрелом на позиции союзных войск выпустили сто шестьдесят восемь тонн газообразного хлора. Это было совершенно неожиданно и устрашающе. Пять тысяч французских солдат погибли в течение десяти минут после попадания газа в окопы. Еще десять тысяч человек ослепли и были изувечены при попытке спастись бегством. Все превратилось в хаос, когда немцы, оснащенные примитивными газовыми масками, начали наступление, захватывая на своем пути отчаявшихся французских солдат. Союзники были совершенно деморализованы, и за последующий месяц немцы продвинулись на три мили. Они повторили газовую атаку с теми же разрушительными результатами на английские экспедиционные силы. Смерть нашли сто тысяч человек, более двух третей из них – солдаты союзных сил, и еще тысячи были отправлены в Англию с целым букетом симптомов, патологических состояний.

На Средиземном море дела обстояли не лучше. Через трое суток после того, как немцы впервые использовали газ, английские, французские силы и АНЗАК прибыли к высоченным отвесным утесам Галлиполи и начали высаживаться на песчаный берег. У турок было много времени для размещения артиллерии на вершинах утесов и колючей проволоки на песчаном берегу для защиты пулеметных точек обстрела. Когда первые подразделения сошли с кораблей, турецкая армия открыла огонь. Солдаты союзников погибали сотнями, море стало красным от крови. Из первых двухсот солдат высадиться смогли только двадцать один человек. Тех, кому удалось подняться по берегу, встречали пулеметчики, испытывавшие недостаток в боеприпасах, но не в решимости. 57-я Оттоманская пехотная дивизия была стерта с лица земли; соединение потеряло всех своих людей, сражавшихся вооруженными лишь штыками. Их жертва обеспечила достаточно времени для прибытия подкрепления, и битва продолжилась.

Выжившие солдаты, вжавшись в узкие выступы утесов, наблюдали, как вокруг умирают их товарищи; медики с носилками прокладывали себе путь среди этого хаоса, выискивая раненых. Через несколько дней после высадки стало очевидно, что предвкушаемой быстрой победы ожидать не приходится. Кампания превратилась в жестокое бедствие с огромными потерями с обеих сторон. Корабли, на которых прибыли союзные силы, преобразовали в плавучие госпитали и морги.

Обри Герберт был там, продираясь через битву, прокладывая себе путь мимо окопов, заполненных людьми, старающимися сохранить разум в достаточной степени, чтобы сражаться, невзирая на кипящий вокруг ад. Обри пытался прорваться к турецким воинским начальникам для переговоров о перемирии, дабы похоронить павших. Через месяц после высадки в Галлиполи Обри вел переговоры с Мустафой Кемалем, позже прославившемся как Ататюрк, первый президент Турецкой Республики; Обри предложил себя в качестве заложника, пока турецкая армия вывезла с мыса три тысячи тел. Обри писал в своих письмах Элси в Александрию, что заросшие чабрецом овражки среди холмов за песчаным берегом пахли смертью.

Битва растянулась на месяцы, невзирая на страшные потери и полное отсутствие продвижения. Обри пережил лето на утесах, но в начале сентября тяжело заболел. Это неудивительно: условия в Галлиполи были всем печально известны. Палящее летнее солнце приводило к тому, что тела, устилающие местность, разлагались еще быстрее и вызывали больше заболеваний. Зимой свирепствовали холода, слякоть и штормы, которые размывали неглубокие могилы и уносили раздувшиеся трупы в окопы.

Обри вывезли морем в Александрию, где его встретила мать – координатор санитарных судов. Элси была счастлива его видеть, но, выяснив, что ему не угрожает неминуемая опасность, отправила в Каир для отдыха и продолжения службы. Обри поселился в «Шепардс отеле», теперь почти закрытом и полном призраков счастливых времен. Мэри присоединилась к нему, и супружеская пара провела несколько дней отдыха. Лихорадка прошла, но Обри не покидало беспокойство и чувство вины от пребывания в последних остатках роскоши, которые еще можно было найти в Египте. Немного оправившись, Обри возвратился в Галлиполи, но почти сразу вновь заболел, и его полностью списали в середине октября, изможденного и павшего духом. Дарданеллы разрушили душевное спокойствие Обри.

К этому времени союзникам пришлось осознать, что кампания провалилась. С октября начались призывы к эвакуации. В августе, несмотря на отсутствие прогресса, командование настаивало, чтобы прислали подкрепление. Одним из присланных был Дэвид Кэмпбелл, проделавший путь на бойню в Галлиполи со своей родины в Ирландии.

Кэмпбелл записался добровольцем в 6-й Королевский стрелковый полк, следуя призыву Китченера поступать на военную службу. После обучения в Дублине и затем в Бейсингстоке близ Хайклира его батальон отплыл в Александрию, а затем в Дарданеллы. Они и не представляли, куда направляются: пресса Великобритании в ту пору еще была полна призывов. Люди прибыли в Галлиполи 5 августа, в самое пекло, в разгаре лета. Запах тел, разлагающихся на берегу, чувствовался за полмили. Двумя сутками позже под снарядами, ложившимися вокруг, и с напряженными до предела нервами они двинулись по Лощине Мертвеца. В расщелинах между скал поблескивало ослепительное море, а на суше язычки огня показывали им, откуда вылетали снаряды.

Во время взятия высоты в Сувле Кэмпбелл был ранен в икру. Помогая ему перевязать рану, его сослуживец тоже получил пулю в ногу. Теперь Дэвид оказал ему помощь под непрерывным пулеметным огнем, а впереди они видели пшеничное поле, заваленное телами погибших солдат. Неудивительно, что еще одна пуля пронзила Дэвиду ногу. Истекающий кровью Дэвид лишился сознания. Придя в себя, он увидел, что помогавший ему человек мертв.

Он решил ползти обратно по пути, которым шел, и попал в поток других окровавленных солдат, но вскоре опять сомлел, слишком ослабев от потери крови, чтобы продолжить движение. И тут Дэвид почувствовал, что его поднимают и понял, что солдат-гуркх перекинул его через плечо и, перебегая от укрытия к укрытию, несет к пункту первой помощи. Потребовалось два часа, чтобы попасть туда, и Дэвида вновь ранили в ногу, но им удалось достичь цели. Гуркх уложил его и растворился в толпе, не обращая внимания на благодарность Дэвида за спасенную жизнь.

Дежурные санитары наложили повязки на его раны, но свободных носилок не осталось, так что Дэвид скакал на одной ноге, поддерживаемый двумя мужчинами, пока совсем не обессилел. Вконец изнуренного, его доставили в полевой госпиталь и, уложив на носилки, оставили на ночь, чтобы он попытался заснуть среди стонов раненых и умирающих.

Утром санитары начали перемещать выживших на эвакопункт. Чтобы попасть туда, приходилось пересекать песчаный берег под пулями снайперов, санитаров для переноски раненых становилось все меньше, и те оставались лежать, совершенно беспомощные, гадая, не станет ли новый выстрел последним звуком, который им суждено услышать. Солнце немилосердно палило, а питьевой воды не было. Дэвид решил, что единственное спасение – ползти к эвакопункту. Когда он добрался туда, его немедленно обработали. Медицинский персонал не перетруждался, поскольку лишь немногие пациенты ухитрялись добраться до них живыми. Санитарные суда были переполнены, но какой-то офицер умудрился конфисковать рыболовецкий траулер, и Дэвид оказался одним из раненых, погруженных на него, а на следующий день – на плавучий госпиталь британской армии. Его поместили в каюту вместе с тремя другими офицерами. Все трое за ночь скончались, и их места заняли другие.

Дэвид Кэмпбелл мог и не знать этого, но начальником порта, надзиравшим за прибытием его судна в Александрию, была Элси Карнарвон. Сэр Джон Максвелл, главнокомандующий Средиземноморскими экспедиционными силами, заметил своим штабистам, что она делает чрезвычайно важную работу, и в ее распоряжение предоставили моторный катер для встречи прибывающих судов, что облегчило задачу Элси.

Уже к началу мая любому очевидцу стало ясно, что потери в Дарданеллах приобретают катастрофический характер, намного превосходя ожидаемые. Самонадеянное предсказание сэра Джона, что турки не смогут причинить особого вреда, оказалось смехотворным. Осознав, насколько плохо обстоят дела, Элси немедленно взяла проблему в свои руки. Вдовствующая графиня связалась с Альминой, и женщины договорились, что в Александрию прибудут двадцать семь сестер милосердия. Сестры милосердия покинули Тилбури 15 мая 1915 года на борту парохода «Монголия» компании «Пенинсула энд ориентал стим навигейшн».

Жена Обри Мэри помогала Элси управляться с делами в Египте. Возникли трудности бюрократического характера, ибо у сестер милосердия не было ни разрешений на работу, ни виз для пребывания, а военные власти больше заботились об инструкциях и бюджете, чем обо всем прочем. Мэри и Элси выразили готовность платить по ведомости из расчета два фунта два шиллинга в неделю на сестру милосердия, что сняло одну преграду; а поскольку сестры милосердия уже прибыли и потребность в них была отчаянная, женщины предложили изменить правила по визам и разрешениям. Это стало убедительным аргументом, и в конце концов Элси получила своих долгожданных медсестер. Возможно, помогло и то, что сэр Джон Максвелл был ее большим другом.

Элси на шестидесятом году жизни представляла собой одну из тех великолепных женщин, что способны свернуть горы. Похоже, сильная жара никогда не допекала ее, и она ни разу не пожаловалась. Когда не хватало носилок, женщина отыскивала в городе швейные машинки и ткань и организовывала рабочие бригады по изготовлению оснащения, в котором она так нуждалась. Элси открыла столовую для АНЗАКа и обеспечила ее приборами и посудой. Как-то мужчины затеяли ссору, и дело дошло до битья тарелок и чашек. Элси не побоялась заявиться туда и поинтересоваться, соображают ли они, что делают? Что сказали бы их матери? Что-то в ее манере держаться прекратило погром, а поняв, кто она такая и что для них сделала, мужчины по очереди принесли ей свои извинения.

Тем временем Дэвиду Кэмпбеллу повезло. Его сочли пригодным для возвращения в Англию и, избежав египетских военных госпиталей, он отплыл из Александрии на судне «Аквитания». Назвать условия на борту самыми примитивными было бы чрезмерной щедростью. Все, включая Дэвида, страдали дизентерией. Ему удалили кусочки свинца из огнестрельных ран без всякого обезболивания. Неудивительно, что развилась гангрена и ноге грозила ампутация, но хирург заболел и не мог провести ее. Так что Дэвид прибыл в Великобританию с двумя ногами. В Саутгемптоне удача не изменила ему, и его определили в Хайклир. Итак, в середине сентября в санитарной машине он трясся по ухабам с южного побережья с тремя другими пациентами, и все дружно стонали на каждой выбоине. Автомобиль подъехал к зданию, лакей помог Дэвиду выбраться и усесться в кресло-каталку, осторожно провез его по усыпанной гравием дороге и вкатил в главную дверь Хайклира.

Как всегда, Альмина находилась там в сопровождении двух сестер милосердия, приветствуя новоприбывших. Потребовались два лакея, чтобы поднять Дэвида по покрытым нарядным ковром ступеням мимо статуи четвертого эрла и его сестры Эвелины из итальянского мрамора на нижней лестничной площадке, мимо фламандских гобеленов семнадцатого века в его комнату. Там сестры милосердия помогли ему отмыть засохшую грязь поля битвы, а одежду пришлось унести и сжечь. Его обеспечили пижамами и халатом, а затем, когда он удобно устроился, Альмина и доктор Джонни навестили его для оценки состояния.

Нога выглядела ужасно. Она раздулась, почернела и при прикосновении причиняла дикую боль. Но Альмина приняла некое решение. Она предпочитала по возможности избегать ампутаций, считая, что их делают слишком часто, иногда скорее для удобства доктора, нежели для блага пациента. В полевых условиях это могло стать вопросом жизни или смерти, но здесь, в Хайклире, где риск инфекции был намного меньше, она стремилась сократить число ампутаций.

Альмина промывала и перевязывала ногу Дэвида каждый день, а во время приема пищи проверяла, есть ли у него все необходимое. Отличный уход дал свои плоды – через неделю ему разрешили сидеть на свежем воздухе, а затем он перешел на костыли. Несколько друзей приехали навестить его и с трудом узнали, настолько он истощал и осунулся после дизентерии и умственного переутомления. Но Дэвид выздоравливал как душой, так и телом. Он написал своей семье: «Нет большего утешения, чем бродить по прохладной зеленой траве и сидеть под кедрами».

Собственно говоря, Дэвид несколько заблуждался. Один счастливый пациент получал еще большее утешение благодаря вниманию возлюбленной из Хайклира, необыкновенно красивой сестры милосердия с темно-рыжими волосами. Порчи, в ту пору семнадцатилетний школьник, который и сам был немного влюблен в нее, с наслаждением рассказывал историю, как однажды вечером, совершая свои обходы, Альмина наткнулась на счастливчика майора Джорджа Пейнтера из полка шотландских гвардейцев в объятиях девушки. Альмина тактично удалилась из комнаты, но на следующее утро вызвала сестру милосердия к себе. Страстная приверженность Альмины к исцеляющему уходу определенно имела свои границы. «Боюсь, дорогая, вам придется покинуть нас. Я не позволю, чтобы мои сестры милосердия вели себя подобным образом. Это создает сильную нагрузку на сердце пациента. Он мог умереть вследствие этого!» Огненновласая красавица уволилась к великому прискорбию пациентов.

Дэвида вскоре сочли достаточно здоровым для выписки и приказали 4 ноября явиться на армейскую медицинскую комиссию. Ему не хотелось расставаться с Хайклиром, но пришлось освободить место для очередных пациентов и явиться перед начальством. Ему дали месяц отпуска до следующего появления на комиссию, так что он отправился на родину в Ирландию. Это путешествие оказалось слишком тяжелым для его ноги, – и в Дублине пациент вновь попал в госпиталь. Дэвид провел там месяц и наконец-то добрался домой, но всего на две недели до получения телеграммы, предписывающей ему явиться на медосмотр. На сей раз Дэвида признали годным и приказали немедленно отправиться в Ирландский стрелковый полк на действительную службу.

13 Госпиталь переезжает

Наступило Рождество 1915 года, но у Альмины уже истощился запас той энергии, которую можно было бы посвятить праздникам. Госпиталь добился успеха: она видела пользу, приносимую ее лечебницей пациентам, читала благодарности в их письмах. Леди Карнарвон обучала отборную бригаду сестер милосердия, нанимая самых выдающихся докторов того времени для проведения новаторских операций, спасших неисчислимое количество жизней. Она располагала финансовыми средствами, позволяющими персоналу выполнять свои обязанности с заботливостью и вниманием. Альмина завоевала уважение южного командования, полностью доверявшего ее суждениям, и если она говорила, что человек недостаточно здоров для прохождения медицинской комиссии, ей верили. С любой точки зрения госпиталь Альмины в Хайклире процветал: она не сомневалась, что нашла свое призвание. Однако леди Карнарвон была измождена и опечалена невозможностью сделать больше. А со всех сторон поступали дурные известия.

Просочились сообщения еще об одной смерти обитателя Хайклира. В мае под Ипром был убит конюх Джордж Кокс, но властям потребовалось полгода, чтобы известить его мать. В начале войны не существовало системы по учету погибших, а огромный масштаб потерь лишь в конце 1915 года привел к созданию системы, двумя годами позже ставшей Императорской комиссией по военным погребениям. Работа по учету могил началась после того, как французское правительство выделило участки земли для захоронения солдат союзных войск на Западном фронте. Армейские священники помечали могилы бутылками со вложенными клочками бумаги, на которых была кое-как написана фамилия солдата, теперь же их можно было заменить деревянными крестами. Тело Джорджа Кокса полгода лежало на полях Франции, пока его мать со все тающей надеждой ожидала вестей, но это не отпугнуло еще двух обитателей Хайклира от вступления в армию.

Оба они, Мейбер и Эбселон, были егерями и избрали новый централизованный пулеметный корпус. По характеру своей работы они ежедневно имели дело с ружьями, так что были ценным приобретением. Невзирая на стратегические неудачи, отсутствие продвижения и количество потерь, убивающее моральный дух, общественный настрой в конце 1915 года был еще твердым. Недостатка в новобранцах пока не наблюдалось.

Но несколько последних месяцев оказались угнетающими даже для самого пламенного и неукротимого патриота. На Западном фронте союзники потеряли почти девяносто тысяч человек по сравнению с двадцатью пятью тысячами у немцев, и сэр Джон Френч, главнокомандующий английскими экспедиционными силами, по-прежнему проявлял неуверенность в принятии решений и расходился во мнении со своими коллегами и французским командованием. В декабре его отозвали в Великобританию и заменили сэром Дугласом Хейгом.

То же самое происходило в Дарданеллах. Китченер в конце концов дал разрешение на эвакуацию; по иронии судьбы эта часть операции оказалась ее единственным успешным этапом с относительно небольшим количеством потерь. Но АНЗАК и Средиземноморские экспедиционные силы совместно утратили почти тридцать пять тысяч человек, до семидесяти процентов численности некоторых полков, а общие потери – включая смертоносную жатву, собранную болезнями – приближались к полумиллиону. Эта катастрофа привела к падению правительства либералов. Уинстон Черчилль, являвшийся одним из командующих кампании в Галлиполи и исконных ее сторонников, был вынужден уйти в отставку со своего поста в Адмиралтействе. Военный министр Китченер получил тяжелый удар от двух этих провалов, так никогда и не восстановив свою репутацию непобедимого военачальника. Глубина падения страны приводила в отчаяние.

Одним из светлых моментов для Альмины были ее отношения с дочерью. В тот год она пользовалась большой поддержкой леди Эвелин. В 1915 году девочке исполнилось четырнадцать лет, и она все еще получала домашнее воспитание под руководством гувернантки. Эвелин ужасно скучала по Порчи, обучавшемуся в Итоне; однако в отличие от своего брата Ева была близка с родителями. Она часто пыталась играть роль посредника между ними и братом, но практически безуспешно. Как писала Уинифрид в одном из писем мужу, лорду Бургклиру: «Альмина проявила гениальность в организации госпиталя, но не преуспела в этом со своим первенцем».

В то время Ева не создавала родителям никаких трудностей. Девочка оказалась более застенчивой, так что не перечила матери, обладавшей столь яркой личностью. У них было чрезвычайно много общего, поскольку обе наслаждались светскими приемами и модой, а также обладали беспокойной энергией, не позволявшей долго усидеть на месте. А вот между Альминой и Порчи нередко происходили столкновения, поскольку оба были своенравны и любили находиться в центре внимания. Ева была также более усидчивой и работящей, чем ее обаятельный, но безответственный брат, и с истинным энтузиазмом интересовалась изысканиями своего отца в Египте, чего не скажешь о Порчи. Возможно, и требования с обеих сторон в данном случае предъявлялись не слишком высокие, поскольку Ева не являлась основной наследницей. Как бы то ни было, она никогда не страдала от недостатка любви со стороны семьи. Лорд Карнарвон всю жизнь не чаял души в ней, равно как и Порчи; а девочка и Альмина обожали друг друга. Они выглядели примечательно схожими: Ева была крошечной, чуть выше пяти футов и очень стройной. Она выросла в прелестную девушку, с устами, подобными бутону розы, высокими скулами и темными очами.

Когда объявили войну и ее мать решила превратить замок в госпиталь, Ева погрузилась в повседневную работу, совершенно отличную от той, которой наслаждалась в годы детства. Миновали спокойные дни за уроками и поездками с матерью в город, чтобы навестить Альфреда и посетить Коллекцию Уоллеса, попечителем которой был ее дед; отныне она проживала в доме, полном тяжело раненных солдат. Обстановка могла меняться от напряженной до ликующей в зависимости от того, насколько хорошо шли дела в операционной или же сколько друзей оказалось в каждодневном перечне потерь в газете «Таймс». Это был резкий толчок, лишивший девочку привилегированного образа жизни и заставивший Еву быстро повзрослеть. Стремление Альмины служить на благо общества захватило и ее дочь. Едва закончив уроки, Ева сопровождала Альмину на обходах, болтая с пациентами и ухаживая за больными. Понятно, что эта ласковая хорошенькая девочка стала любимицей пациентов. Один из них тайком привез из Франции щенка эльзасской овчарки и подарил Еве. Собачка спала в ее комнате на третьем этаже замка, всецело преданная своей хозяйке. Ева была хорошей наездницей и часто каталась верхом в парке в сопровождении главного конюха, Артура Хейтера. Щенок всегда сопутствовал им, стараясь не отстать.

Даже помощь леди Эвелин не могла скрыть тот факт, что Хайклир приближался к пределу своих возможностей. Команда из Альмины, доктора Джонни и Мэри Уикс, укрепленная Стритфилдом и миссис Макнейр, работала с максимальной отдачей, но Альмина терзалась сознанием, что способна на большее. К началу декабря леди Карнарвон решила, что возможности Хайклира исчерпаны и пришло время перевести госпиталь в Лондон. Безусловно, можно было бы преобразовать комнаты в цокольном помещении в огромные палаты, вмещающие до двадцати человек каждая, но она считала, что большая часть ее успеха покоилась на соотношении количества сестер милосердия и пациентов, а мужчинам обеспечены роскошь спокойствия и отдельные палаты. Госпиталь управлялся с большой любовью, и Альмина хотела сохранить такой подход. Это предрекало мучительное расставание: Хайклир обладал чем-то уникально целительным. Леди Карнарвон особенно жалела о потере прекрасных садов и изобилия свежих фруктов и овощей, а потому решила, что ее новое помещение по меньшей мере должно располагаться недалеко от сада и снабжение госпиталя продуктами питания из Хайклира будет продолжено.

Альмина арендовала дом № 48 по Брейнстон-сквер, восхитительный особняк в Мейфэре, граничащий с мирным садом. Контора «Кэдоган трастиз» отметила в своих протоколах, что у них «душа не лежала к заявке леди Карнарвон», но, если бы они ей отказали Министерство обороны могло бы использовать свою власть для конфискации помещения. Так что пришлось согласиться. Особняк имел два явных преимущества по сравнению с Хайклиром: доктора-специалисты находились не более чем в получасе езды, и подобное помещение могло быть лучше оборудовано для лечения более широкого диапазона ранений, нежели замок. Альмина установила лифт, рентгеновский аппарат и устроила специально оснащенную операционную. После этого она перевела весь персонал из сельской местности в город и отдала в подчинение старшей сестре милосердия Маккен.

Лондонский госпиталь должен был стать не только лучше, но и больше: Альмина пожертвовала своим долго лелеемым замыслом индивидуальных палат, чтобы удвоить пропускную способность. Теперь одновременно проходили лечение сорок пациентов, некоторые в отдельных палатах, но чаще по четыре человека в комнате, и леди Карнарвон дала им те же названия, что и спальням в Хайклире: «Стэнхоуп», «Сассекс», «Арундел» и т. д. Госпиталь все еще давал пациентам ощущение дома вдали от домашнего очага, с удобными кроватями, постельным бельем наилучшего качества, дополнительными пижамами и одеждой, пока собственные семьи не пришлют им личные вещи. Альмина считала связь с семьей делом первостепенной важности, рассылая письма и телеграммы с последними новостями, если сами пациенты не могли этого сделать. В соответствии с ее планами в новом госпитале мужчины проводили время в саду и получали овощи и сыр, каждодневно присылаемые из Хайклира.

Как только лондонский госпиталь открылся, его почтили своим посещением два горячих сторонника Альмины. 4 января лорд Китченер приехал проинспектировать новые помещения и заявил, что они произвели на него большое впечатление. Двумя неделями позже появилась сестра Кайзер, оказавшая столь действенную помощь в начале войны. Альмину просто распирало от гордости, когда она водила своих гостей по зданию.

Замок вернулся почти к прежнему существованию, за исключением, конечно, того, что хотя госпиталь и уехал, война все еще продолжала бушевать. Сестер милосердия перевели в город, как и Мэри Уикс, но доктор Джонни перемещался между Лондоном и Хайклиром. Для Брейнстон-сквер Альмина дополнительно наняла доктора Снейда. Стритфилд, миссис Макнейр и остальной персонал оставались в Хайклире – после безумной нагрузки в течение шестнадцати месяцев они, конечно же, заслужили передышку. Леди Эвелин и лорд Карнарвон продолжали делить время между своим домом на Беркли-сквер и Хайклиром, а Альмина навещала их по уик-эндам, когда могла освободиться. В обозримом будущем не предвиделось крупных светских развлечений, но чета Карнарвонов никого не хотела увольнять, так что у челяди просто стало меньше работы.

Внешнее великолепие Хайклира в 1916 году поддерживала опечаленная прислуга, состоявшая в основном из женщин. В людской только и толковали, что о войне, и особенно о судьбах мужчин из замка. Флоренс, одна из горничных, в свое время уволилась, потому что вышла замуж за садовника Томми Хилла. Они, конечно, предвкушали совсем другой образ жизни. Теперь молодую женщину ужасало желание Томми вступить в армию, и она опасалась, что не переживет этого. Супруги были женаты два года, и Флоренс хотела обзавестись детьми.

Единственными новостями были списки раненых или павших в бою. Противоречие между искренним осознанием, что каждый должен принести жертву, и совершенно естественным страхом потерять любимого человека держало всех в подавленном состоянии. Стремление к самопожертвованию в ходе войны претерпело изменение – со временем начало возрастать чувство отвращения. К счастью, Флоренс, пребывая в блаженном неведении, не могла знать, что Томми будет вовлечен в события 1916 года, вызвавшие у народа яростное отчаяние.

В конце года счастливо завершилась еще одна долгая любовная история между членами персонала. Минни Уиллс постепенно восходила по ступенькам кухонной иерархии с 1902 года, начав жалкой подсобницей. К 1916-у женщина стала поварихой сначала в Хайклире, а затем, когда Альмина перевела госпиталь в Лондон, в особняке № 48 на Брейнстон-сквер. Минни всегда была в белом переднике поверх форменного платья, опрятном белом чепце и высоко ценила «Книгу по ведению домашнего хозяйства: руководство по кулинарии по всем разделам» миссис Битон. Достигнув вершин профессионального мастерства, повариха решила, что пора принять предложение Артура Хейтера. После свадьбы оба ушли со службы у Карнарвонов и купили паб. Весь женский персонал Хайклира чрезвычайно радовался за Минни, но счел постыдным, что это был не ресторан: они не могли навещать свою товарку в пабе, поскольку посетителями этого заведения являлись исключительно мужчины.

Порыв вступить в армию охватил Порчи точно так же, как и Томми. В начале 1916 года Порчи исполнилось всего шестнадцать, но он просто умирал от желания покинуть Итонский колледж и поступить в Сандхерст [45] . И лорда, и леди Карнарвон серьезно беспокоил этот план с учетом возраста сына, но тот настаивал, и родители чувствовали, что неправильно отговаривать юношу от исполнения долга. Порчи отправился на приемные испытания и кое-как выдержал экзамены по всем предметам, за исключением математики, которую с блеском провалил. Уже упоминалось, что лорд Китченер был близким другом семьи, и недостатки Порчи мистическим образом испарились: их как не бывало. Так что юноша отправился в Сандхерст, а родителям и сестре оставалось только переживать за него. К счастью, Порчи было предназначено стать кавалерийским офицером, ибо он страдал сутулостью и плоскостопием.

Альмине больше чем когда-либо требовалось отвлечься, и она погрузилась в жизнь Беркли-сквер. Графиня перевезла многое из госпитального оснащения Хайклира и потратила собственные деньги на дополнительные койки, белье и посуду. Но Альфред продолжал оплачивать расходы на персонал – как на сестер милосердия, так и на домашнюю челядь. В ее состав входили повариха, десяток горничных и несколько лакеев. Что еще более существенно, барон финансировал установку сложного оборудования и медицинские материалы первостепенной важности, требовавшиеся Альмине для спасения большего числа жизней.

К этому времени Альфред сильно сдал. Он вообще был подвержен ипохондрии, но теперь его постигли истинные страдания. Его доконали бурная жизнь и эмоциональная усталость. Он очень переживал с начала войны, и ничто с тех пор не облегчало уныния. Его сплоченное, но разбросанное обширное семейство находилось во враждующих станах, как он того и опасался. В Центральной Европе проживали ветви клана Ротшильдов, теперь потерянные для него, а мир, в котором он провел свою жизнь, – банки, семейные праздники с двоюродными братьями и сестрами с континента и водоворот большого света – был полностью разрушен.

Единственным утешением Альфреда стала поддержка союзников. Когда начались кровопролитные бои под Соммой, он пожертвовал Совету по снабжению древесиной великолепные буковые деревья своего загородного особняка Хэлтон-хаус на подпорки в залитых водой окопах Северной Франции. И сосредоточился на поддержании госпиталя Альмины.

Рентгеновский аппарат стал радостью и гордостью Альмины. Рентгеновские лучи были открыты в 1895 году, и их значение для военных хирургов немедленно стало очевидным: возможность выявить точное нахождение пули без хлопотных вмешательств принесла неоценимую пользу. Брейнстон-сквер отныне специализировался на хирургических операциях по переломам и огнестрельным ранениям. Недостатка в нуждающихся пациентах не наблюдалось.

В феврале произошла битва под Верденом, стоившая трехсот шести тысяч жизней, и в госпиталь Альмины доставили мужчину под фамилией Бейтс. Гарольд Бейтс был священником, армейским капелланом, сдержанным и стоически терпеливым человеком, который даже сорок лет спустя отказывался обсуждать то, что видел и делал во время Первой мировой войны. Он находился на Западном фронте с августа 1914 года, куда его отправили с 6-й дивизией. Некоторое время спустя, в 1915 году, священник был ранен в битве при Ипре.

С тех пор как существуют армии, существуют и армейские капелланы, но роль их значительно расширилась в мировой войне. Впервые в истории огромное число людей неделями и месяцами жили на полях битвы в нечеловеческих условиях. Они отчаянно нуждались в утешении и наставничестве, и святые отцы, будучи невооруженными мирными лицами, часто попадали в самое пекло этого ужаса. Естественно, мистер Бейтс был обречен на ранение, и чрезвычайно скверное, поскольку провел семь месяцев под опекой Альмины на Брейнстон-сквер. Бейтс был преданным сыном англиканской церкви, ибо продолжал служить ей до самой своей смерти в 1960-х годах.

Он выполнял свои обязанности в госпитале целеустремленно и с достоинством, сопровождая Альмину на обходах с той минуты, когда смог встать с постели. Невзирая на рентгеновский аппарат, операцию и отличный уход, Бейтс, высокий, ширококостный мужчина, так и остался хромым. Он пользовался тростью и с трудом поднимался по ступенькам. Когда раненый достаточно окреп, чтобы покинуть госпиталь, его уволили из армии. Бейтс был отличным священником, но дни, проведенные в грязи для утешения раненых солдат, остались позади. Он убрался с фронта как раз вовремя.

14 Смерть в окопах

Война мистера Бейтса закончилась, но Обри Герберт, несмотря на страшную потерю иллюзий после кампании в Галлиполи, спешил вернуться на Средний Восток. В марте 1916 года он отплыл в Месопотамию в обществе главнокомандующих в Египте и средиземноморском регионе и принца Уэльского. Обри впервые встретился со старшим сыном Георга V и королевы Мэри, который краткое время правил под именем Эдуарда VIII, пока его желание жениться на Уоллис Симпсон не спровоцировало кризис отречения от престола. Обри, естественно, несколько ошеломленный, прокомментировал это так: «У него больше воображения, нежели я ожидал. Он сказал, что не выносит пребывания дома, его беспокоят мысли о людях в окопах».

Британское военное вмешательство в Месопотамии началось как операция для защиты нефтяных месторождений на нынешней территории Ирака; решающей подоплекой было то, что морская кампания чрезвычайно зависима от поставок нефти. Но эта затея стремительно двигалась к унизительной катастрофе, и знания Обри как языка, так и местности вновь сделали его незаменимым.

С военной базы в Бомбее в регион была направлена 6-я индийская дивизия под командованием генерала Таунсенда, но обеспечение ее провизией и транспортными средствами было поставлено из рук вон плохо. Когда военные действия пошли по нарастающей, такая экономия привела к крушению всех планов. Обри питал самые скверные предчувствия относительно всей этой затеи, но надеялся, что они не оправдаются. По прибытии на место он написал своему близкому другу сэру Марку Сайксу, все еще трудившемуся в Министерстве обороны: «Положение здесь совершенно убийственное».

Генерал Таунсенд отступил в Кут-эль-Амара, стараясь защитить этот пункт от превосходящих сил турок. Попытки помочь ему и прорвать осаду провалились. Его войска умирали с голоду; некоторое количество провизии сбросили с аэропланов, но даже с учетом этого к апрелю рацион солдат сократили до четырех унций в день, и среди них свирепствовали болезни. Единственным выходом было сдаться.

Обри написал полковнику Бичу, главе военной разведки в регионе, предлагая свои услуги по сопровождению генерала Таунсенда на переговоры – он был хорошо знаком с несколькими высокопоставленными турками. В ожидании ответа Обри навещал турецких военнопленных в английских лагерях и заметил, насколько высок их моральный дух. Они были убеждены, что после Галлиполи, Салоник и теперь Кута непременно одержат победу. В ответ на это Обри проявил типичное бычье упрямство, царившее в английских вооруженных силах и среди общественности, невзирая на потрясение от разгрома. Он сообщил самоуверенным туркам, что «поражение в начале каждой войны и победа в ее конце являются национальной особенностью» его страны.

Ровно через год после прибытия Обри в Галлиполи он вместе со своим другом Т.Э. Лоуренсом был направлен на переговоры с турецким верховным командованием. Надежды мужчин ограничивались поиском возможности заключить перемирие, чтобы вывезти раненых солдат, но британское правительство, похоже, ставило перед собой более долгосрочную цель. Переговорщиков уполномочили предложить два миллиона фунтов стерлингов и обещание не предпринимать дальнейших атак на Оттоманскую империю. Это предложение было отвергнуто, и, невзирая на заключение перемирия для обмена пленными, 20 апреля 1916 года генерал Таунсенд сдался. Тринадцать тысяч английских и индийских солдат были взяты в плен.

Этот инцидент стал величайшим унижением для английской армии. Даже Обри, должно быть, с трудом сохранял веру в шансы своего народа, глядя на реку Тигр, полную раздувшихся трупов. Их выбрасывало на берег, и они бились о небольшие лодки, сновавшие вверх и вниз по течению. Разразилась эпидемия холеры, свирепствовавшая в ослабленных воинских частях. Из тринадцати тысяч захваченных в плен более половины умерли от голода или побоев надсмотрщиков.

Обри был не единственным из обитателей Хайклира в этом регионе. Сын майора Резерфорда, управляющего поместьем эрла, служил лейтенантом в 14-м Хэмпширском полку. Он в конце концов попал в госпиталь Альмины и выжил. Лорд Карнарвон писал Обри, прося его узнать, что случилось с «моими парнями с конного завода и поместья». Он «лелеял надежду послать денег или какие-то небольшие подарки». Новости просачивались жидкой струйкой мучительно долго. Альберт Янг, Чарли Эднемс и Джордж Дигвид – все они были садовниками и пошли добровольцами вместе, они также служили в 14-м Хэмпширском полку во время провалившейся попытки взять Багдад. Возможно, когда мухи, удушающий воздух и вонь зараженных холерой трупов становились невыносимыми, они вспоминали огороженные стенами мирные сады и говорили о голландских азалиях, цветущих на восточных лужайках замка. Их всех похоронили в Месопотамии. Эднемса и Дигвида взяли в плен в Куте, там они и умерли. Томас Янг пал в бою на перекрестке Шумран-Бенд 21 января 1916 года, то же произошло и с Фредериком Файлфилдом, чье тело так и не нашли. Его младший брат все еще был дома и работал в Хайклире. Только Том Уинкэп, трудившийся под началом своего сводного брата Чарли Уинкэпа на конном заводе, и Чарлз Стиэр, также работавший там, выжили в этой кампании и, по счастью, не попали в плен.

Обри вернулся в Англию в начале июля и отправился в Хайклир. Он хотел повидаться с братом. Всю жизнь, даже зарекомендовав себя дипломатом, которому доверяли переговоры по спасению солдат, Обри ощущал необходимость поддерживать связь с братом. Безусловно, лорд Карнарвон был в восторге от того, что Обри находился в безопасности и мог открыть ему истинное состояние дел. Он также чрезвычайно переживал свое вынужденное положение стороннего наблюдателя. Через связь с Муром-Брабазоном он был привлечен к разработке фотоаппаратов и истолкованию аэрофотосъемок, выполняемых королевскими военно-воздушными силами, но страстно желал, чтобы здоровье позволило ему внести более весомый вклад.

Уже второй раз за год Обри возвращался со Среднего Востока, чувствуя себя беспомощным и отчаявшимся и жаждал комфорта домашнего очага.

Несколькими неделями позже еще семеро мужчин покинули поместье Хайклир. Генри Бери с лесопилки, Чарлз Бриндли, водопроводчик, Чарлз Вулз, лесник, Вили Кивелл, работавший на ферме, Эрнест Бартон, тоже лесник, Гилберт Эттвуд и Уильям Бендл, оба из отдела строений – всех подстегнула новость, принесенная Обри о смерти сотоварищей. Они направлялись во Францию. Они направлялись на Сомму.

Лето 1916 года было отмечено горем всей нации, потрясенной смертью лорда Китченера. Он, возможно, и потерял ореол безупречного героя, но после кончины был вознесен до мифического статуса. Последствия немецкой блокады английских торговых путей ощутимо ударили по снабжению продовольствием, и война на море стала приобретать жестокий оборот. Она сняла свою самую элитную жатву, когда корабль Королевских военно-морских сил «Хэмпшир» подорвался на мине 5 июня. Шестьсот сорок три человека, включая лорда Китченера, лишились жизни.

Потрясение Карнарвонов было глубже, чем у большинства других, ибо погибший являлся другом семьи. Порчи, которому оставалось проучиться еще два месяца в Сандхерсте, был совершенно обескуражен: Китченер содействовал его карьере в армии. В конце лета ему предстояло отправиться на четырехмесячные учения в Ирландию, но он неделями был погружен в нетипичную для него задумчивость и хандру. Смерть Китченера надломила английский боевой дух, уже подорванный тупиковой ситуацией и сдачей в плен, и никто не мог предсказать, насколько еще ухудшится положение.

Битва на Сомме была задумана генералом Хейгом как решающий прорыв в безвыходном положении во Франции. Вместо этого она явилась для англичан и канадцев воплощением катастрофы и бессмысленной потери жизней. 1 июля 1916 года английская армия безвозвратно потеряла шестьдесят тысяч бойцов – по сию пору самое большое число, когда-либо имевшее место за один день битвы. Первый Ньюфаундлендский полк был полностью уничтожен как боевое подразделение, из восьмисот одного человека погибли пятьсот. В ходе битвы, длившейся четыре с половиной месяца, эта история повторялась вновь и вновь. Целые батальоны людей, совместно вступивших в армию и пришедших из тесно сплоченных населенных пунктов, стирались с лица земли, становясь потерянными поколениями на своей родине. Хайклир, как тысячи других мест по всей империи, готовился к испытанию своей способности к самопожертвованию, подобного которому не знал ранее.

Нагрузка на каждый госпиталь в стране была огромной. В июле погибли и были искалечены четыреста докторов, что чрезмерно усилило давление на уже ужасающе перегруженный медицинский корпус. Пациентов отправляли в Англию почти нерегулируемым потоком. В битве на Сомме применили сверхтяжелую артиллерию и новый вид вооружения – танки. Люди страдали как от физических ран, так и от контузий. Человеческое существо не могло выдержать удар этой полностью механизированной бойни огромного масштаба, и случаи умопомешательства росли в геометрической прогрессии.

Леди Альмине пришлось подняться на новый уровень. Персонал на Брейнстон-сквер трудился не покладая рук, проявляя такое же внимание к мельчайшим деталям, как и всегда. Работа была тяжкой, но четко организованной и внушала уверенность, что результаты оправдывают все вложенные усилия. Все устали и были деморализованы войной, однако усердно вносили свой вклад преданные госпиталю. Стабильность внезапно рухнула под напором огромного количества офицеров со сложными ранениями и тяжелыми травмами с боевых полей Соммы.

Одним из них был двадцатиоднолетний Чарлз Клаут, лингвист с кембриджским образованием из скромной семьи среднего класса в Южном Лондоне, призванный в армию Министерством обороны в августе 1914 года на основании его кадетской военной подготовки в Кембриджском университете. Клаут вступил в территориальную армию и был произведен в звание второго лейтенанта 20-го батальона Лондонского полка. Он был серьезным мужчиной и никогда не одобрял обращения друг к другу по имени, за исключением близких друзей одного пола. Эта серьезность сделала его отличным офицером, и он гордился обучением своих подчиненных до отплытия 9 марта 1915 года во Францию. Клаут был ужасно разочарован, когда после высадки его перевели в другой батальон, нуждавшийся в хорошем офицере для наведения порядка.

К августу 1916 года Клаут уже почти полтора года воевал на Западном фронте. Он находился в резерве первой битвы под Невшателем и месяцы сражался при Лоосе. Ему случилось видеть человека, которому немецкий снайпер выстрелом разнес череп, когда тот бежал к нему по окопу. Мозг погибшего был «обнажен, как на операционном столе», упал двумя аккуратными полушариями на землю и лежал, «испуская пар на солнечном свете». Когда подчиненные Клаута отказались дотрагиваться до человеческого мозга, тот взял лопату и выгреб останки из окопа.

В августе 1916 после двухнедельного отпуска, навестив своих родителей в Блэкхите, офицер вернулся на передовую битвы на Сомме. Его первым заданием было сопровождать менее опытного офицера, когда тот вылез из окопа, чтобы собрать разбросанные в грязи вещи погибшего человека для отсылки их в Англию. Клаут изучал карту, пытаясь установить последнее месторасположение батальона, который их послали искать, когда пуля снайпера попала ему в лицо. Она вошла точно между глаз, пробила нёбо и разворотила правую челюсть. Часть кости порвала артерию в горле. Клаут инстинктивно схватился за шею и, найдя место, откуда ручьем лилась кровь, попытался остановить ее и шатаясь побрел к штабному окопу, велев младшему офицеру пригнуться, поскольку снайпер определенно следил на ними.

Он был почти без сознания, когда его подхватили и немедленно отправили в базовый госпиталь в Ле-Туке. Этот госпиталь финансировался герцогиней Вестминстерской и – один из сюрреалистических контрастов Первой мировой войны – размещался в казино элегантного курорта. Клауту не повезло – он получил ранение в первый день службы в своей новой должности (хотя подобная участь не была чем-то из ряда вон выходящим на Сомме), и лишь благодаря везению и крепкому здоровью он добрался живым с подобной раной до Ле-Туке. Научное обоснование переливания крови в 1916 году находилось в зачаточном состоянии, и на подобные процедуры решались чрезвычайно редко, так что пациента с потерей крови держали недвижимым и давали лекарства типа морфина для урежения сердечного ритма.

Клаута прооперировали, чтобы удалить часть пули, застрявшей в челюсти, а двумя днями позже, как только его состояние стабилизировалось, перевели на санитарное судно для возвращения в Англию. Из Дувра поезд доставил его на вокзал Виктория; там Клаута, лежавшего на платформе вместе с сотнями других раненых, определили в госпиталь графини Карнарвон в доме № 48 на Брейнстон-сквер. Клаут настаивал, чтобы его отправили в Общий госпиталь в южной части Лондона. Он, должно быть, хотел оказаться как можно ближе к дому, чтобы члены семьи могли его навещать. Тем не менее Клаута поздно ночью 2 октября 1916 года отвезли на Брейнстон-сквер.

Клаут с удовольствием вспоминал дозволение долго спать в госпитале Альмины. В Ле-Туке старшая медсестра делала обход на заре. В более спокойной обстановке Брейнстон-сквер мужчины спали до завтрака, и только затем их навещал медперсонал. Клаут пробыл там до 13 ноября и достаточно окреп, хотя ему пришлось вернуться в январе для удаления оставшихся кусочков кости и шрапнели. Позже он прибегнул к восстановительной хирургии, чтобы вновь обрести способность есть твердую пищу, но его речь много лет оставалась дефектной. Клауту приходилось бинтовать горло, ибо собственная манера говорить его смущала, да еще беспокоило, что люди не сочтут это результатом военного ранения.

Примерно через пару недель после прибытия, когда Клаут уже садился в постели, а отек и боли лица уменьшились достаточно, чтобы он вновь заинтересовался окружающим миром, Чарлз заметил, что Альмину во время ее обходов сопровождает очаровательная помощница, записывающая указания хозяйки на переносном пюпитре. Мэри Уикс, довольно высокой и аккуратной, обходительной и проворной исполнилось двадцать шесть лет. Она пять лет проработала у Альмины – сначала в качестве секретаря, затем администратора госпиталя, и обе полностью зависели друг от друга. Чарлз писал в своих воспоминаниях, что Альмина относилась к ней скорее как дочери, нежели к служащей, о чем свидетельствовала щедрость патронессы по отношению к молодой женщине.

Мэри обратила внимание на Чарлза. Они немного поболтали, и девушка стала навещать его каждодневно; возникла симпатия, переросшая в течение недель в определенное ухаживание. Чарлз и Мэри частенько выходили на прогулку в сад за оградами Брейнстон-сквер. Альмина считала, что прогулка и посещение театра чрезвычайно целительны. Возможно, она просто молча поощряла Мэри. В начале 1917 года Чарлз сделал Мэри предложение.

Чарлз настоял на этой формальности, хотя определенно был не лишен озорства и, безусловно, хорошо выглядел в военной форме. Клаут вспоминал в мемуарах, что, вернувшись в Королевский колледж Кембриджа после военных учений, чтобы проинформировать начальство о своем отъезде во Францию, он также нанес визит девушке-студентке из Ньюхэма. Молодые люди ранее встречались в университете для чтения пьес на иностранных языках – одна из немногих благоприятных возможностей для студентов последних курсов общаться с представителями противоположного пола, и хотя девушки приходили с сопровождающими, некие искорки явно проскакивали, когда молодые люди совместно исполняли роли. Хозяйка и гость пили чай в ее квартире, и «комплименты моему внешнему виду в военной форме окончательно меня смутили, особенно когда было призвано еще несколько девушек, чтобы поглазеть на гостя. Похоже, я представлял собой нечто вроде военного трофея, подлежащего демонстрации ее друзьям».

Перед ранением и отправкой в лондонский госпиталь Чарлз находил привлекательные ордера на постой. Молодого офицера, говорившего по-французски, часто просили помочь, когда у сослуживца возникали проблемы с расселением. Офицеров разводили на постой по местным жителям, но для хозяйств, где оставались одни женщины, прием расквартированных не был обязательным. Молодая дама, жившая с матерью, отказала английскому офицеру в постое, но из-за незнания языка возникло непонимание. Клаут отправился расследовать дело вместе с коллегой-офицером, вопрос был решен, а для его размещения найдена другая квартира. «Я предложил проводить даму домой. По пути, бросив на меня долгий взгляд, она промолвила: “Если бы эту комнату захотели получить вы, я бы не отказала”». Чарлз не собирался упускать такую возможность. «Поскольку она была чрезвычайно привлекательной, я немедленно принял предложение и приказал денщику доставить мои вещи в ее дом. Мой друг так и не поверил, что я не «облапошил его». В ту же ночь дама посетила мою комнату, и пока мы вели боевые действия на этом отрезке фронта, я навещал ее в периоды затишья, что, возможно, помогло мне остаться в здравом уме».

Мэри и Чарлз поженились в июле 1918 года, когда Чарлз счел, что «война может тянуться еще долгие годы». Они решили ждать его полного выздоровления и завершения лечения челюсти. Лорд и леди Карнарвон были почетными гостями и, собственно говоря, их свидетелями. Альмина устроила, чтобы их обвенчали в модной церкви Святого Джорджа на Ганновер-сквер. Затем поселила их в доме в Пэддингтоне, купив всю мебель. У них родилось трое детей, и Мэри продолжала работать на Альмину пока не заболела на короткое время после рождения третьего ребенка, она.

Для Альмины всегда было характерно удивительно небрежное отношение к деньгам. Она могла скандалить из-за них, но была и безрассудно щедра, иногда неразборчиво. Эта привычка принесла ей позднее множество неприятностей, но на сей раз ее щедрость проистекала из искренней привязанности и признания многих лет тяжкой работы Мэри. Она также предоставила молодой паре Лейк-хаус на территории поместья Хайклир для медового месяца, а на память подарила Мэри специально изготовленный веер с изображением этого здания. Это было красивое строение, изящная низкая вилла у кромки воды и мирная идиллия для людей, годы проработавших среди смертей и разрушения. Альмина, всегда следившая за мельчайшими подробностями, устроила все так, чтобы новобрачным и пальцем не пришлось шевельнуть, заботясь о питании и домашних делах.

После бракосочетания, когда пара прибыла в Лейк-хаус, Чарлз написал Альмине письмо, благодаря ее за подарок и все, что она для них сделала. «Моя дорогая Сказочная Крестная мать! Я хотел бы называть Вас так, ибо именно так всегда буду о Вас думать… Благодарю Вас за прелестные запонки и за подаренное блюдо, столь прекрасное, что, полагаю, я никогда не пожелаю ужинать вне дома…» Человек, беспокоившийся по поводу чрезмерной фамильярности при использовании имен, изливается в любезностях Альмине, которая выходила его, познакомила с будущей женой и дала путевку в жизнь… «Я постараюсь оправдать оказанное Вами доверие. С наилучшими пожеланиями и любовью, искренне Ваш Чарлз Клаут».

На следующий день своей «дражайшей малютке леди» написала Мэри, чтобы также поблагодарить и рассказать о своем совершенном счастье в Лейк-хаусе. «Как мне отблагодарить Вас за все, что Вы для меня сделали? Я жажду рассказать Вам, что ощущаю по поводу Вашей чудесной любви и привязанности, но, увы, никакие слова не могут достойным образом выразить моих действительных чувств… Надеюсь всегда быть достойной добрейшей женщины, которая последние семь лет была истинной матерью для меня и, я это знаю, и далее будет таковой… С любовью от нас обоих, искренне Ваша Мэри» [46] .

Эти голоса из века, считавшегося «застегнутым на все пуговицы», преисполнены истинными чувствами. Нет никакого сомнения, что Альмина могла быть и легкомысленной, и властной, но она также преобразовывала жизни людей своим страстным желанием делать других счастливыми. И многие из них отвечали ей преданностью.

15 Мрачные времена

Романтическая история Чарлза Клаута и Мэри Уикс была нетипичным светлым событием в удручающем году. Чарлза не отправили на передовую – его ранение было слишком тяжелым, – и остаток войны он помогал обучать батальоны новых рекрутов. Но подрывающая здоровье череда ранений, выздоровления и возврата на войну вновь и вновь повторялась для сотен тысяч других. Некоторым мужчинам приходилось, превозмогая себя, возвращаться дважды, трижды и даже четырежды с полным осознанием, что удача до поры до времени сопутствует им, но это не может длиться вечно.

В то время, когда Чарлза Клаута вывозили с Соммы с пулей, застрявшей в раздробленной челюсти, Альмина упорно использовала все свои связи, чтобы добиться пропуска во Францию для отца молодого человека, находившегося у нее на излечении в феврале. Монти Сквайр месяц пробыл в «№ 48» – под таким названием приобрел известность госпиталь на Брейнстон-сквер и полностью выздоровел в результате отличного лечения. Альмина, как обычно, связалась и подружилась с семьей Монти; после выписки сына его родители прислали ей благодарственное письмо. Как только молодой человек встал на ноги, его отправили во Францию на битву на Сомме. Через некоторое время в августе мистер и миссис Сквайр получили тревожное известие: Монти ранен и лежит в полевом госпитале во Франции. Это было верным признаком неизбежной смерти.

Родители вновь написали Альмине, на этот раз с просьбой сделать все, что в ее силах, чтобы помочь им получить разрешение военных властей на поездку к смертному одру своего сына. И вновь связи Альмины и ее отзывчивость принесли результаты. Мистер Сквайр получил пропуск для срочного выезда в полевой госпиталь, где умирал его сын. Последние четыре дня Монти был без сознания, все это время отец сидел у его постели, разговаривая и читая ему. Эллис, мать Монти, потом сообщила Альмине: ее утешило, что Монти умер не в одиночестве. «Мне надо сохранять силы и для моего мужа, и для моего сына», – писала она.

Племянник Уинифрид Бургклир, Ричард Мейтлэнд, чей брат уже погиб, также служил на Сомме. Его отправили в Саутгемптон с тяжелым ранением ноги, а оттуда – на Брейнстон-сквер. Молодой человек провел там пять месяцев и пережил войну, но даже после череды операций ходил прихрамывая из-за негнущегося колена.

Ни одну семью не обошла смерть, и Карнарвоны, хотя постепенно и теряли остроту восприимчивости из-за бесконечных потерь, были потрясены, услышав в ноябре, что их двоюродный брат Брон Герберт погиб в бою. Обри Герберт был особенно близок с Броном, вступившим в Королевские военно-воздушные силы. Он потерял ногу в Англо-бурской войне, а затем, последовав семейной традиции, стал политиком и служил в правительстве Асквита в качестве заместителя министра по делам колоний, в той самой должности, которую занимал его дядя, четвертый лорд Карнарвон. Подтверждение о его смерти пришло в декабре. Обри писал своей кузине, сестре Брона: «О, дорогая моя, я не в состоянии писать, я слишком расстроен. Я так любил его». В письме своей жене Мэри Обри признался: «Брон – больше, чем я могу вынести на этот раз, и из-за него, и из-за себя».

Мэри беспокоилась, что из-за этой новости Обри может потерять самообладание и совершит какую-нибудь глупость. Его нервы были истрепаны ужасами, испытанными в Галлиполийской кампании, и всего, что он видел вокруг. Обри больше не выносил чтения «Таймс» с новостями о смерти друзей и заявлял, что «военное решение» провалилось и не может более продолжаться. Несмотря ни на что, эта точка зрения не пользовалась популярностью, и на Обри поглядывали как на чокнутого и неосмотрительного человека.

Тем не менее Обри по-прежнему выполнял обязанности члена парламента и подходил к этому занятию чрезвычайно серьезно. У него была хорошая позиция для подкрепления своего мнения, что новому правительству не следует доверять. В декабре мистера Асквита, которого все больше обвиняли в отходе от стратегии и топтании на месте, вынудили подать в отставку. Дэвид Ллойд Джордж, назначенный военным министром после смерти лорда Китченера, стал либеральным премьер-министром коалиционного правительства, в котором преобладали консерваторы.

Это был не удачный момент для занятия высокого поста. Общественность вела себя неспокойно, генералы были откровенно обескуражены, а война являла собой истинную катастрофу. В довершение ко всему пасхальное восстание в Дублине возродило ирландскую проблему, представлявшую собой повторяющийся кошмар для каждого премьер-министра Великобритании уже более пятидесяти лет. Но все затмевало невообразимое количество потерь. Когда в ноябре 1916 года битва на Сомме наконец стихла, четыреста пятнадцать тысяч солдат из армии Великобритании и доминионов были либо убиты, либо ранены, либо пропали без вести. Общее число потерь среди всех участвовавших сторон составило полтора миллиона человек. Безусловно, в конечном итоге Ллойд Джордж будет ассоциироваться с победой, считаться одним из величайших политиков двадцатого века, но пока он унаследовал чашу с отравленным напитком.

Всю осень 1916 года лорд Карнарвон проболел, и Альмина попросила его приехать в Лондон и остаться на Беркли-сквер, чтобы она могла присматривать за состоянием мужа. Лорда раздражало новое правительство, особенно его сельскохозяйственная политика по реквизиции земель, и он написал Уинифрид, что волнуется о своем сыне Порчи, внезапно показавшемся ему слишком юным для службы в армии. В День рождественских подарков [47] 1916 года лорду и леди Карнарвон пришлось проститься с Порчи, отплывавшим со своим полком на войну. Большим утешением для них было то, что он направлялся не во Францию или на Балканы, а, по крайней мере теперь, в захолустную Индию.

Прибывшему в Бомбей лорду Порчестеру было всего восемнадцать лет, и он представлял собой буйного юношу с большим самомнением, наслаждавшегося первыми любовными романами между учениями для поступления в кавалерию. Отношение Порчи к жизни – истинное воплощение неспособности молодого человека осознать, что он может умереть или столкнуться с чем-то плохим. Он всегда вспоминал ужасное ощущение при просмотре списков погибших в поисках имен одноклассников, однако вполне справлялся с меланхолией и безнадежностью в отличие от своего дяди Обри.

Порчи прибыл в казармы Гиллеспи для вступления в 7-й гусарский полк полный радужных ожиданий, что жизнь будет по-прежнему прекрасной. Как он писал в своих мемуарах: «Меняющийся метод ведения войны на Западном фронте еще не просочился в Индию. Индийская армия обучается и муштруется по методе, не изменившейся за последние двести лет: упражнения в фехтовании, битва верхом с копьями, стрельба из револьвера и поло для практики в искусстве верховой езды».

Все тонкости тщательно соблюдались. Армейский англо-индийский образ жизни был совершенно лишен аскетизма, бытовавшего на родине. Экипировка менялась четыре раза в день, и парадную форму надевали на ужин, подававшийся на наилучшей серебряной посуде целой свитой челяди, устыдившей бы замок Хайклир.

Порчи наслаждался, но и мучился вместе со всем полком, поскольку, невзирая на ужасные новости из Франции и с Восточного фронта, никто не обращался к их помощи.

Порчи пришлось выносить эту роскошь спокойствия до конца осени, хотя повсюду царил хаос. Немцы активизировали военно-морской флот, решив, что господство на море подорвет поддержку войны, оказываемую обществом в Великобритании. С февраля 1917 года практиковалась тактика «топи все, что увидишь», и гражданские суда все чаще попадали под прицел. В Атлантике шли на дно и суда США, ибо Германия, подобно карточному игроку, рассчитывала, что дух англичан будет сломлен раньше, чем испытание на прочность нейтралитета США зайдет слишком далеко. Немецкое верховное командование ошиблось в своих расчетах, и 6 апреля 1917 года США объявили войну Центральным державам [48] . В конечном итоге это сыграло решающую роль, но первоначально вмешательство американцев не могло изменить тот факт, что Германия выигрывала войну.

Как во французской, так и в русской армии возникали бунты. Способность русских сражаться на Восточном фронте, неуклонно деградировавшая с 1915 года, сошла на нет. В марте 1917 года отвращение русского народа к войне и презрение к правительству вылилось в бурные демонстрации. Царь отрекся от престола; победа уже не была главной целью русской армии. Временное правительство в июле оказало чрезвычайно непопулярное давление на Центральные державы, и этого хватило, чтобы подготовить почву для Октябрьской революции, в которой власть захватили Ленин и большевики.

Госпиталь на Брейнстон-сквер был загружен более чем когда-либо. В январе и феврале там все еще оставались люди, поступившие с Соммы и по-прежнему требовавшие интенсивного выхаживания, чтобы их можно было отправить в дома для выздоравливающих, лечение некоторых растянулось на пять месяцев. Каждый день из Франции поступали новые раненые. Они просили у Альмины разрешения вернуться в госпиталь при следующем ранении. Надежды, что война вскоре завершится не осталось, и никто не хотел возвращаться на фронт. Люди впали в ступор; казалось, война никогда не кончится. Альмина просила сестер милосердия проводить как можно больше времени с пациентами, разговаривая, выслушивая и играя с ними в карты. Она жила одним днем и загружала себя работой. Иного пути не было.

В феврале обитателей госпиталя «№ 48» воодушевил визит короля Георга и королевы Мэри. Конечно, леди Карнарвон доводилось встречаться с венценосной четой, она присутствовала на их коронации, разодетая в изысканнейшие шелка и в драгоценностях. Теперь Альмина приветствовала их в костюме сестры милосердия с большой накрахмаленной косынкой и передником до пола. Не изменились лишь ее вьющиеся волосы и широкая улыбка. Она никогда не упускала благоприятной возможности проявить свое обаяние и рассыпалась перед гостями в приветствиях. Те удостоили разговора каждого пациента, сестру милосердия и доктора, переходя из палаты в палату и расхваливая отличное оборудование и уровень ухода. Альмина, естественно, была счастлива от признания своих заслуг и с радостью принимала на следующей неделе дядю короля, принца Артура, герцога Коннаутского.

Короля и королеву сопровождали адмирал Луи Баттенберг и сэр Томас Майлс, высокопоставленный член Королевского армейского медицинского корпуса. Адмирал Баттенберг был немецким князем и кузеном Георга V. Он сорок лет отслужил в Королевских военно-морских силах и являлся первым морским лордом с 1912 года. Луи Баттенберг начал было составлять планы военно-морского флота на войну, но мощная волна антинемецких настроений вынудила его подать в отставку. Как и семья Альфреда де Ротшильда, оказавшаяся на двух противодействующих сторонах, королевская семья Великобритании вынуждена была признать, что некоторые ее члены могут иметь иные пристрастия. Эта проблема назрела к лету 1917 года, когда антигерманские настроения приобрели столь непримиримый характер, что король Георг издал указ, изменяющий фамилию королевской семьи с Саксен-Кобургов-и-Гота на Виндзор.

Преданность отечеству была чрезвычайно болезненной проблемой в 1917 году. Закон о воинской службе от января 1917 года ввел обязательный призыв в армию для всех холостяков в возрасте от девятнадцати лет до сорока одного года. В мае в их число включили состоящих в браке бездетных мужчин. Но хотя к 1917 году армия получила еще восемьсот тысяч человек, количество солдат, способных биться на передовой, падало. Состоящие на службе могли воспользоваться только половиной отпуска, на который имели право. Обида на тех, кто, по их мнению, не выполнял свой долг, росла день ото дня.

На Западном фронте трупы молодых людей громоздились на полях сражений. В июне 1917 года англичане добились значительного успеха, взяв выступ у Мессинских высот близ Ипра с помощью иной тактики – расстановки мин перед артиллерийской атакой. Но стремительность наступления была потеряна из-за восьминедельной задержки перед началом следующего штурма. После стратегического успеха под Мессином и относительно небольших потерь союзников окрылили высокие ожидания. Разгром при Пашендале втоптал их в грязь.

Битва началась 31 июля и длилась до начала ноября. Это было очередное взаимное безжалостное изматывание с тяжелыми снарядами, круглосуточными смертоносными ударами, сотрясающими оборонительные линии и нейтральную полосу между армиями. Земля, болотистая даже засушливым летом, была изуродована взрывами, оставляющими после себя зияющие воронки, заполненные водой, грязью и трупами. Затем хлынул дождь и лил каждый день за исключением трех суток в августе. От грязи не было спасения. Окопы рушились, заживо хороня людей; линии укреплений тонули в слякоти. Везде царили грохот и страх от угрозы газовой атаки. В зависимости от выпущенного количества отравы газ порой становился еще одним докучливым раздражителем, но, опускаясь удушающим туманом, вызывал слепоту. При сильных газовых атаках легкие буквально растворялись. Существовало множество способов погибнуть на Первой мировой войне.

Люди из Хайклира, небольшой отряд, вступивший в армию летом 1916 года, прошли обучение и воевали во Франции уже шесть месяцев, ухитрившись избежать пуль. Теперь они сражалась в Пашендале. Девятнадцатилетний Стэн Херрингтон продержался несколько месяцев, но в сентябре был сражен намертво. В октябре пришла очередь Томми Хилла. Его жена Флоренс извелась в его отсутствие, лелея каждое письмо, отказываясь поверить, что ее Томми не вернется. Его тело, как и многих других в Пашендале, так никогда и не было найдено.

Получив извещение о гибели мужа, Флоренс решила ждать лучших новостей. Возможно, женщина верила, что его взяли в плен. Флоренс ждала и ждала, пока двумя годами позже, после перемирия, не осознала в конце концов, что ее муж мертв. Она так и не вышла замуж повторно. Когда родился ее племянник, его назвали Томми в честь дяди, которого он никогда не знал.

Генри Кроули сражался под Ипром в 1917 году, получил ранение и был направлен в госпиталь леди Карнарвон. Он уже воевал в Галлиполи, а также пережил Сомму. Его родители проживали в Бетнал-Грин в Лондоне, так что могли навещать сына. Пребывая в непрекращающейся тревоге три предыдущих года, они попрощались с ним, когда Генри вновь уехал, чтобы присоединиться к своему батальону во Франции. На этот раз письма перестали приходить, и, как и многие другие родители, отцу и матери осталось лишь навестить могилу с его именем во Франции. Он был убит в мае 1918 года.

В какое же упоение после подобных удручающих историй привело Альмину появление на пороге особняка на Брейнстон-сквер Дэвида Кэмпбелла! У нее не было вестей о нем с тех пор, как он покинул Хайклир. «Она устроила мне необыкновенный прием», – писал он, а затем вихрем повлекла наверх, чтобы показать свой чудесный госпиталь и повидать пациентов. Леди Карнарвон, впечатленная награждением Кэмпбелла военным крестом, заставила героя пообещать, что тот заедет на следующей неделе, чтобы вместе с ней пообедать в ресторане.

16 Долгожданный конец

Хайклир 1917 года населяли призраки. Замок был фактически на запоре; единственным членом семьи, проводившим большую часть времени дома, оставалась леди Эвелин. Лорд Карнарвон сновал между Лондоном и поместьем, в зависимости от состояния здоровья и необходимости заниматься хозяйственными делами. Альмине не хотелось оставлять госпиталь на Брейнстон-сквер без присмотра, но она беспокоилась о дочери и иногда по уик-эндам приезжала побыть с ней.

Ева скучала по Порчи, чувствовала себя одинокой и неприкаянной; в свои шестнадцать лет ее вступление в жизнь омрачало нескончаемое страдание всего народа. Без привычной суеты госпиталя, которой наслаждалась Ева, в доме царило уныние, и, невзирая на присущую ей склонность усердно корпеть над уроками, в счастливое будущее верилось с трудом. Протоптанная дорожка для девушки ее положения – сезон дебютантки, ведущий к удачному замужеству, – представлялась чем-то вроде балаганного спектакля на фоне тягот, переживаемых страной. Ева с нетерпением ожидала поездок в город, посещения родителей и буквально пожирала письма от брата, связывавшие ее с большим миром.

Когда отец навещал замок, они ужинали в парадной столовой, усевшись под портретом Карла I кисти Ван Дейка. Чудо дома, подобного Хайклиру, состоит в том, что, хотя вокруг него кипят перемены, суть его остается неизменной. В стабильности вещей кроется некое успокоение. Ева временами ощущала одиночество, но никогда не чувствовала себя совершенно потерянной, пребывая в домашней обители, где провела всю жизнь, олицетворявшей незыблемость ее семьи.

Ева и ее отец всегда были привязаны друг к другу, теперь же беседы о делах поместья, войне и госпитале сплотили их еще теснее. Лорд Карнарвон страстно желал вернуться в Египет и возобновить труды всей своей жизни, а Ева, столь же зачарованная изысканностью древнеегипетского искусства, любила слушать его планы о возобновлении раскопок. Время от времени приходили весточки от Говарда Картера, который вступил в армию в Каире и был прикомандирован к Департаменту разведки военного министерства. Он писал лорду Карнарвону, что выполнил кое-какую работу в Долине царей, но до окончания войны не могло быть и речи о настоящем деле.

Единственной темой, которую Карнарвон по своей природной сдержанности предпочитал не обсуждать с Евой, было его беспокойство по поводу того, как избежать передачи части земли Хайклира государству. С 1916 года началась политика реквизиции земель для производства большего количества продуктов, с выплатой компенсации владельцам. Но лорд Карнарвон находил официальную сельскохозяйственную политику абсурдной. Он писал сестре в декабре 1916 года: «Большинство сельскохозяйственных планов, выносимых на общественное обсуждение, настолько глупы, что это не поддается никакому описанию. Как будто сеять зерно на общественной земле так просто». Он прилагал все возможные усилия, чтобы держать в поместье достаточное количество людей для продолжения работ на фермах, и был убежден, что это более эффективный способ получить максимальную отдачу, чем отдавать землю для обработки чужакам по поручению правительства. Карнарвон попросил своего давно работающего управляющего, Джеймса Резерфорда, подать прошение властям с просьбой освободить от призыва Блейка, старшего садовника. «Намного важнее, чтобы госпиталь продолжал функционировать, получая свежие фрукты и овощи, нежели навязать Блейку несвойственную ему работу».

Время от времени Хайклир навещали Обри и Мэри, и Ева ждала их приезда с особым нетерпением, ибо теперь была взрослой девушкой, страстно желающей побыть в обществе. Обри всегда любили и племянник, и племянница, они обожали его, но его старшего брата волновали некоторые разговоры, возникавшие за обеденным столом. В присутствии Обри невозможно было обойти политические темы, а взгляды его становились все более и более противоречивыми. В палате общин он все чаще голосовал вместе с членами Лейбористской партии и пацифистами. Мэри предостерегала его, что лорд Нортклифф, газетный магнат, которому принадлежали «Таймс» и «Дейли мейл», имел обыкновение губить репутацию людей, подобных Обри. Посмотрите-ка на лорда Лэнсдоуна, ошельмованного за публикацию его мнения, что «продолжение войны приведет к разрушению цивилизованного мира и безграничному росту человеческого страдания, уже отягощающего его».

Но если и суждено было наступить времени, когда позицию пацифистов стали принимать в расчет, то это случилось во второй половине 1917 года. К тому моменту перспективы союзников ухудшались день ото дня. Фельдмаршал Хейг утверждал, что немцы на грани краха и изматывание противника срабатывает, просто это не столь очевидно. На самом же деле немцы сильно выиграли от двух моментов. Во-первых, они ухитрились всего за пару месяцев нейтрализовать итальянцев, организовав превосходное материально-техническое снабжение, и таким образом помочь разваливающейся Австро-Венгерской империи продержаться немного дольше. Затем в декабре деморализованные и разбитые русские запросили мира. Украина, Грузия и Прибалтийские государства оказались под германским протекторатом, так что возникла возможность перебросить сорок немецких дивизий с Восточного фронта на Западный. Центральные державы считали, что конец близок. Им требовалось сделать последнее огромное усилие, чтобы прорваться на Западе и нанести поражение союзникам. Боевой дух в Великобритании сошел на нет. В 1917 году погибли или были ранены восемьсот тысяч английских солдат.

Конец года ознаменовался захватом и последующей потерей буквально нескольких пядей земли – угнетающим переходом из рук в руки болота, которое являла собой Северная Франция. При наступлении английской армии в битве при Камбре использовались как танки, так и более легкая, мобильная артиллерия, а планировалось оно с помощью воздушной разведки. Однако первоначальные завоевания удержать не удалось, и британцы были отбиты немецкими штурмовыми отрядами.

Смерть на Западном фронте собирала все более обильную жатву, а лорд Порчестер тем временем всей душой возрадовался телеграмме, которую ждал уже больше года. 7-й гусарский полк перебрасывали сражаться с турками. Месопотамия после унизительной осады Кут-эль-Амары поглотила жизни тысяч английских и индийских солдат, но необходимость защищать нефтяные месторождения не стала менее насущной, и с той поры колесо фортуны повернулось. Силы в двести тысяч человек, развернутые в регионе, смогли в марте 1917 года взять Багдад. Порчи должен был присоединиться к бригаде усиления, созданной в ответ на слухи о контратаке оттоманской армии.

Война в Аравии была последней кампанией, в которой кавалерия еще могла сыграть какую-то ощутимую роль. За несколько месяцев до этого фельдмаршал Хейг наконец-то отказался от давно лелеемой им идеи развернуть эти силы против немецких окопов, приказав конному подразделению дождаться прорыва в Пашендале, а затем проскочить через линии для атаки. Прорыв так и не случился, лошади вымесили землю до еще более вязкой грязи, и от плана по использованию кавалерии во Франции наконец-то отказались. Но пески Среднего Востока обладали огромным отличием: там не приходилось сражаться с хорошо защищенными окопами. Полк Порчи присоединился к силам, перебрасываемым из Индии в Басру, и оттуда они начали пятисоткилометровый поход на Багдад.

Боевой запал войск, увидевших в перспективе какие-то действия, моментально испарился на яростной жаре. Едва соединения отправились в путь, до Порчи и его подчиненных дошел слух, что накануне триста шестьдесят человек погибли от солнечного удара. Днем стояла палящая жара, ночью леденящий холод, свирепствовали дизентерия, малярия и москитная лихорадка.

Однако верховное командование союзников, как оказалось, приняло правильное решение использовать отлично вымуштрованных людей и лошадей. Одно соединение направилось в глубь пустыни далеко от Евфрата, чтобы отрезать фланг оттоманской армии, а Порчи и его солдаты устроили засаду на дороге в Алеппо, дабы перехватить турецкие силы при отступлении. Все сработало точно так, как и было спланировано, и 50-я оттоманская дивизия потерпела поражение. Но даже при таком успехе с небольшим количеством потерь, если сравнить собственный опыт юноши с бойней во Франции и Бельгии, все было пронизано ужасом. В барханах пустыни Порчи натолкнулся на пещеру, в которой спряталась от военных действий целая арабская деревня. Они были отрезаны оттоманской армией, и сотни людей умерли от голода. Сначала Порчи думал, что в живых никого не осталось и пещера набита истощенными телами, но затем увидел несколько человек, еще цеплявшихся за жизнь. Англо-индийский полк везунчиков, еще два месяца назад игравших в поло, был потрясен судьбой этих мирных мужчин, женщин и детей. Когда военные в отчаянии попытались накормить поселян своими пайками сгущенного молока, оказалось, что организм арабов не может принять его. Последние выжившие люди скончались на руках солдат.

Страдания, причиняемые войной, сказывались везде – поток был бесконечен, но Брейнстон-сквер являл собой островок, где их по крайней мере можно было облегчить мастерством, терпением и комфортом. Контраст между выпавшими испытаниями и тем, что мужчины получали благодаря заботам Альмины, был почти нереальным.

Сидней Робертс был послан из Франции в госпиталь Альмины с раздробленной ногой. Писарь, отправивший офицера, сказал, что посылает его в лечебницу леди Карнарвон, потому что «им нравятся интересные хирургические случаи». Потрясенный роскошной беспечностью жизни в госпитале «№ 48», Сидней написал Альмине и поделился тем, что особенно запало в душу. Это был изысканный завтрак в постель, поданный дворецким Альмины, и вежливый вопрос лакея – не просто, хочет ли он почитать газету, но какая именно нужна ему в первую очередь. Как и многие из корреспондентов Альмины, Сидней был явно взбодрен отрядом ирландских сестер милосердия. Большое впечатление произвел также доктор Джонни. Несомненно, он был блестящим врачом, но так никогда и не овладел полностью рентгеновским аппаратом. При первом осмотре Сиднея врач наобум поворачивал различные рукоятки, прежде чем жизнерадостно заявить: «Ну, похоже все это взлетит на воздух! Вы ведь не возражаете, правда?» Хорошо, что Сидней Робертс был склонен к юмору, чего нельзя сказать о некоторых пациентах Альмины, способных воспринять подобный розыгрыш болезненно.

Сиднея выписали к Рождеству 1917 года, и он смог уехать к родителям в Вортинг с загипсованной ногой. Однако не все пациенты Альмины выживали. Сид Бейкер прибыл на Брейнстон-сквер примерно в то же время, что и Сидней Робертс, но все искусство Альмины и уход не могли спасти его. У него остались маленькая дочка и вдова Рут, направившая письменную благодарность леди Карнарвон не только за прекрасный венок, но и за личное участие в похоронах мужа. «Я не в состоянии найти слов, чтобы выразить мою благодарность за Ваше милосердие и доброту».

Самый страшный год завершился. Поля битвы по всему миру были усеяны трупами, а города полнились вдовами, подобными Рут. Кто бы ни выиграл войну официально, казалось, невозможно определить, как будет выглядеть победа. Моральное и физическое истощение были слишком велики, чтобы рассуждать здраво.

В 1918 год Карнарвонам пришлось сосредоточиться на собственных драмах. В середине января эрл провел утро за стрельбой в обществе друга и заканчивал обед в замке, когда его скрутила ужасная боль в области живота. Альмина получила телеграмму на Брейнстон-сквер и, бросив все, помчалась в Хайклир, чтобы доставить мужа в госпиталь, где его немедленно оперировали по поводу аппендицита. Давний коллега Альмины, сэр Беркли Мойнихэн, поспешивший на помощь, после операции сообщил лорду и леди Карнарвон, что, запоздай они на полчаса, эрл мог бы скончаться. Лорд, рассказывая в письме своей сестре Уинифрид о происшедшем, отнес свое выздоровление за счет «мастерства и преданности моей жены».

Удачное спасение эрла омрачила кончина Альфреда де Ротшильда всего три недели спустя. Старик, который с началом войны так и не обрел свою прежнюю joie de vivre [49] , с годами дряхлел все больше. Он скончался 31 января после непродолжительной болезни. Альмина едва успела восстановить душевное спокойствие после того, как муж находился на волосок от смерти. Теперь она была потрясена. Леди Эвелин отправилась в Лондон, едва только услышав это известие, и обнаружила мать безудержно рыдающей у смертного одра Альфреда в Симор-плейс.

На следующий день Альфреда с большими почестями похоронили в Северном Лондоне на кладбище Объединенной синагоги в пригороде Уиллесден. Его исключительная щедрость и безграничная привязанность к семье обеспечили Альмине завидное положение любимой дочери, осыпанной всеми материальными благами, какие она только могла пожелать. Его потеря стала ужасным ударом, оказавшим глубокое воздействие на дальнейшую жизнь Альмины.

Альмина потеряла отца, едва спася мужа и переживая за сына, воевавшего на Среднем Востоке. Она опять с головой погрузилась в работу – это отвлекало лучше всего. Лорд Карнарвон оставался в Лондоне до марта, выздоравливая после операции и волнуясь за Порчи. Каждый раз, получая наспех написанное письмо от сына, отец бросался в дом Уинифрид за углом, чтобы прочитать его сестре. Карнарвон также нервничал из-за Обри, склонность которого голосовать в парламенте на стороне лейбористов сделала столь непопулярным в Консервативной партии, что он уехал из страны в Италию и Албанию, оставив Мэри справляться с непредвиденными последствиями его отъезда.

С континента поступали только плохие новости. По мнению Центральных держав, пришло время одержать верх, пока войска США не прибыли во Францию в достаточном количестве, чтобы обеспечить победу союзников. Генерал Людендорф запланировал весеннее наступление на Западном фронте и бросил в битву все последние силы. Были подготовлены семьсот пятьдесят тысяч человек, и 21 марта огромное количество артиллерийских снарядов ударило по английским позициям. Немецкая армия продвинулась на сорок километров, и англичане отступили к Амьену, отходя по полям Соммы, которые отвоевывали по дюйму в течение предыдущих трех лет. Только когда вновь сыграл свою роль характер местности и немецкая артиллерия увязла в грязи, наступление замедлилось. Английские подкрепления были отправлены в Амьен в двухэтажных красных автобусах, и обе армии остановились, чтобы оценить обстановку.

Это оказалось самым большим продвижением с 1914 года, но стало также концом господства фельдмаршала Хейга. Он был подчинен выдающемуся французскому генералу Фердинанду Фошу, а 26 марта генерала Фоша назначили главнокомандующим всеми союзными силами.

Немцы все еще продвигались, и 13 апреля Хейг поставил войска в известность, что «они приперты к стенке», призывая всех – до последнего солдата – «сражаться до конца». Каждый молился, чтобы армия США под командованием генерала Першинга вовремя развернулась, обеспечив силам союзников поддержку, в которой они столь отчаянно нуждались. Немцы потеряли по меньшей мере сто десять тысяч человек в битве при Лисе, а союзники даже больше. Но к концу апреля стало ясно, что силы немцев слишком растянуты и плохо снабжались. Англичане, невзирая на потерю земли, которую защищали годами, фактически уступили чуть больше грязевого болота. К 29 апреля грандиозное продвижение немцев вновь было остановлено. Чувствовалось, что исход войны непредсказуем из-за примерного равенства сил. Обе армии собрали всю свою мощь, призвали дополнительные резервы, и Людендорф решительно двинулся на французов к северу от Парижа, вдоль Эны, захватив их врасплох. Немецкая армия достигла реки Марны, и вдали уже виднелся Париж. Император Вильгельм воодушевился – немцы считали, что победа близка. Это воодушевление продержалось недолго.

Битва при Шато-Тьерри 18 июля стала одним из самых ожесточенных сражений на этой войне. Но теперь прибыли американские экспедиционные силы: сотни тысяч здоровых, хорошо отдохнувших мужчин. Это стало поворотным пунктом. Американские пулеметчики сражались бок о бок с французскими колониальными войсками из Сенегала и отогнали немцев. Наконец-то союзники перехватили инициативу.

Лето 1918 года принесло серию стратегических побед, но люди продолжали погибать, и госпиталь на Брейнстон-сквер был забит до предела. Майор Оливер Хопкинсон из полка Сифорд Хайлендерз был ранен в 1918 году во Франции в третий раз и, к своему облегчению, достаточно серьезно для эвакуации домой. Он умолял, чтобы его вернули в госпиталь леди Карнарвон. «Если бы Вы знали, какое значение это имело для меня в последний раз, когда я отправился во Францию, не сомневаясь, что, если буду ранен вновь, должен иметь шанс находиться под Вашей особой заботой…» – сообщал он Альмине, когда его выписали из госпиталя.

Альмина завязала тесную дружбу с некоторыми из возвратившихся мужчин и пригласила их в Хайклир, чтобы они завершили там свое выздоровление. Кеннет Харборд служил в Королевском военно-воздушном корпусе и в 1916 году провел месяц на Брейнстон-сквер. Выжившим английским летчикам невероятно везло в Первой мировой войне, ибо их в отличие от немецких противников не снабжали парашютами. Если самолет получал повреждение, им оставалось лишь успешно посадить его. Многие из пилотов пострадали от ужасных ожогов, поскольку самолеты загорались при падении, а люди не могли выпрыгнуть с парашютом. Кеннет Харборд пережил этот ужасный выбор Хобсона [50] не единожды. Он попросил вернуть его в строй после первой аварийной посадки и выздоровления, но его опять сбили, и к концу 1917 года летчик вернулся в госпиталь Альмины. Он вновь поправился, и Альмина, на которую произвела глубокое впечатление его храбрость, пригласила его провести уик-энд с лордом Карнарвоном в Хайклире.

Естественно, Альмина думала, что это пойдет на пользу Кеннету Харборду, но беспокоилась и о своем муже. Он пережил несколько ужасных месяцев, и следовало подбодрить его в хорошей компании. Его друг детства, принц Виктор Далип Сингх, в июне скончался от сердечного приступа в Монте-Карло. Виктор всю свою жизнь был неумеренным едоком, а к ее концу стал болезненно тучным. Лорд Карнарвон совершенно пал духом. Он также гневался на Обри, по вине которого имя Карнарвонов оказалось замешано в судебном деле о клевете.

Самому эрлу довелось общаться с ответчиком по этому громкому делу только случайно, всего минут десять, но Обри, совершенно не разбирающийся в людях, довольно опрометчиво приглашал его в Пикстон. Судебное дело касалось бредовой американской эксцентрической и лживой поэмы «Культ клитора». Проводимый под председательством судьи Дарлинга процесс превратился в фарс, обожаемый прессой. Летом, когда дело дошло до рассмотрения в суде, Обри опять уехал за границу, возглавляя английскую адриатическую миссию и координируя спецразведку в Риме. Его место на время отсутствия пришлось занять брату, поскольку газеты раскопали всех, имевших хоть какое-то отношение к ответчику. Карнарвон вынужден был дать указания сэру Эдварду Маршаллу, королевскому адвокату; Обри же отказался возвращаться, и лорд пытался забыть об этом деле.

Кеннета Харборда, оказавшегося на редкость приятным компаньоном, приглашали в Хайклир несколько раз. Естественно, Карнарвон разделял страсть Харборда к воздухоплаванию. Он пригласил еще одного гостя, своего давнего друга, принять участие в их разговорах об аэропланах и воздушной разведке. Джон Мур-Брабазон был первым англичанином, совершившим полет, хотя и на французском летательном аппарате, и в августе 1914 года вступил в Королевский военно-воздушный корпус. Познания лорда Карнарвона в области фотографии получили высокую оценку, и он во время войны обсуждал вопросы разведки с Мур-Брабазоном. К тому моменту, как союзники начали свое Стодневное наступление, собственно говоря, и положившее конец конфликту, Королевский военно-воздушный корпус объединился с Королевской морской военно-воздушной службой, образовав Королевские военно-воздушные силы, сыгравшие решающую роль в разведке.

Немцы полагали, что большие потери, понесенные союзниками в 1917 году, воспрепятствуют крупному наступлению англичан и французов в 1918-м. Немцы понимали, что должны нанести удар перед прибытием подкрепления в лице американских войск, причем преобладало мнение, что в Европе не ожидается достаточного количества американских сил до начала 1919 года. Поэтому деятельность союзников в 1918 году должна была ограничиться отпором запланированного вражеского продвижения. Американцы не хотели вливать свои подразделения во французские и английские батальоны, выжидая, когда на французскую землю выгрузится независимая американская армия, что раздражало союзников. События быстро положили конец препирательствам, и прогнозы относительно прибытия американских сил оказалась ошибочными.

Конечным этапом действительно стал август 1918 года. К этому времени ежемесячно прибывало по двести тысяч американских солдат, а английскую армию усилили большим количеством частей, отозванных со Среднего Востока и из Италии. Блокада Германии английским флотом подорвала боевой дух немцев, решимость же Центральных держав сошла на нет в череде тяжелых поражений. В конце концов после четырех лет косившей людей смерти победа пришла за три месяца тяжелых решающих боев, стоивших немцам двух миллионов человек убитыми, ранеными или взятыми в плен. Как только союзные силы прорвали линию обороны Гинденбурга, немецкая армия отступила. К октябрю союзники заявили о победе, и обессиленный генерал Людендорф, еще четыре месяца назад уверенный, что его люди вот-вот возьмут Париж, пережил нервный кризис. На всей территории Австро-Венгерской империи страны объявляли о своей независимости; теперь пришла очередь политиков начать длительный и болезненный процесс выработки условий окончания конфликта, охватившего миллионы людей.

9 ноября император Вильгельм отрекся от престола, а пушки прекратили огонь в одиннадцать часов одиннадцатого дня одиннадцатого месяца 1918 года. Война окончилась, причем действия в арьергарде велись буквально до последнего момента. Немцы обсуждали предложения о мире президента США Вудро Вильсона совместно с генералом Фошем. Перемирие было подписано в вагоне его личного железнодорожного состава, остановленного в сельской местности к северу от Парижа. Новость немедленно сообщили войскам, и сотни тысяч людей из десятков стран наконец-то поверили, что война действительно закончилась.

Конец не стал достаточно быстрым для последней небольшой группы обитателей Хайклира, отправившихся на войну. В мрачные дни 1917 года Фред Баушер, работавший в садах, вступил в армию вместе с несколькими членами семей Ширменов и Мейберов. Оба Мейбера возвратились в Хайклир, но один из парней Ширменов, Гарри, утонул, когда судно Королевских военно-морских сил «Лейнстер» было потоплено немецкой субмариной в Ирландском море за месяц и день до перемирия. Фред Баушер был убит 21 июня в возрасте двадцати одного года. Его друг Артур Файфилд, чей брат погиб в Месопотамии еще в 1916 году, был похоронен во Франции летом 1918-го. Последний из парней Файфилдов дожил до перемирия и вернулся домой к матери.

17 От войны к миру

Конечно же, вначале люди не могли поверить самим себе, и эйфория распространилась от полей битвы Фландрии до людской замка Хайклир. Дэвид Ллойд Джордж выпустил официальное сообщение о прекращении огня 11 ноября в десять двадцать утра, и к концу дня Ньюбери расцветился флагами, а местная газета сообщила о фейерверке и «оживлении» на улицах. Обри в Лондоне продирался через толпы, «сходившие с ума от восторга», по выражению «Дейли миррор», и отметил их ликование. Лишь несколькими неделями позже людьми, как гражданскими, так и солдатами, овладела усталость. На Среднем Востоке, в Северной Африке и по всей Европе миллионы людей стремились попасть домой. Флоренс, бывшая горничная из Хайклира, тело мужа которой, Томми, так и не нашли, подобно многим другим женщинам по всему миру, должна была смотреть в будущее без любимого человека. Четыре военных года до предела напрягли нервы, и теперь с началом работы Версальской мирной конференции настало время спросить: ради чего все это?

В воскресенье 17 ноября 1918 года на Зерновой бирже Ньюбери была проведена церковная благодарственная служба. Лорд Карнарвон в качестве главного распорядителя заявил местным высокопоставленным лицам, что, хотя ликование и чрезвычайно уместно, люди, собравшиеся здесь в этот день, никогда не смогут оплатить свой долг сражавшимся. Альмина и Ева стояли рядом с ним, но Порчи не было. Он прислал сообщение, что его полк остается в Месопотамии по меньшей мере еще на пару месяцев перед началом долгого путешествия домой. В конце собрания патриотический настрой выразился в пении нового стиха национального гимна: «Боже, спаси наших отважных мужчин».

Альмина, не теряя времени, после службы возвратилась на Брейнстон-сквер. Госпиталь подлежал ликвидации, как и остальные элементы войны, но все еще был домом для двух десятков человек, а также отряда сестер милосердия.

Вернувшись в Лондон, Альмина, подобно некоторым своим пациентам, слегла с «испанкой». Вести об этом величайшем бедствии доходили с лета, и количество заболевших страшило уже запуганное население. Пандемия гриппа, собирая смертельную жатву по разоренной Европе, унесла больше жизней, нежели недавно завершившаяся война. По всему миру умерло по меньшей мере пятьдесят миллионов человек, от Арктики до островов Тихого океана. Не война стала причиной гриппа, а, возможно, тот факт, что люди с ослабленной иммунной системой оказались чудовищно скученными в течение четырех лет. Наиболее тяжело больные гриппом пациенты были госпитализированы и отправлялись на родину вместе с ранеными, распространяя заболевание по всему континенту, а затем – и по всему миру. Необычность болезни выражалась еще и в том, что оно чаще поражало здоровых молодых людей, нежели обычные, более восприимчивые жертвы, и уход был чрезвычайно тяжелым, ибо больной буквально тонул в выделениях носовой слизи.

Одним из пострадавших стал доктор Снейд, врач на Брейнстон-сквер; для выздоровления Альмина отправила его в Хайклир. Сама она заразилась легкой формой, так что осталась в госпитале и, как только ей стало лучше, продолжила ухаживать за своими больными. Везение сыграло жестокую шутку с одним молодым человеком, которого она не смогла спасти: выжив за три с половиной года на фронте, он скончался от инфлюэнцы через несколько недель после перемирия.

В конце года Альмине предстояло уладить дела по своему наследству. Альфред де Ротшильд оставил ей практически все. Он и в смерти был столь же щедр, как и при жизни. Были завещаны значительные суммы для друзей и семьи: пятьдесят тысяч фунтов на благотворительные цели, двадцать пять тысяч фунтов из которых пошли в Мемориальный фонд лорда Китченера для помощи пострадавшим военнослужащим. Национальная галерея обрела великолепную картину маслом кисти Джошуа Рейнольдса. Любимый Альфредом Хэлтон-хаус отошел его племяннику Лайонелу, поскольку тот оказался «единственным Ротшильдом, не владеющим большим домом», но Симор-плейс был полностью оставлен Альмине. Этот огромный безупречный особняк в Мейфэре был буквально набит красивыми вещами и бесценными картинами, некоторые из которых Альфред просил Альмину признать фамильным достоянием и не продавать. Вдобавок Альмине были завещаны пятьдесят тысяч фунтов, свободных от налога на наследство, а лорд Карнарвон, Порчи и леди Эвелин получили по двадцать пять тысяч фунтов каждый. Это было богатство ошеломляющего размера, если учесть, что садовнику в Хайклире в 1918 году платили двадцать четыре фунта в год, а самое высокое жалованье для шеф-повара составляло сто пятьдесят фунтов.

С этого времени семейным домом Карнарвонов в Лондоне стал Симор-плейс. Альмина, для которой лишь немногое представляло больший интерес, нежели ремонт дома, затеяла его обновление. Эта недвижимость, невзирая на всю ее обстановку, достойную музея, явно оставляла желать лучшего в отношении канализации. В декабре она попросила своих адвокатов, фирму «Фрер и Компания», обратиться к адвокатам Альфреда де Ротшильда с просьбой о значительном подкреплении своих денежных средств. Наследница поясняла, что вынуждена провести крупный ремонт в Симор-плейс, а также обременена весьма существенными обязательствами, связанными с ее госпиталем. Поэтому она намеревалась продать две из оставленных ей картин, свободных от налогообложения, пока они оставались в ее владении, и потребовала от душеприказчика по завещанию Альфреда принять на себя затраты по подлежащим уплате налогам.

Если Альмину и можно было в чем-то обвинить, так это в беспомощности в финансовых вопросах. Графиня была неизменно щедра и получала от этого удовольствие; но она совершенно не задумывалась об источниках приобретения денег. Мысль, что смерть Альфреда означала истощение такого источника, казалось, даже не приходила ей в голову. Она просто просила намного больше, как и поступала всю жизнь.

Душеприказчиком по завещанию Альфреда был выдающийся адвокат сэр Эдвард Маршалл Холл, решивший стоять на своем и не подчиняться властному требованию Альмины. Леди Карнарвон продала все картины, невзирая на просьбу Альфреда не делать этого, и ей пришлось самой уплатить за них налог. Альмина была вынуждена пойти на эту небольшую уловку, дабы приноровиться к новой реальности без любимого благодетеля.

Приспособление к новой реальности было задачей всего народа в январе 1919 года. Элси, вдовствующей графине Карнарвон, в 1919-м исполнилось шестьдесят три года, но она с присущей ей несокрушимой энергией твердо намеревалась внести свой вклад в улучшение жизни воевавших. Она стала вице-председателем «Общества голосовой терапии», разрабатывавшего современное лечение речи. Целью было восстановление способности нормально говорить тысячам бывших солдат, пытавшихся совладать с инвалидностью. Многие из них страдали от контузии, а также амнезии и приступов паники; они либо заикались, либо вообще онемели. Элси раздобыла деньги и организовала рекламную кампанию. Она собиралась также использовать музыку и пение, чтобы помочь пациентам более эффективно дышать, расслабляться и веселиться. Она основала «Королевские хоры», чрезвычайно успешные для улучшения речи пациентов, так что те смогли вернуться к общественной жизни и искать работу. У некоторых прорезалась страсть к пению, и они получали индивидуальные уроки; другие изучали испанский язык. Один человек с заиканием вылечился настолько хорошо, что Элси нашла для него место садовника в имении неподалеку от Хайклира. На концерте в Ланкашире работника с мельницы спросили о его ранении. Он ответил: «Я потерял ногу и голос, но теперь голос вернулся, так что нога не имеет значения!»

Альмина сворачивала госпиталь, но перед его официальным закрытием 15 февраля 1919 года ее, бригаду медиков, сестер милосердия и последних нескольких пациентов вновь почтил своим визитом принц Артур, герцог Коннаутский. Он был настолько потрясен и тронут увиденным во время предыдущего посещения, что лично явился поблагодарить персонал за проделанную работу.

Закрытие госпиталя, безусловно, было поводом для благодарности, но оказалось весьма мучительно покидать это место, так прочно сплотившее стольких людей. Как выразился Кеннет Уитхэм Уигнэлл, один из последних обитателей: «Расставание с домом № 48 было просто душераздирающим. Я уверен, что, если бы не весь этот великолепный уход и мастерство… я бы лишился и единственной оставшейся ноги». Продолжали лавиной идти письма от пациентов и их родственников. Лизи Хупер написала дрожащей рукой послание, чтобы поблагодарить леди Карнарвон за все, что она сделала для ее двух сыновей. «Я в неоплатном долгу перед Вами за весь тот уход и заботу, которые они получили».

Альмина письменно поблагодарила всех хирургов, с которыми работала эти четыре с половиной года. Многим из них она послала подарки – серебряные чайницы с выгравированными на них именами и датами службы – память об их пребывании в Хайклире и на Брейнстон-сквер. Гектор Макензи в ответ выразил признательность леди Карнарвон за ее поддержку и вселенную в его коллег уверенность, что они делают все возможное: «Я смотрел на Вас, как на ангела, радуясь, когда Ваши усилия увенчивались успехом, надеясь, невзирая ни на что, борясь даже в безнадежных случаях и предаваясь горю, когда все Ваши усилия оказывались тщетными».

В течение Первой мировой войны великое множество людей подобно Альмине обеспечивали медицинское обслуживание, в котором ощущалась такая нужда. Она слишком хорошо осознавала, что не смогла бы сделать этого без своих докторов и сестер милосердия. Конечно, признание за эти усилия было приятным, и Альмина, несомненно, ценила его, но бесконечные акты доброты – личное посещение похорон, исключительное внимание к малейшим деталям, создававшим у пациента ощущение, что он является гостем дома, желание сесть рядом и лично наложить повязку на гангренозный обрубок – являлись движениями ее души без ожидания получить что-то взамен.

Сочетание щедрости и энергии Альмины в работе в госпитале, обеспечившее значительные достижения, было замечено самыми высокими властями. Сэр Роберт Джоунс, инспектор военных госпиталей, писал ей 28 января, выражая личную благодарность:

«Я всегда смотрел на Вас, как на одно из открытий войны. Вы с такой необычной живостью посвятили себя помощи нашим раненым солдатам, и я уверен, что народ чрезвычайно благодарен Вам за все это. У меня навсегда останутся самые приятные воспоминания о Хайклире, чудесном пребывании там, выпавшем нашим офицерам, и особенно о том самопожертвовании, с которым Вы бросились за их умственное и физическое благополучие».

Посвятив несколько лет здоровью других, Альмина отчаянно нуждалась в отдыхе. В феврале, когда последний пациент был отправлен на реабилитацию, а последняя сестра милосердия нашла себе другое место работы, Альмина впервые с 1915 года уехала в Египет. Лорд Карнарвон был вне себя от восторга и страстно стремился присоединиться к Говарду Картеру для возобновления их работы. Той зимой в Лондоне было на редкость холодно, шел снег и дули ледяные ветры, что и послужило дополнительным толчком для отъезда.

Карнарвоны прибыли в Булонь и сели на поезд до Парижа. Франция была охвачена горячим стремлением привести страну в порядок. В Версале делегации воевавших государств до мельчайших деталей прорабатывали политические последствия войны. По Северной Франции и Бельгии на военных кладбищах хоронили погибших.

Чета Карнарвонов сделала остановку в Париже, чтобы навестить Обри. Тот срочно примчался туда, получив известие, что его большой друг, полковник сэр Марк Сайкс, являвшийся членом английской делегации на мирных переговорах, умирает от инфлюэнцы. Сэр Марк, навестивший Альмину в первые дни войны с сообщением, что Обри погиб, скончался 16 февраля в возрасте тридцати девяти лет. Именно он являлся создателем Арабского бюро, чья деятельность была направлена «на гармонизацию английской политической деятельности на Ближнем Востоке». Как Обри, так и Т.Э. Лоуренс служили в этом бюро, и все трое проводили уик-энды в Хайклире и Пикстоне, обсуждая будущее политики на Среднем Востоке за портвейном и сигарами. Сэр Марк старательно проталкивал вопросы как арабского национализма, так и сионизма в повестке дня Версальской конференции, когда болезнь подкосила его. Обри привела в ужас смерть друга после окончания боевых действий. Когда он сам свалился с инфлюэнцей, они с женой Мэри решили на зиму уехать в Италию, чтобы Обри смог поправиться.

Супружеская чета провела три месяца в доме, приобретенном отцом Обри, четвертым эрлом, в 1882 году и на итальянском языке названном в честь Хайклира «Альта Кьяра». Вилла располагалась на утесе, возвышавшемся над бухтой Портофино, и из нее открывался великолепный вид на Средиземное море. Она представляла собой, возможно, наиболее романтичное и умиротворяющее место для успокоения духа и восстановления сил.

Карнарвоны отправились в Марсель, а оттуда через Бизерту в Тунисе отплыли в Александрию. Война завершилась лишь четыре месяца назад, что сильно сказывалось на путешествиях, ибо влекло за собой потенциально трагические последствия. Судно Карнарвонов, ранее использовавшееся для транспортировки больных и раненых, не было должным образом продезинфицировано перед возвращением к гражданским перевозкам. Люди, желавшие вернуться к нормальному образу жизни, неизбежно выбирали кратчайший путь. В данном случае условия были настолько антисанитарными, что несколько пассажиров умерли от инфекции, подхваченной на борту. Альмина только что выздоровела от «испанки», а эрл всегда отличался слабым здоровьем, но они сошли на берег в добром здравии. Впервые за четыре года лорд Карнарвон вновь находился на сухом воздухе, и, когда путешественники высадились в Александрии, их с Альминой окружила знакомая какофония звуков и суматоха. Однако и здесь произошли изменения. Конец войны породил новую разновидность национализма и независимости в египетском народе.

Они добрались до Каира, затем сели на поезд до Луксора, где их встретил Говард Картер. Картер и Карнарвон буквально сгорали от желания возобновить свою работу в Долине царей. Прошло пять отчаянно долгих лет с тех пор, как они раздобыли концессию для раскопок в этом месте, как раз перед началом войны. Они не были абсолютно уверены, исчерпаны ли там все возможности, как их частенько уверяли, но друзья не собирались отказываться от давно лелеемой мечты провести здесь по меньшей мере одни раскопки.

Альмина и Ева остановились в «Винтер палас отель», фактически закрытый в военные годы, но стремительно возрождавшийся, чтобы обеспечивать нужды возвращавшихся путешественников. Лорд Карнарвон проживал вместе с Картером в его домике, который был намного удобнее для проведения работ на площадке. Получившее прозвище «Замок Картера» строение было сложено девять лет назад из кирпича, привезенного лордом Карнарвоном из Англии. Его возвели в традиционной египетской манере, а над центральным двориком соорудили купол, чтобы хранить прохладу; жилище было оборудовано современными удобствами.

Исследователи прямо-таки кипели энтузиазмом, вызванным их воссоединением и возможностью вновь приступить к работе. Они не сомневались, что в Долине царей еще можно найти сокровища; площадка, которую они наметили для проверки своего интуитивного предположения, располагалась перед захоронением Тутмоса I. Каждое утро с восходом зари оба верхом на осликах направлялись проследить за продвижением работ. Как правило, Альмина и Ева сопровождали их.

Альмина с удовольствием предавалась этому занятию. Она не привыкла даже к относительной праздности, и хотя обычная роскошь в «Винтер палас отеля» благотворно действовала на ее здоровье, возвращение к былому образу жизни смущало графиню гораздо больше, нежели ее мужа или дочь. В отличие от Карнарвона и Евы Альмина провела последние пять лет, работая над изматывающей, но чрезвычайно благодарной и важной задачей. Теперь эта задача была завершена, и Альмина тосковала по тому ощущению совершения чего-то хорошего в этом мире, которое она ей приносила. В глубине души леди Карнарвон мечтала об открытии следующего госпиталя. Понимая, что наделена даром ухаживать за больными и управлять лечебницей, а потребности в искусном уходе едва ли суждено сойти на нет, Альмина хотела продолжить свою миссию. Она стремилась стать преемницей филантропической деятельности своего отца. Однако пока она собиралась с силами и активно помогала на раскопках. Как оказалось, впереди Альмину ждали серьезные перемены, вызванные событиями, произошедшими с семьей Карнарвонов несколько позднее, а ее планам суждено было осуществиться лишь через восемь лет.

26 февраля был обнаружен тайник с тринадцатью алебастровыми сосудами у входа в захоронение царя Меренптаха, сына Рамзеса II. Леди Карнарвон опустилась на колени, чтобы собственными руками выкопать их из песка. Это ее воодушевило, но не стало прорывным открытием, которого так жаждали мужчины. Им придется ждать этого события еще два года.

Неустойчивая политическая ситуация в Египте ухудшалась, и лорд Карнарвон начал беспокоиться за безопасность жены и дочери. 9 марта 1919 года произошло восстание во главе с египетским националистом Саадом Заглулом. Он давно служил в должности правительственного министра, осторожно лавируя между крайними националистами и английскими правящими властями. Но все изменилось после знаменитой речи президента Вильсона «Четырнадцать пунктов» в январе 1918 года. Во время войны Великобритания объявила Египет английским протекторатом, не уделив должного внимания зарождавшемуся египетскому национализму. Однако египтян воодушевило заявление президента Вудро Вильсона, что «каждый миролюбивый народ, который, как наш собственный, желает вести свою жизнь и определять для себя институты, [должен] быть уверен в справедливости». Конец военных действий и мирная конференция во Франции дали им последний толчок.

Заглул начал кампанию по отправке египетской делегации в Версаль для ведения переговоров о египетской автономии, но его действия вызвали недовольство английских правящих кругов, которые скорехонько арестовали его и отправили в ссылку. Это только обострило ситуацию. Начались студенческие волнения, забастовки и мятежи. В течение последующих месяцев были убиты несколько европейцев и погибли сотни египтян.

В разгар хаоса, последовавшего за арестом Заглула, лорд Карнарвон решил отправить Альмину и Еву домой. Он ухитрился устроить для них отплытие на судне из Порт-Саида и вздохнул с облегчением, получив телеграмму Альмины, сообщающую, что они находятся на борту и направляются в Англию.

Сам лорд Карнарвон остался в Каире. Он был вовлечен в местную политическую жизнь и знаком со многими ключевыми игроками как с египетской, так и с британской стороны. В конце концов, он принимал их в течение многих лет в Хайклире, часто на одних и тех же вечерах. Когда генерала лорда Алленби 25 марта отправили из Лондона с приказом восстановить порядок в Каире, лорд Карнарвон предложил свои услуги в качестве посредника. Он обедал с министрами и египетским султаном Фуадом, – застолье, в котором за полчаса было подано двенадцать блюд, жестоко подорвало здоровье Карнарвона.

Казалось, дипломатия облегчила создавшееся положение. 7 апреля англичане освободили Заглула, а 11 апреля он достиг своей цели, возглавив делегацию на Версальскую мирную конференцию, требовавшую независимости для Египта. По иронии судьбы в день их прибытия США выпустили сообщение о признании протектората Великобритании над Египтом. Никого в Париже не волновало дело Заглула – главным было выбить репарации из Германии. Исходя из долгосрочной стабильности это оказалось равным образом роковым как для Германии, так и для Среднего Востока.

18 Еще один блестящий сезон

Прекрасным июньским днем 1919 года Порчи позвонил в дверь Симор-плейс, наконец-то добравшись до дома из Месопотамии. Ему отворил удивленный Робертс, из камердинера в Хайклире возвысившийся до должности дворецкого в Симор-плейс. Робертс был его другом и союзником с тех пор, как маленького Порчи в наказание отправляли спать без ужина, и пришел в восторг, увидев молодого человека. Порчи спросил, дома ли мать, и Робертс, набравшись смелости, достаточной, чтобы от всего сердца пожать руку его светлости, ответил утвердительно. Порчи ожидал, что его встретят дома как героя войны, но Альмина, увидев его, вскрикнула всего-навсего: «О дорогой, какой сюрприз!»

Альмина, не забывшая привычек сестры милосердия, немедленно спросила, подвергалась ли его форма фумигации и прошел ли он дезинфекционную обработку от вшей. Обработка от вшей, обязательная на борту судов, транспортировавших мужчин с театра военных действий, являлась процедурой значительной, поскольку наличие насекомых весьма неприятно. Тем не менее Порчи был обескуражен. Они не виделись более двух с половиной лет, и за это время произошло так много. Юноша возмужал, Альмина же сроднилась с ролью уважаемой сестры милосердия; поэтому неудивительно, что потребовалось некоторое время для осознания происходящего, и с ее губ слетело подобающее случаю приветствие. Ее сын вернулся домой живым и здоровым, в то время как – и это слишком хорошо было известно Альмине, – столь многим молодым людям выпала печальная судьба.

Семья пришла в восторг от его возвращения. Не обошлось без краткого периода волнений, когда вскоре после прибытия у Порчи случился приступ аппендицита, но Альмина быстро приняла меры, как и при заболевании мужа в прошлом году. Она устроила, чтобы ее драгоценного сына прооперировал сэр Беркли Мойнихэн, а затем лично проследила за его выздоровлением дома, в Симор-плейс.

Лето 1919 года странным образом соединило в себе возвращение к нормальному существованию и ощущение, что ничто уже не может стать таким, как прежде. Альмина искала новые выходы для своей энергии, но пока была счастлива выхаживать Порчи; лорд Карнарвон испытывал бесконечную радость от возможности вновь вернуться к раскопкам. Элси занималась новым проектом по восстановлению речи, а Ева была восторженной восемнадцатилетней девушкой в самый разгар сезона дебютанток, но некоторые в этой семье, как и по всей стране, пребывали в глубоком отчаянии.

Обри ожесточился, совершенно лишившись каких бы то ни было иллюзий в результате увиденного на мирной конференции в Версале. Дипломат чувствовал, что Англия «привязана к хвосту [51] всей этой континентальной ненависти». Во время заседаний в Версале Обри, как правило, ужинал с Т.Э. Лоуренсом, который пытался заставить правительство Великобритании выполнить обещания, данные в ходе войны. Их коллега, писатель и эксперт по политике Среднего Востока, Гертруда Белл, писала, что все это было кошмарной неразберихой. «Вы видите ужасные вещи, которые должны произойти, и не можете шевельнуть пальцем, чтобы предотвратить их».

Мирный договор был заключен 28 июня 1919 года в Зеркальном зале Версальского дворца. Ему предшествовали месяцы споров, в течение которых растаяли надежды многих народов и самоопределяющихся наций. Средний Восток поделили среди союзников на сферы влияния с катастрофическими последствиями, сохраняющимися до сегодняшнего дня. Немцы потеряли часть территорий, что спровоцировало глубокую обиду, и сверх того были оштрафованы на миллиарды и миллиарды золотых марок. Франция твердо намеревалась господствовать над своим соседом, а Великобритания хотела возмещения своего огромного военного долга. Уровень репараций, востребованных союзниками, многими был сочтен чрезмерным, не только в Германии, но и такими личностями, как Джон Мейнард Кейнс, главный представитель казначейства на переговорах. Эта сумма была снижена в 1924 году и еще раз в 1929-м, но к тому времени Германия уже сочла себя униженной, и до избрания Гитлера оставалось всего четыре года.

По мере того как Версальская конференция шла к завершению, многие из друзей Карнарвона по Египту приехали в Хайклир на уик-энд по случаю верховых скачек. Летний сезон вечеров вновь расширялся, и впервые за эти годы Хайклир готовился к приему десятков гостей. Стритфилду, все еще пребывавшему в должности кастеляна замка, было велено проследить, чтобы уровень приема не снизился. Ему оставалось служить всего три года. Стритфилду исполнилось шестьдесят три, и он начал сдавать. Но кастелян был таким же педантичным, как и прежде, и команда лакеев не подводила его.

Однако все уже изменилось. Да и могло ли быть иначе, если довоенный мир, тот политический и общественный фон, который признал бы четвертый эрл, исчез навсегда? Миллионы людей погибли на службе старому режиму, а общественная обида и горе подогревались жестокой экономией вкупе с рецессией. Карнарвон отметил в гостевой книге по поводу этого вечера: «бега» и «забастовка». В 1919 году их было великое множество. Почти полмиллиона рабочих хлопчатобумажной промышленности вышли на улицы в июне, полицейские покинули свои посты в августе, а в сентябре пришла очередь железнодорожников. Жалованье было низким, а рабочих мест – мало: обманутые в своих надеждах ветераны просили милостыню на улицах.

Даже эрла Карнарвона мучили денежные заботы, хотя и в другом масштабе. Его доход от сельского хозяйства падал по сравнению с довоенным, а в извещении на уплату налогов в 1919 году после принятых законов Ллойд Джорджа была указана ощутимая сумма в семь тысяч пятьсот фунтов. В мае 1918 года он продал кое-какую мебель из своего особняка в Бретби, а теперь выставил на аукцион Сотби лучшее из библиотеки Бретби. Эрл прекрасно осознавал, что у Альмины больше нет дохода, а планирование бюджета не было его сильной стороной.

Однако Альмина чувствовала себя полностью защищенной наследством, оставленным Альфредом де Ротшильдом, и не видела причин прекращать мотовство. В то время как лорд ворчал по поводу арендаторов, неспособных вносить плату, Альмина планировала бал для Евы, которой тем летом предстоял дебют в обществе. Ее не останавливали никакие расходы. На танцы до зари были приглашены сотни гостей, и «Таймс» сообщала, что народу собралось видимо-невидимо. Развлечения в Симор-плейс не прекращались. От шеф-повара требовалось, чтобы стол соответствовал роскошной обстановке, уровень которой, учитывая, что особняк отражал любовь Альфреда к сокровищам, означал из ряда вон выходящее. Это место, надо полагать, служило предметом сокровенных мечтаний лондонских поваров. Шефу была предоставлена полная свобода действий, подкрепленная финансово.

Именно страсть Альмины устраивать грандиозные приемы подтверждала ее твердое намерение повысить выдающееся положение Карнарвонов в послевоенном обществе. Типичный случай произошел в следующем году, в сезон 1920-го. Альмина и Ева посетили бал, устроенный сэром Эрнестом Кэсселом, одним из богатейших финансистов того времени, для своей дочери Эдвины. Альмина получила такое удовольствие, что заявила дочери: «Давай дадим бал завтра вечером». Ева пришла в ужас, не понимая, как можно это осуществить. (Ева всегда была приземленнее Альмины; возможно, она представила реакцию шеф-повара на приказание приготовить стол, достойный Симор-плейс менее чем за двадцать четыре часа.) Альмина сообщила Еве, что «уже пригласила всех присутствующих, так что я уверена: мы славно повеселимся».

Однако Альмина, похоже, не проинформировала мужа. Во всяком случае, он не любил большие званые приемы. Следующий день был пятницей, и Карнарвон шестичасовым вечерним поездом каждую пятницу уезжал в Хайклир. Ева догадалась по поведению отца: он почувствовал, что затевается нечто грандиозное. Альмина сбивалась с ног, стараясь все успеть, и постоянно теребила Робертса вопросом, отбыл ли уже его светлость. В конце концов муж уехал, но Робертс вынужден был сообщить Альмине, что Карнарвон удалился по лестнице черного хода и столкнулся с лакеями, вносившими десять дюжин омаров. Бал имел необыкновенный успех, но когда на следующий день Альмина прибыла в Хайклир, единственной реакцией Карнарвона стал заданный с улыбкой вопрос, не утомилась ли она. Умный человек знает, как выигрывать битвы.

Лорд Карнарвон мастерски исполнял прихоти наиболее капризных членов своего семейства. Обри отвлекался от нравственных страданий, проводя все больше времени в любимой Албании. В конце лета 1920 года на пути в Константинополь он обнаружил, что в поезде едет и премьер-министр Болгарии. Стамболийский представился Обри, который позже написал брату, что «парень смахивал на разбойника, продиравшегося сквозь заросли ежевики». Это явно не было таким уж порицанием, поскольку Обри просил Карнарвона пригласить Стамболийского в Хайклир, что тот должным образом и исполнил. Болгарский премьер расписался в гостевой книге 17 октября. В Первой мировой войне Болгария выступала на стороне Центральных держав, и Карнарвон нервничал по этому поводу, невзирая на заверения Обри, что гость настроен совершенно пробритански. Он решил пригласить кое-кого из знакомых востоковедов для поддержания разговоров; присутствовали также сэр Уильям Гарстин и Т.Э. Лоуренс. В результате приятно провели время все. Карнарвон показал Стамболийскому конный завод, ферму и обнаружил, что тот со знанием дела рассуждает о домашнем скоте, – совершенно неудивительно, ибо его гость был крестьянским сыном.

11 ноября 1920 года вся семья находилась в Лондоне на открытии мемориального памятника Дню перемирия. Сотни тысяч людей выстроились по обочинам улиц, чтобы отдать дань уважения, когда пушечный лафет с гробом Неизвестного британского воина, влекомый шестью лошадьми, начал свой путь по Лондону. Король Георг V торжественно открыл Кенотаф [52] , и после двухминутного молчания тело неизвестного солдата, перевезенное из безымянной могилы во Франции, было доставлено на место его окончательного упокоения. Его сопровождали сто кавалеров креста Виктории [53] , и гроб был похоронен с большой торжественностью в центральном нефе Вестминстерского аббатства. Георг V бросил в могилу горсть земли с поля битвы во Фландрии. Семьи людей, чье место погребения осталось неизвестным, подобно Фредерику Файфилду и Томми Хиллу, могли утешиться данью уважения, выраженной неизвестному воину. Этот момент подвел черту в страдании народа. Люди по всей стране оставались пораженными горем, но теперь родина по меньшей мере почтила своих погибших.

В следующем апреле у Мэри и Обри родился сын Оберон Марк Генри Иво Молине, названный в честь двоюродного брата и друга, все еще оплакиваемого Обри. Обри всегда проявлял исключительную эксцентричность по отношению к детям. По поводу беременности Мэри он писал своему брату Мервину: «Это чрезвычайно раздражает. Я всегда смотрел на детей как на большое несчастье, подобное публичному выступлению, обязанность и невыносимую обузу, и вот оно случилось». Но и он, и его семья нуждались в положительных новостях. Появление новорожденного было благотворным событием после того, как в течение нескольких лет жизнь представляла собой длинную череду похорон.

В январе 1921 года Карнарвоны, как обычно, отправились в Египет и столкнулись там с той же нестабильностью. Становилось ясно, что англичанам придется оставить протекторат. Саада Заглула вторично отправили в изгнание после организации демонстраций протеста против назначения его соперника султана Фуада премьер-министром. Как и в прошлый раз, общественность отреагировала мятежом. Именно во время прибытия Карнарвонов лорд Алленби покидал Каир, направляясь в Лондон, дабы убедить кабинет министров объявить независимость Египта.

На раскопках царила все та же знакомая атмосфера уныния. Несмотря на получение вожделенной концессии в Долине царей, Картер и Карнарвон не нашли пока ничего примечательного. Денежные заботы теперь острее докучали эрлу, чьи траты в Египте были огромными. В июле 1921 года он выставил на продажу мебель из Бретби-холла. Лорд уже продал землю Далвертонскому сельскому совету по пять фунтов за акр под строительство жилья.

Карнарвон мог продать свою землю, но ни в коем случае не расстался бы с предметами египетского искусства. Он собрал наилучшую частную коллекцию в мире и превратил курительную комнату в Хайклире в «Салон древностей». Стены были увешаны полотнами, веками пребывавшими во владении семьи. Над камином по-прежнему висел натюрморт голландского художника шестнадцатого века Яна Веникса, находящийся там и поныне. Но по обеим сторонам комнаты стояли темные шкафы высотой с долговязого мужчину, в которых были разложены изысканные экспонаты эрла: фаянсовая чаша, украшения из погребения королевы Тай, бронзовое зеркало 12-й династии возрастом около четырех тысяч лет, красивая статуя из сплава золота и серебра, несколько ваз, очаровательные предметы с изящно вырезанными животными и золотая статуя бога Амона в виде фараона Тутмоса III.

Говард Картер провел лето в Хайклире с другими друзьями из Египта – Леонардом Вулли и Перси Ньюберри. Новым гостем в этом году стал молодой мужчина по имени Броугрейв Бичем, чрезвычайно высокий импозантный джентльмен, четырнадцать лет представлявший в парламенте партию консерваторов от Уолтемстоу-Ист. Он познакомился с Обри через отца, также политика, и Обри – с характерным гостеприимством – пригласил его в Хайклир.

Кое-кто был весьма рад познакомиться с ним. Ева выезжала в общество уже три сезона и встречала Броугрейва на различных балах; она обожала танцевать с ним. Ева была красива и обаятельна, к тому же богата, так что никогда не испытывала недостатка в поклонниках. Но она отнюдь не представляла собой робкую мышку, готовую любой ценой заполучить мужа. Еще подростком Ева помогала матери выхаживать раненых солдат, когда в Хайклире размещался госпиталь, и несколько лет подряд ездила в Египет, разделяя страсть отца к древнему искусству. Девушка обладала ученым складом ума, приятным характером и прекрасно знала себе цену. То же самое можно было сказать и о ее родителях. Еве рекомендовали не торопиться с выбором мужа, она и вела себя соответствующим образом.

Броугрейв привлек ее внимание тем летом в Хайклире. Да и как могло быть иначе, если он возвышался над ней башней выше шести футов? Молодой человек был сыном политика-либерала и бывшего председателя совета директоров лондонского «Ллойда», сэра Эдварда Бичема, красив, рассудителен и являлся отличным членом компании. Молодые люди нежно флиртовали в гостиной, и Ева обнаружила, что предпочитает его всем, но решила подождать и посмотреть, как последующие месяцы повлияют на заинтересованность Броугрейва. Они наверняка вскоре увидятся в Лондоне.

Тем летом лорд Карнарвон провел с сыном несколько дней в Париже. Этот город они оба любили. Армейская карьера Порчи процветала, и большую часть года он жил в Гибралтаре. Именно там он встретил девушку по имени Кэтрин Уэнделл, американку без особых финансовых средств, но наделенную большим очарованием и миловидностью. Порчи всегда выделялся на светской сцене, куда бы ни попадал, и приобрел репутацию большого дамского угодника; но абсолютно не сомневался – Кэтрин «единственная, которую я даже вижу будущей леди Порчестер». Он, подобно Еве, не был настроен на опрометчивые поступки, и хотя имел свои предпочтения, молодой человек не спешил.

В конце 1921 года Говард Картер помогал лорду Карнарвону составить каталог для выставки, устраиваемой комитетом «Общества исследования Египта», видным членом которого являлся эрл. Карнарвон предоставил этому обществу основную часть своей коллекции для показа, который был проведен в Берлингтонском клубе изящных искусств и имел бешеный успех. Тогда же, в январе, оба отправились в ежегодное путешествие и провели в Египте три первых месяца 1922 года.

Обри также вернулся в одно из своих любимых мест – Константинополь; туда же прибыл и Порчи, направленный на стажировку в тамошнее посольство Великобритании. Критика Обри английской политики на Среднем Востоке вызвала подозрение правительства его королевского величества, так что какой-нибудь незначительный сотрудник посольства обычно отряжался для наблюдения, что именно он затевает. Как бы там ни было, этот чиновник плохо выполнил свое задание, поскольку возложил ее осуществление на лорда Порчестера, племянника Обри. Оба пришли в восторг от встречи, и за ужином в первый же вечер Порчи рассказал дяде, что ему поручено. Они решили состряпать несколько историй, чтобы поразвлечь начальников Порчи.

Порчи по своему обыкновению прекрасно проводил время. Он случайно встретил генерала Баратова, белого русского военачальника, которому доставил груз золота на побережье Каспийского моря, когда англичане еще пытались поддержать русскую армию в 1917 году. Порчи поручили это, поскольку он говорил по-французски, на языке общения, и должен был удостовериться, насколько сильно намерение русских сражаться. Ответ оказался не особо обнадеживающим: Баратов находился в чрезвычайно подавленном состоянии, явно улучшенном получением этого золота. С тех пор генерал потерял ногу и был вынужден бежать от большевистской революции. Он сидел без гроша в кармане и стал мрачнее, чем когда-либо. Порчи также вновь неожиданно натолкнулся на мисс Кэтрин Уэнделл. Она сопровождала свою мать в ее путешествиях, и все трое несколько раз отужинали вместе. Это оказалось достаточным, чтобы Порчи принял решение. Молодой человек сделал Кэтрин предложение выйти за него замуж – оно было принято – и пригласил ее встретиться со своими родителями, когда девушка позднее посетит Лондон.

Это время настало, и Порчи чрезвычайно нервничал. Он полностью осознавал, что отец крайне озабочен денежными проблемами и надеялся, что сын женится на богатой наследнице, как в свое время поступил он сам. Порчи написал Еве с просьбой о поддержке. Его сестра еще раз выступила в роли посредницы. Семья собралась в Симор-плейс, чтобы принять Кэтрин и ее мать. Несмотря на свое разочарование, эрл видел, что Порчи влюблен, а девушка восхитительна, так что позволил уговорить себя. У Альмины, как и следовало ожидать, энтузиазм бил через край, ибо ее волновало лишь, чтобы Порчи был счастлив, а Кэтрин принята в семью с должным размахом. Она погрузилась в приготовления к свадьбе.

Альмина решила 14 июля дать небольшой танцевальный вечер для Кэтрин в Симор-плейс: «Таймс» сообщила, что были приглашены тысяча гостей. Венчание свершилось тремя днями позже в церкви Святой Маргарет в Вестминстере, в той же самой, где двадцать семь лет назад Альмина Вумвелл вступила в брак с пятым эрлом Карнарвоном. Кэтрин была в простом атласном платье и фате до пола, спускавшейся с ее коротко подстриженных волос с модной завивкой. Невесту сопровождали восемь подружек в больших белых шляпах, украшенных страусиными перьями, и на фотоснимке новобрачные выглядели умиротворенными и счастливыми.

Естественно, с подачи Альмины, свадьба стала огромным событием. Церковь была набита битком, среди родственников и друзей присутствовали принц Джордж, герцог Кентский, маркиз Милфорд Хейвен, американский посол, герцог и герцогиня Мальборо, мисс Эдвина Эшли и лорд Луис Маунтбеттен, которые должны были заключить брачный союз на следующий день, и, конечно же, Элси, уважаемая вдовствующая графиня Карнарвон. Перечень гостей, должно быть, ошеломил невесту сонмищем титулованных вдов и аристократов. Ее собственные друзья из Америки, естественно, толпились небольшой кучкой.

Наблюдая за венчанием Кэтрин со своим сыном, Альмина не могла не вспомнить, как стояла на том же месте, отдавая свою жизнь на благо семьи Карнарвонов. Однако разница была существенной. Войдя в семью Гербертов, мисс Вумвелл была относительно неизвестна, но по меньшей мере за ней стояло ее состояние. Кэтрин такового не имела, и Альмине предстояло опекать ее. Она помогла миссис Уэнделл найти дом, в котором прошел свадебный прием, точно так же, как Элси много лет назад оказала помощь ей и ее матери Мари. Для такого случая арендовали особняк № 21 на Гросвенор-сквер, и новобрачным устроили оглушительные проводы. Генри и Кэтрин Порчестер провели несколько дней медового месяца в Хайклире перед отплытием в Индию, чтобы присоединиться к полку Порчи.

Альмина действовала с обычным размахом, но для Порчи женитьба на бесприданнице была гиблым делом. Эрл провел несколько месяцев, собираясь с духом для разговора с Говардом Картером, которого страшился. Лорд Карнарвон решил «свернуть» свою концессию на раскопки в Долине царей. Он просто не мог позволить себе продолжать ее. По оценкам, эрл затратил около пятидесяти тысяч фунтов (10 миллионов фунтов на сегодняшний день) в ходе четырнадцатилетних раскопок в Египте. Это были серьезные расходы даже для человека со средствами. Карнарвон продал три из четырех своих поместий и был одним из последних частных археологов. В начале года Великобритания отказалась от протектората и объявила Египет суверенным государством, так что эра английских археологов-аристократов клонилась к закату. Раскопки все больше становились уделом музеев или государственных учреждений. В довершение ко всему, хотя эрл и собрал огромную коллекцию предметов искусства и приобрел известность благодаря дотошному и научному методу проведения экспедиций, ему не удалось найти великое сокровище, захоронение, в которое они с Картером так долго верили.

Лорд сообщил Картеру о своем решении на вечере в Хайклире во время скачек в Ньюбери. Картер пришел в отчаяние и, не в состоянии переубедить лорда Карнарвона, просто сказал, что профинансирует последний сезон сам. Карнарвон знал, что это приведет его старого друга к банкротству, и, поразмыслив, растроганный желанием Картера рискнуть всем, чем тот обладал, эрл согласился оплатить последний сезон. В конце концов он был игроком, а поблизости от захоронения Рамзеса VI оставался неисследованный участок.

Оба вновь встретились в Лондоне в октябре. Лорд Карнарвон прибыл прямо с поминальной службы по погибшим на войне в Ньюбери, где епископ Оксфордский провел церемонию, собравшую восемь тысяч человек.

Настроение было мрачным. Оставался последний шанс для реализации мечты о славе Карнарвона и Картера. Они решили, что в этом году начнут раскопки раньше обычного. К январю у захоронения Рамзеса VI соберется слишком много посетителей, из-за чего будет практически невозможно исследовать то, что находилось под развалинами халуп местных рабочих.

Картер прибыл в Луксор в пятницу 27 октября. В следующую среду археолог начал работу. В понедельник, 6 ноября, менее чем через неделю, он послал лорду Карнарвону телеграмму, призванную изменить их жизнь:

«Наконец сделал чудесное открытие в Долине. Великолепное захоронение с нетронутыми печатями. Закрыл их до вашего прибытия. Поздравляю».

19 «Чудесные вещи»

Говард Картер отправил телеграмму и возвратился в Долину царей, чтобы вновь засыпать лестницу, ведущую вниз, ко входу в захоронение. Они с Карнарвоном были коллегами и друзьями в течение пятнадцати лет, и археолог не собирался без своего шефа торопиться с тем, что, по его убеждению, являлось открытием всей жизни. Но какой же сдержанностью следовало обладать, чтобы решиться на такой шаг! Нюх Карнарвона и Картера или, точнее, их научно обоснованные предположения, тщательно лелеемые в течение многих лет, оправдались. И теперь Говард Картер собирался ждать две-три недели, требовавшиеся Карнарвону для прибытия. В течение этого времени захоронение требовалось беречь от грабителей могил, так что Картер стал воплощением скрытности, проинформировав как можно меньшее число людей, что он, по его предположению, обнаружил. И затаился в ожидании.

Археолог отправился из Луксора в Каир 18 ноября, но, прибыв туда, всего-навсего выяснил, что теплоход Карнарвона задерживается. Картер использовал вынужденную паузу, чтобы набрать команду экспертов для присутствия при открытии гробницы. Артур Кэллендер был известным химиком и давним другом. Услышав новость, он попросил Картера повторить ее. Известие звучало слишком невероятно, чтобы быть правдой: не разграбленная гробница фараона с сохранившимися печатями? Если Картер не лгал, это было совершенно беспрецедентным случаем в археологии. Кэллендер тотчас же согласился оказать содействие.

Лорд Карнарвон нетерпеливо мерил шагами палубу судна, отплывшего из Марселя, умирая от желания, чтобы оно двигалось быстрее. Ева сопровождала отца, но Альмина отсутствовала. Графиня находилась рядом с мужем в каждой поездке, которую он совершал в Египет со дня их свадьбы, но теперь недомогала, испытывая ужасные боли в челюсти и голове. По совету доктора Джонни Альмина неохотно осталась дома на тот случай, если ей потребуется лечение зубов. Она проводила мужа и дочь, потребовав, чтобы ее вызвали, если ее присутствие сможет принести пользу.

Вся семья осознавала, что стоит на карте. Они уже много лет обсуждали «ненайденное захоронение». Обоснованное предположение Картера частично покоилось на гипотезе американского египтолога Герберта Уинлока, что некоторые интересные обломки, найденные Теодором Дэвисом, предшественником Карнарвона и Картера в Долине царей, могли быть предметами, использованными при погребальных обрядах Тутанхамона. В то время Дэвиса не интересовали подобные мелочи, но они возбудили любопытство Уинлока, гостившего в Хайклире. Не ускользнули эти детали и от внимания Карнарвона и Картера.

В пятницу 24 ноября лорд Карнарвон и леди Эвелин прибыли в Луксор. Оба пребывали в напряженном возбуждении, все чувства обострились до предела. Ева очень любила Говарда Картера, но находила, что с ним трудновато иметь дело из-за его совершенно безудержной целеустремленности и сарказма. Теперь же следовало собраться с силами, чтобы выдержать все это в высшей степени проявления. Картер и Кэллендер не теряли времени на повторную расчистку лестницы от мусора, но только после полудня 26 ноября группка из четырех человек оказалась перед входом. Лорд Карнарвон писал: «Нас обуревали сомнения, найдем ли мы вторую лестницу, возможно, засыпанную, за этой стенкой или же попадем в помещение? Я попросил Картера вынуть несколько камней и заглянуть внутрь».

Картер сделал небольшую дыру, через которую смог просунуть свечу во внутреннее пространство. Он еще неоднократно опишет этот момент для газет. «Через некоторое время, когда мои глаза привыкли к свету, детали медленно появились из сумрака, странные животные, статуи и золото – повсюду мерцание золота. На одну минуту – взгляд в вечность… Я обомлел от потрясения и, когда лорд Карнарвон… с тревогой спросил: “Вы видите что-нибудь?”, – единственное, что смог выдавить из себя, были слова: “Да, чудесные вещи”».

Три сотоварища Картера испытали взрыв восторга, сопровождавшийся облегчением. С сердцем, бьющимся как молот, Картер расширил отверстие и уступил место Еве, которая, в свою очередь, заглянула внутрь. «Немного привыкнув к освещению, я поняла, что там находятся огромные позолоченные ложа с необычными изголовьями и ящики, ящики…» Картер больше не мог сдерживаться и принялся увеличивать проем, чтобы проникнуть в помещение. Археолог забрался внутрь и осторожно, благоговейно двинулся вперед, держа свечу над головой, чтобы свет ее проник как можно дальше в уголки этого пространства. Остальные последовали за ним и замерли как вкопанные при виде открывшегося их взору в мерцании свечи. «Мы осознавали, что обнаружили нечто совершенно уникальное и доселе невиданное». Карнарвон писал, что там находился трон «непревзойденной красоты… неописуемого изящества и изысканности… того периода, когда египетское искусство достигло одной из своих вершин». Наконец-то после пятнадцати лет поисков обнаружились сокровища фараонов. И, когда их зрение приспособилось, а ум лихорадочно впитал увиденное, члены группы осознали, что точно такое же значение, если не большее, имело отсутствовавшее там. Не было саркофага. А значит, должны существовать и другие помещения, возможно, целая их вереница.

Затем присутствующие обнаружили нечто «между двумя статуями в натуральную величину – стену, покрытую печатями, и внизу следы пролома, достаточно крупного, чтобы мог пролезть небольшой человек». Возможно, воры предыдущих тысячелетий ограбили внутреннюю камеру. Ошеломленный Карнарвон призвал остановиться. Картер согласился: существовали процедуры, которые следовало соблюсти.

Члены группы выбралась обратно и остановились, взирая друг на друга в сгущающихся вечерних сумерках. Все были воодушевлены. Карнарвон и Картер, взаимно поздравляя, хлопали друг друга по спине. У Картера был такой вид, будто он вот-вот лопнет от возбуждения. Артур Кэллендер, казалось, не мог поверить в выпавшую на его долю удачу, а Ева, вне себя от радости за любимого отца, с грустью думала, как захочется Альмине побывать здесь, когда она получит извещение.

Засим последовало распитие напитков на террасе «Винтер палас отель», после чего лорд Карнарвон заказал телефонный разговор с женой и, подобно Картеру и Кэллендеру, вынужден был несколько раз повторить, прежде чем Альмина уяснила, о чем, собственно, говорит муж. Кто смог бы заснуть после того, что они увидели? Позднее этой же ночью компания тайно вернулась для исследования второго, частично закрытого помещения. Картер, леди Эвелин и Карнарвон должны были просто увеличить пролом, чтобы проскользнуть внутрь.

Они потеряли дар речи. Им удалось найти ее: погребальную камеру Тутанхамона. Первопроходцы осторожно положили несколько тростниковых корзин у нижней части фальшивой двери. Внимание посетителей отвлечет пара покрытых золотом статуй в натуральную величину.

На следующее утро Картер отправил извещение Энгельбаху, местному главному инспектору Департамента древностей, информируя его о происшедшем. Энгельбаху говорили о лестнице, первоначально найденной Картером, и он присутствовал, когда Кэллендер и Картер начали вновь убирать мусор. Но главный инспектор, как и почти все другие, полагая, что Долина царей опустошена, и считал излишним болтаться у лестницы Картера в пятницу вечером.

Теперь Энгельбах послал представителя департамента для сопровождения группы Карнарвона, когда та вернулась к захоронению. Обеспечили подключение к электросети в долине, так что в помещении сейчас можно было отчетливо увидеть все детали. Картер позже писал в своей книге «Гробница Тутанхамона»: «Миновали три, возможно, четыре тысячи лет после того, как нога человека ступала на пол, на котором ты стоишь, и тем не менее… Закопченная лампа, отпечаток пальца на свежеокрашенной поверхности, прощальная гирлянда, уроненная на порог, – создавалось ощущение, что все это произошло только вчера… Подобные мелкие бытовые подробности уничтожают время…»

Карнарвон и Картер замерли в изумлении, лишь начиная постигать масштаб предстоящей им судьбоносной работы. Потребуется целая армия экспертов для извлечения, описания и сохранения каждого отдельного предмета, возрастом по меньшей мере три тысячи двести лет. Им также придется немедленно обеспечить безопасность гробницы. Любая находка, содержащая золото, обладала притягательностью магнита для грабителей захоронений. Уже на эту ночь на верху лестницы, спускающейся к первой камере, был поставлен вооруженный стражник, а на следующий день Карнарвон нанял военного полицейского Ричарда Адамсона для надзора за безопасностью. Карнарвон построил для него полицейскую будку, чтобы обеспечить укрытие от палящего солнца, и Адамсон практически поселился в ней.

Первый осмотр для посетителей провели в среду 29 ноября. Должен был состояться обход с Говардом Картером, после чего следовал обед. Леди Алленби представляла своего супруга, верховного комиссара Великобритании; были также приглашены господин Лако, главный инспектор древностей; начальник местной полиции и, что имело решающее значение для последующих событий, корреспондент «Таймс» Артур Мертон.

Со времени объявления независимости произошла череда убийств подданных Великобритании, и было введено чрезвычайное положение, так что не стоило привлекать слишком большого внимания к происходящему. Но, что еще важнее, пока никто из официальных лиц не осознал великую значимость обнаруженного. Господин Лако и его помощники вообще пропустили официальное открытие: они были слишком заняты и прибыли только на следующий день.

К тому времени, как они появились, «Таймс» уже опубликовала первую статью о том, что стало самой освещаемой новостью на долгое время. Впоследствии уже не суждено было появиться теме, которой посвятили бы большее число колонок, чем Карнарвону, Картеру и Тутанхамону. Мертон, будучи хорошим газетчиком, немедленно учуял значимость показанных ему находок. Представители мировой прессы тут же стянулись в Луксор, разбив лагерь в садах гостиницы, когда были заняты все номера для проживания. «Таймс» обратилась к Альмине с просьбой написать эксклюзивную статью о ее путешествиях на раскопки в Египет, что та должным образом и сделала.

Площадка раскопок подверглась осаде, и это тотчас же создало проблемы для людей, старавшихся выполнять свою кропотливую работу. Карнарвон и Картер приняли решение вновь опечатать гробницу, пока они будут общаться с прессой и набирать команду экспертов себе в помощь.

Однако же наряду со стремлением продолжить это дело возникло огромное желание отпраздновать выдающееся событие. Карнарвон устроил вечер, открытый для всех в «Винтер палас отель». Поздравительные телеграммы потоками шли со всех концов света. Одна из первых поступила от короля Фуада, который тепло поблагодарил обоих мужчин за работу. Господин Лако, отбросив в сторону прежнее равнодушие, направил им письмо с благодарностью за бескорыстное отношение и научные исследования.

Масштаб интереса со стороны мировой общественности, не говоря уж о беспрецедентном историческом и культурном значении находки, расколол ее открывателей. Карнарвон решил вернуться с Евой на родину, чтобы спланировать дальнейшие действия. Лорд убыл с возрастающим чувством беспокойства по поводу битвы столкнувшихся интересов, напряжения и соперничества, невольно развязанной археологами.

Карнарвон и его дочь вернулись в Великобританию знаменитостями. 22 декабря лорд по просьбе короля посетил Букингемский дворец, дабы усладить слух их королевских величеств рассказом об открытии. Король и королева требовали все больших подробностей, и Карнарвон перечислил бесценные предметы в первом помещении и расписал изысканное мастерство их изготовления. Он уверил короля, что в ходе дальнейших поисков обнаружится и захоронение фараона.

Семья провела Рождество в Хайклире в состоянии легкого потрясения. В канун Рождества они сочинили совместное письмо Картеру. Послание Карнарвона было длительным перечнем текущих задач и предназначалось для отправки с доктором Гардинером, отплывавшим в Египет в начале января, ибо лорд попросил его присоединиться к группе экспертов. Карнарвон сообщал Картеру, что договорился об использовании ими автомобиля марки «Форд», который существенно облегчит ученым жизнь. В пакет был вложен сливовый пудинг [54] .

Ева написала, в какое возбуждение привела ее радость за Говарда, полностью заслужившего этот успех после стольких лет тяжелой работы. «Безусловно, репортеры докучают и денно, и нощно… нет ни часа, ни одного места, где бы вы ни столкнулись с ними». Девушка отметила, что ее отец действительно утомился от всеобщего внимания, но если ей требуется подбодрить его, она просто напоминает о грядущем обнаружении саркофага, и это напоминание «о святая святых всегда действует подобно магнуму [55] шампанского». Ева купалась в лучах славы первой женщины, пересекшей порог погребальных камер. «Я никогда не смогу достаточным образом отблагодарить Вас за допуск в эти помещения – это был наилучший момент моей жизни».

Альмина посылала свою любовь, благословение и поздравления с успехом после многострадального упорства в преследовании цели. Она обсуждала, как укротить газеты в отношении своего мужа и высказывала различные практические соображения на этот счет. Леди Карнарвон также извещала Картера о своем слишком плохом самочувствии, чтобы присоединиться к экспедиции. Ей предстояла операция на челюсти.

После Рождества Картер возобновил работу. Он рассматривал различные предложения о помощи, решая, какие из них стоит принять. Мистер Литгоу из нью-йоркского музея «Метрополитен» прислал поздравительную телеграмму, и его участие было утверждено. К нему присоединились еще четыре американских египтолога, включая видного профессора Чикагского университета Джеймса Брестеда. Гарри Бертон был взят в качестве официального фотографа, а мистер Лукас, специалист-химик при египетском правительстве, также дал свое согласие. Бригада направилась в Каир для закупки мягкой набивки, веревок, упаковочных материалов и стальной решетки, которую установили на входе в захоронение.

Как правило, Картер пребывал в раздражении, его выводили из себя постоянные вмешательства прессы. Все, чего он хотел, так это продолжить свою неотложную кропотливую работу. 27 декабря бригада начала извлекать первые предметы и перемещать их в гробницу Сети II, где могло быть выполнено дальнейшее обследование перед транспортировкой в Каир. Картер полностью сосредоточился на методичном освобождении входной камеры, и его доводила до умопомрачения необходимость общаться с нескончаемым потоком журналистов и якобы персонами особой важности, неизменно обладавшими «спецпропуском». Его труд был тяжелым и напряженным, пространство – тесным и душным, а предметы – чрезвычайно хрупкими. По каждому возникали трудности: как остановить распад вещи на кусочки, каким образом заново нанизать бусы или предотвратить усадку дерева, подвергнутого воздействию горячего воздуха. По разумению Картера, все это являлось намного более важным, нежели разговор с представителями средств массовой информации или туристами.

Тем временем в Лондоне Карнарвон вплотную занимался именно этим. Он вел переговоры с компанией «Пате-синема» о съемках на кинопленку, с директорами Британского музея и музея Метрополитен в Нью-Йорке и – очень каверзные – с газетой «Таймс». Он обнаружил, что газета только что заплатила тысячу фунтов стерлингов за пятнадцать эксклюзивных телеграфных сообщений [56] от экспедиции на гору Эверест. После длительных согласований с Картером (тот прислал ему условия в зашифрованном виде) лорд Карнарвон решил подписать соглашение, предоставляющее газете исключительное право на интервью и черно-белые фотографии. Он должен был получить по договору пять тысяч фунтов и сохранял все права на любую книгу, лекцию или фильм. Карнарвон поставил условие, что «Таймс» обязана бесплатно передавать статьи египетской прессе и «Ньюбери уикли ньюс», но могла взимать сбор с прочих газет.

Конечно, это чистой воды схема извлечения прибыли, в которой была отчаянная нужда, если учесть затратность всей операции, но она также предназначалась для упорядочения рабочих условий на площадке. В теории археологи должны были иметь дело только с одной группой журналистов. Однако этот план обернулся своей пагубной стороной, когда остальная пресса, взбешенная отстранением от самого крупного события в истории, усилила травлю и разразилась разного рода оскорбительными репортажами о планах Карнарвона и Картера. Их изображали в самых мрачных красках как высокомерных авантюристов, намеренных закрыть Долину царей для туристов.

Готовясь к возвращению в Египет, Карнарвон собрал в кулак всю свою решимость. С его точки зрения, проблема прессы была урегулирована, несмотря на нелепые заголовки в газетах. Он попрощался с «бедной Альминой», которая, как он писал Картеру, «занималась различными вещами, делая их очень хорошо», но все еще была слишком слаба для путешествия. Муж уговаривал ее поехать на лечение в Париж, где она будет меньше находиться на виду у прессы, и присоединиться к ним в любое время, когда сможет. Затем лорд Карнарвон простился с сыном и невесткой. Он радовался, что сумел застать их перед отплытием в Индию с полком Порчи. Молодая пара оставила ему Сюзи, маленького трехногого терьера, принадлежавшего Порчи в бытность его подростком. Лорд Карнарвон принял собачонку, и она спала на его постели, когда новый хозяин пребывал в Хайклире.

Сюзи осталась в замке, а Ева и лорд Карнарвон вновь покинули Хайклир, еще с большими надеждами и ожиданиями, нежели в последний раз, всего несколько недель назад. Все внимание пятого эрла было сосредоточено на цели его поездки, а не на отъезде. Он не бросил последнего взгляда на замок, когда вместе с дочерью ехал в автомобиле по парку к поезду, который должен был доставить их в Саутгемптон. Да и зачем? Лорд Карнарвон собирался вскоре вернуться, причем с множеством новых экспонатов для своей коллекции древностей. Но он никогда уже не увидит родное гнездо, в котором прожил всю жизнь.

20 Свет гаснет

Когда 25 января 1923 года лорд Карнарвон и леди Эвелин ступили на красный ковер, расстеленный на платформе небольшой железнодорожной станции в Луксоре, их встретило восторженное ликующее общество. В своем возбуждении эрл, всегда бывший рассеянным, забыл в железнодорожном вагоне два вставных зуба – они были возвращены ему на алой подушечке. Еве преподнесли букет цветов, а вспышки камер мировой прессы так и засверкали, когда они с отцом и Картер пробирались через толпы. Картер прямиком отправился на площадку; Ева комфортабельно устроила отца в «Винтер палас отель» и переговорила с шеф-поваром по поводу меню для различных обедов и ужинов. Планировалось множество развлечений, и Еву радовала перспектива выступить в роли хозяйки бок о бок с отцом. «Таймс» поручила Артуру Мертону круглосуточно описывать все события. Репортер сообщал, что «невозможно остаться равнодушным к чрезвычайно дружественному, даже сердечному отношению египтян к лорду Карнарвону. Он любит их и любит Египет».

Нельзя сказать, чтобы та же доброжелательность характеризовала отношения с остальной прессой. Долина была полна людей, как журналистов, так и туристов, слоняющихся вокруг, чтобы увидеть драгоценные предметы искусства, переправляемые в полевую лабораторию. Когда у них падало настроение, а это неизбежно случалось, они давали волю своей раздражительности. Критика в газетах становилась все более резкой и, похоже, могла повлиять на основополагающие отношения с египетским Департаментом древностей. Карнарвон, оставив Картера и его бригаду за работой, отправился в Каир, чтобы урегулировать проблемы и подготовиться к торжественному открытию погребальной камеры.

Днем, назначенным для прорыва, стала пятница 16 февраля. К этому времени входные камеры были полностью освобождены и остались только две черно-золотые статуи стражей, уставившихся друг на друга поверх опечатанного входа в погребальное помещение Тутанхамона. У захоронения собралось около двух десятков человек: лорд Карнарвон, леди Эвелин, достопочтенный Мервин Герберт (сводный брат Карнарвона), достопочтенный Ричард Бетелл (личный секретарь Карнарвона, недавно нанятый им для помощи с перепиской), Говард Картер, Артур Мейс, Артур Кэллендер, профессор Брестед, Гарри Бертен с его кинокамерой, доктор Алан Гардинер, мистер Литгоу и мистер Уинлок из музея Метрополитен, сэр Уильям Гарстин, сэр Чарлз Каст, конюший короля Георга V и мистер Лако из Департамента древностей, мистер Энгельбах с тремя местными инспекторами и Абдель-Халим-паша, представлявший правительство короля Фуада.

Картер начал вынимать камни из заложенного входа, действуя сверху вниз. Он сложил небольшой настил, чтобы закрыть отверстие, через которое они втроем вошли внутрь в первый раз. Через полчаса собравшиеся смогли увидеть нечто, смахивавшее на прочный лист золота на расстоянии всего нескольких футов за входом. Картер протолкнул внутрь матрас, чтобы защитить этот предмет и продолжал осторожную работу с помощью Лако и Кэллендера в течение еще двух часов, показавшихся бесконечными. Когда процесс был закончен, их взорам представилась большая золотая усыпальница, такого же размера, как и предшествующая камера, в которой они находились, но примерно на четыре фута ниже.

Картер, Карнарвон и Лако, наклонившись, проследовали в узкий проход, протягивая электрический провод, чтобы обеспечить себе побольше света. Стены камеры покрывали яркие росписи сцен из «Книги мертвых», причем фигуры были больше натурального роста. В одном углу стояли семь магических весел, требовавшихся усопшему фараону для переправы через воды загробного царства. Две золотых дверцы гробницы были покрыты картушами и иероглифами и удерживались в закрытом состоянии перекладинами и веревками. Осторожно вынув перекладину и развязав веревки, они открыли наружные двери, обнаружив внутри другую золотую гробницу с ненарушенными печатями.

Остальные присутствующие следовали за ними. Картер обратил внимание на очередную камеру, сокровищницу, вмещающую гробницу с балдахином из кремового алебастра, которую он позже описал как одно прекраснейших произведений, которые ему когда-либо довелось видеть. Погребальная камера наполнилась людьми, онемевшими от изумления. Они находились в святая святых, разглядывая блеск исчезнувшего мира.

Для одного дня было вполне достаточно. Теперь предстояло заняться саркофагом, но и Карнарвону, и Картеру было совершенно ясно, что с ним следует обращаться с величайшим почтением и оставить там, где он был установлен – в Долине царей. Они удалились, до глубины души потрясенные увиденным. Два человека, руководившие процессом, были изнурены и напряжены до крайности, испытывая радость наравне с озабоченностью.

С 19 по 25 февраля захоронение открыли для прессы и публики. Картер и Карнарвон надеялись таким образом смягчить гнев средств массовой информации. Это не сработало. Американские журналисты, взбешенные, что в отличие от экспертов США им не разрешен полный доступ к открытию, начали сообщать ложные сведения, будто Карнарвон хочет увезти мумию Тутанхамона в Англию. Лорд был рассержен и уязвлен. Картер пребывал на грани срыва, измученный бесконечными остановками. В его дневнике сухо записано: «Посетители в захоронении, отданном визитерам», – в течение восьми последующих дней.

Отношения между мужчинами накалились. 21 февраля Карнарвон навестил «Замок Картера» в попытке сгладить острые углы. У них состоялся горячий спор, и Карнарвон вернулся в гостиницу. Ева была опытным посредником и помогла утешить отца и умиротворить Картера. Она знала, как много эта дружба значит для обоих. При ее поддержке Карнарвон 23 февраля написал примирительное письмо Картеру, и пятью днями позже они совместно решили закрыть гробницу и передохнуть. Картер остался дома и провел несколько спокойных суток, встречаясь лишь со старыми друзьями, сэром Джоном и леди Максвелл. Карнарвон нанял dahabiyah (лодку-домик для плавания по Нилу) и проплыл до Асуана в обществе Евы, Чарлза Мейса и сэра Чарлза Каста. Он был совершенно изможден, но речной ветерок и мягкое покачивание восстановили его силы. Единственным раздражающим моментом были ночные комары. Один из них укусил его в левую щеку. Ко времени своего возвращения в Луксор лорд порезал укус, бреясь любимой старой бритвой с рукояткой из слоновой кости.

Лорд Карнарвон вернулся в Луксор 6 марта; страсти улеглись, и они с Картером восстановили согласие. Несколькими днями позже друзья обсуждали в номере лорда Карнарвона следующий этап работы. Эрл все еще чувствовал себя утомленным и пожаловался Картеру на неважное состояние.

Доктора порекомендовали больше отдыхать, так что он лег в постель, а Ева поспешила в Каир проводить на теплоход до Марселя свою горничную Мирей, жертву египетской жары, возвращавшуюся в Англию. Картер ежедневно навещал Карнарвона, и тот, казалось, окреп, так что 14 марта последовал за леди Эвелин в Каир и поселился в отеле «Континенталь». Однако лорд все еще недомогал и был вынужден покинуть одно светское мероприятие, чувствуя себя «очень неважно».

Ева постоянно ухаживала за ним, стараясь подавить все возрастающую тревогу. Здоровье ее отца всегда оставляло желать лучшего, но в Египте он обычно чувствовал себя хорошо. Несколькими днями позже она написала Картеру, сообщая, что Пьер Лако свалился с инфлюэнцей, и добавила: «Но, главное, отец очень, очень плохо чувствует себя… все железы на его шее вспухли… и у него высокая температура». Учитывая недавнюю травлю в прессе, Ева старалась держать в секрете прогрессирующую болезнь отца. Девушка закончила письмо словами: «Мне хотелось бы, дорогой, чтобы Вы присутствовали здесь».

Доктор Алан Гардинер, также находившийся там, написал своей жене: «Нашим большим горем в последние несколько дней стало серьезное заболевание Карнарвона… Эвелин просто великолепна, действительно чудесная маленькая девушка, полная мужества и здравого смысла и преданная своему отцу. Я и впрямь чрезвычайно люблю ее».

Мистер Литгоу сообщил Картеру, что Карнарвон слег с заражением крови и положение тяжелое. К тому времени как Ричард Бетелл, секретарь лорда Карнарвона, написал ему, что переезжает в отель для оказания помощи, Картер уже получил телеграмму от Евы, умоляющей его приехать в Каир, и готовился к отъезду. Началась паника. Ева дала телеграмму Альмине, а генерал сэр Джон Максвелл телеграфировал воинскому начальнику Порчи в Индии с просьбой предоставить тому трехмесячный отпуск по семейным обстоятельствам и ускорить немедленный отъезд в Египет. Порчестер выехал в тот же день после обеда, оставив жену Кэтрин паковать вещи для возвращения в Англию.

Альмина получила телеграмму от Евы в Симор-плейс. Графиня уже много недель болела и практически ни с кем не виделась, кроме доктора Джонни. Однако она обожала говорить по телефону и регулярно общалась с Евой и мужем, поэтому знала, что состояние его ухудшается и работу отложили, пока все не отдохнут. Она еще не была готова поверить в серьезность сообщения Евы. Карнарвон тяжело болел за две тысячи миль от дома, а дочь явно охватил ужас.

Это была та ситуация, для урегулирования которой Альмина обладала всеми нужными качествами. Она немедленно позвонила де Хэвилленду и поинтересовалась фрахтовкой самолета с летчиком. Затем бросила в саквояж кое-какую одежду, сообщила доктору Джонни, что они немедленно убывают в Египет, и отправилась на аэродром Кройдон. Они вылетели в трехместном самолете в Париж, доехали поездом до Лиона и пересели на второй самолет, чтобы лететь прямиком в Каир. Путешествие, на которое ушло бы морем три недели, заняло у них трое суток. Альмина вихрем подлетела к постели мужа и, остановившись только чтобы обнять Еву, занялась его выхаживанием. Она достаточно часто занималась этим раньше и рассчитывала на полное выздоровление. Ее муж достиг часа своего триумфа; он просто обязан был выздороветь.

27 марта «Таймс» написала, что лорду Карнарвону стало лучше. Король прислал ободряющее послание. 28 марта газета сообщила об ухудшении состояния Карнарвона. 30 марта Симор-плейс выпустил бюллетень: «Пациенту немного лучше, температура 38,9°; положение все еще очень серьезное». К 3 апреля пресса извещала о здоровье Карнарвона каждые несколько часов. Его болезнь стала основным событием: от нее зависела следующая глава в саге о Тутанхамоне, державшей в напряжении весь мир.

Первого апреля Алан Гардинер навестил Карнарвона. «У него был ужасный кризис около 6 часов… я ужасно переживал из-за этого… и эта бедная девочка. У меня просто разрывается сердце от ее преданности, она просиживает там дни и ночи, измотанная, и ждет. Вчера его состояние сочли безнадежным, но Эвелин и леди Карнарвон не сомневались, что он выкарабкается. Этим утром больной настоял, чтобы его побрили, и ему стало намного лучше».

Ко времени прибытия Порчи у Карнарвона развилась пневмония, и он бредил. Альмина начала терять надежду. Генри не спускал глаз с мечущегося в лихорадке отца, которого едва знал, но который, как лишь недавно начал осознавать молодой человек, нежно любил его. Война разделила их именно в то время, когда мужчины могли бы стать друзьями, а теперь, похоже, было слишком поздно, чтобы наверстать упущенное.

В первые часы четверга, 5 апреля, Карнарвону, похоже, на краткое время стало лучше. «Я услышал зов, я готовлюсь». Вскоре он скончался.

Альмина, рыдая, преклонила колени подле его кровати и ласково закрыла ему глаза. Одна из медсестер побежала за Порчи и леди Эвелин. Когда они направились к комнате отца, коридор отеля погрузился во тьму. Свет погас по всему Каиру. В замке Хайклир любимый терьер лорда Карнарвона Сюзи взвыл, разбудив экономку, в комнате которой спал, и издох.

Ева была безутешна, она поцеловала руки отца, и брат помог увести ее из комнаты. Говард Картер, Алан Гардинер, доктор Джонни, супруги Бетелл и Максвелл собрались в гостиной, и, пока Порчи утешал свою сестру, доктор Джонни ушел оказать помощь Альмине.

Этой ночью никто уже не сомкнул глаз. На следующее утро новый эрл Карнарвон зашел к Картеру. С потемневшими от изнеможения глазами тот читал некрологи о своем дорогом друге и руководителе. Все египетские газеты в знак уважения вышли с траурными рамками. Со всех концов мира хлынула волна телеграмм, на сей раз выражавших сочувствие, а не поздравления.

Альмина пребывала в полном смятении. Дети заволновались по поводу ее здоровья, но мать убедила их: они должны продолжать свою жизнь и покинуть Египет, она же займется приготовлениями по доставке тела лорда Карнарвона на родину. Так что Эвелин и Порчи отправились в Порт-Саид, где встретились с Кэтрин, направлявшейся из Индии, и возвратились в Англию. Порчи, всегда недолюбливавший Египет, с трудом дождался отплытия. Ева раньше обожала эту страну; но никогда больше туда не возвращалась.

Пока Альмина занималась организацией бальзамирования тела мужа, прессу наводнили измышления по поводу «проклятия фараонов». Самая животрепещущая тема в мире продолжала раздуваться. «Таймс» сообщала более взвешенно: «Миллионы людей, которые обычно не думают… о древностях, наблюдали за развитием великой авантюры [лорда Карнарвона] с глубоким и все возрастающим интересом». Вопрос заключался в том, что же произойдет далее?

Говард Картер оставался с Альминой в Каире, пока она не отбыла 14 апреля с телом лорда Карнарвона в Англию на пароходе «Малова» компании «П энд О». Картер вернулся в Луксор на следующий день, совершенно пав духом. За неделю в его дневнике не появилось ни одной записи. Он был исключительно замкнутым человеком с ограниченным числом близких друзей и совершенно растерялся без человека, бок о бок с которым работал в течение пятнадцати лет и совершил величайшее археологическое открытие всех времен. Друзья должны были спланировать совместное вскрытие саркофага Тутанхамона. Но Карнарвону, увы, не суждено было увидеть самые сокровенные тайны захоронения. Именно Говарду Картеру выпал жребий во всех подробностях лицезреть необычную погребальную маску Тутанхамона без участия человека, сделавшего это возможным.

Альмина и доктор Джонни совершили длительное путешествие на родину. Лорд Карнарвон выразил в завещании пожелание, чтобы его похоронили в простой могиле на вершине холма Бикон, рядом с остатками крепости времен железного века, с видом на поместье Хайклир. Они сошли на берег в Плимуте, где их встретила леди Эвелин, и увезли тело лорда Карнарвона специальным железнодорожным рейсом в Хайклир. Альмину покинул весь ее боевой дух; это возвращение домой разительно отличалось от преисполненного надежды порыва всего несколько недель назад.

30 апреля, прелестным свежим утром через два дня после их возвращения, скорбящие собрались в семейной часовне. Высокие двери в здании из песчаника и кирпича со сводчатым потолком были широко распахнуты, открывая выложенный зеленой и кремовой плиткой пол, и скамьи с красивой резьбой. Облаченные в черное гробовщики осторожно вынесли гроб и, погрузив в армейский санитарный автомобиль, закрепили для последнего путешествия.

Семья просила не беспокоить их во время церемонии, но на это не приходилось рассчитывать из-за газетной шумихи, длившейся с момента открытия гробницы Тутанхамона.

Автомобиль направился к вершине холма мимо молочной фермы, теплиц и коттеджей арендаторов. Когда он проезжал перед замком, к нему присоединились три длинных черных автомобиля с Эвелин, Кэтрин, тремя любимыми сестрами лорда Карнарвона, – Уинифрид, Маргарет и Верой, – и его братом Мервином. Был там и лорд Бургклир, Обри же находился на вилле в Портофино, слишком больной для такого путешествия, измученный дополнительными проблемами из-за ухудшавшегося зрения. Присутствовали также доктор Джонни и майор Резерфорд, управляющий. Альмина уехала в автомобиле одна четвертью часа ранее. Процессия вилась вниз по Липовой аллее, великолепному променаду, окаймленному деревьями со светло-зеленой листвой, с парком, простирающимся по обеим сторонам, проследовала под аркой у Винчестерского домика привратника и остановилась около площадки для игры в гольф, заложенной лордом Карнарвоном двадцать лет назад на нижних склонах холма Бикон.

Молодой лорд Карнарвон вышел из санитарного автомобиля, майор Резерфорд и доктор Джонни – из машин. К ним присоединилась группа верных слуг, которые уже ждали у подножия холма, включая мистера Стритфилда, мистера Фернсайда, мистера Блейка, мистера Стоури и мистера Мейбера. В сопровождении священников Хайклира и Бургклира мужчины начали подниматься к могиле, вырытой и освященной накануне. Крутой подъем пролегал между старыми кустами можжевельника и боярышника.

Санитарная машина и легковые автомобили продолжили путь к краю площадки для игры в гольф, где по пологому склону могли подняться по выступу холма. Автомобили выстроились в ряд на продуваемой ветрами вышине в девятистах футах над уровнем моря, на фоне неба – мрачная картина над роскошными лесистыми пейзажами внизу. Их ряд замыкала санитарная машина, которую втащили сюда трактором.

Альмина, вся в черном, стоя у могилы, приветствовала скорбящих. Они останавливались, чтобы окинуть взглядом великолепную панораму. Обожаемый последним лордом Хайклир лежал перед ними как на ладони, от конного завода до ферм, озер, подъездных дорог и лесов. В сердце всего этого гнездился викторианский замок и парк вокруг него, усеянный всяческими постройками, созданными еще его предками. Это выглядело таким контрастом с пылью и пустынями Египта. Пятый эрл выбрал величественное, изолированное место погребения, впечатляющее совершенно иным образом, чем бесплодные барханы и островерхие скалы египетской родины фараона Тутанхамона.

Восемь человек из поместья извлекли гроб из санитарной машины и поставили на деревянные носилки над могилой. Гроб был изготовлен из старого дуба, выросшего в парке, и покрыт пурпурной, отороченной горностаем мантией покойного эрла, надевавшейся по случаю коронационных торжеств; поверх водрузили его небольшую корону. В одиннадцать часов утра преподобный мистер Джефсон и преподобный мистер Бест провели простую заупокойную службу, о которой и просил лорд Карнарвон. Как только она завершилась, мантия и корона были переданы Джорджу Фернсайду, верному камердинеру покойного эрла. На пластине на гробе была выгравирована надпись: «Джордж Эдвард Стэнхоуп Молине Герберт, эрл Карнарвон, родился 26 июня 1866 года, скончался 5 апреля 1923 года».

Скорбящие медленно отошли в сторону, прижимая носовые платки к глазам, оставив коленопреклоненную Альмину у могилы ее супруга. Над головами гудел биплан, нанятый газетой «Дейли экспресс»; с него фоторепортеры делали моментальные снимки вдовы, опубликованные на следующий день. Тогда, как и теперь, пресса не могла удержаться от сенсаций.

Вокруг смерти эрла продолжали роиться слухи. Говорили, будто копать землю на вершине холма Бикон было так тяжело, что гроб пришлось установить вертикально, а любимого терьера похоронили рядом с ним. В течение последующих лет слухи и завораживающее умы поверье о «проклятии фараона» только усиливались, порождая самые дикие теории. Делались далеко идущие выводы из некоторых совпадений, связывавших эрла с Тутанхамоном: лорда Карнарвона беспокоили боли в колене, а результаты компьютерной томографии позволяют предположить, что у Тутанхамона был перелом колена. Возможно, причиной кончины обоих стал укус комара: лорд Карнарвон порезал место укуса на лице, оно инфицировалось, в конечном итоге явившись причиной смерти, когда последующее заражение крови доконало больного. Эксперты позже обнаружили, что Тутанхамон, возможно, заразился малярией, переносимой комарами. Даже форма головы лорда Карнарвона представляла интерес для теоретиков. Эрл часто шутил, что никогда не терял своих шляп из-за случайной путаницы с другими, поскольку они годились только для его слегка куполообразной головы. Позже эксперты затратили немало времени, оценивая форму головы Тутанхамона, поскольку, похоже, она была куполообразной от рождения. От мысли, что фараона ударили по голове, теперь отказались – вмятины скорее возникли при мумификации.

Но для семьи пятого эрла значение его смерти было более глубоким, хотя и не совсем простым. Обри писал о кончине своего брата: «Никогда не знаешь, сколь дорог тебе человек, пока не оказывается слишком поздно». Эти двое мужчин всегда были близки, но тем не менее сия избитая истина неотступно терзала Обри. Эвелина осиротела без своего обожаемого отца; Альмина также пережила потрясение. Что же касается Порчи, бремя на его совести оказалось, возможно, самым тяжелым. Сын никогда не был близок с отцом, а теперь судьба вынудила его стать наследником. Спускаясь по холму и охватывая взором поместье, которым ему отныне предстояло управлять, молодой человек размышлял о коренном перевороте, свершившемся в его жизни.

Альмина тоже ощущала этот переворот, но сосредоточилась на том, чтобы обеспечить достойный уход из жизни человеку, чье открытие захоронения фараона сделало его национальным героем. Он желал скромного погребения в кругу близких, но теперь следовало почтить кончину знаменитости. Альмина двумя днями позже устроила поминальную службу в церкви Хайклира для узкого круга друзей, персонала поместья и арендаторов. Еще одну службу организовали мэр и корпорация Ньюбери в церкви Святого Николая. Затем леди Карнарвон вернулась в Лондон и устроила более масштабную мемориальную службу, открытую для всех, в храме Святой Маргарет, в Вестминстере, где ее сын венчался год назад, а она заключила брачный союз с эрлом в 1895 году. Службу посетили сотни людей, включая Элси, преданную мачеху лорда Карнарвона, и мистера Броугрейва Бичема, ставшего близким другом леди Эвелин и желавшего оказать свою поддержку.

В тот же самый день еще одна поминальная служба прошла в соборе Всех Святых в Каире. Египетские газеты изложили подробности заболевания эрла и его похорон на холме Бикон в мельчайших деталях. Там присутствовало много друзей и коллег, желавших оказать дань уважения любившему Египет великодушному английскому джентльмену, чье открытие принесло стране неоценимое признание и престиж. Аббас Хилми аль-Масри, выдающийся египетский поэт, воздал должное лорду Карнарвону в прекрасно сформулированной речи, заявив, что тот внес вклад в славу Египта таким образом, «с которым не смог бы сравниться Сахбан, величайший арабский оратор».

Лорду Карнарвону было всего пятьдесят семь лет, когда он скончался, но старый метод ведения дел в Долине царей и в Хайклире ушел вместе с ним. С этого времени именно египетское правительство притязало на наследие фараонов, а в Хайклире впервые в двадцатом веке титул и поместье перешли к преемнику. Современный мир, с его ликвидацией привилегий для одних и расширением свобод для других, никого не обошел стороной.

21 Наследство

Все изменилось для Альмины, когда ее муж скончался в мае 1923 года. Всю жизнь эту женщину поддерживали мужчины, любившие и баловавшие ее. Сначала благодаря своему отцу, Альфреду де Ротшильду, а затем мужу она без усилий получала доступ в знатные дома и к видным людям, ведя самый изысканный образ жизни, какой только могла дать Британская империя. Она устраивала приемы, создавала госпитали, осыпала всех вокруг себя подарками, а взамен наслаждалась привилегиями высшего общества и своего высокого положения в нем.

Во время войны Альмина использовала свои возможности, личные качества и таланты в Хайклире и на Брейнстон-сквер исключительно на благо людей. Овдовев в сорок семь лет, она осталась в одиночестве. Порой женщина ощущала себя опустошенной и совершенно подавленной горем. Впервые в жизни бывшая супруга эрла Карнарвона потеряла уверенность в себе. А ведь надо было подумать о многом и принять массу решений.

Альмина начала с нескольких основополагающих деталей. Как она будет называться теперь, больше не являясь графиней Карнарвон? Уже существовала одна вдовствующая графина Карнарвон, неутомимая Элси, не прекращавшая, несмотря на седьмой десяток, бурной деятельности. Она в основном проживала в своем доме в Лондоне, чтобы помогать «Обществу голосовой терапии» и множеству других объединений и благотворительных организаций. Поскольку этот вариант был закрыт для нее, Альмина дала объявление в «Таймс», что хотела бы быть известной как Альмина, графиня Карнарвон.

Потом встал вопрос переселения из Хайклира. Согласно традиции при воцарении нового преемника бывшие держатели титула и обитатели поместья элегантно удалялись со сцены. Естественно, старое поколение не выставляли на улицу, и в любом случае у Альмины был собственный особняк на Симор-плейс, но даже при этом ей предстояло пережить все превратности переезда. Отныне Хайклир стал домом новых эрла и графини Карнарвон, а не ее.

Порчи был всецело предан идее поддержания благосостояния Хайклира, но ему исполнилось всего двадцать четыре года и к тому же не довелось жить в поместье в зрелом возрасте. У него не было благоприятной возможности наблюдать в подробностях, как функционирует это хозяйство, а его жена, выросшая в совершенно ином окружении в США, должна была учиться наравне с ним.

Вдобавок к изменениям в домашнем кругу следовало также принимать во внимание международный масштаб события. Человек, которому была предана Альмина, умер в апогее своих трудов и славы. Осталось огромное незавершенное дело, в настоящее время застопорившееся в Египте и нуждавшееся в приложении всех ее сил для возобновления. Начало этой работе с точки зрения переговоров с египетским правительством, различными музеями и средствами массовой информации едва было намечено.

У Альмины возникло несколько существенных проблем. Пятый эрл умер, не упомянув в своем завещании концессию в Долине царей. Его вдова хотела продолжать работу в гробнице Тутанхамона в память о своем супруге. Для нее это означало оказание финансовой помощи Говарду Картеру, чтобы тот мог завершить проект. Альмина заявила Картеру, что выделит средства на раскопки, а значит, ему следует подготовить план на будущий сезон. 12 июля графиня Карнарвон также подписала соглашение с мсье Лако из Департамента древностей, дававшее ей право затратить еще год на освобождение гробницы, начиная с ноября. Остальная часть Долины царей уже больше не являлась частью концессии.

Говард Картер почти все лето провел в Англии и несколько раз навестил Хайклир, где помог Альмине надежно упаковать бесценную коллекцию древностей эрла. Она была совершенно уникальна, стоимость многих предметов составляла более двадцати тысяч фунтов. В своем завещании лорд Карнарвон отказал различные экспонаты Британскому музею и музею «Метрополитен» в Нью-Йорке, но и Картер, и Альмина надеялись, что, если коллекции предстоит поступить в музей, основная ее часть останется единым целым.

Картер, конечно же, с большим облегчением осознавал, что его труды более не находятся под угрозой, и был чрезвычайно благодарен Альмине, но тосковал по обществу старого друга и их сотрудничеству. Археолог не привык к праздности и затратил много времени на подготовку книги. «Гробница Тутанхамона» была опубликована в том же году. Картер посвятил ее своему «любимому другу и коллеге лорду Карнарвону, скончавшемуся в час своего триумфа. Если бы не его неустанная щедрость и постоянное ободрение, наши труды никогда не увенчались бы успехом. Его суждениям в искусстве не было равных. Его усилия, внесшие столь большой вклад в расширение наших познаний по египтологии, навеки обретут почет в истории, и я всегда буду хранить память о нем».

После смерти лорда Карнарвона бедный Картер пребывал в постоянном унынии. Однако его целеустремленность не поколебалась, и ученый в конечном итоге завершил свою задачу, но это далось нелегко. Они с Альминой оказались вовлеченными в распри с Департаментом древностей, продолжавшиеся до конца следующего года. Проблемы начались, когда Картер возобновил работу в ноябре 1923 года. Археолог не мог примириться с постоянными препятствиями и в конце концов полностью закрыл гробницу. Египетское правительство тут же запретило ему появляться и на площадке, и в его лаборатории. Для народа, исследующего возможности своей только что обретенной свободы, это было идеальной ситуацией для возвращения раскопок под руководство египтян. Изнурительное противостояние с египетским чиновничеством, юридические доводы, мешающие соблюдению прав и обязательств и множество мелких свар только усугубили депрессию Картера.

Решение египетского суда принесло разочарование Альмине и Картеру. Были допущены ошибки, которые, возможно, не произошли бы, останься в живых лорд Карнарвон. Однако графине удалось убедить египетские официальные лица позволить Картеру завершить раскопки и подготовить описание захоронения. Для человека, всего-навсего хотевшего, чтобы его оставили в покое для продолжения работы, этого было достаточно.

Тем временем на родине предстояло сражаться со все возрастающим объемом бумажной волокиты. Пятый эрл оставил Хайклир в майоратное наследование сыну и его потомкам, но почти все остальное, от лошадей до прочих особняков, перешло к Альмине. Образовалась сложная налоговая ситуация, поглощавшая уйму времени и обрещавшая поглотить также массу денег. Именно этого Карнарвон прозорливо опасался в течение многих лет, еще с тех пор, как суперналог Ллойд Джорджа стал законом в 1910 году, а тариф ежегодного налога начал расти с незначительной суммы, которой можно пренебречь, до шестидесяти процентов дохода в 1919 году. Естественно, нации требовалось возродиться после войны, выплачивать пенсии раненым и вдовам, а также построить тысячи домов для «достойных героев» по призыву Ллойд Джорджа, но финансовое состояние старого класса землевладельцев неожиданно изменилось.

Лорда Карнарвона постоянно волновало превышение счета в банке Ллойда и вид на будущее. Большую часть состояния эрла, как и многих аристократов, составляло недвижимое имущество, а не финансовые средства, он и тратил деньги на светскую жизнь скорее по сложившейся привычке, нежели в соответствии с тщательно рассчитанным чистым доходом. Всего за несколько месяцев до смерти лорд написал управляющему Резерфорду с просьбой урезать все расходы, насколько это возможно, но запоздал с этой мерой, и теперь Порчи, наследник, и Альмина, его вдова, столкнулись с существенными налогами на наследство.

Налог на наследство, подлежащий уплате при переходе большого поместья от одного поколения к другому, стал еще одним фискальным кошмаром, преследовавшим класс землевладельцев, особенно после 1920 года, когда налоги возросли. Для уплаты сборов, которыми облагалась огромная недвижимость, надлежало быстро найти средства, и зачастую это означало, что особняк должен быть либо продан, либо лишен своего содержимого. Ситуация с Хайклиром, как всегда, облегчалась за счет денег Ротшильда. Альмина вела себя стоически – для нее проблема заключалась в том, с какой картиной расстаться, но сумма оказалась слишком огромной, а весь процесс – осложненным. Это означало, что денег, завещанных Джорджу Фернсайду, Альберту Стритфилду и прочим давним друзьям и персоналу, нельзя выплатить до окончательного уничтожения всех препон. Альмина же хотела заниматься делом. Она всегда избирала эту тактику, когда на нее оказывалось давление, и теперь вихрем мчалась из Симор-плейс на ужин, навещала Порчи и Кэтрин в Хайклире, пользовалась заботой друзей и выезжала в Париж за покупками. Она также стала проводить больше времени в обществе подполковника Яна Деннистоуна, с которым познакомилась через его бывшую жену, свою подругу.

Альмина встретилась с Дороти Деннистоун, когда их общий друг, генерал сэр Джон Кауэнс, умирал в 1921 году; женщины чрезвычайно сблизились, и Дороти постоянно навещала Хайклир. Сэр Джон был блестящим квартирмейстером, сыгравшим решающую роль в Первой мировой войне, но его репутацию подмочили любовные похождения. Одним из них был роман с Дороти, на некоторое время получившей право раздельного проживания со своим мужем. После развода четы Ян Деннистоун часто пребывал в одиночестве. Подполковник был вынужден пользоваться креслом-каталкой, поскольку перенес тяжелый перелом бедра, к этому присовокупились серьезные финансовые неприятности, но Ян был добр, обаятелен и стал хорошим другом графини Карнарвон после смерти ее мужа. Женщина никогда прежде не оставалась одна и почувствовала, что ее влечет к Яну. Альмина ухаживала за ним, и они стали проводить все больше времени вместе.

Среди всех этих напастей Карнарвоны все-таки получили и хорошую новость: Ева собралась замуж. Она уже несколько сезонов встречалась с мистером Бичемом, и ее любовь и уважение к нему возрастали с каждым днем. Молодой человек излучал веселье, и им нравилось танцевать вместе. Когда отец умер, Ева почувствовала себя совершенно обездоленной. Броугрейв предложил ей свою поддержку и тем летом часто гостил в Хайклире.

Он пытался пойти по стопам своего отца в качестве члена парламента, но безуспешно. Он был кандидатом от национальных либералов в Ловестофте после того, как его отец ушел в отставку, но потерпел сокрушительное поражение. Эти всеобщие выборы стали сущим побоищем для расколовшейся Либеральной партии, но Броугрейв сражался отважно, хотя предпочел бы карьеру в бизнесе. Однако он пожертвовал своими предпочтениям, главным образом, чтобы угодить своей матери, леди Бичем. Броугрейв очень заботился о родителях после того, как его старший брат Эдуард погиб во Франции в 1914 году.

Веселый и непосредственный, он хорошо ладил как с Альминой, так и с Порчи и Кэтрин. Броугрейв неважно играл в гольф и неплохо – в бридж, а скачки доставляли ему удовольствие только потому, что ими увлекалась Ева. Помимо его личных качеств, девушка ценила, что он нравился ее отцу. Оба разделяли страсть к автомобилям и часто выезжали прокатиться в «бугатти» лорда Карнарвона. Броугрейв проявлял чудеса изобретательности, чтобы развеселить Еву и заставить ее вновь улыбаться. Если у нее портилось настроение, девушка просила его спеть «Боже, храни короля». Броугрейв был совершенно лишен музыкального слуха и так фальшивил, что все покатывались со смеху. Честно говоря, он был единственным человеком, за которого Ева серьезно думала выйти замуж, и ко всеобщему удовольствию свадьба была назначена на октябрь.

Другой радостью стало известие, что Кэтрин, графиня Карнарвон, беременна своим первым ребенком. Дитя должно было появиться на свет после Рождества. Хайклиру вновь суждено было стать домом для детей, и, невзирая на все печали, в воздухе запахло обновлением.

Облегчение от хороших новостей продлилось недолго. Большую часть весны Обри пребывал в совершенно подавленном состоянии из-за ухудшающегося здоровья, а в начале года даже не смог собраться с силами, чтобы приехать из Италии на поминальную службу по своему брату. Но к лету больной почувствовал себя несколько лучше и с женой Мэри вернулся в Англию. В июле они гостили в Хайклире. Это стало его последним посещением. Затем Обри отправился в Пикстон и обратился к докторам. Он всегда был худ, но теперь стал просто кожа да кости, почти ослеп и потерял всю свою жизненную энергию для борьбы с нескончаемыми недугами и утратой зрения.

Один из докторов, явный шарлатан, дал ему необычную рекомендацию: если он удалит все зубы, то зрение восстановится. Бедный Обри, должно быть, пребывал в отчаянии, потому что уцепился за эту мысль и последовал совету. Оказалось, что у него была язва двенадцатиперстной кишки, начался токсикоз, вызвавший сепсис, как и у его брата. Элси примчалась к постели сына, они с Мэри работали посменно, чтобы сбить температуру, но в эпоху, предшествующую открытию пенициллина, никакой уход не смог бы его спасти. Начался бред, и 26 сентября Обри скончался.

Обри было всего сорок три года; после него осталось четверо маленьких детей. Некрологи воздавали должное его неукротимому духу и объему жизнедеятельности, который он ухитрился вместить в столь короткий жизненный срок. Покойный был выдающимся лингвистом и путешественником, он сражался и вел переговоры в Великой войне, являлся членом парламента, боролся за права малых народов, особенно Албании, сочинял стихи и обзавелся преданными друзьями по всему миру благодаря своему замечательному обаянию. Его жена, мать, младший брат Мервин и сводные сестры Уинифрид, Маргарет и Вера, похоронили его в Рашфордской церкви на Эксмуре. Поминальная служба на Пиккадилли изобиловала его друзьями.

Его мать Элси, похоронившая мужа и старшего сына, стоически продолжила жизненный путь. Она прожила жизнь с достоинством и целеустремленностью, побуждая окружающих следовать ее примеру. После смерти любимого сына она учредила больницы, школы и противомалярийные клиники в Албании, а также поселение для беженцев под названием «Герберт» в память о нем.

За год произошло две кончины, и теперь все хотели сосредоточиться на свадьбе Евы. Мэри, вдова Обри, и Альмина объединили усилия, чтобы организовать ее. Мэри оказала неоценимую помощь, поскольку Альмина занималась покупкой нового дома. Они с Яном решили пожениться и переехать в Шотландию.

8 октября 1923 года леди Эвелин Герберт обвенчалась с Броугрейвом Бичемом в церкви Святой Маргарет в Вестминстере. За ней по центральному проходу следовали десять подружек невесты, а передал ее жениху брат, эрл Карнарвон. Существует красивая фотография этой пары, выходящей из церкви, буквально излучающей счастье. Броугрейв, почти на фут выше Евы, улыбается прямо в объектив, чрезвычайно довольный женитьбой на любимой женщине. На Еве платье с заниженной талией, изобилующее украшениями, и модная длинная кружевная фата, отброшенная назад, новобрачная смеется, наклонившись к кому-то, желающему ей счастья. Она таинственным образом напоминает молодую Альмину.

В конце 1923 года в «Таймс» появилось небольшое объявление: Альмина, леди Карнарвон и подполковник Ян Деннистоун сочетались браком в бюро записей актов гражданского состояния в Лондоне. Единственными присутствующими были Ева и Броугрейв. Альмина и ее новый муж встретили Рождество в доме, только что купленном в Шотландии, а Ева и Броугрейв уехали в Хайклир, чтобы провести праздник с Кэтрин и Порчи. Доктор Джонни тоже присутствовал там. Царила атмосфера радостного ожидания, связанная с рождением ребенка, но состоялось и прощание. Это было последнее Рождество Стритфилда на службе у семьи Карнарвон. Он решил уйти на покой, а на его место в качестве кастеляна должен был заступить Джордж Фернсайд. Стритфилд прослужил почти сорок лет, и «пережил» Альмину, свидетелем прибытия которой стал в далеком 1895 году. Графини приходят и уходят, а кастеляны остаются на всю жизнь.

Штат нового лорда Карнарвона был самым маленьким за всю историю замка. Майора Резерфорда сменил один из его сыновей, но он настоял на урезании расходов, которого потребовал еще пятый эрл перед своей смертью. Наступили времена экономии. Но и теперь, невзирая на потрясения, поразившие общественную систему после войны, Хайклир был совокупностью взаимозависимых людей, живших и работавших в полном согласии. После войны бытовало мнение, что большим английским загородным домам пришел конец. На самом деле все обернулось иначе. Невзирая на экономические и политические подъемы и падения двадцатых и тридцатых, Хайклир оставался местом для блестящих приемов. Их уровень поддерживался, и как говорил Ивлин Во, это было «очень хайклирным», то есть «великолепно исполненным». Романист время от времени посещал замок: сначала он женился на племяннице пятого эрла, Эвелин, дочери Уинифрид, а во втором браке на Лоре, опять-таки племяннице Карнарвона, но дочери Обри Герберта.

К 1939 году в услужении у шестого эрла находилось меньше людей, нежели у его отца, но жизнь замка продолжалась почти без изменений (двадцать три прислуги в доме и все работники поместья). И лишь Вторая мировая война бесповоротно изменила английское общество. Но пока в Хайклире все шло своим чередом.

Альмина стала бабушкой 17 января 1924 года. Кэтрин родила здоровенького мальчика, следующего наследника титула и поместья, которого назвали Генри Джордж Реджинальд Молине Герберт. Лежа в колыбели, которой пользовалась Альмина для его отца и тетки, новый лорд Порчестер начал свою жизнь в Хайклире, обожаемый родителями и всей семьей. Ева и Броугрейв приезжали почти каждый уик-энд, и Ева с Кэтрин чрезвычайно сдружились. Новые приятели заполнили гостиные и спальни. Вместо старомодных вальсов и полек из окон летними вечерами лились джазовые мелодии и чарльстон.

Нового лорда Порчестера окрестили в апреле 1924 года. Малыша отвезли в церковь Хайклира в небольшом щегольском фаэтоне, в котором его покойный дед имел обыкновение разъезжать по парку. Местные жители из новообразовавшегося городка Хайклира и даже Ньюбери собрались, чтобы приветствовать присутствовавших на крещении и заполнили всю церковь. Хорошенький малыш рос в большой любви и привязался к своей бабушке Альмине, когда та начала стареть.

Через год Ева родила дочь, Патрисию Эвелин, кузину второго ребенка лорда и леди Карнарвон. Ей дали имя Пенелопа.

Альмина восхищалась своими внуками, и радость вновь заполнила Хайклир. Приезжая, она испытывала и гордость, и ностальгию, но ее собственная жизнь теперь протекала в ином месте. Деннистоун часто недомогал, и Альмина посвятила себя уходу за ним. Это нисколько ее не тяготило, ведь уход за больными был великой целью ее жизни.

Множество дел отвлекало ее внимание с конца Великой войны: ухудшающееся здоровье покойного мужа, затем открытие захоронения Тутанхамона, мгновенно поставившее семью в центр внимания, и, конечно же, его драматичная, ошеломляющая кончина. Альмине и Яну Деннистоуну пришлось большую часть следующего года провести в дрязгах длительного, подорвавшего их репутацию судебного процесса, возбужденного бывшей женой Яна, Дороти [57] , но Альмина не переставала думать о создании больницы. В 1927 году лечебница открылась, и она назвала ее Альфред-хаус [58] в честь своего любимого отца, сделавшего возможной всю ее необыкновенную жизнь.

Эпилог. Наследие Альмины

Прошло сто лет после того, как девятнадцатилетняя девушка прибыла в Хайклир с сундуками и дорожными чемоданами, набитыми платьями, шелками, шляпами, муфтами и изящными туфельками, а замок все еще является домом семьи Карнарвон. Построенный по восхитительному проекту третьего эрла, замок Хайклир представляет собой выдающуюся дань времени.

Альмина присутствовала на похоронах и королевы Виктории, и ее сына Эдуарда VII, а также на обеих коронациях. Она была хлебосольной хозяйкой, часто устраивавшей развлечения для своей семьи и друзей, среди которых имелись политики, авантюристы, генералы, хирурги, египтологи, тренеры скаковых лошадей, банкиры и авиаторы.

Ее не смущали траты огромных денег на исполнение замыслов. Многие наши надежды терпят крах из-за отсутствия достаточных ресурсов для воплощения их в жизнь. Благодаря обожавшему ее щедрому отцу недостаток денег никогда не становился препятствием для нее, так что эта женщина «мыслила масштабно» и, пока был жив ее первый муж, определенно преуспевала.

Во время Первой мировой войны Альмина затратила колоссальную энергию, помогая другим, не задумываясь о затратах времени и денег, просто ежечасно выполняя то, что требовалось для каждого человека. Она помогла спасти бесчисленное количество жизней, и ни мужчины, которых выходила, ни их семьи никогда не забывали этого. Сегодня о госпитале в Хайклире свидетельствуют лишь рассказы. До сих пор приезжают посетители, чтобы поделиться своими воспоминаниями или узнать немного больше о родственниках.

Поддержка Альмины и ее уход за мужем несколько раз спасали ему жизнь, а их длительное и счастливое супружество позволило ему продолжать работу в Египте, удовлетворяя свою страстную увлеченность. Карнарвон и Картер образовали уникальное содружество – два чудака, целеустремленных и упорных. Захоронение Тутанхамона по сю пору осталось единственным погребением, найденным не разграбленным – Святой Грааль, открывший несказанное сокровище. Кульминацией его открытия, как во многих захватывающих событиях, стала трагедия в момент триумфа, но история мальчика-царя с тех пор волнует воображение людей по всему миру, от школьников до выдающихся академиков.

Даже сегодня египтологи благодарны Альмине за ее щедрую поддержку Говарда Картера после смерти пятого эрла. Она продолжала финансировать его бригаду и лабораторию, пока он не закончил тщательные раскопки и описание каждого отдельного объекта. В 1936 году в качестве признательности за поддержку египетское правительство возвратило Альмине тридцать шесть тысяч фунтов, что покрыло ее затраты за этот период.

Влияние Ротшильда все еще чувствуется в Хайклире в драпировке стен из зеленого шелкового дамаска, там же стоит красивое пианино Альмины. Спальня Стэнхоупа сохранила свою обивку из красного шелка со времен посещения принца Уэльского в 1895 году.

Любовь Альмины к комфорту, основанная на последних достижениях техники, сделала Хайклир одним из первых домов, полностью оборудованных водопроводной системой для снабжения холодной и горячей водой. Та же самая система используется и сегодня, хотя трубы заменили. Хозяйка позаботилась и об электроснабжении, что намного уменьшило количество используемых свечей и масляных ламп, а также опасность возникновения пожара – угроза, жертвой которой становились другие крупные домовладения, подобные Хайклиру.

Альмина любила хорошее общество и вкладывала огромную энергию в организацию больших уик-эндов в Хайклире, как и любая хозяйка эдвардианской эпохи. Ее страсть к лучшему в богатой французской кухне до сих пор чувствуется в подаваемых там блюдах. Шеф-повар Хайклира предлагает некоторые из ее рецептов, например, gratin [59] с крабами, большим количеством сливочного масла и сливок, запеченный ягненок под травами и богатейший выбор десертов на шоколадной основе.

Огромные средства, переданные Альмине Альфредом де Ротшильдом при ее вступлении в брак, стали поворотным пунктом в поддержании финансового состояния Карнарвонов, поскольку долги были ликвидированы, а дела поместья велись на более прочной основе. Хотя многое из собственности мужа было продано для уплаты налогов на наследство или долгов, деньги Альмины и движимое имущество ее отца, а также выгодная сделка, которую она в конце концов заключила с музеем Метрополитен [60] по коллекции египетских древностей лорда Карнарвона, возможно, спасли Хайклир для будущих поколений ее семьи.

Пожалуй, самое большое наследство Альмина оставила в области медицины. Она осознала, что послеоперационный и посттравматический уход являются таким же этапом лечения, как и наилучшие хирургические методики и самое новейшее оборудование. Альмина понимала правильно слово «уход». Она осознала, что забота и обстановка в ее госпитале в Хайклире должны стать резким контрастом для пациентов, прошедших через ужасы Западного фронта. Альмина обращалась с ними как с гостями загородного дома, подавалось только наилучшее угощение с времяпрепровождением и отдыхом в парадных комнатах замка и в парке для тех, кто мог туда выйти. Она была ярой сторонницей гигиены: идеальная чистота одежды сестер милосердия и всех предметов домашнего обихода являлась повседневной заботой, внимание уделялось малейшим деталям. Альмина знала, что сестрам милосердия приходится иметь дело как с психологическим, так и с физическим страданием, и в ее подходе главным было проявление доброты, утешение и порядок. Для достижения цели она использовала все чудеса Хайклира, и многие письма от пациентов и их семей воздают должное ее целеустремленности.

Она считала, что недостаточно обученный или плохо управляемый персонал спустя рукава выполняет свою задачу по уходу. Ей было ясно, что это приведет к антисанитарии, падению духа пациентов и последующему росту смертности. Ее подопечные всегда занимали ее мысли. Будучи приверженцем новых хирургических методик, Альмина смогла привлечь в свой госпиталь ведущих докторов того времени, но и при этом считала, что хороший уход не менее важен. Тяжелые бактериальные инфекции создавали проблемы в окопах, но их не стали бы терпеть в Хайклире.

Альмина видела свой долг в помощи и заботе о раненых и больных воинах. Ее щедрый дух и христианский взгляд на мир призывали ее делиться своим богатством. Невысокая ростом, она излучала обаяние подобно мощному источнику энергии и воли.

Она прожила долгую жизнь [61] , как и ее сын. Впоследствии замок уже не подпадал под повторную уплату налогов на наследство; он сохранился в неприкосновенности до эпохи иного подхода к старым загородным домам. Создание «Английского наследства» [62] пришлось как раз ко времени и горячо приветствовалось, ибо стало коренным поворотом в деле сохранения многих исторических зданий Соединенного Королевства и их содержимого.

Замок Хайклир, подобно его alter ego, аббатству Даунтон, остается сегодня родным домом для множества людей, неотделимых от его истории, как это было во времена Альмины. Исследуя их жизненный путь, например, в случае Обри и его матери Элси, я ощутила сильную любовь к «настоящим» действующим лицам. Встречи с родственниками персонала тех времен также пролили бесценный свет на жизнь «в людской».

Сегодня и в замке, и в поместье все еще обитают семьи, поколениями работавшие и проживавшие там. Они являются носителями историй своих предшественников. Уход на покой возможен, но не обязателен. Новое поколение учится у старого. «Новички» проработали здесь по пятнадцать – двадцать лет, а «настоящие люди из замка» могут оставаться до пятидесяти. Некоторые собираются проработать лишь короткое время, но не в силах покинуть это место.

Задача, стоящая перед Хайклиром, состоит в обеспечении жизнеспособности замка и хозяйственной деятельности поместья для сохранения своего богатого наследия. Это та же самая проблема соотношения экономической составляющей и сохранности, которая стояла перед Альминой. Мы надеемся, что если бы графиня была жива, она испытала бы чувство гордости, ведь многое из любимого ею сохранено и дела ее продолжают жить в правнуке и его семье.

Признательность

Я должна выразить благодарность и любовь моему терпеливому мужу Джорди за его помощь в исследованиях и редактировании. Благодарю также моих сестер, особенно Сару, за последовательную шлифовку моих мыслей и языка. У меня не хватает слов, чтобы должным образом отблагодарить Патрисию Литем за ее веселые истории.

Фирма «Ходдер и Стаутн» стала неоценимым партнером этого предприятия, а также поручила меня заботам более чем квалифицированного редактора Хелен Койл. Она сохраняла чувство юмора, даже когда наша работа затягивалась за полночь.

Благодарю Кевина Моргана и Майка Блэра с Ай-ти-ви [63] , которые представили меня фирме «Ходдер и Стаутн» и, таким образом, помогли создать книгу в рекордный срок. Часть исследования для этого проекта использовалась также для программы Ай-ти-ви «По стране», которая постаралась визуально ознакомить зрителей с замком Хайклир и его поместьем, истинным «Аббатством Даунтон».

Персонал Хайклира вел себя выше всяких похвал, оказывая поддержку самыми разнообразными способами. Дэвид Раймилл, наш архивариус, был безупречно дотошен и сведущ, Кэндис Бовал организовала мою работу и помогла моим исследованиям, а Дункан Макдугал оказался неоценим в розыске фотографий и архивных дел. Шеф-повара Пол и Роб заботились, чтобы я не умерла с голоду, а домашняя прислуга, Дайэна Мойс и Луиш Коэлью, спокойно выполняли свою работу подле меня, убираясь и подавая мне бесчисленные чашки чая. Благодарность также многим другим, прощавшим мою забывчивость, и Джону Гандиллу, поощрявшему мое продвижение, когда он прерывал меня, что всегда приветствовалось.

За пределами замка большую помощь оказал и ускорил мою работу персонал Бодлианского архива; благодарность доктору Верене Леппер (Государственные музеи Берлина), представившей меня сначала доктору Малеку, хранителю архива (Восточный институт, Оксфорд), – а уж он позволил мне прочесть дневники Говарда Картера, – затем музею Метрополитен Нью-Йорка, выделившему мне время для чтения документов в его архивах. Большое содействие оказал Петер Старлинг в музее Медицинского корпуса Королевской армии, предложив книги для прочтения и помощь в исследовании документации по Первой мировой войне.

Я равным образом благодарна Джулиану Феллоузу, которого посетило вдохновение написать сценарий сериала «Аббатство Даунтон», основанного на истории замка Хайклир и снятого компанией «Карнивал филмз», и Питеру Финчмэну (главному исполнительному директору «Ай-ти-ви»), принявшему смелое решение поддержать его. Это было несравненное путешествие. Столько людей познакомились с Хайклиром и были захвачены его телевизионным двойником.

Содержание писем

Письмо от Чарлза Клаута леди Альмине, написанное вечером в день его свадьбы, в 1918 году, в Озерном доме поместья Хайклир, где они с Мэри Уикс, секретарем Альмины, проводили медовый месяц.

«Озерный дом 2 июля

Моя дорогая леди Карнарвон!

Я хотел бы назвать Вас «моя дорогая крестная мать-фея», поскольку буду всегда думать о Вас, именно так. В этой небольшой записке я пытаюсь выразить мою благодарность за все, что Вы сделали и делаете для Мэри и меня. Мне не удастся передать в письме все, что я чувствую, но я постараюсь направить свой жизненный путь в соответствии с той верой, которую Вы вложили в меня, и употреблю все усилия, чтобы отплатить Вам всеми средствами, имеющимися в моем распоряжении, за огромную помощь, оказанную мне, дабы положить новое начало моей жизни.

Могу ли я еще раз поблагодарить Вас за те роскошные подарки, которые вы преподнесли мне. Я в восторге от запонок, просто очаровательных, что же касается блюда, то, полагаю, я никогда не захочу ужинать вне семейного очага при наличии таких красивых вещей, предназначенных для использования дома. Я также благодарен за заботу и те усилия, которые Вы приложили к устройству мельчайших обстоятельств моей женитьбы, и за любезное предоставление в наше распоряжение этого дома.

Вы увидите по тому немногому, упомянутому мной, насколько невозможно отблагодарить Вас за все в этой записке, но, надеюсь, поверите мне, если я еще раз повторю, что моя жизнь будет попыткой доказать, насколько я достоин Вашей помощи и доверия.

С наилучшими пожеланиям и любовью от искренне Вашего

Чарлза У. Клаута».

Письмо от Мэри Уикс леди Альмине, написанное на другой день после ее свадьбы с Чарлзом Клаутом.

«Озерный дом

3 июля

Среда

(Приписка вверху слева. Простите эту неприглядную бумагу, но белую писчую еще не привезли.)

Моя дорогая леди-крошка!

Огромное спасибо за Ваше ласковое письмо, которое я с таким удовольствием получила сегодня утром.

Как я могу отблагодарить Вас за все, что Вы сделали для меня! Я просто жажду рассказать Вам, что ощущаю в отношении Вашей чудесной любви и привязанности, но увы! Никакие слова не смогут должным образом выразить то, что я действительно чувствую. Вы не могли бы сделать больше для Вашей дочери Евы. Какие прекрасные воспоминания я понесу с собой в будущее, и как бы я была счастлива, если бы могла быть только наполовину такой хорошей и добросердечной, как Вы. Надеюсь, что всегда буду оправдывать доверие добрейшей леди-крошки, которая так хорошо мне знакома, действительно ставшей матерью для меня в последние семь лет и, уверена, останется ею в будущем.

Полагаю, Чарлз написал Вам вчера после вечернего чая. Я была утомлена, так что приняла ванну и легла.

Здесь – превосходно, и нет недостатка ни в чем. Еда, уход и внимание просто идеальны.

Я собираюсь написать лорду Карнарвону, он был так мил со мной во вторник и пробуждает страстное желание узнать его ближе. Какие же чудесные отец и мать у Порчи и Евы, меня во вторник взволновала мысль, осознают ли они это.

Итак, моя дорогая леди-крошка, тысяча благодарностей за все, что Вы сделали и делаете для меня!

С любовью от нас обоих

Ваша любящая

Мэри (К)».

Примечания

1

Принятое в западной историографии название Первой мировой войны. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Эрл – граф, титул, степень сословия пэров, ниже маркиза и выше виконта; официально именуется по титулу, менее официально – «лорд».

3

Второе «я» ( лат. ).

4

«Аббатство Даунтон» – популярный английский телесериал, количество зрителей которого доходило до 11 миллионов человек. В нем рассказывается история аристократической семьи Роберта Кроули, эрла Грантема, женившегося на богатой американке. Завязкой служит гибель «Титаника» в апреле 1912 года, в которой теряют жизнь брат и племянник эрла. Съемки на натуре проходили на территории замка Хайклир в графстве Беркшир, однако сцены внутри замка снимались в киностудии.

5

«Кохинур» – «Гора света» – один из самых красивых, крупных и известных исторических алмазов мира, весом в 105,62 карата.

6

Герцогиня ( фр. ); атлас «дюшес» – особый вид дорогой ткани с чрезвычайно блестящей лицевой стороной и матовой оборотной.

7

Длина шлейфа строго зависела от того, была ли невеста принята при дворе, и от титула жениха.

8

Обри Герберт – младший брат пятого эрла, и потому имеющий право только на фамилию семьи (Герберт), ибо титул эрла Карнарвона по английскому закону о майорате, т. е. неделимости наследства, передаваемого исключительно старшему сыну, надлежало носить только его старшему брату.

9

Мадам Эфрусси, урожденная Шарлотта-Беатриса де Ротшильд (1864–1934), кузина Альфреда де Ротшильда, известная ценительница искусства, коллекционер и меценатка, чья вилла с девятью великолепными садами разных стилей до сих пор является одной из достопримечательностей Лазурного берега.

10

Произведений искусства ( фр. ).

11

Ланселот Браун (известный под прозвищем «Кэпебилити» – умелый) (1716–1783) – английский ландшафтный архитектор, крупнейший представитель системы английского (пейзажного) парка, которая господствовала в Европе до середины ХIХ века.

12

Стиль Ротшильда ( фр. ).

13

Правитель Египта, в то время Измаил-паша.

14

И отец, Альберт, принц Саксен-Кобург, и мать принца Уэльского были этническими немцами.

15

Музей в Лондоне, собрание выдающихся произведений искусства, фарфора и французской мебели, назван по имени основателя и бывшего владельца коллекции Р. Уоллеса.

16

Принадлежащей к полусвету ( фр. ).

17

Старый режим ( фр. ) – исторически сложившееся выражение, относящееся к периоду истории Франции ХVIII века до Великой французской революции.

18

Дамаск – шелковая, шерстяная или хлопчатобумажная ткань, часто в комбинации с атласом, рисунок которой в ХVIII веке нередко имитирует кружево. Название происходит от места создания, города Дамаска в Сирии.

19

Дамаст – шелковая ткань с вытканным узором.

20

Знаменитая австралийская оперная певица.

21

«Debrett’s Peerage» – ежегодный справочник дворянства, издается с 1802 года.

22

Вид игры в карты.

23

Муссы ( фр. ).

24

Здесь в подлинном тексте выражение «bille dos» ( англ. ) представляет собой искаженное «billets doux» ( фр. ) – любовная записка.

25

Digweed ( англ. ) – пропольщик сорняков.

26

Порода коренастых верховых лошадей.

27

По английской традиции, в конце званого обеда или ужина сервируется десерт, после которого женщины покидают столовую. Мужчинам подают сигары и бренди, женщинам в другом помещении – чай и сладости.

28

Бабка девятого герцога Мальборо заявила ей: «Вашим главным долгом является рождение ребенка. И это должен быть сын, ибо было бы невыносимо, если бы этот недоносок Уинстон (будущий премьер-министр Великобритании Черчилль, сын младшего брата герцога Мальборо, родился семимесячным недоношенным ребенком) унаследовал титул герцога».

29

День Господень – воскресенье.

30

С глазу на глаз ( фр. ).

31

Масперо, Гастон (1846–1916) – французский профессор, впоследствии директор Каирского музея, уделявший особое внимание работе по сохранению древностей.

32

Демотика – иероглифическая скоропись.

33

Иероглифы, самые древние египетские письмена, жрецы называли «священными, высеченными на камне письменами».

34

Юнг, Томас (1773–1829) – был не ученым, а всего лишь образованным человеком с широким кругом интересов. Он сделал открытие, что иероглифы и демотика не являются различными видами письменности.

35

Шампольон, Жан-Франсуа (1790–1832) – французский ученый-египтолог.

36

Принятый у историков термин для обозначения движения конца ХIХ – начала ХХ века за ограниченное самоуправление Ирландии в рамках Британской империи.

37

Имеется в виду благотворительный базар.

38

Стоун – мера веса, равная 14 фунтам.

39

Сирдар – британский главнокомандующий египетской армией.

40

Entente cordiale ( фр. ), известное в российской историографии как «Антанта».

41

Прабабушка Камиллы Паркер-Боулз, герцогини Корнуоллской. Увлечение Эдуардом VII Элис Кеппель, длившееся с 1898 года до самой его смерти, было настолько сильным, что королева Александра 6 мая 1910 года призвала Элис Кеппель к постели умирающего мужа.

42

Граф Арундел (1586–1646) – известный английский меценат.

43

Лоуренс, Томас Эдуард (1888–1935) – востоковед-археолог и британский агент в Палестине, Сирии, Аравии и Египте, успешно содействовал освобождению арабов из-под турецкого ига с переводом их в сферу влияния Великобритании. Автор книги «Семь столпов мудрости».

44

Австралийский и новозеландский армейский экспедиционный корпус.

45

Сандхерст, Королевская военная академия, престижное военное учебное заведение сухопутных войск, ранее находилось близ деревни Сандхерст в графстве Беркшир.

46

Письмо от Чарлза Клаута леди Альмине, 1918 год.

Полное содержание этого письма см. на стр. 348.

Письмо от Мэри Уикс леди Альмине.

Полное содержание этого письма см. на стр. 349.

47

Второй день Рождества.

48

Члены Тройственного союза 1882 года, Австро-Венгрия, Германия и Италия.

49

Радость жизни, жизнелюбие ( фр. ).

50

«Выбор Хобсона» – безальтернативный выбор, выбор только с одним вариантом, т. е. его либо принимаешь, либо от него отказываешься. Ставшее крылатым выражение в английском языке пошло от названия театральной комедии (успешно экранизированной в 1954 году) «Выбор Хобсона» Гарольда Бригхауса, написанной и поставленной в 1915 году.

51

Вид средневековой казни.

52

Кенотаф – от лат. cenotaphium – кенотафий – символическая могила, не содержащая праха умершего, когда он недоступен для погребения.

53

Крест Виктории – высшая награда Великобритании за мужество, проявленное в военных действиях.

54

Традиционное угощение англичан на Рождество.

55

Магнум – бутылка объемом в две стандартных винных бутылки (1,5 л).

56

Речь идет об одной из первых попыток покорения этой самой высокой вершины земного шара.

57

Дороти Деннистоун в своем исковом заявлении утверждала, что бывший муж не только знал о ее романе с генералом Джоном Кауэнсом, начавшемся еще в 1912 году, но и поощрял его, требуя от жены, чтобы та использовала связи генерала для продвижения его военной карьеры. Однако, когда генерал скончался, муж развелся с ней и оставил без гроша под тем предлогом, что у него нет средств, хотя получал большие суммы денег от Альмины. Альмина и ее новый супруг проиграли этот процесс и были вынуждены уплатить сорок тысяч фунтов судебных издержек.

58

Больница была разбомблена при налете фашистской авиации в 1940 году.

59

Запеченное блюдо, обязательным компонентом которого является сыр.

60

Альмина продала музею коллекцию мужа за сто сорок пять тысяч долларов.

61

Родившаяся в 1876 году Альмина скончалась в мае 1969 года, промучившись в больнице три недели после того, как подавилась кусочком тушеного мяса.

62

«English Heritage» – государственная организация, занимающаяся охраной исторических памятников, старинных домов и т. п.

63

ITV – компания «Независимое телевидение» Великобритании.


home | my bookshelf | | Леди Альмина и аббатство Даунтон |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 2.7 из 5



Оцените эту книгу