Book: Лабиринт Осириса



Лабиринт Осириса

Пол Сассман

Лабиринт Осириса

© Paul Sussman, 2012

© Перевод. А.А. Соколов, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Посвящается команде Сассманов: Алике, Эзре, Джуд и Лайле. Навеки с любовью.


Пролог

Луксор, Египет: западный берег Нила, 1931 г.

Не реши парнишка попробовать порыбачить в новом месте, он не услышал бы криков слепой девушки из соседней деревни и не увидел бы того монстра, который на нее напал.

Обычно он ловил рыбу ниже по течению в маленькой затоке с поросшими пальмами берегами, куда подходил нильский паром. Но в этот день по совету двоюродного брата Мехмета, который утверждал, что видел на мелководье косяки гигантских булти – нильских телапий, перешел выше – за дальние тростниковые поля Байрата на узкий песчаный берег, укрытый от глаз густой рощицей. Место ему понравилось, и парень тут же забросил удочку. Но едва крючок коснулся воды, как послышался едва различимый девичий голос:

– Ла, минфадлак! Нет, пожалуйста!

Парень, насторожившись, поднял голову, а его лесу тем временем потянуло течением.

– Пожалуйста, не надо, – снова раздался голос. – Я боюсь.

А затем он услышал смех. Смеялся мужчина.

Парень положил удочку и, взобравшись по илистому берегу, оказался в пальмовой рощице. Голос доносился с ее южного края. Он повернул в ту сторону и пошел по узкой грязной тропинке, осторожно ступая, чтобы не наделать шума и не потревожить прячущихся в траве рогатых гадюк, укус которых смертелен.

– Нет! – послышалось опять. – Ради Бога! Умоляю!

Снова смех. Безжалостный. Насмешливый.

Парень остановился и на случай, если придется защищаться, поднял с земли камень. Затем двинулся дальше по тропинке, которая, дойдя до середины рощицы, снова повернула к берегу. Слева блеснул Нил, меж стволами пальм мелькнула полоска текучей, как ртуть, воды, но девушки и ее мучителя нигде не было видно. И лишь на краю рощицы, когда деревья расступились, он ясно увидел, что происходит.

Путь ему пересекала широкая дорога, сбегавшая с рисовых полей вниз к реке. На дороге стоял мотоцикл. Возле него, хорошо различимые в серебристом свете луны, маячили две фигуры. Тот, кто был крупнее, стоял на коленях к парню спиной. На нем была европейская одежда: брюки, сапоги и, хотя ночь была теплой, заляпанная грязью кожаная куртка. Он прижимал к земле маленькую, хрупкую фигурку в черной джеллабе[1]. Девушка, казалось, не сопротивлялась, просто лежала, словно оцепенев, ее лица не было видно за массивным торсом насильника.

– Пожалуйста, – простонала она. – Не обижай меня.

Парень хотел крикнуть, но испугался. Вместо этого сделал несколько неслышных шагов вперед и по-прежнему с камнем в руке присел на корточки за кустом олеандра. Теперь он хорошо разглядел девушку и узнал ее. Ею оказалась Иман эль-Бадри, слепая из деревни Шейх Абд эль-Курна. Над ней постоянно смеялись, потому что вместо того, чтобы заниматься женскими делами – стирать, убираться, готовить еду, – она проводила дни в храмах, где, стуча палкой, ходила и трогала вырезанные на стенах древние рисуночные письмена, которые, как утверждали люди, могла прочесть на ощупь. Иман-ведьма – так ее дразнили. Иман-дуреха.

– Я боюсь, – повторила девушка. – Пожалуйста, не обижай меня.

– Не стану, если будешь слушаться, малышка.

Это были первые слова, которые произнес мужчина. Или по крайней мере первые, которые услышал парень. Голос был гортанным и хриплым, он говорил по-арабски с сильным акцентом. Мужчина снова рассмеялся, стянул с головы девушки платок, провел рукой по волосам. Она начала всхлипывать.

Парень хотя и до смерти напугался, но понимал, что необходимо что-то предпринять. Прикинув расстояние между собой и двумя фигурами, он замахнулся, готовый запустить камнем в голову насильника.

Но прежде чем успел это сделать, мужчина поднялся, повернулся, и луна осветила его лицо.

У парня перехватило дыхание. Это было лицо упыря. Вместо глаз маленькие черные дыры. Губ нет, только зубы, необыкновенно большие и белые, как звериная пасть. Кожа до прозрачности бледная, щеки такие впалые, словно им хотелось вообще исчезнуть с отвратительного лица.

Парень его узнал – до него доходили слухи: это хавага, иноземец, который работал на захоронениях. Там, где у человека должно быть лицо, у него пустое место. Злой дух, говорили люди, бродит по ночам, пьет кровь, затем неделями пропадает в пустыне, где общается со своими приятелями-демонами. Парень сморщился, подавляя желание закричать.

– Аллах, спаси меня, – пробормотал он. – Милостивый Аллах, отведи от меня злого духа.

На мгновение парню показалось, что каким-то неосторожным движением он выдал себя, потому что хавага сделал шаг вперед, посмотрел прямо на куст, где он прятался, и, прислушиваясь, повел головой. Секунды бежали одна за другой – мучительные секунды. Затем с тихим скрипучим смешком, напоминавшим ворчание собаки, мужчина пошел к мотоциклу. Его жертва Иман поднялась на ноги, по-прежнему всхлипывая, хотя теперь тише.

Дойдя до мотоцикла, мужчина достал из кармана куртки бутылку, вытащил зубами пробку и изрядно глотнул. Рыгнул, сделал еще глоток, сунул бутылку в карман и что-то достал из другого. Парень разглядел ремешки и пряжку и решил, что это мотоциклетный шлем. Но насильник не стал надевать его на голову, а встряхнул, хлопнул ладонью, приставил к лицу и застегнул ремешки на затылке. Предмет оказался кожаной маской, закрывавшей лицо от лба до подбородка с отверстиями для глаз и рта. Вид монстра стал еще более фантастическим, чем без маски, которой он старался прикрыть свое уродство. И парень, тихо втянув в себя воздух, затаился от страха. Мужчина снова повернулся в его сторону, поводя скрытыми за маской глазами, словно смотрел из пещеры. Затем взялся за руль мотоцикла и поставил ногу на стартер.

– Никому не говори! – крикнул он по-арабски девушке. – Поняла? Никому! Это наш секрет.

Он нажал на стартер, и мотор ожил. Пару раз крутанул ручку газа, прибавляя обороты, затем наклонился и, порывшись в притороченной к багажнику мотоцикла сумке, что-то достал оттуда. Парень не сумел разглядеть, что это было: то ли пакет, то ли небольшая книга. Затем мужчина вернулся и, схватив рукой джеллабу девушки, сунул загадочный предмет в складки черной материи. Парень с отвращением увидел, что он, приобняв девушку за затылок, привлек ее лицо к своему. Иман пыталась отвернуться, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, словно задыхаясь от прикосновений кожаной маски к своему лицу. Наконец насильник оставил ее в покое и вернулся к мотоциклу. Покачал переднюю и заднюю вилки, надел очки, закинул ногу на сиденье и, крикнув: «Это наш маленький секрет!» – включил передачу и, с ревом выкатив на дорогу, скрылся в облаке пыли.

Парень был так напуган, что прошло несколько минут, преж де чем он решился двинуться с места. И только когда звук мотора затих и ночь снова погрузилась в молчание, он поднялся на ноги. Слепая уже подобрала платок и приводила в порядок волосы. При этом она что-то бормотала, издавая странные, тонкие звуки. Парень мог бы подумать, что она смеется, если бы не видел, что с ней произошло. Он хотел подойти к Иман, сказать, что все в порядке, что теперь кошмар позади, но решил, что еще больше ее смутит, если она узнает, что он стал свидетелем ее позора. Он остался на месте и наблюдал, как девушка шарила в траве в поисках своей палки, а затем, постукивая ею, стала искать путь к ведущей от реки дороге. Она прошла метров пятьдесят, но внезапно повернулась и посмотрела прямо на него.

– Салям! – крикнула она и, словно защищаясь, вцепилась свободной рукой в джеллабу. – Здесь кто-нибудь есть?

Парень затаил дыхание. Девушка крикнула снова. Ее незрячие глаза напряженно вглядывались в темноту. Затем она сделала шаг и продолжила путь. Парень подождал, пока она завернет за поворот и ее скроет тростник. И только после этого вернулся через пальмовую рощу на тропинку вдоль Нила и, позабыв удочку, бросился бежать. Он точно знал, что ему следовало сделать.


С полулитровым мотором и трехступенчатой коробкой передач «стармей-арчер», мотоцикл «роял-энфилд» модели «дже» развивает скорость больше шестидесяти миль в час. На европейском асфальтированном шоссе можно выжать все семьдесят. Но в Египте, где самые лучшие дороги скорее напоминают слегка приглаженную колею, он редко ездил быстрее тридцати. Но этим вечером все обстояло иначе. Вечер выдался особенным. Спиртное и эйфория лишили его осторожности, и стрелка спидометра скакнула к сорока пяти. Мотоцикл с ревом несся на север через тростниковые и кукурузные поля, Нил остался справа, и громоздившаяся к небу горная гряда Тебана уводила его налево. Седок часто прикладывался к бутылке и, неверно выводя мотив, пел одну и ту же песню.

Долог путь до Типперери,

Но пройду хоть целый свет;

Долог путь до Типперери,

К той, кого милее нет!

До свиданья, Пиккадилли,

Лестер-сквер, прощай,

Долог путь до Типперери,

Но лишь там для сердца рай.

Большинство деревушек на западном берегу стояли в безмолвии – селения-призраки, – их обитатели феллахи давно отправились спать, и их жилища из сырцового кирпича были темны, как гробницы. Только в Эсбе сохранились признаки жизни. Там праздновали Маулид[2] и несколько полуночников задержались на улице: два старика сидели на лавке, попыхивая кальяном – шишой, дети швыряли камнями в верблюда, продавец сладостей катил домой пустую тележку. Люди повернули головы к тарахтящему мотоциклу и с подозрением посмотрели на седока. Продавец сладостей что-то крикнул, а один из мальчишек поднес указательный палец ко лбу, жест, означающий, мол, это шайтан, дьявол. Мотоциклист, не обратив на них внимания, проехал мимо – он привык к таким оскорблениям, – и до конца деревни за ним гналась свора собак.

– Паршивые шавки! – прикрикнул он на них.

На перекрестке он повернул налево и поехал на восток – прямо в сторону горного массива, где в лунном свете отливали оловом крутые склоны. Лик гор, словно белые вены, испещрили узкие тропинки. Некоторыми пользовались еще строители гробниц, когда три тысячи лет назад шагали через хребет к вади[3] Бибан эль-Мулюк, в Долину царей. В последние годы он множество раз исходил эти тропинки, чем ставил в тупик археологов и других европейцев, которые недоумевали, почему он не берет ослика, если ему хочется полюбоваться видами. Его понимал один Картер, но даже он начал превращаться в буржуа. Ему стала нравиться лесть. В нем появилась манерность. Упрямство и вспыльчивость вытерпеть можно, а вот жеманство – никогда. Дурачье они все! Он им покажет! Он уже им показал, хотя они еще об этом не знают.

Мотоциклист подъехал к Колоссам Мемнона, притормозил и поднял бутылку, словно предлагая шутливый тост, затем опять прибавил скорость и продолжал путь на север по изгибам дороги – мимо разрушенных усыпальных храмов, выстроившихся у подножия массива. Многие представляли собой лишь темные груды разбросанных блоков и сырцового кирпича, едва отличимые от окружающего пейзажа. Лишь храмы Хатшепсут, Рамсеса II и дальше Сети I сохранили остатки первоначального величия – престарелые куртизанки, зарабатывающие на воспоминаниях о красоте дней своей юности. И разумеется, грандиозный заупокойный храм Рамсеса III на юге, в Мединет-Абу, где мотоциклист впервые увидел слепую девушку и с тех пор в его жизни все переменилось.

«Я сделаю ее своей, – подумал он тогда, подглядывая за ней из-за колонны. – Мы соединимся навсегда».

Так оно и будет. Навсегда. Вот что помогало ему выдержать одинокие месяцы под землей – воспоминания о ее лице и маленький надушенный платок, который он носил с собой. «Мое сокровище» – так он ее называл. Более лучистое, чем все золото Египта. И более драгоценное. И вот теперь она принадлежит ему! О счастливый день!

Дорога стала лучше – здесь земляное полотно утюжили колеса заезжего транспорта, который привлекла сюда находка гробницы Тутанхамона. Мотоциклист прибавил газу, и его «энфилд» полетел со скоростью восемьдесят километров в час, за спиной густо клубилась пыль. Только приблизившись к Драэль-Наге у северной оконечности массива, где на склонах над дорогой ютились дома из сырцового кирпича и загоны для скота, мотоциклист поехал медленнее и остановился. Слева от него бледная лента дороги уводила в холмы к Долине царей. Прямо перед ним на вершине невысокого выступа стояла одноэтажная вилла со ставнями на окнах и куполообразной крышей. Мотоциклист поднял очки и посмотрел на нее, затем подкатил к фасаду, заглушил мотор, снял очки и прислонил «энфилд» к стволу пальмы. Стряхнув пыль с куртки и сапог, он еще раз щедро отхлебнул из бутылки с виски и, слегка пошатываясь от паров спиртного, пошел ко входу.

– Картер! – Громкий крик он подкрепил стуком в дверь. – Картер!

Ответа не последовало. Мотоциклист продолжал колотить в створку, затем отступил на пару шагов назад.

– Я нашел это, Картер! Слышите? Нашел!

Дом оставался темным и безмолвным, ни огонька за закрытыми ставнями.

– Вы говорили, что это не существует, но он есть. По сравнению с этим ваша гробница – просто кукольный домик.

Молчание. Мотоциклист допил остатки виски и, запустив бутылкой в ночь, обошел вокруг виллы и постучал в ставни. Вернувшись к фасаду, он еще раз грохнул в дверь.

– Всего лишь чертов кукольный домик, Картер! Поехали со мной, я покажу кое-что весьма впечатляющее.

Он надел очки и нажал на стартер.

– Он был всего лишь мальчонкой, Картер! – Голос перекрыл треск мотора. – Глупым маленьким богатым мальчишкой. Коридор в тридцать футов и четыре крохотные камеры. Я нашел целые мили тоннелей. Не поверите – мили.

Он махнул рукой и понесся со склона, не расслышав приглушенный возглас изнутри дома:

– Проваливай, образина. Еврейский алкаш, чтоб тебя!

Выбравшись на дорогу, мотоциклист повернул на юг – туда, откуда приехал. Он уже устал, двигался медленнее и больше не пел. Ненадолго остановился в Дейр-эль-Медине посмотреть, как идут дела у Бруэра в древнем поселении ремесленников – такие вещи вдохновляли гораздо больше, чем фараоны и гробницы, – затем в Мединет-Абу. В лунном свете собор выглядел живописно – сказочный серебристый город не от мира сего. Место грез, подумал он, остановившись в первом пилоне и воображая девушку и все, что он будет с ней делать. Он рассмеялся от того, как мало Картер и другие о нем знают. Считают одним, а он совершенно другой. И как будут потрясены, обнаружив правду!

– Я вам покажу! – выкрикнул он. – Я вам покажу, заносчивые ублюдки!

Громко, отрывисто расхохотавшись, он вернулся к мотоциклу и поехал в Ком-Лолах, где снимал жилье, мечтая впервые за двенадцать недель как следует выспаться. Поставив «энфилд» на грязной дорожке за домом, он нагнулся отвязать седельные сумки. В этот момент слева от него что-то мелькнуло. Он хотел повернуться, но чья-то рука обхватила его за шею и рванула назад. Вцепились другие сильные руки – много рук, по крайней мере троих мужчин, хотя в темноте и в смятении он не мог определить точно.

– Какого черта…

– Иэ калб![4] – прошипел чей-то голос. – Мы знаем, что ты сделал с нашей сестрой, и теперь тебе придется расплатиться.

Что-то тяжелое стукнуло его по затылку. Мотоциклист обмяк, упал, его ударили снова, и в глазах почернело. Нападавшие выволокли его с дорожки, погрузили на тележку, запряженную ослом, и прикрыли рогожкой.

– Далеко повезем? – спросил один из них.

– Путь долгий, – ответил другой. – Давай трогать.

Они забрались в тележку, хлестнули ослика и под стук колес исчезли в ночи. За их спинами из-под рогожки раздавались стоны, но их заглушал грохот повозки по дороге.


1972 г.

В последний день медового месяца на Ниле Дуглас Боуэрс удивил свою молодую жену Александру на всю оставшуюся жизнь, хотя и не совсем так, как хотел.

За две недели путешествий из Асуана в Луксор они, как казалось Александре, посетили все возможные храмы, развалины и в промежутках между ними заплесневелые груды кирпичей вместо того, чтобы отдохнуть, как хотелось ей: понежиться на солнце, потягивая лимонад и читая какую-нибудь хорошую романтическую книгу.

Четыре дня в Луксоре показались ей особенно тяжкими: Дуглас настаивал, чтобы они поднимались с рассветом и могли оценить виды, пока не понаехали автобусы с теми, кого он удрученно называл быдлом. Гробница Тутанхамона показалась Александре несколько интереснее других достопримечательностей – про этого фараона она по крайней мере хоть что-то слышала. А от всего остального веяло жутью: бесконечная череда вызывающих клаустрофобию погребальных камер и покрытых иероглифами стен, от которых бросало бы в дрожь, если бы не было так удушающе жарко. Ничего подобного вслух она не говорила, но невольно радовалась, что их медовый месяц подходит к концу и вскоре они вернутся в монохромный мир южного пригорода Лондона.



Но нежданно-негаданно Дуглас сделал нечто такое, что напомнило ей, какой он добрый, заботливый человек, почему, собственно говоря, она и вышла за него замуж.

Наступило их последнее утро в Египте. В этот день, как хотел Дуглас, они встали даже раньше обычного – еще до того, как забрезжил рассвет – и переправились на другой берег Нила. Ожидавшее на западном берегу такси отвезло их на стоянку перед храмом Хатшепсут, где два дня назад Дуглас провел целый день, делая замеры при помощи рулетки, которую постоянно носил с собой. Александра ожидала, что день пройдет как обычно, и ее сердце упало. Но муж в храм не пошел, а повел ее по узкой дорожке, которая, извиваясь, убегала в холмы позади памятника. Они тащились все выше, небо над головами светлело и приобретало сероватый оттенок, нильская долина осталась далеко внизу. Через час восхождения Александра начала подумывать, что наблюдать, как муж обмеряет каменные блоки, не такое уж плохое занятие. Но в этот момент они одолели последний крутой подъем и оказались на вершине Курна[5] – пирамидальной вершины, главенствующей на южной стороне Долины царей. Там их ждала большая походная корзина с едой.

– Попросил парня из отеля, чтобы он доставил ее сюда, – объяснил Дуглас, открывая крышку и доставая полбутылки охлажденного шампанского. – Честно говоря, удивляюсь, что никто ее не умыкнул.

Он разлил вино в стаканы, достал из корзины красную розу и опустился перед женой на одно колено.

– Да живет твой дух, – продекламировал он. – Да продлятся его годы на миллионы лет, и ты, возлюбив Фивы, обратишь лицо к северному ветру, и тебя не покинет счастье.

Это было так удивительно романтично и так не похоже на Дугласа, что Александра прослезилась.

– Неужели ты тревожишься из-за цены, старушка? – упрек нул он. – Я купил шампанское в беспошлинном магазине. Невероятно дешево.

Они сели на камень и, потягивая напиток, любовались восходом над горами в пустыне. Вокруг царили блаженная тишина и покой, далеко внизу, словно крошечная модель мира, неясно зеленела пойма Нила. Позавтракав, они поцеловались, сложили остатки в корзину и оставили ее на месте.

– Кто-нибудь заберет, – сказал Дуглас, и они тронулись по тропинке, заворачивающей за вершину. – По словам того малого из отеля, Руперта или как его там, ну, такого надутого, с большими ноздрями, если следовать в эту сторону, то мы обойдем плато по верху и спустимся у входа в Долину царей.

Дуглас описал широкий круг рукой.

– Займет всего час или около того, и если поднажмем, легко успеем вернуться к ленчу.

Александра успела отдохнуть после восхождения, и хотя прогулки по каменистой почве ее не очень привлекали, радовалась – в немалой степени благодаря шампанскому – их приключению и с готовностью зашагала за мужем. Узкая тропинка была усыпана камнями и местами становилась труднопроходимой, но Дуглас, как истинный джентльмен, помогал жене справиться, и Александра с удивлением обнаружила, что ей нравится их путешествие.

«Настоящее приключение в пустыне, – думала она. – Вот вернусь и расскажу Оливии и Флоре».

Они шли все дальше, все глубже в холмы, Нил скрылся позади, пейзаж своей дикостью все больше напоминал лунный: лишь камни, пыль и белесое небо. Прошел час, затем еще полчаса, и хотя Дуглас захватил в рюкзаке еду и питье, через два часа ходьбы, которой не видно было конца, Александра начала уставать. У нее заболели ноги, стала допекать жара и, хуже всего, захотелось в туалет.

– Я отвернусь, – предложил Дуглас, когда она ему пожаловалась.

– Не привыкла писать на улице, – отрезала она. У нее заметно испортилось настроение.

– Ради Бога, кто тебя здесь увидит?

– Не привыкла писать на улице, – повторила Александра. – Мне нужно куда-нибудь уединиться.

– Тогда либо терпи, либо ступай за тот большой камень. Отличное место, старушка.

Александра, понимая безнадежность положения, послушалась мужа и, отойдя метров на тридцать, завернула за большой валун, торчавший, словно гриб, на песчаной, пустынной почве. Здесь местность круто понижалась к воронкообразной впадине, но прямо за камнем хватило ровного пространства поднять платье и присесть на корточки.

– Не слушай! – крикнула она.

Под подошвами хрустнул песок – Дуглас отошел подальше. Александра, ища опоры, положила на валун ладонь и, стараясь расслабиться, вгляделась в камень. Он был желтоватым, покрытым пылью, с замысловатым узором царапин. Но, присмотревшись, Александра поняла, что это вовсе не царапины, а скорее блеклые остатки прежнего иероглифического текста. Она слегка отклонилась назад, чтобы было больше обзора, трусы растянулись у нее на лодыжках. Фигурка, похожая на зайца, волнистая линия, пара рук – она узнала эти символы, они ей уже попадались в последние две недели, пока ее таскали по бесконечным памятникам.

– Дорогой! – Александра подалась еще немного назад, смущение и желание писать моментально были забыты. – Мне кажется, я нашла…

Больше она ничего не успела сказать. Внезапно ступня потеряла опору, и Александра опрокинулась навзничь, свалившись с крутого обрыва за камнем. Ноги бешено взбивали пыль, пытаясь высвободиться из эластичной ловушки трусиков. Александра упала на кучу веток и сухого тростника, но под тяжестью ее тела куча провалилась куда-то вниз. Снова полет, на этот раз в пустоту, который, как ей показалось, длился целую вечность. Наконец она упала на что-то мягкое и потеряла сознание.

Наверху Дуглас Боуэрс услышал крик жены и бросился за валун.

– О Боже! – Он стал поспешно спускаться по склону к зияющей внизу темной дыре. – Александра! Александра!

У подножия обрыва он обнаружил глубокую четырехугольную шахту, пробитую в белом известняке. Стены гладкие, аккуратно обтесанные – явно творение человеческих рук. Внизу, метрах в семи от него, едва различимая в клубившейся пыли, виднелась масса веток и тростника, застрявшая в отверстии шахты. Жены он не видел. И лишь когда осела пыль, смутно показалась рука, затем туфля, затем цветочный рисунок на платье.

– Александра! Ради Бога, ты меня слышишь?

Сначала тишину ничто не нарушало – самую страшную в жизни Дугласа тишину. Затем послышался слабый стон.

– Слава Богу! Дорогая, ты можешь дышать? У тебя что-нибудь болит?

Снова стоны.

– Я в порядке, – донесся снизу дрожащий голос. – В порядке.

– Не двигайся. Я позову на помощь.

– Нет, подожди…

Снизу донесся шорох и треск веток.

– Похоже на дверь.

– Что?

– Здесь на дне, выглядит как…

Треск усилился.

– Александра, у тебя сотрясение мозга. Не шевелись. Мы мигом тебя вытащим.

– Я вижу маленькую комнату. Там кто-то сидит…

– Дорогая, ты ударилась головой, у тебя галлюцинации.

Если дело было в ушибе головы, то видения получились вполне впечатляющими, потому что Александра Боуэрс истерически закричала и, что бы ни говорил и ни делал муж, не могла успокоиться.

– Господи, вытащи меня отсюда. Избавь от него, пока я еще цела. Боже! Боже! Боже!


Настоящее

Никто бы не взялся сказать, с чего началась цепь причин, приведших к несчастному случаю.

Вне всякого сомнения, в их числе было то, что нильская баржа отклонилась от фарватера. Как и то, что гребной ялик, которому запрещено находиться на воде в темное время суток, да еще с течью в днище и одним исправным веслом, плыл по реке.

Таковы были наиболее очевидные обстоятельства происшествия. Но ни в отдельности, ни в совокупности их нельзя было считать главной причиной. Потребовалось еще множество случайных обстоятельств, чтобы превратить потенциально опасную ситуацию в трагедию.

Не окажись поблизости полицейский катер и не отдай он приказ ялику немедленно повернуть к берегу, маленькое суденышко могло бы не оказаться на пути у баржи. Не купи впередсмотрящий баржи новый приемник и не увлекись трансляцией каирского футбольного дерби, он мог бы поднять тревогу раньше. Не опоздай танкер с топливом, который заправлял баржу перед отплытием, она бы вышла по расписанию и к моменту, когда от берега отчалил ялик, была бы далеко на юге.

Причин оказалось так много, и цепь событий настолько перепуталась, что при окончательном анализе невозможно было выделить основную и единственную причину и возложить вину на кого-нибудь конкретно и безапелляционно.

Лишь два факта были неоспоримы.

Первый: ясным, безоблачным вечером, около девяти пятнадцати, на Ниле, примерно в километре от Луксора, произошла страшная трагедия. Ее наблюдала команда полицейского катера и семья египтян, устроившая пикник при лунном свете на восточном берегу реки.

Второй: этот несчастный случай в корне изменил жизнь нескольких человек.

Часть первая

Иерусалим, девять месяцев спустя

Здесь темно, как в пещере, и это хорошо. Значит, она меня не видит. Не видит отчетливо. Я для нее всего лишь темный силуэт. Как и она для меня.

Когда я вошел за ней в дверь, она повернулась и посмотрела прямо на меня. На мгновение мне показалось, что она поняла, кто я такой, – даже в темноте, даже с капюшоном на голове. Но ее лицо выражало не узнавание. Скорее ожидание. Надежду. Она почти сразу отвернулась и больше не обращала на меня внимания. Видимо, подумала, что зашел помолиться запоздалый паломник.

Я рассматриваю ее. Высоко в стенах есть окна. И в куполе тоже. Но они грязные, да к тому же снаружи почти темно. Единственный тусклый свет дает одна из медных ламп, свисающая с потолка в дальнем конце собора. Но она способна лишь слегка рассеять темноту вокруг себя. Женщина стоит почти под лампой, перед деревянной резной преградой, отделяющей алтарь от остального пространства. Я неподалеку от двери, на мягкой скамье, что стоят вдоль стен. Снаружи идет дождь, шумит по брусчатке двора. Погода совсем не такая, как я ожидал, но это к лучшему. Это значит, что я могу плотно закутаться. Не хочу, чтобы мое лицо видели: ни она, ни кто-либо другой.

Драпировка, занавешивающая вход, внезапно поднимается и хлопает. Она оборачивается, решив, что кто-то вошел. Но, сообразив, что это только ветер, обращает лицо к иконам. Ее дорожная сумка рядом на ковре. Сумка – проблема. Вернее, проблема не в ней, а в том, что женщина, надо думать, собралась в дорогу, о чем свидетельствует сумка. Это ограничивает мои временные рамки. Похоже, она кого-то ждет. Это тоже проблема. С одним я как-нибудь справлюсь. Но двое осложнят ситуацию. Придется импровизировать. Видимо, необходимо действовать быстрее, чем планировалось.

Она подходит к одной из четырех поддерживающих купол гигантских колонн. На колонне большое живописное полотно в золоченой раме. Я не могу разглядеть сюжет картины, но мне все равно, что там нарисовано. Я смотрю на женщину и думаю. Соображаю. Следует ли действовать скорее, чем я планировал? В соборе пахнет ладаном.

Она смотрит на картину, затем возвращается к алтарной перегородке, поднимает руку и сверяется с часами. В кармане моей куртки лежит «глок», но меня тревожит, что даже в дождь звук выстрела могут услышать и сюда прибегут люди. Лучше сделать по-другому. Не важно как. Важно когда. Мне нужно выяснить, что она знает, но раз с ней дорожная сумка и она, вероятно, кого-то ждет, это опасно…

Женщина отходит от алтаря. В боковой стене собора есть двери, которые, должно быть, ведут в маленькие часовни, но поскольку здесь темно, я в этом не уверен. Она заглядывает по очереди в каждую, поворачивается и возвращается ко мне. У ближайшей часовни часть пола застелена ковром и огорожена низким деревянным барьером. Едва различимая, она садится на скамью у барьера. Я беру провод, прокручиваю все в голове, учитываю все возможности. Эх, если бы мне не требовалось ее допрашивать…

Она вновь встает и направляется ко мне. Я склоняю голову, словно в молитве, и, тщательно скрывая лицо, смотрю на свои руки в перчатках. Она проходит мимо вдоль отделанной плиткой стены и у алтаря вновь глядит на часы. Как поступить: следовать за ней или сделать все сейчас, пока мы одни и мне предоставляется шанс? Не могу ни к чему склониться. Проходит еще несколько минут. Но вот она подхватывает сумку и направляется к двери. Однако, поравнявшись со мной, останавливается.

– Шалом.

Я не отрываю глаза от пола.

– Ата медабер иврит?[6]

Не отвечаю, не хочу, чтобы она слышала мой голос. Внезапно ощущаю нервное напряжение.

По-прежнему смотрю в пол. Очень скован.

– Вы армянин? Неловко вас беспокоить, но мне нужно…

Я принимаю решение. Поднимаюсь на ноги и ребром ладони сильно бью ее под подбородок. Она отшатывается назад. Даже в темноте заметно, что у нее изо рта струится кровь, много крови. Видимо, в момент удара она откусила кончик языка. Мысль мелькнула и исчезла. Я уже у нее за спиной и накидываю на шею удавку. Перекрещиваю запястья и подтягиваю провод за петельки на концах, оценивая, крепко ли его держу и с какой силой могу пережать ей горло. Она крупнее меня, но преимущество на моей стороне. Пинаю ее по ногам и, откинув назад голову, изо всех сил тяну. Она давится и цепляется руками за провод. Все продолжается меньше тридцати секунд, и она обмякает. Я еще продолжаю душить и, увлеченный делом, даже не думаю, что кто-то может войти и обнаружить нас. Провод впивается глубоко в шею. Лишь убедившись, что дело сделано, я ослабляю хватку и опускаю ее на пол. Чувствую душевный подъем.

Пережидаю несколько мгновений, чтобы успокоиться – я все еще тяжело дышу, – затем аккуратно сматываю провод, возвращаю в карман и выглядываю из-за дверной завесы во двор. Он пуст – всех прогнал дождь. Отпускаю завесу, она закрывает вход. А я достаю фонарь и освещаю ковер рядом с телом. Замечаю несколько едва различимых капелек, но большую часть крови впитали джемпер и дождевик. И это очень удачно. Сдавливаю ей челюсть у щек и открываю рот. Язык она прикусила сильно, но кончик на месте. И это тоже удачно. Я роюсь в ее карманах и, найдя платок, засовываю ей в рот, чтобы больше не пачкать. Обвожу лучом фонаря собор. Необходимо выиграть время – нельзя, чтобы ее быстро обнаружили. Я знаю, где она живет, и собираюсь туда наведаться. А пока мне нужен укромный уголок, чтобы ее спрятать. Не люблю импровизировать, но надеюсь, что все сойдет удачно.

* * *

Инспектор иерусалимской полиции Арие Бен-Рой, щурясь, внимательно вглядывался в неясные очертания тельца на тусклом экране. Казалось, оно свернулось в клубочек, и некоторое время полицейский не мог разобрать, где что есть. Но вот очень медленно стали проступать контуры: головка, торс, ручки, ножки. Бен-Рой покачал головой, не в силах поверить в увиденное, а затем улыбнулся и стиснул руку Сары.

– Он красивый.

– Мы пока не можем утверждать, что это «он».

– Что ж, она тоже красивая.

Арие подался вперед, всматриваясь в зернистое изображение на экране ультразвукового аппарата. Это было третье ультразвуковое исследование Сары – их третье ультразвуковое исследование. И даже на двадцать четвертой неделе он по-прежнему с трудом различал очертания младенца. Но хотя бы уже не вопил от гордости, как во время исследования на двенадцатой неделе, когда ему показалось, что он увидел изрядных размеров пенис, а ему объяснили, что это бедренная кость ребенка.

– Все в порядке? – спросил он эхографа. – Все на месте?

– Выглядит прекрасно, – ответила девушка, поводя сканером по смазанной гелем параболической поверхности живота Сары. – Теперь надо, чтобы ребенок повернулся, тогда я смогу измерить позвоночник.

Она нанесла на кожу новую порцию геля и прошлась сканером под пупком. Изображение вспухло и стало нерезким – эхограф пыталась найти нужный угол.

– Сегодня ребенок немного упрямится.

– Хотела бы я знать, от кого в нем эта черта, – заметила Сара.

– Или в ней, – вставил Бен-Рой.

Эхограф продолжала исследование, передвигая одной рукой сканер, а другой что-то поправляя на контрольной панели под экраном, делала снимки отдельных частей плода, оценивала, производила измерения.

– Сердцебиение хорошее, – прокомментировала она. – Маточное снабжение кровью прекрасное. Конечности в пределах нормы…

Ее прервал взрыв музыки. Громкой, электронной. «Хава Нагила».

– Ну, Арие! – возмутилась Сара. – Я же просила выключить его.

Бен-Рой виновато пожал плечами, открыл чехол на поясе и достал мобильный телефон «Нокиа».

– Никогда не выключает, – со вздохом пожаловалась Сара врачу. Она надеялась на сестринскую поддержку с ее стороны. – Даже когда делают ультразвуковое исследование его ребенку. Включен днем и ночью.

– Ради Бога, я же полицейский.

– Ради Бога, ты же отец!

– Хорошо, не буду отвечать. Если надо, оставят сообщение.

Бен-Рой сжимал телефон в руке, но тот не переставал звонить. А будущий отец, демонстративно подавшись вперед, уперся взглядом в монитор ультразвукового аппарата. Сара хмыкнула, ей не раз приходилось наблюдать нечто подобное.

– Нет, вы только посмотрите на него, – прошептала она эхографу.



Бен-Рой продержался пять секунд, поглощенный тем, что видит на экране. Но звуки «Хава Нагилы» не стихали, резкие, настойчивые, и он начал притопывать ногой, поводить рукой, а затем заерзал на стуле, словно испытывал зуд. Наконец, не в силах с собой совладать, он покосился на телефон и, узнав входящий номер, тут же вскочил на ноги.

– Надо ответить. Это из участка.

Он отошел в угол кабинета, поднес трубку к уху и принял вызов. Сара закатила глаза.

– Десять секунд, – вздохнула она. – Удивительно, что он выдержал так долго. Ведь речь всего-то о его ребенке.

Девушка-эхограф ободряюще похлопала ее по руке и продолжила исследование. В другом конце кабинета Бен-Рой слушал и что-то негромко отвечал. Через несколько секунд он закончил разговор и убрал телефон в чехол на поясе.

– Извини, Сара. Мне надо идти. Кое-что случилось.

– И что же такого случилось? Скажи, Арие, что там такого важного, что ты не можешь подождать несколько минут, пока мы закончим исследование?

– Случилось, и все.

– Что? Я хочу знать.

Бен-Рой натягивал куртку.

– Я не собираюсь спорить, Сара. Только не с тобой.

Он кивнул голому животу жены. Кожа на нем блестела и была скользкой от нанесенного геля, в V-образном разрезе расстегнутых джинсов виднелись золотисто-каштановые жгутики лобковых волос. Его жест, похоже, еще сильнее возмутил Сару.

– Спасибо за заботу, – резко бросила она. – Зато я с удовольствием с тобой поспорю. Будь добр, просвети, что за важность, которая главнее здоровья твоего ребенка?

– Малыш в порядке, ведь она так сказала.

Бен-Рой махнул рукой в сторону эхографа, которая не отрываясь смотрела на экран, не желая вмешиваться в перепалку.

– Тридцать минут, Арие. Это все, о чем я прошу. Чтобы ты тридцать минут не вспоминал о полицейских делах и уделил все свое внимание нам. Неужели это так много?

Бен-Рой начал раздражаться и в немалой степени оттого, что сознавал, что не прав. Он успокаивающе поднял ладони, словно утешая не только Сару, но и себя, и повторил:

– Я не собираюсь спорить. Кое-что случилось, и меня срочно вызывают. Точка. Я тебе позвоню.

Он наклонился, поцеловал Сару в лоб и, бросив последний взгляд на экран, направился к двери. Уже в коридоре до него донесся голос жены:

– Видите ли, не может отвлечься. Пора положить этому конец. Даже на тридцать минут. Не желает.

Закрывая за собой дверь, Бен-Рой услышал, как девушка-эхограф принялась утешать Сару.

Ничто в жизни, думал он, не возносило его на такие вершины счастья, как перспектива стать отцом. И никогда он не испытывал такого острого чувства вины, как сейчас, когда уходил от Сары.


Больница «Хадасса» находится неподалеку от вершины горы Скопус, а пренатальное отделение почти на самом верхнем этаже здания. В ожидании лифта Бен-Рой смотрел в окно – на север, за Иудейские холмы. Вдали он различил однообразно серые дома поселений Писгат-Амир и Писгат-Зеэв. Чуть ближе – такие же грязновато-тусклые, теснившиеся в беспорядке постройки палестинских кварталов Аната и лагеря беженцев «Шуафат». Неприглядный и в лучшие времена пейзаж – уродливые ряды домов на уродливой гряде склонов, каменистых, замусоренных. Сегодня же за пеленой льющегося со свинцового неба дождя все это выглядело особенно уныло.

Бен-Рой покосился на лифт и, снова повернувшись к окну, проследил глазами извивы стены, проходившей по границам районов Шуафат и Аната и отделявшей их от остального Восточного Иерусалима. Стена была тем, что еще больше, чем служба Бен-Роя в полиции, выводило из себя Сару и заставляло произносить гневные тирады. «Какая непристойность! – ругалась она. – Позор нации. С тем же успехом мы могли бы нацепить на них желтые звезды».

Бен-Рой был склонен согласиться с женой, но не с такой горячностью. Стена, безусловно, сократила число терактов, но какой ценой! Он знал одного палестинца, мягкого, тихого человека, владельца гаража в Ар-Раме. Каждое утро в течение двадцати лет он проходил пятьдесят метров из дома к своему гаражу, а по вечерам проделывал тот же путь, возвращаясь домой. Но вдруг выросла стена, и его от места работы отгородила бетонная преграда шесть метров высотой. Теперь, чтобы добраться до своих насосов, ему требовалось идти кружным путем через контрольно-пропускной пункт Каландия, и дорога в полминуты стала занимать два часа. Подобные истории рассказывали по всей длине стены: фермерам закрыли проход к их полям, детям – в школу, разлучили семьи. Охотьтесь на террористов, уничтожайте негодяев, но зачем наказывать все население? Сколько гнева породила эта стена! Сколько новой ненависти! И кто оказался на передовой, лицом к лицу с этим гневом и ненавистью? Такие мелкие сошки, как он.

– Добро пожаловать в Землю обетованную, – пробормотал он, услышав, как за спиной открываются двери лифта.

Внизу на стоянке он сел в свою белую «тойоту-короллу» и поехал по улице Еврейского университета, затем по Дереч Ха-Шалом к Старому городу. Движение в утренние часы было неплотным, и он за десять минут добрался до Яффских ворот. Но, въехав в них, оказался в заторе застывшего транспорта. Власти города совершенствовали дорожную сеть вокруг Цитадели, и в результате ремонта два ряда проезжей части превратились в один, отчего стало трудно проехать по площади Омара ибн Аль-Хаттаба и части улицы Давида. Это продолжалось уже одиннадцать месяцев и, по всем расчетам, грозило продлиться еще не меньше года. Обычно машины здесь хотя бы ползком, но все-таки двигались. Но сегодня на перекрестке с улицей Греко-католического патриархата путь перекрыл грузовик, и все встали.

– Черт, – пробормотал Бен-Рой.

Он сидел, постукивая пальцами по рулю, и смотрел вперед на щит, на котором художник изобразил свои представления, как здесь будет выглядеть новая транспортная развязка. Рисунок сопровождала надпись: «Корпорация «Баррен» гордится своим вкладом в будущую историю Иерусалима». Время от времени Бен-Рой нажимал на сигнал, внося свою лепту в какофонию наполнявших воздух раздраженных гудков. Он опустил стекло и крикнул водителю грузовика:

– Ялла титкадем, маньяк![7]

Дождь барабанил по машине, и с места дорожных работ бежали грязные ручейки.

Через пять минут Бен-Рой потерял терпение. Вытащив из-под ног пассажирского сиденья полицейский проблесковый маячок, он прилепил его на крышу, воткнул провод в разъем и включил сирену. Это дало результат. Грузовик продвинулся вперед. Пробка рассосалась, и Бен-Рой сумел одолеть последние сто метров и повернуть к полицейскому участку Давида.

Кишле, что по-турецки означает «тюрьма», так прозвали этот участок. Длинное двухэтажное здание из серого камня с зарешеченными и закрашенными окнами в период османского владычества служило именно тюрьмой. И теперь, возвышаясь на южной стороне площади, добавляло ее облику дух суровой запущенности. В Назарете существовал еще один полицейский участок, также называвшийся Кишле. И, по всеобщему признанию, он слыл самым красивым зданием полицейского ведомства в стране. Но место, где работал Бен-Рой, никак нельзя было назвать красивым.

Дежурный на пропускном посту узнал его и, открыв автоматические ворота, махнул рукой, давая знак проезжать. Бен-Рой миновал арку и двадцатиметровый тоннель, который, прорезая здание насквозь, вел в большой двор. В дальнем конце двора располагались конюшни и манеж для выездки лошадей. Рядом длинное, безобидное на вид, похожее на склад здание приютило городское подразделение по обезвреживанию неразорвавшихся взрывных устройств. Все остальное пространство было выделено под парковку машин и фургонов. Здесь стояло несколько автомобилей с полицейскими номерами – красными, с буквой «М», означающей «миштерет»[8]. Но на большинстве машин номера были желтые, гражданские. У Бен-Роя имелись и те и другие. Но он чаще пользовался гражданскими – нечего афишировать, что ты коп.

Он замедлил ход и втиснулся в пространство между двумя внедорожниками «поларис-рейнджер». А когда вылезал из машины, кто-то раскрыл над ним зонт.

– Тода[9], Бен-Рой, благодаря тебе я выиграл пятьдесят шекелей.

Бородатый мужчина с брюшком подал ему пластиковую чашку с кофе по-турецки. Это был Ури Пинкас, коллега-детектив.

– Фельдман засек тебя в пробке, – объяснил он хриплым баритоном. – Мы заключили небольшое пари: сколько ты выдержишь до того, как врубишь сирену. Я точно угадал – пять минут. Стареешь, становишься с годами терпеливее.

– Половина моя, – хмыкнул Бен-Рой, принимая кофе и закрывая машину.

– Черта с два.

Они пошли по двору. Пинкас держал над ними зонт, выставив его навстречу дождю, а Бен-Рой потягивал напиток. Хотя Пинкас и язвительный подлюга, но нельзя не признать, что кофе он умеет варить мастерски.

– Ну что там стряслось? – спросил он. – Мне сообщили – труп.

– В армянском храме. Все уже там. Во главе с шефом.

Бен-Рой удивленно поднял брови. Необычное дело, чтобы начальник лично подключался к расследованию. Во всяком случае, на такой ранней стадии.

– Кто следователь?

– Шалев.

– Слава Богу. Значит, есть надежда, что мы распутаем этот случай.

Они шли к ведущему во двор тоннелю. Слева к тыльной стороне главного здания примыкала одноэтажная пристройка, в которой размещался центр мониторинга трехсот с лишним камер наблюдения, установленных в Старом городе.

– Буду в участке, – бросил Пинкас. – Увидимся, когда вернешься.

– Одолжи зонт.

– Нет.

– Ты же под крышей.

– А если потребуется выйти?

– Бен зона. Сукин ты сын.

– Но сухой сукин сын, – хмыкнул Пинкас. – А тебе лучше поторопиться. Тебя там ждут.

Он направился к стеклянной двери пристройки, но на пороге остановился и вдруг посерьезнел.

– Он придушил несчастную. Воспользовался удавкой, негодяй.

Пинкас пристально посмотрел на Бен-Роя и больше ничего не сказал – все и так было предельно ясно: надо поймать подонка. Мгновение они смотрели друг другу в глаза, затем Пинкас кивнул, рывком открыл дверь и скрылся в здании. Бен-Рой допил кофе.

– Добро пожаловать в Землю обетованную, – пробормотал он и, скомкав пластиковую чашку, бросил ее в баскетбольное кольцо в заднем конце двора. Чашка в цель и близко не попала.


Гома, Демократическая Республика Конго

Жан-Мишель Семблэр, развалившись на тонких простынях гостиничной кровати, вспоминал хорошо выполненную работу.

Эти две недели дались ему нелегко. Вскоре после приезда новый всплеск активности повстанцев блокировал аэропорт Гомы, и ему пришлось неделю околачиваться в Киншасе, пока не подвернулся рейс на восток к руандийской границе. Там тоже произошла четырехдневная задержка, пока его посредники утрясали щекотливые детали встречи, организация которой и так уже отняла добрую часть последних трех месяцев. Наконец «сессна» приземлилась на маленьком полевом аэродроме в Валикале, затем два часа тряской дороги среди густых джунглей, и он оказался лицом к лицу с Иезусом Нганде, по прозвищу Мясник из Киву, чьи боевики превратили массовое насилие в утонченное искусство и который, что важнее, контролировал в этой части страны половину шахт, в которых добывались олово и колумбитовая руда.

После бесконечных увязок сама встреча длилась чуть больше часа. Семблэр в качестве жеста доброй воли вручил этому местному царьку взнос в полмиллиона долларов наличными. Они довольно путано обсудили объемы груза и способ его переправки на север через границу в Уганду. Затем Нганде достал бутылку и предложил тост за их только что установившееся деловое партнерство.

– C’est quoi?[10] – спросил Семблэр, изучая пурпурную жидкость в стакане.

Нганде расцвел в улыбке, а окружавшие их мальчишки-солдаты согнулись в приступе наркотического хохота.

– Кровь, – последовал ответ.

Семблэр сохранил невозмутимость.

– Во Франции мы предпочитаем рукопожатие.

Воспоминания об этом эпизоде вызывали усмешку. Закурив «Житан», Семблэр выпустил кольцо дыма к потолочному вентилятору и растянулся на постели, наслаждаясь прикосновением обнаженной кожи к хлопковым простыням. Несмотря на то что в этом году ему перевалило за пятьдесят, благодаря строгой диете, йоге и занятиям с персональным тренером он выглядел лет на десять моложе. Может, даже на пятнадцать. Хорошо себя чувствовал. Был подтянут, силен, уверен в себе. И теперь, успешно завершив встречу и собираясь домой, он пребывал в прекрасном расположении духа.

Обычно такими делами в компании занимались люди рангом пониже, но в этом случае, учитывая, что китайцы старались отхватить все больший кусок конголезского пирога полезных ископаемых, руководство попросило, чтобы вопросом занялся он лично. Всеми делами здесь будут заправлять местные представители – нежелательно, чтобы их компанию связывали с именем массового убийцы, – но начальство хотело во время первой встречи произвести впечатление. Продемонстрировать Нганде серьезные деловые намерения. И Семблэр с радостью взялся за дело. Не только потому, что оно сулило колоссальный доход, – он любил приключения. Квартира в Седьмом районе Парижа, вилла на Антибах, тридцатилетний брак и три дочери – иногда ему начинало казаться, что его жизнь уж слишком комфортна. Время от времени требовалось встряхнуться. А с пятью телохранителями, которых ему предоставила компания – все бывшие спецназовцы, которые теперь, когда самое трудное осталось позади, грелись на солнце у бассейна, – ему по-настоящему ничего не грозило.

Из-за закрытой двери ванной послышалось шипение душа. Семблэр выпустил новое кольцо дыма, потрогал пенис, вспоминая радости прошлой ночи, и подумал, что до отлета в Киншасу еще есть время для удовольствий. Проблемы морали в таких ситуациях не всплывали у него в голове и не терзали совесть. Как и моральный аспект ведения дел психопатом Иезусом Нганде. По сведениям ООН, этот человек был повинен в смерти почти четверти миллиона человек – главным образом женщин и детей. А с деньгами, которые они собирались ему платить – пять миллионов долларов в год, – число жертв будет увеличиваться. Но деваться было некуда – Нганде контролировал шахты. Другие компании, стремясь соблюдать видимость приличий, получали продукт от посредников, а те, в свою очередь, от других посредников. И вся эта растянутая цепочка по отмыванию вины служила сокрытию источника руды. До десяти перепродаж между рабами в копях Северного Киву и европейскими, азиатскими и американскими рынками. И после каждой перепродажи цена за килограмм существенно взлетала. Если покупать минеральное сырье напрямую, что они и делали теперь, оно обошлось бы меньше чем в полцены. Насилие, увечье, убийство – вещи неприятные. Но деньги, которые сэкономит, а следовательно, заработает их компания, приносят радость. Если честно, кого волнует, что там черные делают друг с другом? Ведь в конце концов Конго очень далеко от залов заседаний совета директоров в Париже.

Семблэр докурил сигарету, вскочил с кровати и легко постучал в дверь ванной, давая понять, что готов продолжать. Затем подошел к французскому окну, раздвинул шторы и выглянул на улицу. Вдали маячила нависающая над окрестностями громада вулкана Ньирагонго. Неровные лужайки террасами сбегали от него к гостиничному бассейну, где Семблэр заметил своих телохранителей и еще пару человек, наверное, людей из какой-нибудь неправительственной организации вроде «зеленых». Уж точно не отдыхающие. Никакие отдыхающие сюда не заглядывали.

Эти «зеленые» его забавляли. Как и все прекраснодушные никчемные идиоты – антиглобалисты и борцы с корпорациями. Скачут со своими ноутбуками и мобильными телефонами и вопят о том, как Запад эксплуатирует ресурсы третьего мира. Но без колумбитовой руды не было бы их компьютеров и телефонов. А без корпораций, таких как его, не было бы колумбитовой руды. Каждое их электронное послание и каждое воззвание с требованием справедливости, каждый телефонный звонок, когда они организуют очередной марш протеста, каждый веб-сайт, на котором они горюют о правах человека, возможны лишь благодаря нищете и эксплуатации, которые они так громогласно осуждают. Смех, да и только. Действительно смешно, если хорошенько задуматься.

За его спиной шум душа стал тише, а затем совсем прекратился. Семблэр посмотрел на свой «Ролекс», подсчитывая, сколько у него осталось времени. В дверь постучали.

– Merde[11], – вполголоса выругался он и крикнул: – Момент!

Подхватив с пола халат, он пересек комнату к двери.

– Qui?[12]

– Garçon de’étage, – послышался голос. – Обслуживание этажа.

Семблэр ничего не заказывал. Но он остановился в самом дорогом номере, и руководство гостиницы все время ему что-то присылало: бесплатные напитки, цветы, сладости. Он не раздумывая щелкнул замком и отворил дверь.

В грудь ему крепко уперлось дуло пистолета. Семблэр хотел что-то сказать, но державшая оружие женщина приложила палец к губам. Вернее, к губам латексной маски Мэрилин Монро, скрывавшей ее лицо. Она толкнула Семблэра в комнату, и вслед за ней вошли еще трое: двое мужчин и женщина. Последний закрыл за собой дверь и запер на замок. Все были в масках: Арнольда Шварценеггера, Элвиса Пресли и Анджелины Джоли. Пришедшие не были африканцами – Семблэр это понял по их обнаженным рукам и шеям. Больше их ничто не выдавало. И если бы не пистолет, они бы производили комический эффект.

– Qu’est-ce vous voulez?[13] – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Женщина с пистолетом не ответила и толкнула его к кровати. Тот, что был в маске Шварценеггера, тщательно задернул шторы. «Анджелина Джоли» присела, открыла чемоданчик фирмы «Самсонит» и достала из него штатив и видеокамеру. «Арнольд Шварценеггер», худой коротышка с выбивающимися из-под маски патлами сальных волос, подошел к прикроватной тумбочке, где заряжался «макинтош» Семблэра. Поднял крышку и включил ноутбук. Экран посерел – компьютер начал загружаться.

– Qu’est-ce vous…

Его наотмашь ударили по лицу.

– Заткнись!

Выговор был американским, но с каким-то акцентом. Русским, испанским, израильским? Семблэр не сумел определить. «Анджелина Джоли», которая была смуглее «Мэрилин Монро», установила штатив в середине комнаты и закрепила в гнезде видеокамеру. Включила, откинула видоискатель и направила объектив так, чтобы он смотрел прямо на лицо Семблэра. На ноутбуке Семблэра появилось изображение – возникли лица его родных. Это означало, что компьютер полностью загрузился.

– Пароль, – потребовал «Шварценеггер», поворачивая «макинтош».

Семблэр колебался. Первой мыслью было, что это обыкновенное ограбление. Но незнакомцы не тронули бумажник, который лежал на краю кровати, на самом виду. Их желание проникнуть в его компьютер говорило о том, что он имеет дело с чем-то гораздо более неприятным, чем кража. В ноутбуке было много такого, о чем ни он, ни его компания не хотели бы…

– Пароль, – повторил незнакомец.

– Быстро! – прикрикнула «Мэрилин Монро», крепко прижимая пистолет к виску Семблэра. У него не оставалось выбора, и он набрал пароль. «Шварценеггер» повернул ноутбук, подключил шнур к разъему USB и прошелся пальцами по клавиатуре, исследуя содержание жесткого диска. Теперь Семблэр испугался, и испугался не на шутку.

– Écutez[14], – начал он. – Не понимаю, что вы от меня хотите…

Его прервал негромкий стук из ванной. Ворвавшиеся в номер люди насторожились и переглянулись. Женщина с пистолетом что-то недовольно воскликнула и покачала головой, словно хотела сказать: «Надо было проверить». «Шварценеггер» оторвался от компьютера и вынул из-за пояса «глок». «Монро» и «Джоли» отступили назад и прицелились в дверь. А тот, что был в маске Шварценеггера, подошел к ванной и прижался к стене у входа. Немного постоял, метнул взгляд в сторону сообщников, повернул ручку и распахнул дверь.

– Ай! – невольно произнесла «Анджелина».

В ванной стояла девочка. Она только что закончила принимать душ, и ее мокрая темная кожа блестела. Судя по неразвившейся фигурке, ей было не больше девяти-десяти лет. В глазах у девочки стоял ужас, она тряслась от страха.

Потрясенные люди в масках не могли произнести ни слова. Затем «Мэрилин Монро» бросилась вперед, сорвала маску, открыв бледное лицо и копну рыжевато-каштановых волос, схватила с вешалки в ванной полотенце и набросила на ребенка.

– Все в порядке, – прошептала она, обнимая девочку. – Ça va. Все кончено.

Она долго успокаивала и ободряла девочку, а остальные в это время хранили молчание. Но вдруг щеки женщины вспыхнули, она быстро вернулась в комнату и крепко ударила Семблэра рукояткой пистолета по лицу. Француз, вскрикнув, опрокинулся на кровать и, защищаясь, выставил вперед руки. Другая женщина подскочила и, останавливая, схватила сообщницу за запястье.

– Ло[15], Дина.

«Мэрилин Монро» вырвала руку и снова набросилась на Семблэра. Схватив его за волосы, она резко дернула и впихнула ему глубоко в рот дуло пистолета.

– Я тебя убью! – завопила она. Лицо побагровело, по щекам катились слезы. – Прикончу, грязное животное. Вышибу мозги.

Это была истерика, нервный срыв. И только когда к ней подошел мужчина в маске Пресли и нежно, но твердо обнял, она начала успокаиваться. Они заговорили на языке, который Семблэр не понимал, но был почти уверен, что это иврит. Все еще дрожа, женщина убрала пистолет за пояс джинсов, вернулась в ванную и помогла девочке надеть брошенное на сиденье унитаза красное рваное платье. Затем взяла ее за руку и подвела к выходу из номера – девочка без слов повиновалась. Женщина отперла дверь, выпустила девочку наружу и только после этого снова подошла к Семблэру. Француз скрючился на кровати и стонал, его банный халат задрался к поясу, на воротнике темнели пятна крови. Женщина некоторое время с гримасой отвращения смотрела на него, затем плюнула.

– Ты нам за все заплатишь, – сказала она, вышла из номера и закрыла за собой дверь. После того как она исчезла, «Элвис» бросил быстрый взгляд в окно, желая убедиться, что телохранители Семблэра не заинтересовались происходящим в номере. Убедившись, что все в порядке, он вернулся к кровати и рывком заставил француза сесть. Левая щека у Семблэра посинела и распухла.

– Elle a cassé mâ mâchoire, la chienne[16], – пробормотал он, держась рукой за челюсть.

«Пресли» не ответил, отошел на два шага и прицелился Семблэру в голову.

– Смотри в объектив, – приказал он. – Назовешь свое имя и название своей компании, а затем четко объяснишь, чем занимался здесь, в Африке.

Он дал знак включить камеру.

– Начинай, извращенец.


Иерусалим

Собор Святого Иакова находится в сердце Армянского квартала Иерусалима в двухстах метрах ходьбы от Кишле. К нему примыкает окруженная высокими стенами, похожая на каньон улица, где располагается резиденция патриархата Армянской апостольской церкви. Не успел Бен-Рой пройти полпути, как дождь полил словно из ведра, и ему пришлось укрыться в дверях «Армянской таверны». Костеря Пинкаса за то, что тот пожалел ему зонт, Бен-Рой достал мобильный телефон – решил воспользоваться возможностью позвонить Саре. Извиниться.

Как странно складывается жизнь. Все происходит не совсем так, как ждешь. Несколько лет назад у Бен-Роя была невеста, и они собирались пожениться. Но Галю убили, и жизнь рухнула в пропасть. Так он думал, считая, что похоронен навечно. Но против всех ожиданий из этого состояния его вытащили два человека. Одним из них была Сара.

Они вместе уже четыре года. И это были хорошие годы. Восхитительные. Особенно в начале. Галя, конечно, постоянно присутствовала в его мыслях. Но с Сарой жизнь могла продолжаться. Он излечился. И это касалось не только личной жизни. Снова наладились дела на работе. Его повысили, сделали старшим детективом, отметили в приказе за три удачных расследования. Вернулись его увлеченность сыском, одержимость работой.

Но вместе с этим возникли и сложности. Любой детектив в любой точке мира подтвердит, что очень трудно поддерживать равновесие – одновременно оберегать закон и сохранять отношения в семье. А в таком не дающем расслабиться городе, как Иерусалим, это надо приумножить вдвое. И втрое – в Старом городе, где вера и ненависть, Бог и дьявол, молитва и преступление образуют такой клубок противоречий, что распутать его практически невозможно.

За исключением пары случаев у всех его коллег был на счету по крайней мере один развод, но, как правило, больше. Работа и женщины – эти два мира никак не удавалось совместить. Разве можно уклониться от полицейской облавы на торговцев наркотиками только потому, что подруге вздумалось провести приятный вечер у телевизора? Как романтически ухаживать за ней после работы, если целый день допрашивал серийного насильника? Как не ответить на звонок, если тебя зовут к трупу в соборе, даже если перед тобой изображение твоего ребенка во чреве матери? Где и как провести линию?

С Галей у них был бурный роман – он сделал ей предложение всего через несколько месяцев после знакомства. Напряжение работы не успело испортить их отношения. Зато с Сарой времени для этого оказалось предостаточно. Она старалась изо всех сил, многое ему прощала, но всякому терпению наступает предел, потому что накапливается так много отмененных ужинов и столько часов полного погружения мужа в самого себя.

Трения между ними становились сильнее, ссоры чаще, пропасть ширилась, чувство обиды росло. Настанет день, и она неизбежно все бросит. Был период, когда ненадолго случилось примирение – помог секс, причем, как ни странно, так хорошо им никогда не было. Но опять вмешалась работа, и двумя неделями позже Сара объявила:

– Я люблю тебя, Арие. Но не могу жить лишь с частицей тебя. Даже если ты дома, то ты не со мной, твои мысли где-то еще. Так не пойдет. Мне требуется больше.

Он съехал с квартиры, погрузился с головой в работу, стараясь убедить себя, что так даже к лучшему.

Спустя пять недель Сара позвонила и сообщила, что беременна.

– От меня? – спросил Бен-Рой.

– Нет, от Менахема Бегина. Заморозила его сперму перед тем, как он умер. От тебя, от кого же еще, дафук[17]?

Он потерял любовницу, зато приобрел ребенка. Странно, как складывается жизнь.


Телефон у Сары был переключен на прием голосовой почты, и Бен-Рой оставил сбивчивое сообщение: мол, надеется, что все в порядке, сожалеет, что пришлось убежать, и позвонит позже. Разъединившись, снова спрятался в дверях дожидаться, когда стихнет дождь.

Как правило, на улице Армянской патриархии царило спокойствие. Но с началом муниципальных дорожных работ и закрытием Яффских ворот выезжающий из Старого города транспорт направлялся сюда – к Сионским и Мусорным воротам. Результат – бесконечная вереница машин, такси и автобусов тридцать восьмого маршрута, забивших узкий проезд и теснивших пешеходов к стенам по обеим сторонам улицы. Мимо торопливо прошли два хареди[18] – головы опущены, на шляпах хомбург[19] пластиковые пакеты, чтобы уберечь их от дож дя. За ними – группа туристов в одинаковых синих куртках с капюшонами и надписью на спине: «Путешествия по Святой земле: приблизьтесь к Богу». Они выглядели несчастными – кто бы мог подумать, что на Святой земле может пойти дождь. Особенно в июне. В дождь град Господень вовсе не походил на Царствие небесное.

Но в конце концов ливень поутих, и Бен-Рой продолжил путь. Он миновал бар «Булгури» и углубился в короткий пятидесятиметровый тоннель, где ему пришлось распластаться по стене, чтобы его не раздавил автобус. По другую сторону располагался армянский художественный центр «Сандроуни». Слева от него над арочным входом красовалась выбитая на камне надпись на трех языках: арабском, армянском и латыни – единственная, которую мог разобрать Бен-Рой: «Армянский собор Святого Иакова». Рядом стояли два обычных полицейских и два пограничника в зеленой форме.

Бен-Рой показал удостоверение и вошел в арку. Всего второй раз за семилетнюю службу в иерусалимской полиции у него появилась причина переступить границы этой территории. Армянская община была небольшой, сплоченной и доставляла меньше хлопот, чем ее еврейские и мусульманские соседи.

Вправо от ворот шел сводчатый проход, слева находилось застекленное окно помещения охраны, за которым перед монитором системы видеонаблюдения сидели трое мужчин в кожаных куртках и матерчатых кепках. За ними, склоняясь к экрану, стояла Нава Шварц, специалист Кишле по видеокамерам. Заметив Бен-Роя, она помахала рукой, а затем показала, что ему нужно идти в проход и там свернуть в первую дверь налево. Путь вывел его в небольшой, похожий на тюремный, зажатый между высокими стенами мощеный двор. Вход в собор находился напротив, в глубине обнесенной забором аркады, и его перегораживала бело-красная полицейская лента. Наверху, взирая на небо и отрешившись от бренного мира, стояли раскрашенные статуи Христа и святых.

Вход охраняли несколько человек – все из полиции, пограничников не было. На красном мраморном полу лежали в ряд три пистолета: два девятимиллиметровых «иерихона» и бельгийский «ФН». Одна из констеблей, видимо, заметив удивление на лице Бен-Роя, ткнула дубинкой в объявление у двери, в котором перечислялись предметы и действия, запрещенные внутри храма. Из восьми пунктов только напротив слов «огнестрельное оружие» стояло слово «категорически».

По уставу полицейские не должны выпускать личное оружие из поля зрения, но в данном случае, видимо, взяли верх соображения дипломатии. Бен-Рой сомневался, что его коллеги пошли бы на такую любезность в месте молитвенного поклонения арабов. Хотя, с другой стороны, армяне не имеют обыкновения обстреливать полицейских и бросать в них камни.

Бен-Рой вынул из кобуры свой «иерихон» и положил рядом с другими пистолетами, выключил мобильник и, перешагнув через ленту, вошел в храм. Даже при распахнутых деревянных дверях и поднятой завесе входа внутри царил полумрак. Четыре огромные колонны, толстые, как стволы секвойи, уходили ввысь, под куполообразную крышу. Повсюду висели медные лампады, десятки лампад. Они свисали с потолка на длинных цепях и поблескивали в воздушном пространстве собора, словно миниатюрные космические корабли. Золоченые иконы, огромные, потемневшие от времени живописные полотна, толстые ковры и замысловатые орнаменты из белой и синей плитки на стенах – все это производило впечатление не места поклонения Богу, а огромного, забитого товаром антикварного магазина. Бен-Рой, оглядываясь и стараясь сориентироваться, мгновение постоял, вдыхая мускусный аромат благовоний. Ищейка с проводником работали в часовне слева от него, а затем направились к двери в правой стене. За ней, словно всполохи стробоскопа, сверкали вспышки фотоаппаратов и слышались приглушенные голоса.

– Очень любезно с вашей стороны, Арие, что вы все-таки явились.

В дверях стоял лысеющий плотный мужчина.

Знаки различия на его синей полицейской форме – лист и двойная розетка – свидетельствовали о том, что он ницав мишне, начальник Моше Гал, глава полицейского участка Давида. С ним был его заместитель старший суперинтендант Ицхак Баум и первый сержант Лея Шалев, пышногрудая, широкобедрая женщина в синей форме. Шалев кивком поздоровалась, Баум – нет.

– Прошу прощения, сэр, – начал Бен-Рой, становясь рядом с Шалев. – Я был в «Хадассе». А потом попал в пробку…

Гал махнул рукой, отметая объяснения.

– С ребенком все в порядке?

– Судя по всему, да. Спасибо, сэр.

– А вот про нее этого не скажешь, – вставил Баум.

Они находились в длинном, застеленном коврами помещении – более простом и не так богато украшенном, как основное помещение собора. Сводчатый потолок потрескался и был покрыт плесенью. С одной стороны находились составленные штабелем складные стулья, с другой – служивший алтарным престолом застеленный тканью большой стол. Спереди ткань была приподнята, обнажая пространство внизу. Два эксперта-криминалиста в стерильных перчатках и белых комбинезонах ползали с пинцетами и пакетами для улик. Двое других опыляли предметы в поисках отпечатков пальцев. Биби Клецман, фотограф из Русского подворья, стоял на коленях и щелкал своим «Никоном D-700»; вспышки аппарата освещали внушительный зад доктора Абрама Шмеллинга, патологоанатома по вызову, который целиком скрылся под столом.

Бен-Рой не сразу рассмотрел объект всеобщего внимания. Лишь присев на корточки, опершись локтями о колени и слегка отклонившись в сторону, он получил удобный угол обзора и увидел тело. Женщина, тучная, лежит на спине. Освещена полицейской галогеновой лампой, выглядит старой, по крайней мере пожилой, судя по седым волосам, старше среднего возраста, хотя определить трудно, поскольку находится в шести метрах и ее практически всю загораживает крупная фигура Шмеллинга.

– Утром нашла уборщица, – пояснила Лея Шалев. – Собралась пропылесосить, подняла покров и вот… – Она махнула рукой в сторону престола. – Не иначе подняла своим криком всю округу. Сейчас у себя дома, здесь же, на территории. Ее опрашивает одна из девушек-патрульных.

Бен-Рой кивнул, наблюдая, как патологоанатом, изучая труп, ерзает вокруг тела в тесном пространстве под столом. В голове возникла неприятная ассоциация: медведь исследует, что у него на обед.

– Выяснили, кто она такая? – спросил он.

– Ни малейшего представления, – ответила Шалев. – При ней ни бумажника, ни документов.

– Уж точно не топ-модель Бар Рафаэли, – хмыкнул Баум.

Шутка отдавала дурным вкусом, и никто не рассмеялся. Шуткам Баума вообще никогда не смеялись, считая его полным кретином.

– Один из охранников в привратницкой полагает, что видел, как она входила примерно в семь часов вчера вечером. Сейчас его допрашивают, – продолжала Шалев. – А уборщица обнаружила ее в восемь утра. Таким образом, мы располагаем хотя бы приблизительными временными рамками.

– Что-нибудь еще определенное?

– Пока нет. Сейчас дело за Шмеллингом. Пока он не закончит, нам не подойти.

– Еще бы, – пробормотал Гал.

Бен-Рой снова посмотрел под стол и поднялся.

– Я видел у входа монитор системы наблюдения.

– У них камеры по всей территории, – подтвердила Шалев. – Сейчас занимаются отбором отснятого материала. Я велела Пинкасу поработать в Кишле нашими камерами. Этот тип где-нибудь да засветился в кадре, и тогда мы вычислим негодяя.

– Напоминает тель-авивскую маршрутку шерут, – вставил Баум.

Все повернулись в его сторону, ожидая разъяснений.

– Ждешь не дождешься – нет ни одной, а затем приходят сразу две.

Шутка – а это была шутка – обыгрывала тот факт, что после трех лет без единого убийства в стенах Старого города команда Кишле получила на протяжении двух недель сразу два. Десять дней назад на улице Аль-Вад в Мусульманском квартале убили учащегося иешивы[20] – ударили ножом в живот. И теперь вот это.

– Мы и так на пределе, – заявил Баум. – Надо бы позвать ребят из Русского подворья.

– Справимся, – раздраженно проворчал Гал и посмотрел на Шалев. Та кивнула.

Городские полицейские участки не питали друг к другу любви, особенно Кишле и Русское подворье. Достаточно уже того, что им приходилось довольствоваться одним полицейским фотографом. И шеф Гал не собирался пускать чужую команду детективов на свою территорию.

– Мне надо возвращаться, – объявил он, посмотрев на часы. – Совещание в ратуше на площади Сафра. Пожелайте мне удачи.

Он наглухо застегнул молнию куртки. Кроме знаков различия, на ней с левой стороны красовалась золотая заколка в виде меноры – семиствольного подсвечника: президентская награда за отличную службу.

– Мне нужен результат, Лея, и как можно быстрее. Журналисты накинутся на это дело.

– О’кей, – кивнула Шалев.

Шеф посмотрел на нее и Бен-Роя из-под кустистых бровей. Бросил последний взгляд на престол и, махнув рукой Бауму, чтобы тот следовал за ним, вышел в собор.

– Держите меня в курсе, – бросил он через плечо.

– И меня тоже! – крикнул Баум.

Бен-Рой и Шалев переглянулись.

– Дебил, – проговорили они не сговариваясь.

Пару минут они наблюдали за методичной работой экспертов, затем Бен-Рой спросил, можно ли он поближе рассмотреть труп.

– Принарядиться можешь вот там. – Шалев показала на стоявший в дальнем конце помещения рядом со штабелем стульев открытый чемодан. Бен-Рой надел бахилы, комбинезон и перчатки и, возвратившись к столу, опустился на колени.

– Тук-тук.

Шмеллинг поднял вверх большой палец, разрешая приблизиться. С ним надо было держаться аккуратнее. Все были в курсе того, с какой маниакальной ревностью он оберегал место преступления. Стол был высотой всего сантиметров в семьдесят, а Бен-Рой крупный мужчина: длинноногий, длиннорукий и широкоплечий в отличие от Шмеллинга, у которого весь размер ушел в талию и ягодицы. Даже распластавшись, полицейский там едва умещался, упираясь спиной о внутреннюю поверхность столешницы.

– Начальству следовало бы обзавестись не таким крупногабаритным детективом, – сострил Шмеллинг.

– Скажите уж захудалым лилипутом, – парировал, отдуваясь, Бен-Рой.

Он добрался до лежавшего у стены тела и устроился на четвереньках, уперевшись локтями в пол. Шмеллинг, освобождая ему место, немного подвинулся. Снова полыхнула вспышка камеры Клецмана.

На жертве были зеленый парусиновый плащ, джемпер, слаксы и закрытые туфли на низком каблуке. Вблизи она казалась еще дороднее, чем при первом взгляде от двери. Тяжелые груди, выпирающий живот, мощные ягодицы – в ней было не меньше сотни килограммов. Глаза широко открыты, белочные оболочки приобрели коричневый оттенок. Изо рта торчал свернутый в ком твердый от запекшейся крови платок. На подбородке, шее и воротке джемпера тоже кровь. На нижней части шеи желтоватая кольцевая отметина.

– Задушили, – прокомментировал Шмеллинг. – Судя по четкости вдавливания, проволокой. Надо доставить ее в Абу-Кабир для более тщательного исследования, но сейчас уже можно сказать: кто бы это ни совершил, он свое дело знал. Взгляните. – Патологоанатом указал на странгуляционную борозду. – Мы имеем потертости кожи, немного продольных ссадин, никаких застойных явлений и всего несколько точечных кровоизлияний. – Он провел пальцем под глазами, где были разбросаны неяркие красноватые пятнышки. – Все это свидетельствует о том, что в процессе убийства удавку держали в одном положении и с ее помощью осуществляли постоянное, сильное давление. Учитывая комплекцию жертвы и тот факт, что она явно сопротивлялась, – он показал ссадины на шее, где женщина, вероятно, скребла ногтями удавку, – убийце потребовалось немало силы и умения. – Патологоанатом говорил почти с восхищением. – Ее одежда не тронута и ниже шеи нет никаких следов насилия. – Он кивнул в сторону бедер жертвы. – Каким бы ни был мотив убийства, готов биться об заклад, что дело не в сексе. Во всяком случае, не в таком, к какому привыкли вы и я.

Бен-Рой поморщился. Представлять Шмеллинга с женщиной было почти так же неприятно, как смотреть на труп.

– Платок? – спросил он.

– И в этом случае не могу сказать чего-либо определенного, но под подбородком имеется неясно выраженный синяк, и это дает возможность предположить, что убийца ударил жертву в челюсть и она прикусила язык. Случилось это определенно до того, как он накинул на женщину удавку.

Бен-Рой вопросительно поднял брови.

– Так много крови не могло вылиться после смерти. На момент удара в системе сохранялось давление. – Он сказал это так, словно рассуждал о паровозе. – Ищейка учуяла кровавый след из собора сюда, – продолжал патологоанатом, – поэтому рискну восстановить такую цепь событий: убийца ударил ее, задушил, засунул в рот платок, притащил сюда и спрятал под столом.

– Если бы вы еще назвали имя преступника, мы могли бы закрыть дело и спокойно разойтись по домам.

Шмеллинг усмехнулся:

– Я лишь описываю, как совершалось преступление, а раскрыть его – это ваша задача.

Вновь блеснула вспышка камеры Клецмана. Бен-Рой провел рукой по лбу. От галогеновой лампы под столом было жарко, и он вспотел.

– Не возражаете, если я ее по-быстрому обыщу?

– Милости прошу.

Детектив продвинулся еще на несколько сантиметров вперед и осмотрел карманы убитой. В плаще нашлись пара ручек и бумажные платки, но ни бумажника, ни удостоверения, ни ключей, ни мобильного телефона – ничего, что обычно носит с собой человек. В слаксах улов был немного весомее: в одном из карманов обнаружился скомканный квадратик бумаги, оказавшийся при ближайшем рассмотрении бланком библиотечного требования.

– «Общий читальный зал», – прочитал Бен-Рой красную надпись в середине формуляра. И протянул его Шмеллингу. – Это вам о чем-нибудь говорит?

Патологоанатом взглянул на бумажный квадратик и покачал головой. Бен-Рой осмотрел оборотную часть листка, затем протянул руку, взял у Шмеллинга пакет для улик и опустил в него формуляр. Снова вытер лоб и посмотрел на труп, а затем подполз к коричневой дорожной сумке у ног жертвы, формой напоминавшей колбасу.

– Ее сумка? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Полагаем, что так, – раздался голос Шалев.

Бен-Рой поинтересовался, закончили ли Клецман и эксперты работу, и, получив утвердительный ответ, выбрался из-под стола, прихватив с собой сумку. Встал, размял ноги, положил сумку на стол и расстегнул на ней молнию. Она была набита одеждой, чистой скомканной одеждой, словно ее побросали туда в спешке или в сумке кто-то уже рылся. Бен-Рой предположил последнее. Он засунул в сумку руку и выудил большой белый бюстгальтер. Очень большой.

– Определенно ее пожитки. – Он поднял бюстгальтер.

– Боже праведный! – воскликнул Клецман. – Да в него же поместятся слоновьи яйца! – Он щелкнул фотоаппаратом.

– Господа, проявляйте уважение: если не к покойной, то хотя бы к храму.

В дверях стоял плотный мужчина небольшого роста с аккуратно подстриженной седой бородой. На нем была черная ряса, на ногах тапочки, на голове круглая бархатная шапочка, на груди плоский серебряный крест с раздвоенными на концах и украшенными растительным узором лучами. Бен-Рой смутно помнил этого священника по визиту сюда два года назад. Его преосвященство или кто-то в этом роде.

– Архиепископ Армен Петросян, – представился мужчина, словно прочитав его мысли. Он говорил размеренно, хрипло, чуть слышно. – Ужасное дело. Ужасное.

Он пересек помещение пружинистой походкой, какую вряд ли можно было ожидать от человека, которому хорошо за шестьдесят, если не больше. Приблизившись к алтарю, он нагнулся, заглянул под стол, затем распрямился, положил руки на столешницу и склонил голову.

– И такие вещи происходят в доме Господнем! – пробормотал он. – Кощунство! Выше всякого понимания…

Он осекся и поднес ко лбу ладонь. Все смолкли, а он повернулся и пристально посмотрел на Бен-Роя.

– Кажется, мы встречались.

Детектив все еще держал бюстгальтер.

– Два года назад, – напомнил он, укладывая предмет дамского нижнего белья обратно в сумку. – Семинаристы…

– Ах да, конечно, – кивнул архиепископ. – Это был не лучший час для израильской полиции. Надеюсь, в этом случае вы проявите больше… – он запнулся, подбирая слово, – уравновешенности.

Повернувшись, Петросян направился к выходу. Но на пороге задержался.

– Найдите тех, кто бы это ни сделал. Умоляю вас, найдите как можно быстрее, пока они не принесли миру новые несчастья.

Он еще раз пристально посмотрел на Бен-Роя, затем отвернулся и вышел из часовни.

– Вы не знаете, кто она такая? – крикнул ему вслед детектив.

– Понятия не имею, – не замедляя шага, ответил священник. – Но не сомневайтесь, я буду за нее молиться. Молиться всем сердцем.


Аравийская пустыня, Египет

Инспектор Юсуф Эз эль-Дин Халифа из полиции Луксора смотрел на лежавшего на земле мертвого водяного буйвола, его набитую мухами пасть, поблекшие, подернутые слизью глаза и думал: «Понимаю, каково тебе теперь».

– Три месяца я копал этот колодец для водопоя, – рассказывал хозяин буйвола. – Три месяца не знал ничего, кроме лопаты, мотыги – тоурии и собственного пота. Двадцать метров в этом дерьме. – Он пнул ногой каменистую почву. – И вот он отравлен. Все бесполезно. Господи, сжалься надо мной!

Стиснув кулаки, он опустился на колени и воздел руки к небу – отчаянный жест сломленного человека. А Халифа снова подумал: «Понимаю, каково тебе теперь. – И еще: – Хоть у нас и была революция, но для большинства жизнь так и осталась поганой».

Он глядел на грязную яму и лежавший рядом труп животного. Единственными звуками было жужжание мух и всхлипывания несчастного фермера. Полицейский достал пачку сигарет «Клеопатра», присел и протянул крестьянину. Тот утер нос рукавом джеллабы и взял сигарету.

– Шукран[21], – пробормотал он.

– Афуан[22], – ответил Халифа, давая ему прикурить, а затем закуривая сам. Затянулся и опустил пачку фермеру в карман. – Возьми.

– Не надо, не стоит…

– Бери, бери, пойдет на пользу моим легким.

Крестьянин слабо улыбнулся и снова поблагодарил:

– Шукран.

– Афуан, – также ответил полицейский.

Они молча курили в раскинувшейся вокруг пустыне – голой и каменистой. Несмотря на раннее утро, немилосердно палило, и пейзаж пульсировал и мерцал, словно вся округа судорожно пыталась вдохнуть. В Луксоре тоже жарко, но там ветерок с Нила приносит хотя бы небольшое облегчение. Здесь же и того нет. Только солнце, песок и камни. Жаровня под открытым небом, где даже верблюжьим колючкам и кустам акаций приходится бороться за жизнь.

– Сколько времени ты здесь? – спросил Халифа.

– Полтора года, – ответил фермер, шмыгая носом. – В нескольких километрах отсюда поселился мой двоюродный брат. – Он махнул рукой в сторону севера. – Сказал, здесь можно заработать на жизнь. Вода есть, если поглубже копнуть. Приходит с гор. – Он снова показал рукой, но на этот раз на восток, в пустыню, где на горизонте в коричневатой дымке маячила высокая гора – гебель.

Когда он поднял руку, Халифа заметил у него на тыльной стороне ладони под суставом большого пальца вытатуированный маленький зеленый крестик, совсем блеклый. Крестьянин оказался коптом.

– Ливневые паводки, – объяснял он. – Вода просачивается сквозь камни и глубоко под землей образует каналы. Течет, как по водопроводу, на многие километры. Если найти такой канал, можно выращивать зерно и берсим[23]. Завести скот. В холмах есть алебастр. Я копал его и продавал одному типу из Эль-Шагаба. Можно было сводить концы с концами. А теперь…

Он пыхнул сигаретой и всхлипнул. Халифа сжал ему плечо, поднялся и прищурился от яркого света.

Ферма, если это можно было назвать фермой, расположилась у входа в широкую вади. Там стояло несколько обветшалых построек – все из кирпича-сырца, под кровлей из пальмовых листьев. Дальше – колодец, а еще дальше несколько полей, орошаемых проведенными от колодца каналами. На одном росла кукуруза, на другом – берсим, на третьем – млухия, растение, похожее на шпинат. На поле стоял помощник Халифы, сержант Мохаммед Сария, и изучал увядшие всходы. Еще дальше в холмы убегала к лежавшей в сорока километрах к западу долине Нила пыльная извилистая дорога – тонкая пуповина, связывавшая ферму с цивилизацией.

– Сами мы из Фаршута. Пришлось убираться оттуда из-за постоянной угрозы насилия. Там не любят христиан. А полиция не вмешивается. Ни за что не помогут, если человек небогат. Я хотел, чтобы моя семья, мои дети жили лучше. Двоюродный брат приехал сюда несколько лет назад и сказал, что здесь нормально. Никто его не трогал. И мы тоже подались. Пусть это не так уж много, но безопасность – все-таки безопасность. А теперь нас хотят выжить и отсюда. Господи, помоги! Что нам теперь делать? Помоги нам, Боже!

Рыдания стали громче. Фермер повалился ничком и уперся лбом в землю. В двадцати метрах Халифа видел его жену, а на пороге хижины наблюдавших за ними троих детей. Двух мальчиков и девочку. Такая же семья, как у самого Халифы. От этой картины у полицейского скривились губы и возникло ощущение кома в горле. Он наклонился, поднял крестьянина и отряхнул с его волос пыль.

– У вас не найдется чая?

Фермер, пытаясь взять себя в руки, кивнул:

– Конечно. Надо было сразу предложить. Извините. Голова совсем не варит. Пойдемте.

Он подвел полицейского к дому и бросил несколько слов жене. Та скрылась за дверью, а мужчины сели на лавку у стены под навесом из гофрированного железа. Дети остались стоять где стояли – босоногие, с грязными лицами и любопытными глазами. Звякнули чашки, из крана побежала вода. Прислушиваясь к ее шуму, Халифа нахмурился.

– Вы по-прежнему пользуетесь колодцем?

– Нет, нет, – успокоил его фермер. – Колодец для полива и буйволов. Сами мы качаем воду из Бир-Хашфы.

Он показал на голубой пластмассовый шланг, выходящий неподалеку из земли и убегающий за дом.

– В деревне есть главный водопровод. Его провели из Луксора. Я плачу за подключение.

– И ты считаешь, что это сделали они? – Халифа показал в сторону мертвого буйвола и пожелтевшего урожая.

– Кому же еще? Мы христиане, они мусульмане. Хотят, чтобы мы отсюда убрались.

– Уж больно много хлопот, – покачал головой полицейский, смахивая с лица муху. – Идти сюда, травить ваш колодец и поля. Гораздо проще перекрыть вам воду – и дело с концом.

Фермер пожал плечами.

– Нас ненавидят. А если человек испытывает ненависть, ему ничто не покажется слишком хлопотным. Да и отключение воды ничего бы не дало. Я добыл бы ее где-нибудь еще. В крайнем случае покупал бы в бутылях. Люди меня знают – я не боюсь работы.

Халифа докурил сигарету и затоптал окурок подошвой.

– Ты кого-нибудь видел? Что-нибудь слышал?

Крестьянин покачал головой.

– Они, должно быть, обстряпали все ночью. Нельзя же совершенно не спать. Два-три дня назад. Тогда заболел буйвол.

– Папа, ведь ему лучше? – спросила маленькая девочка.

Фермер подался вперед, подхватил ее и посадил на колено. Лет трех-четырех, хорошенькая мордашка, с большими зелеными глазами и густыми черными волосами. Отец обнял ее и стал покачивать. Старший из братьев сделал шаг вперед.

– Я не позволю им отобрать у нас ферму, отец. Буду драться.

Халифа невесело улыбнулся. Мальчик напомнил ему сына Али. Не физически: этот парень был выше и с короткими волосами. Своей непокорностью, мальчишеской бравадой – вылитый Али. Он полез за сигаретами, но вспомнил, что отдал их фермер у, и не захотел просить то, что подарил. Вместо этого сложил на коленях руки, прислонился к стене дома и смотрел, как к ним по дороге устало бредет Мохаммед Сария. Несмотря на жару, на нем поверх рубашки был толстый джемпер. Сария был из тех людей, кого хоть в печь посади, они и там замерзнут. Добрый старина Мохаммед. Есть вещи, которые никогда не меняются. И люди, которые не меняются. В этом можно найти утешение.

Раздалось позвякивание: из дома вышла жена фермера с подносом, на котором стояли три стакана с чаем, мисочки с закусками: салат из маринованных овощей – торши, бобы термоус и тарелка с розовыми сахарными пирожными. Халифа взял стакан с чаем и горсть бобов, но от пирожных отказался. Семья была бедной, пусть лучше все это останется для детей. Подошел Сария и, сев с остальными, тоже взял стакан с чаем. Потянулся было за пирожным, но Халифа послал ему взгляд, от которого рука Сарии изменила направление и оказалась у мисочки с овощами. Они понимали друг друга без слов. Всегда так было. Их отношения были прочными, честными, откровенными – если бы не Сария, Халифа вряд ли бы выдержал кошмар первых нескольких недель на работе.

– Вы ведь ничего не станете предпринимать? – спросил фермер, когда его жена вернулась в дом и увела за собой детей. Его тон был скорее безропотным, чем осуждающим. Тон человека, который привык, что с ним поступают несправедливо, и принимает это как должное. – Вы же не станете их арестовывать?

Халифа размешал в чае сахар, сделал глоток и не ответил на вопрос.

– Мой двоюродный брат сказал, что не стоит связываться с полицией. Он этого не делал.

Халифа удивленно посмотрел на крестьянина.

– А что, с ним тоже такое случилось?

– Три месяца назад. Четыре года он работал на своей ферме. Превратил пустыню в рай. Поля, колодец, козы, огород с овощами – все пошло прахом. Я ему посоветовал: «Обратись в полицию. Здесь не Фаршут. Тебя выслушают, что-нибудь предпримут». Но он не стал – ответил, пустая трата времени. Переехал в Асьют и увез семью. Четыре года пропали впустую.

Фермер сплюнул и замолчал. Халифа и Сария потягивали чай. Из дома за их спиной послышалось пение.

– У кого-то из ваших хороший голос, – заметил Сария.

– У сына, – ответил крестьянин. – Юный Карем Махмуд[24]. Может, он когда-нибудь тоже станет знаменитым, и это все позабудется.

Он усмехнулся и допил чай. Наступила тишина, а затем фермер продолжал:

– Я не уеду. Это мой дом. Меня отсюда не выживут. Если потребуется, буду бороться.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – сказал Халифа.

Крестьянин поднял на него глаза.

– У вас есть семья? Жена, дети? – Его взгляд был напряженно-пытливым.

Полицейский кивнул.

– Вы бы стали их защищать, если бы им грозила опасность? Сделали бы все, что от вас зависит?

Халифа промолчал.

– Так как? – не отступал фермер.

– Конечно.

– Вот и я дам отпор, если потребуется. Буду защищать моих жену и детей. Это главный долг мужчины. Пусть я беден, но я все же мужчина.

Он поднялся. Халифа и Сария последовали его примеру, допили чай и вернули стаканы на поднос. Фермер позвал жену, и она вышла с детьми. Все пятеро, обнявшись, стояли на пороге своего дома.

– Я не позволю нас выжить, – повторил он.

– Никто не станет вас выживать, – успокоил его Халифа. – Мы пойдем в деревню, поговорим со старостой и все уладим. Не беспокойтесь. Все будет хорошо.

Фермер, явно не поверив его словам, пожал плечами.

– Не сомневайтесь, – повторил полицейский. – Все утрясется.

Он посмотрел на крестьян, задержав взгляд на старшем сыне, поблагодарил за чай, и полицейские направились к машине – старой, раздолбанной, покрытой пылью «дэу». Сария сел за руль, Халифа на место пассажира.

Сария поправил зеркало заднего вида, чтобы видеть крестьян, и заметил:

– Я бы тоже так поступил.

– Ты о чем? – повернулся к нему Халифа.

– Сделал бы все возможное, чтобы защитить семью. Даже если бы пришлось нарушить закон. Бедные детишки.

– Тяжелая жизнь, – кивнул Халифа.

Сария снова поправил зеркало и завел мотор.

– Я оставил несколько фунтов на поле под камнем, – сказал он. – Надеюсь, кто-нибудь из ребят их найдет.

– Вот как? – повернулся к нему Халифа.

– Пусть думают, что их оставил джинн.

Халифа улыбнулся:

– Благодаря тебе, Мохаммед, мир становится немного лучше.

– Кому-то же надо этим заниматься, – пожал плечами напарник и включил передачу. Пока они подпрыгивали, выезжая на дорогу, Халифа рылся в перчаточнике, надеясь найти запасную пачку сигарет.


Иерусалим

Как только Шмеллинг закончил предварительный осмотр трупа, тело упаковали в мешок и погрузили в машину «скорой помощи» района Хашфела, чтобы везти в Тель-Авив, в Национальный центр судебной медицины, больше известный под названием Абу-Кабир. Лея Шалев и Биби Клецман отправились в участок. Бен-Рой задержался еще минут на двадцать осмотреть одежду и сумку убитой, а затем оставил экспертов искать в часовне отпечатки пальцев – за этим занятием им скорее всего придется провести весь остаток дня.

– Хотите, пришлю вам пивка? – спросил он, собираясь уходить.

– Помилосердствуй, это же место преступления!

Бен-Рой улыбнулся. Эксперты славились двумя вещами: навязчиво дотошным вниманием к деталям и полным отсутствием чувства юмора.

– Блинциз[25]? – не унимался он.

– Отвяжись!

Посмеиваясь, он прошел через собор во двор, где забрал свой «иерихон» и засунул его в кобуру. Дождь прекратился, и небо стало светлеть – шапку облаков, словно проталины каналов в арктическом льду, прорезали голубые просветы. Бен-Рой посмотрел вверх и вдохнул свежий воздух. Бросил взгляд на часы и вернулся к застекленной конторке у входа на территорию храма. Трое мужчин в матерчатых кепках по-прежнему сидели у монитора системы видеонаблюдения. Бен-Рой просунул голову в дверь.

– Как идут дела?

– Еще не закончили, – ответила Шварц. – У них на территории больше тридцати камер. Так что потребуется еще пара часов.

Бен-Рой вошел в помещение и посмотрел на экран с десятком изображений разных частей территории: дворы, аллеи, двери, лестницы, проходы – город в городе, особый мир в большом мире. На одном кадре группа молодых людей в черном шла по брусчатке огромной площади. Они скрылись из виду, затем снова появились в сводчатом проходе перед сторожкой. Бен-Рой смотрел, как они шагали на него, а затем вышли в ворота, вероятно, направляясь в расположенную за Армянской патриархией семинарию.

– Сколько людей здесь живет? – спросил он, когда молодые люди исчезли.

– На самой территории от трех до четырех сотен, – ответил один из владельцев матерчатых кепок – крупный мужчина со щетиной на подбородке и желтыми от никотина кончиками пальцев. – И еще несколько сотен на прилегающих улицах.

– Это единственный вход и выход?

Мужчина покачал головой.

– У нас пять ворот, хотя мы пользуемся только двумя. Теми, – он махнул рукой в сторону юго-запада, – для школьников. Они открыты с семи до четырех. И этими.

– Которые закрываются?

– Ровно в десять вечера. После этого никто до утра не может ни попасть на территорию, ни выйти отсюда.

Бен-Рой посмотрел на тяжелую, обитую железом деревянную дверь и вновь перевел взгляд на экран. У входа в собор человек в форме разговаривал со священником в черном облачении с островерхим капюшоном. Судя по всему, они спорили. Священник дергал за ленту полицейского ограждения и интенсивно жестикулировал. Священники, монахи, раввины, имамы – все они не задумываясь могут сделать втык полицейскому. Такова одна из радостей поддержания порядка в самом святом городе мира.

– Собор тоже закрывается в десять? – спросил Бен-Рой.

– Как правило, он открыт только для службы: с шести тридцати до семи тридцати утра и с двух сорока пяти до трех сорока пяти дня.

– Как правило?

– В прошлом месяце его преосвященство архиепископ Петросян дал указание не закрывать собор до девяти тридцати.

– Почему? – нахмурился Бен-Рой.

Его собеседник пожал плечами.

– Чтобы у верующих было больше времени для молитвы.

Он произнес это нейтральным тоном, не одобряя и не осуждая приказ архиепископа.

Бен-Рой продолжал смотреть на экран. В кадре появился еще один священник в островерхом капюшоне и вступил в спор у дверей храма. К полицейскому тоже подоспела подмога – конфронтация усиливалась. Бен-Рой было подумал, не вернуться ли и не разрядить ли обстановку, но решил, что ему и без того достаточно расхлебывать дерьма. Попросив Шварц доставить материалы видеозаписи как можно быстрее в Кишле, он покинул монастырь и направился в участок, предоставив полицейским в форме самим разбираться со священниками. В конце концов, их этому обучали.

Дождь кончился, и движение на улице Армянской патриархии стало не таким плотным. Бен-Рой уже одолел сотню метров, когда его согнал с дороги большой фургон телекоммуникационной компании «Безек», заставив метнуться к входу в «Армянскую таверну», где до того он укрывался от дождя. Тогда ее двери были закрыты, сейчас – широко распахнуты. Фургон «Безек» проехал, и Бен-Рой уже собирался вернуться на мостовую, но, взглянув на часы, повернулся и вошел в таверну. Лия Шалев назначила совещание на четверть двенадцатого, и у него оставалось еще тридцать минут. Можно было ими воспользоваться.

Лестница вела в подвал, в сводчатый зал расположенного ниже уровня улицы ресторана. Его интерьер, как и убранство собора, был изобильным и пышным: выложенный плиткой пол, иконы на стенах, свисающие с потолка бронзовые лампы. В стеклянных шкафах множество пыльных украшений: ожерелья, браслеты, серьги, парочка фальшивых слоновьих бивней, а у подножия лестницы бар с обычным набором напитков – «Метакса», «Кампари», «Дуббоне», «Джек Дэниелс» – и более экзотичные бутылки в виде слонов, лошадей и кошек. Как только Бен-Рой спустился по лестнице, из двустворчатой, ведущей на кухню двери в углу появился молодой человек в джинсах и тесно облегающей майке компании «Томми Хилфигер».

– Привет, Арие! – воскликнул он.

– Шалом, Георгий.

Они обменялись рукопожатием, и Георгий показал на столик рядом со служебным окном на кухню.

– Кофе?

Бен-Рой кивнул, и молодой человек передал заказ в окно. Пожилая женщина, мать Георгия, кисло улыбнулась и стала кипятить воду. А Георгий, оседлав стул, сел напротив полицейского и, не обращая внимания на висевший за ним на стене знак, запрещающий курить, зажег сигарету «Империал». Имел право, поскольку рестораном владела его семья.

«Армянская таверна» и Георгий Асланян занимали в сердце Бен-Роя особое место. В прошлой жизни они с Галей ужинали здесь во время первого свидания. С тех пор он заходил сюда иногда выпить армянского кофе или пива, а иногда и перекусить – острые колбаски суджук и кебаб здесь готовили так, что слюнки текли. Они часто обедали здесь с Сарой, хотя поначалу из-за воспоминаний о прошлом ему становилось не по себе. Но после нескольких визитов неловкость прошла. Половина Старого города – половина Иерусалима – так или иначе пробуждали память – не мог же он окружить забором все эти места как запрещенные для входа. В каком-то смысле казалось даже правильным, что он брал туда Сару. Ведь она была единственной женщиной, которую он любил так же сильно, как Галю. Да к тому же он пристрастился к здешним суджуку и кебабу.

– Перекусишь? – спросил Георгий.

Бен-Рой успел только наскоро позавтракать, и в желудке урчало. Но колбаски жарятся не меньше пятнадцати минут, у него не было столько времени.

– Кофе достаточно, – ответил он. – Слышал, что случилось? В соборе?

– Все армяне в Иерусалиме об этом уже слышали, – кивнул Георгий, затягиваясь сигаретой. – Мы узнали раньше полиции. У нас тесная община.

– Есть какие-нибудь соображения? – спросил Бен-Рой.

– Например, не в курсе ли я, кто это сделал?

– Ну, это была бы полезная информация.

Асланян выпустил колечко дыма.

– Если бы я что-то знал, я бы тебе сказал, Арие. Любой армянин в Иерусалиме сказал бы. Да и во всем Израиле. Так осквернить наш собор. – Он вздохнул и покачал головой. – Мы потрясены.

По лестнице прогрохотали шаги, и в подвал спустился грузный мужчина с коробкой, полной пучков шпината. Асланян ему что-то сказал по-армянски. Мужчина оставил свою ношу за дверью на кухню и ушел.

– Потрясены, – повторил армянин, когда он исчез. – В шестьдесят седьмом, во время войны, когда на нашу территорию упал снаряд, погибли люди, но это… Для любого из нашей общины собор – святое место. Центр мироздания. Это, – он приложил руку к сердцу, – это как будто случилось в нашем собственном доме. Даже хуже. Ужасно.

Несмотря на суровые, немного скорбные черты лица, Георгий обычно был беззаботным малым. Бен-Рой никогда не видел его таким.

– В этой области я мало что смыслю, – сказал он. – Ортодоксальные евреи, арабы – с ними я набрался определенного опыта. А с армянской общиной никаких дел не вел. Кроме того случая пару лет назад.

Владелец таверны удивленно на него посмотрел.

– Семинаристы, – напомнил ему Бен-Рой.

– Ах да. – Георгий снова затянулся. – Это был не лучший час для израильской полиции.

Именно так выразился и архиепископ Петросян. Видимо, фраза стала расхожей, подумал Бен-Рой. И в армянской общине ее всегда произносят, когда вспоминают о том деле. Не без оснований, надо сказать, хотя, если судить по справедливости, вина лежит скорее на политиках, чем на полиции. Впрочем, как обычно. Не вмешивались бы политики, все, вероятно, шло бы намного лучше.

А случилось тогда вот что: два семинариста из Армении сцепились с группой подростков-хареди из Еврейского квартала. Месяцами юные хареди плевались в армянских священников и учащихся, и семинаристы решили им отплатить. В разумном мире дело бы ограничилось нагоняем, пинком под зад, и на этом бы закончилось. Но Старый город – отнюдь не разумный мир. Одному из хареди разбили нос. Фруммеры – приверженцы ортодоксальной веры, – по обыкновению, потребовали крови, и министерство внутренних дел, как это обычно случается, уступило. Результат: семинаристов арестовали, а затем выдворили из страны. Нелепая, чрезмерно жесткая реакция, за которой предсказуемо последовало недовольство товарищей тех семинаристов, и в немалой степени потому, что подростков-хареди никак не наказали.

Дело поручили Бауму, что с самого начала гарантировало провал. Бен-Рой играл в нем незначительную роль – допрашивал несколько человек на начальном этапе, – но по ассоциации чувствовал себя тоже замазанным. Стена, поселения и многое другое в этой стране, где планы вынашиваются в кабинетах, синагогах, мечетях и церквах, делают работу полиции подчас чертовски трудной. Да что там говорить – почти всегда.

– Кофе.

В окне кухни появилась пожилая женщина, в руках она держала чашечки на блюдцах. Георгий принял у нее чашки и поставил на стол. Положил себе пакетик сахара. Бен-Рой положил в свою чашку два.

– Так вот, как я уже сказал, мне мало приходилось иметь дел с армянской общиной. – Полицейский пригубил кофе. – Ты наверняка слышал, что ее… – Он сделал жест, изображая, будто затягивает у себя на шее удавку. – Возможно, это сделал спятивший маньяк, но надо учесть все варианты.

Асланян промолчал, только помешивал кофе и попыхивал сигаретой.

– Ты не слышал… как бы получше выразиться… чтобы внутри общины существовала вражда? Или шли разборки?

Ответа не последовало.

– Что-то вроде вендетты, – настаивал Бен-Рой. – Трения между священниками и прихожанами собора? Неприязнь, обиды. Все, что выходит за рамки обычного. – Он задавал вопросы, стараясь найти какую-нибудь зацепку. – Все, что угодно, что могло бы навести нас на след.

Георгий поднял чашку, сделал глоток и затушил сигарету в темной лужице на блюдце.

– Вот что я тебе скажу, Арие, – начал он. – У нас, как в любой общине, есть свои заморочки – свои негодяи, свои смутьяны. Наши священники ругаются со священниками греческого патриархата, этот не любит того, тот надул третьего. Всякое бывает, мы же люди. Но говорю определенно, – он поднял на полицейского глаза, – ни один армянин не поступит так с другим армянином. И уж тем более в соборе. Мы – семья. Мы заботимся друг о друге, защищаем друг друга. Такого просто не могло произойти. Кто бы ни совершил преступление, Арие, даю гарантию, это не армянин. Точно.

Георгий повернулся и сказал несколько слов матери, та ему что-то ответила и высунулась в окно.

– Не армянин. Это сделал не армянин.

И прежде чем вернуться к плите, сердито прищурилась на Бен-Роя, желая убедиться, что тот все понял.

Полицейский допил кофе.

– По крайней мере это сужает круг расследования.

Послышался гам голосов, и по лестнице, топоча, спустились с десяток человек – пожилые туристы, судя по путеводителям, американцы или англичане. Асланян рассадил их за столиками и подал меню. Из ресторанных колонок полилась негромкая музыка, хотя Бен-Рой не заметил, кто включил систему.

– А не ходят слухи, кто такая убитая? – спросил он, когда Георгий вернулся. – Может, что-то поговаривают?

Асланян покачал головой:

– Не армянка, это точно. Во всяком случае, если и армянка, то не из Иерусалима. Здесь все друг друга знают.

– Значит, возможно, из других мест?

Георгий пожал плечами:

– Не исключено. – Он вытряхнул из пачки новую сигарету, сунул в рот, но передумал закуривать и положил на стол. – Тебе надо поговорить с архиепископом Петросяном. В нашей общине он знает всех и все. Не только в Иерусалиме, во всем Израиле.

– Я его уже видел, – отозвался Бен-Рой. – В соборе. Он сказал, что ничего не знает.

– Это и есть ответ. Петросян знает больше, чем патриарх и все другие архиепископы, вместе взятые. В нашем мире не происходит ничего, чего бы он не знал. – Асланян оглянулся, словно желая убедиться, что их никто не подслушивает, затем подался вперед. – Мы зовем его осьминогом. У него повсюду щупальца. Если он не может тебе помочь… – Он воздел руки вверх, заменяя этим жестом недоговоренное «никто не сможет».

В другом конце ресторана один из туристов окликнул: «Хэллоу!» – и помахал меню, давая понять, что они готовы сделать заказ.

– Извини, Арие, мне надо ими заняться.

– Нет проблем. Мне тоже пора возвращаться в участок.

Бен-Рой достал было бумажник, но Георгий заставил положить его обратно в карман.

– За счет заведения.

– Дашь мне знать, если что-нибудь услышишь?

– Конечно. Передавай привет Саре. Скажи, мы все надеемся, что у нее все будет в порядке с… – Армянин похлопал себя по животу и пошел принимать заказ. А Бен-Рой направился к лестнице на улицу, испытывая легкое разочарование из-за того, что не смог выудить больше информации, и гораздо более сильное чувство вины из-за того, что о Саре и ребенке больше думают другие, чем он. Его ребенок еще не родился, а он уже чувствовал себя самым дерьмовым на свете отцом.


Перед входом на территорию собора Святого Иакова, примерно на середине, улица Армянской патриархии ныряет в тоннель. В стене над тоннелем есть арочное окно, тусклое, зарешеченное, скрытое узором сухих побегов лианы. С этого наблюдательного пункта его преосвященство архиепископ Армен Петросян видел, как Бен-Рой входил в «Армянскую таверну». Он все еще смотрел в окно, когда детектив вышел из таверны и повернул к полицейскому участку Давида.

Поглаживая бороду, архиепископ следил, как высокая, угловатая фигура удаляется по улице и исчезает за поворотом на улицу Омар ибн аль-Хаттаба. Только после этого Петросян оставил свой наблюдательный пункт и пошел к главному входу в собор. Проходя мимо застекленной конторки, он кивнул мужчинам в матерчатых кепках и дал знак одному из них следовать за ним. Они отошли на несколько метров по сводчатому проходу и остановились у обтянутой зеленым сукном доски объявлений, где их не могли слышать ни из сторожки, ни снаружи от ворот, где дежурили пятеро израильских полицейских. Архиепископ оглянулся и что-то прошептал на ухо человеку в кепке. Тот кивнул, оправил кожаную куртку и вышел в ворота на улицу.

– Господи, спаси нас и помилуй, – пробормотал архиепископ, поднимая руку и целуя аметистовое кольцо на пальце. – И прости меня, Великий Боже.


Аравийская пустыня, Египет

Деревня Бир-Хашфа находилась в семи километрах к западу от фермы семьи Аттиа, ближе к Нильской долине, и стояла на перекрестке двух грунтовых дорог. Одна из них вела с востока на запад, от гор к реке, другая, та, что пошире, – с севера на юг, параллельно Нилу, и связывала автострады Двадцать девять и Двести двенадцать. Когда деревня была уже близко, Халифа проверил мобильный телефон и попросил Сарию остановиться.

– У меня был вызов, – сказал он. – Надо позвонить Зенаб. А то другого времени не будет.

Он вылез из машины и, хрустя подошвами по гравию, отошел на десять метров, остановившись у ржавой бензиновой бочки. Набрал номер и, ожидая, пока жена ответит, нагнулся, поднял пару пустых банок из-под кока-колы и поставил на бочку. Сидевший в машине Сария улыбнулся: это поистине в характере его босса – хочет, чтобы во всем был порядок, старается навести чистоту везде, даже в пустыне. Поэтому он такой хороший детектив. Лучший. Лучший даже после всего, что случилось.

Сария потянулся за лежавшей на приборной панели пачкой мятных пастилок, бросил одну в рот, откинулся на спинку сиденья и смотрел, как Халифа разговаривает. За последние месяцы Халифа похудел, а Сария, наоборот, прибавил несколько кило с тех пор, как к ним переехала теща и взялась за стряпню. Худощавый и в лучшие времена, теперь Халифа выглядел просто изможденным – скулы больше, чем раньше, щеки ввалились. Глаза, что сильнее всего поражало Сарию, потеряли былой блеск, мешки под ними стали тяжелее и темнее. Сария, хотя не говорил этого вслух, сильно тревожился за него. Он очень ценил своего босса.

Халифа расхаживал взад и вперед и похлопывал рукой, словно уговаривал кого-то: «Успокойся, все будет хорошо». Сария разжевал пастилку, отправил в рот следующую, затем еще. Он расправлялся с четвертой, когда Халифа наконец закончил разговор и вернулся в машину.

– Все в порядке? – спросил Сария.

Вместо ответа Халифа устроился на сиденье и закурил сигарету из пачки, которую нашел, пока они ехали с фермы. Сария понимал: настаивать нет смысла – если босс захочет ему что-то сказать, он скажет. А не захочет – не скажет. Он завел мотор и тронул машину к деревне, находившейся от них в пятистах метрах за россыпью оливковых рощиц и кукурузных полей.

Деревня насчитывала домов сорок, большинство были построены из сырцового кирпича и оштукатурены. Были также строения из бетона – символы богатства и высокого положения, что бы это ни означало в такой глуши.

Сария остановился у побеленной мечети в центре поселения. Только что закончилась пятничная молитва, и из дверей выходили мужчины, надевали обувь и щурились на яркое солнце. Халифа поприветствовал их традиционным сабах эль-кхаир[26] и спросил, где можно найти деревенского старосту. Мужчины стали переговариваться, бросая на него отнюдь не дружелюбные взгляды, – в этом захолустье любого незнакомца встречали с недоверием, если не с откровенной враждебностью. Наконец они неохотно показали на один из самых больших домов в конце деревни.

– Веселенькое местечко, – хмыкнул Сария. – Хорошо бы поселить сюда тещу.

– Никогда не отзывайся неуважительно о старших, Мохаммед.

– Даже о толстых командиршах?

– Особенно о толстых командиршах.

Халифа покосился на напарника, и в его глазах мелькнули прежние искорки.

– Осторожно, гусь!

Сария объехал птицу, расположившуюся посреди дороги и, судя по всему, не собиравшуюся сдавать свою позицию, и медленно покатил в конец улицы, где остановился перед указанным им домом. Это было двухэтажное строение с неровной кирпичной кладкой и небрежно заделанными швами. По углам плоской крыши выступали металлические балки. Видимо, хозяин планировал надстроить еще этаж, хотя, возможно, так никогда и не соберется. Стена у главного входа была оштукатурена и украшена яркими наивными рисунками: машина, самолет, верблюд, черный куб Кааба, что свидетельствовало о том, что здешние обитатели были на хадже в Мекке – еще один символ благосостояния и социального положения.

Новости в деревне, должно быть, распространялись быстро, потому что когда полицейские подъехали к дому, в дверях их встречал сухопарый старик в белой джеллабе и имме[27], в руке он сжимал трость – шуму. На щеках щетина, маленькие глазки, острый носик – вылитая крыса.

– Полицейские у нас бывают не часто, – начал он, окидывая вылезающих из машины Халифу и Сарию суровым, почти враждебным взглядом. Он произносил слова с таким сильным выговором саиди – уроженца Верхнего (Южного) Египта, – что его трудно было понять. – Здесь у нас вообще нет полицейских.

Халифа и Сария не представились, но этого и не требовалось. Египтяне, как всякие граждане авторитарных государств, имеют особый нюх на тех, кому поручено охранять закон. И кроме естественной интуиции, наделены такой же естественной неприязнью к стражам порядка.

– Мы тут сами управляемся, – добавил старик, скосив на них глаза.

Соблюдая проформу, детективы показали свои значки. Возникла неловкая пауза, во время которой староста молча стоял и только переводил взгляд с Халифы на Сарию. Затем, громко прокашлявшись и сплюнув в пыль, провел их в дом и крикнул кому-то, чтобы принесли чай.

Внутри оказалось темно и прохладно, мебели почти не было, голые цементные полы устилали циновки. Они прошли по коридору и, поднявшись по лестнице, оказались на крыше, где их снова окутала полуденная жара. Большую часть пространства покрывал ковер сушившихся фиников, но в дальнем конце осталось место для стола и стульев. Хозяин пригласил их туда. Под ними раскинулась деревня, окруженная полями и оливковыми и цитрусовыми рощицами, хотя Сария подозревал, что старик привел их сюда не затем, чтобы любоваться видом, а потому что не хотел принимать полицейских в доме. Они сели, и Халифа, не предложив хозяину пачку, закурил.

– Итак, что вам надо? – спросил старик, не утруждая себя предварительными любезностями.

– Я хочу поговорить с вами о семье Аттиа, – начал Халифа, махнув сигаретой куда-то в сторону востока, где в холмах стояла ферма. – Полагаю, вы их знаете.

– Ах эти, – проворчал старик. – Христиане. Возмутители спокойствия.

– Каким образом?

Староста пожал плечами, оставив вопрос без ответа.

– Я слышал, у них испортилась вода, – сказал он. – Аллах всегда наказывает неверных.

– Господин Аттиа считает, что наказание последовало от кого-то, кто значительно ближе к его дому.

– Аттиа может считать все, что ему вздумается. Если вода в хорошем источнике внезапно становится непригодной, это явно промысел Божий.

Халифа затянулся сигаретой и подался вперед.

– Вы не любите христиан?

– Бог не любит христиан. Так сказано в Священном Коране.

Полицейский открыл было рот, словно собирался возразить, но передумал и вместо этого еще раз затянулся.

– Какие у вас отношения с семьей Аттиа? – спросил он.

– У нас нет никаких отношений с семьей Аттиа. Они сами по себе. Мы сами по себе.

– Их водопровод подключен к вашей системе.

Староста не ответил. И неудивительно, если предположить, что подключение скорее всего было сделано без ведома компании водоснабжения Луксора, следовательно, нелегально.

– Сколько они вам платят за воду? – спросил Халифа.

– Достаточно.

– Полагаю, более чем достаточно.

– Они нас попросили, а не мы их, – ощетинился старик. – А если им что-то не нравится, могут убираться на все четыре стороны. Мы делаем им одолжение.

Халифа промолчал, только холодно посмотрел на старосту и еще раз затянулся «Клеопатрой». На верхней площадке лестницы появилась молодая женщина с чаем на подносе. Остановилась, склонив голову, и, только дождавшись, когда староста махнет рукой, поставила поднос на стол и поспешила прочь. Хотя голову ее покрывал платок и она не поднимала лица, детектив заметил у нее под левым глазом синяк.

– Ваша дочь? – спросил Сария.

– Жена! – отрезал старик. – Есть еще вопросы? Может, желаете знать, когда я в последний раз испражнялся?

Детективы переглянулись. Халифа едва заметно покачал головой, давая понять напарнику, чтобы тот не вздумал отвечать на оскорбление. Где-то внизу гортанно закричал верблюд.

– У двоюродного брата господина Аттиа два месяца назад были такие же проблемы с водой, – продолжал Халифа.

– Слышал что-то в этом роде.

– А у вас проблемы с водой возникали?

– В последние сорок лет не было.

– А до этого?

– До этого здесь не было деревни.

Халифа поднялся, взял с подноса чашку с чаем, подошел к краю крыши и посмотрел на поля. В пятидесяти метрах от них вода хлестала из трубы в большой бетонный резервуар, а откуда поступала в сеть оросительных каналов. Кроме кукурузы, оливок, апельсинов и берсима, здесь были еще посадки млухии, шелковицы, дынь, табака и чего-то напоминающего гуаву, – остров зелени, посреди раскинувшегося желтого океана.

– Хорошо вы здесь устроились, – заметил детектив.

– Надо думать.

– Много воды.

Староста пробормотал что-то неразборчивое.

– Господин Аттиа говорит, что она течет откуда-то с гор.

– Так утверждают специалисты. Мы ею только пользуемся. Мы простые фермеры, а не… – Старик запнулся, подбирая слово.

– Геологи, – подсказал ему Сария.

– Хотя бы и геологи, – кивнул староста. – Хорошая вода, постоянный напор. За ней приходится добираться на большую глубину. Но она там есть – это все, что нас интересует.

– И у вас никаких проблем.

– Никаких. Я уже вам сказал.

Халифа еще немного полюбовался окрестностями, пригубил чай и повернулся.

– Как по-вашему, почему испортилась вода у господина Аттиа?

– И об этом я тоже говорил. Аллах всегда наказывает неверных. Такова Его воля.

– Не кажется ли вам, что кто-нибудь из деревни мог немного помочь Всевышнему осуществить его волю?

Старик фыркнул, откинул голову и сплюнул с крыши на улицу. Губы оттянулись, обнажив ряд неровных, похожих на растрескавшийся тростник коричневых зубов.

– Может, хватит валять дурака? Скажите прямо: вы обвиняете нас в том, что мы отравили их колодец! – Он обжег взглядом детектива.

– Так это вы отравили?

– Нет. Если бы мы хотели выжить их отсюда, то с какой стати стали бы снабжать питьевой водой?

Этот же вопрос Халифа задал чуть раньше на ферме.

– Например, чтобы подзаработать. – Он докурил сигарету и бросил окурок в том же направлении, куда только что сплюнул хозяин дома. – Выжать из Аттиа побольше денег.

Старик хмыкнул, давая понять, что детектив сказал полную чушь.

– Или кто-нибудь это сделал без вашего ведома.

– Я здесь староста. Без моего ведома в этой деревне никто и пикнуть не смеет. Что бы там ни случилось с этими людьми, к нам это не имеет никакого отношения. У них своя жизнь, у нас своя. У вас есть ко мне что-нибудь еще?

Больше ничего не было. Халифа задал напоследок несколько вопросов, как показалось Сарии, больше для того, чтобы показать старосте, что они не шутят. Шеф уже не рассчитывал получить полезную информацию. Выяснилось, что пару лет назад двоюродный брат Аттиа поспорил с одним из жителей деревни по поводу того, кто из них хозяин нескольких голубей, но дело кончилось к удовлетворению обеих сторон. И еще что имам деревни – так же как и Аттиа – выходец из Фаршута, хотя, насколько известно старосте, раньше их дороги не пересекались. Вот и весь результат. Разговор зашел в тупик, и детективам не оставалось ничего иного, как закругляться с допросом.

Снова оказавшись на улице, Халифа повернулся и пристально посмотрел на старосту.

– Я буду внимательно за этим наблюдать. Очень внимательно. И если у Аттиа снова возникнут хоть какие-то проблемы, я вернусь.

– Милости просим.

Детективы забрались в машину, и Сария завел мотор. Халифа опустил стекло.

– Сообщаю для сведения: Священный Коран особо учит уважению к ахль эль-китаб[28] – иудеям и христианам.

Староста пожал плечами и сплюнул.

– Если нам потребуется новый имам, я дам вам знать, – сказал он.

Детектив еще раз смерил его взглядом, кивнул сержанту, и они тронулись.

– Думаешь, он говорит правду? – спросил Сария, как только деревня осталась позади и они затряслись на дороге в Луксор.

– Одному Богу известно, – ответил Халифа. – Для некоторых людей вранье превратилось в образ жизни. В половине случаев они сами не понимают, то ли говорят правду, то ли лгут.

Он достал сигареты, но, передумав курить, сунул их в карман и взял с приборной панели мятные пастилки.

– Этот староста – хитрый старый жучила, вот это сомнений не вызывает. Из него ничего не вытянешь. Если есть что вытягивать… – Детектив сложил руки, откинулся на спинку сиденья и задумчиво посасывал пастилку, оглядывая безжизненный пейзаж. – Кто-то наезжает на Аттиа, – проговорил он больше себе, чем напарнику. – Кто-то хочет их отсюда выжить.

Сария не сдержал улыбки. Крестьянская семья без гроша в кармане, у которой проблемы с водой, семья, живущая в такой беспросветной глуши, что никто не ответит, под чьей юрисдикцией находится это место… Любой детектив в Луксоре отправил бы это дело в самый хвост стоящих перед ним задач, если не сразу в мусорную корзину. Только Халифа может отнестись к такому происшествию серьезно. Так, словно расследует тяжкое преступление. Лучший детектив в Луксоре. Во всем Египте. Никто не убедит его, Мохаммеда Сарию, в обратном.

– Знаешь, от чего бы я сейчас не отказался? – проговорил он, нажимая на тормоз перед большой ямой. – От большого стакана ледяного каркаде.

Халифа покосился на него и отвернулся.

– Любимый напиток Али, – сказал он.

Напарник не знал, что ответить, и сосредоточился на управлении машиной. Объехал рытвину и, прибавив скорость, устремился на запад по окружающей их со всех сторон дикой, каменистой пустыне.


Иерусалим

У первого сержанта Леи Шалев был тесный кабинет без окон на первом этаже полицейского участка Давида – один из полудюжины таких же тесных кабинетов без окон в коридоре неподалеку от входа. В одиннадцать двадцать там собрались шестеро полицейских, включая саму Шалев. Лея председательствовала за столом и в качестве следователя, которому поручили дело, проводила совещание.

Принятые в израильской полиции правила сыска, по мнению Бен-Роя, были уникальным явлением. В других странах детективы отвечали не только за следственные действия, но за всю муть, которая их сопровождала: расходование средств, заполнение всяких формуляров, написание отчетов и связь с другими структурами подразделения. В Израиле эти два вопроса были разделены. Детективы находились на острие расследования: задавали вопросы, допрашивали, искали информаторов, а в задачу следователя входил надзор за всем процессом и координация действий детективов. Следователь первым прибывал на место преступления, заводил дело, распределял обязанности, вел писанину и подгонял службу генерального прокурора. То есть расхлебывал все, что отвлекало от настоящей работы. Играл важную, хотя отнюдь не завидную роль – так это всеми и воспринималось. В то же время на должностной лестнице следователи стояли выше детективов. Некоторые из зеленых коллег Бен-Роя, детективы с чрезмерно развитым чувством собственной значимости, считали, что чины нужно присваивать им. Но Бен-Роя карьера не волновала. Он был рад заниматься делом и не отвлекаться на нудную бюрократическую волокиту. Привык думать так: следователь ведет дело, но раскрывает его детектив.

– Итак, ребята, – Шалев, требуя внимания, постучала по столу, – давайте начнем.

Слово «ребята» она употребила в буквальном смысле, поскольку была единственной женщиной в кабинете. Кроме Бен-Роя, там находились Ури Пинкас, Амос Намир – седовласый сефард[29], который славился не только тем, что был старейшим сотрудником подразделения, но также своей ворчливостью, – и сержант Моше Перес, в чьи функции входила координация действий с полицейскими в форме.

Все они знали друг друга и много раз работали вместе. Из общей картины выбивался шестой присутствующий на совещании человек – мальчишеского телосложения, в круглых очках и вязаной синей ермолке. Он сидел чуть в стороне, был лет на десять младше остальных, и звали его Дов Зиски, что Бен-Рой выяснил всего пять минут назад, когда Лея представляла новичка группе. Его перевели к ним из Лода, где наверняка только что произвели в детективы. По виду его можно было принять за школьника, которому и бриться еще рано.

– Все в курсе, что произошло, но давайте пробежимся по фактам, – начала Шалев. – Неопознанная женщина задушена в армянском соборе.

Все закивали головами. Зиски достал необычного вида записную книжку в молескиновом переплете и что-то записал.

– Эксперты направили первые образцы на гору Скопус, так что есть надежда к концу дня получить какие-то результаты. Данные вскрытия и тому подобное. Я попросила в Абу-Кабире поторопиться.

– Абрам Шмеллинг даже в сортире не поторопится, – проворчал Намир.

Шалев не обратила внимания на его замечание.

– Необходимо опознать жертву. Это первостепенная задача. Также надо подумать, что руководило убийцей. Бумажник и личные вещи жертвы, похоже, пропали. Можем ли мы из этого сделать вывод, что основным мотивом преступления была кража? Или преступник что-то имел против жертвы? Или она просто попалась ему под руку – оказалась не в то время не в том месте?

– Религиозные соображения? – предположил Бен-Рой. – Не будем забывать, что убийство произошло в соборе.

– Не исключено, – кивнула Шалев. – Совсем не исключено. На этой стадии нужно все учитывать. Кем бы ни оказался этот мужчина…

– Или женщина, – раздался голос Зиски. Мягкий, интеллигентный, женственный голос. Мяукает, как педик, подумал Бен-Рой. Аппетитный на вид паренек. Эту оценку разделяли коллеги Бен-Роя.

– Убийцей могла быть женщина. – Зиски оторвал взгляд от записной книжки. – Мы не знаем, что убил мужчина. Пока не знаем.

Пинкас и Перес ухмыльнулись, а Намир, судя по выражению лица, пришел в бешенство.

– Что за чушь ты несешь? Я слышал, в убитой было за сто кило. Какая тут, к черту, женщина…

– Дельное замечание, – прервала его Шалев. – На этой стадии надо учитывать все возможности. Итак: кто бы это ни был – мужчина или женщина, – велика вероятность, что этот человек совершит новую попытку убийства. Надо действовать быстро, господа. Понимаю, непросто: половина сотрудников занимаются убийством студента, но надо постараться.

Никто не ответил. Персонал Кишле постоянно испытывал перегрузки. Такова была реальность, и люди к ней привыкли.

– Что у нас с камерами видеонаблюдения? – спросил Моше Перес.

Этих камер было больше трех сотен, и они позволяли полиции следить за двумя самыми непростыми в мире квадратными километрами земли. Когда бы и какое бы преступление ни совершалось, в любом расследовании к камерам прибегали в первую очередь.

– Та, что над входом в Армянскую патриархию, засекла жертву незадолго до семи часов, – ответил Пинкас. – За ней кто-то шел, но рассмотреть не позволил дождь. Сколько мы ни увеличивали, ничего не получилось. Может, убийца, а может, и нет.

– А камеры на углу улицы Армянской патриархии и Сионских ворот? Вход на территорию собора в их поле зрения.

– Они слишком удалены, – объяснил Пинкас. – В дождь ничего не разобрать. Мы пытаемся отследить путь жертвы: где и когда она вошла в Старый город. Но на это потребуется время.

– Камеры на территории? – поинтересовалась Шалев.

– Когда я уходил, материал все еще просматривали, – ответил Бен-Рой. – Нава считает, что потребуется еще пара часов.

Первый сержант кивнула и потеребила значок на голубой полицейской форме.

– Хорошо, разделим это между собой. Ури, займись своими камерами – выясни все, что только можно обнаружить. Я хочу знать о каждом шаге жертвы с того момента, как она оказалась в Старом городе. Когда поступит материал с камер системы видеонаблюдения территории храма, ты со Шварцем тоже его просмотри. Кто дежурный сержант службы видеонаблюдения?

– Талмон, – ответил Пинкас.

– Скажи, чтобы дал тебе в помощь пару своих людей. Нам нельзя терять на это много времени.

– Уже пытался. Он сказал, что у него нет ни одного свободного человека.

– Передай, пусть найдет. Иначе ему придется иметь дело со мной, а уж я, пусть не сомневается, надеру его плюгавую задницу.

Бен-Рой улыбнулся. Улыбнулись все. Лея Шалев отличалась уравновешенным характером, особенно по сравнению с Игалом Дорфманом, следователем по делу об убийстве учащегося иешивы, первостатейным приставучим тупицей. Но и она под настроение не давала спуску и могла любому накрутить хвост.

– Надо, чтобы полицейские в форме обошли всю территорию храма от двери к двери, а затем весь Армянский квартал, – продолжала она. – Потребуется много полицейских. Моше?

– Займусь, – ответил Перес.

– Клецман размножит фото, возьмешь у него. И вот что, Ури, если есть хоть сколько-нибудь пристойные кадры с камер, это бы тоже пригодилось.

Пинкас кивнул.

– Амос, возьми на себя старые и нераскрытые дела – не всплывет ли что-нибудь подобное. И потряси своих информаторов.

Намир тоже кивнул.

– Армяне среди них есть?

– Парочка.

– С ними тоже поговори. Как знать, может, кто-нибудь что-нибудь слышал.

– Я только что разговаривал со знакомым армянином, – вмешался в разговор Бен-Рой. – Он владелец таверны и держит ухо востро. По его словам, никто, ни один человек из их общины не способен на такой поступок.

Шалев немного подумала, а затем проговорила:

– Тем не менее надо проверить все моменты. Если даже нет прямого армянского следа, убийство произошло в их квартале и кто-то что-то может знать. Хотя ты прав, самое важное в этом деле – непредвзятость. – Она взяла со стола чашку с кофе и сделала глоток; на краешке чашки осталось ярко-красное пятно от ее помады. Обычно Бен-Рой не замечал помады первого сержанта, но сегодня, помимо его воли, она напомнила ему запекшуюся на губах убитой женщины кровь.

– Полагаю, жертва на мне? – Бен-Рой тряхнул головой, чтобы прогнать видение.

– На тебе, – подтвердила Шалев. – Узнай, кто она такая, откуда взялась, чем занималась в соборе. Каждую мелочь. И учти – мне эти данные были нужны еще час назад.

Она сделала еще глоток и обвела глазами кабинет. Все молчали, готовые действовать.

– Что мне? – спросил Зиски, подавшись вперед, как собака, ждущая, чтобы ее вывели на прогулку. Его по-девичьи нежные руки мяли записную книжку.

– Что мне? – пробормотал Пинкас, передразнивая женоподобный голос нового сотрудника.

Шалев бросила на него предостерегающий взгляд.

– Сходи на территорию собора и позадавай там вопросы. Можешь поговорить со священниками. Еще раз прощупай того типа, который дежурил накануне вечером у ворот. Он дал показания, но очень расплывчатые. Когда закончишь, возвращайся сюда, будешь помогать Арие.

– Только никаких поцелуев, – хмыкнул Пинкас.

– Отцепись, – бросил ему Бен-Рой.

Шалев поднялась из-за стола.

– Итак, господа, за работу. Пресса мешкать не будет, набросится на эту тему. Поэтому мне нужны результаты. И быстро.

Шалев хлопнула в ладоши, и все повскакали с мест – по линолеуму скрипнули ножки стульев. Когда детективы выходили в коридор, Лея дала знак Бен-Рою вернуться и закрыть за собой дверь.

– Ну, спасибо тебе за подружку. – Он снова уселся на стул.

Первый сержант стукнула кулаком по столу – верный признак, что ее достали.

– Прекрати, Арие. Я ожидала чего-то подобного от таких неандертальцев, как Пинкас и Намир. Но мне казалось, ты чуть выше их.

– Да будет тебе, Лея. Парнишка выглядит как настоящий гомик. Какого дьявола ему надо на передовой вроде нашей Кишле?

– Помнится, несколько человек задавали тот же самый вопрос, когда здесь появилась я. – Шалев резко пододвинула себе стул и села.

Это было правдой. После назначения женщины-следователя в Кишле – единственной женщины-следователя во всем Иерусалиме – многие удивленно гнули брови, и Бен-Рой был в их числе. «Украшение витрины» и «Подачка поборникам равных возможностей» – так он ее называл на первых порах.

– Это не одно и то же, – сказал Арие.

– Неужели?

– Здесь крутое место для крутых людей. Ты сумела вписаться.

– А он не сумеет?

– Ради Бога, ты только взгляни на него. Он же пищит…

Шалев снова ударила кулаком по столу.

– Довольно! У меня труп женщины в священном месте, разгуливающий по улицам псих, полное отсутствие сотрудников и начальник Гал, дышащий в спину. Не хватает еще, чтобы мне на стол положили иск о дискриминации гомосексуалистов. Нам даже неизвестно, в самом ли деле он…

– Ношек кариот[30]?

– Иди ты знаешь куда, Арие! Не наше дело, чем он занимается за пределами участка. Сейчас мне необходимо, чтобы люди дружно работали. Все, кто есть.

Бен-Рой что-то пробормотал.

– Не расслышала.

– Принял к сведению.

– Надеюсь, Арие. Очень сильно надеюсь. Потому что, сам видишь, нам тут впаривают все, что только можно.

Бен-Рой еле удержался от замечания, что, вероятно, то же самое происходит с задницей их нового сотрудника.

– О нем хорошо отзываются в Лоде, – продолжала Шалев. – И в академии. Отзывы выше всяких похвал. Он человек увлеченный – специально попросил перевести его сюда, где всего тяжелее. И это при том, что Кишле не зарекомендовала себя местом с особенной терпимостью. Можно считать своего рода поступком.

Она, раскачиваясь взад и вперед на стуле, пригладила волосы.

– И еще он сам просил дать ему возможность поработать с тобой.

Бен-Рой поднял на Шалев глаза.

– С какой стати?

– А ты пораскинь мозгами, Арие. Он читал о деле Шамира и о пожаре на улице Мауристан, где ты спас арабскую девочку. Он тобой восхищается. Одному Богу известно почему, но восхищается. Будь с ним помягче, ладно? Поддержи немного мальчонку.

– Хорошо, хорошо. – Бен-Рой поднял руки, словно сдаваясь. – Считай, что мы с ним закадычные друзья. – И, помедлив, добавил: – Хотя и не в том смысле.

Шалев невольно улыбнулась:

– Пошел вон, пройдоха. И возвращайся с результатом.

Бен-Рой поднялся и направился к двери.

– Кстати, для твоего сведения, – окликнула его Шалев. – В академии он был первым в овладении приемами крав-маги[31]. У них никогда не было такого способного ученика. Крутой парнишка. И не забудь позвонить Саре. Пару минут можешь потратить, даже расследуя убийство.

Бен-Рой уже был в коридоре и если и слышал последнюю фразу, то никак на это не отреагировал.


Ванкувер, Канада

Всякий раз, когда Дьюи Маккейб напивался, он вспоминал о Денизе Сандерс из отдела персонала. А как только вспоминал, то сразу расстраивался и начинал злиться из-за того, что Дениза отказывалась замечать его знаки внимания. А когда он был расстроен и зол, его охватывала бессознательная жажда мести.

Тем вечером – вернее, ночью, потому что уже перевалило за два часа, – он был очень пьян, сильно расстроен и зол и потому испытывал особенно сильное желание отомстить. И, выписывая ногами кривую по Баррард-стрит после семичасовой гулянки в ирландском пабе «Дунинс», что на улице Нельсона, решил заглянуть в контору и нагадить на стол Денизы Сандерс.

Его план стал рушиться с самого начала. До бетонной башни компании «Дипуэлл газ энд петролеум» он добраться сумел. Но, толкнув вращающуюся дверь, обнаружил, что она заперта. Это он мог бы, конечно, предвидеть, поскольку стояла ночь. Следовательно, надо было вызывать кого-то из охраны и просить, чтобы его впустили. И хотя у Дьюи был пропуск, охранник оказался не в меру подозрительным, что, впрочем, тоже можно было предвидеть, учитывая, что Маккейб напился как зюзя. На мгновение показалось, что можно спасти ситуацию, если наплести ретивому охраннику, что ему срочно требуется отослать электронное письмо. Но когда тому втемяшилось в голову пойти с ним к лифту, Дьюи пришлось смириться с мыслью, что на этот раз рабочее место Денизы, к сожалению, останется девственно-чистым.

Не желая терять лицо, он нажал в лифте на кнопку шестого этажа, где находился отдел информационных технологий, и, по-прежнему в сопровождении охранника, подошел к своему столу и включил компьютер.

– Я смотрю, вам с письмом в самом деле припекло, – заметил охранник, у которого на голове был тюрбан и который был еще толще, чем Дьюи.

– У-гу, – промычал тот, понимая, как сильно у него заплетается язык и поэтому говорить ему лучше как можно меньше.

Пока компьютер загружался, стояла тишина, но вот экран посветлел, и на нем появился запрос о входе в систему. Дью ввел имя пользователя и пароль «дьюибольшойчлен69», терзаясь мыслями о том, кому бы отправить письмо. По какой-то причине допуска в систему не последовало, и Дью, решив, что ошибся с вводом данных, повторил все сначала. Тот же результат.

– Проблемы, сэр? – Охранник стоял раздражающе близко.

– Никаких проблем… – Дью набрал пароль в третий раз и снова без толку.

Он немного подумал, затем подвинул стул и сел таким образом, чтобы загораживать большую часть экрана. Быстро работая пальцами, набрал имя пользователя Денизы Сандерс и ее пароль, который знал, поскольку был в организации одним из трех людей с правами системного администратора и часто заходил в ее учетную запись проверить, не переписывается ли она с этим хреном, Кевином Спензиком. Все открылось мгновенно.

Дьюи начал трезветь. Выйдя из аккаунта Денизы, он опять попробовал свой. И снова неудача. Тогда он набрал данные Кевина Спензика, которые тоже знал. Но и его учетная запись оказалась заблокированной. Это выглядело тем более странным, что Спензик тоже был одним из трех системных администраторов.

– Вы не могли бы отойти? – Дьюи махнул охраннику рукой. От того несло чем-то пряным, и это начинало раздражать. – Мне тут надо кое-что выяснить…

Он отодвинулся и посмотрел на ряд часов на противоположной стене, каждые из которых показывали время в одном из офисов компании по всему миру. 2.22 в Сан-Диего, 4.22 в Хьюстоне, 5.22 в Нью-Йорке. Рановато, чтобы кто-нибудь оказался на рабочем месте. Или слишком поздно, это как посмотреть. В Лондоне 10.22. Уже лучше. Дью помедлил, затем поднял телефонную трубку и, набрав номер лондонского коммутатора, вызвал Риши Тавернера из отдела информационных технологий. Автоответчик, черт бы его побрал!

– Что-нибудь не так, сэр? – снова заинтересовался охранник. Хотя он и отошел на несколько шагов, Дьюи все еще чувствовал его пряный запах. Он, не ответив, позвонил во Франкфурт и опять наткнулся на автоответчик. Попробовал восточнее и набрал Тель-Авив. Тамошний системный администратор ушел завтракать.

– Хоть кто-нибудь на работе есть? – пробормотал Дьюи и, сверившись со списком абонентских номеров, набрал Дели. На этот раз ему повезло – ответил сотрудник по имени Парвинд, который говорил, как герои в старых черно-белых фильмах. По его словам, у их администраторов тоже возникли проблемы. Три следующих звонка выявили такие же неполадки в Куала-Лумпуре, Гонконге и Аделаиде. В голове Дьюи стало по-настоящему проясняться. Он достал мобильный телефон, пробежал по списку контактов и, найдя нужное имя, набрал номер. Дейл Спрингер, его босс. Городская линия. Прозвучало одиннадцать звонков, прежде чем тот ответил.

– Слушаю. – Голос прозвучал слабо и нечетко, словно говорили из-под воды.

– Дейл, это Дьюи. Меня не впускают.

– Мм… Что?

– Не впускают.

Собеседник явно не понимал, что происходит, и несколько мгновений молчал.

– А я что могу поделать? Иди спать на скамейку в парк и не доставай меня.

– Не впускают в систему, – прервал его жалобы Дьюи. – Я в офисе и не могу войти в систему. И Спензик тоже. И администраторы в других наших отделениях. Обычные аккаунты в порядке. Неполадки только у тех, у кого есть права администратора.

Возникла пауза, затем послышался шорох белья, словно кто-то вылезал из постели. Когда Спрингер снова заговорил, его голос звучал уже не так сонно.

– Диагностика.

Босс Дьюи всегда употреблял такие идиотские слова. Насмотрелся телесериала «Звездный путь».

– Диагностика, – повторил он громче и, прежде чем Дьюи успел что-то ответить, добавил: – Мы подверглись хакерской атаке.

– Похоже на то.

– Черт!

Дальше все закрутилось быстро. Очень быстро. Через двадцать минут Спрингер был уже в офисе, из-под джинсов у него виднелся край пижамных штанов. За ним следовал нескончаемый поток руководства, включая исполнительного директора компании «Дипуэлл» Алана Каминса. Дьюи восемь лет работал в компании и ни разу не оказывался с исполнительным директором в одном помещении. И вот этот самый Каминс стоит у него за спиной и, наклонившись, вглядывается через плечо в экран.

– Исправить! – прорычал он. – Немедленно все исправить.

– Это не так просто, сэр, – ответил Спрингер. – Судя по всему, хакеры присвоили себе права администратора на контроллер домена.

– Что, черт побери, это значит?

– В двух словах, они здесь боги, – объяснил Дьюи, который чувствовал в голове необыкновенную ясность, что было тем более удивительно, учитывая, насколько в ней было мутно всего лишь час назад. – Они контролируют всю систему, могут делать все, что им заблагорассудится: заходить куда угодно, смотреть все, что пожелают.

– Учетные записи? Электронную почту?

– Все.

– И мои электронные письма?

Дьюи кивнул.

– Им, видимо, удалось завладеть чьим-то логином и с его помощью проникнуть в диспетчер учетных записей. После чего осталось запустить программу восстановления пароля… – Чувствовалось, что как компьютерщик Спрингер был под впечатлением случившегося.

Алан Каминс тяжело задышал.

– Восстановление пароля по словарю, алгоритм радужной таблицы…

Каминс ударил кулаком по столу, чуть не угодив по клавиатуре Дьюи.

– Заткнитесь. Перестаньте болтать и исправляйте ситуацию.

– Не можем, – отозвался Дьюи. Он словно наслаждался тем, что происходило. Как будто участвовал в научно-фантастическом кино. Играл главного героя. Как Брюс Уиллис. Или еще того лучше, Стивен Сигал. – Хакеры контролируют систему. В нашей власти только ее закрыть.

– Так делайте! – завопил Каминс. – Если борцы за окружающую среду завладеют хотя бы малой толикой… – Он осекся и только сжимал и разжимал кулаки.

– Чтобы закрыть систему, все служащие во всех городах и офисах должны выйти из Сети. Это означает, что компании придется остановить все операции.

Каминс схватился за волосы.

– Мы потеряем миллионы, – простонал он. – Миллионы!

В кабинет уже набилось много народу. Все столпились у стола Дьюи, в том числе и пахучий охранник, неизвестно для чего оставшийся здесь. Теперь он стоял прямо за Каминсом, сунув руку под мышку, как неопытный убийца. Все молчали.

– Сэр? – поднял голову Дьюи.

Исполнительный директор все еще тянул себя за волосы.

– Сэр?

Прошло еще несколько мгновений, руководитель компании «Дипуэлл газ энд петролеум» тяжело вздохнул и уронил руки.

– Выполняйте. Закрывайте систему. Всю.

Дьюи потянулся к трубке, но не успел коснуться ее, как экран перед ним превратился из голубого в сияюще красный. Наступила короткая пауза, а затем посыпал ливень белых букв, которые сначала кружили, как листья на ветру, а затем сложились в пять заполнивших весь монитор слов: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В «ПЛАН НЕМЕЗИДЫ».

Дьюи Маккейб невольно улыбнулся. Что бы здесь ни происходило, это было намного интереснее, чем просто нагадить на коврик для мыши Денизы Сандерс.


Иерусалим

Детективы Кишле занимали первый этаж с противоположной от кабинета Леи Шалев стороны здания. Раньше они размещались на втором этаже, но пару лет назад участок реорганизовали, и их, к всеобщему неудовольствию, опустили сюда.

В их помещение вела низкая дверь в глубине дома, и Бен-Рой, прежде чем войти, задержался, чтобы позвонить Саре. Она все еще злилась за то, что он сбежал из кабинета ультразвуковой диагностики, но теперь меньше, и они смогли вполне спокойно поговорить, что уже было хорошо. Заключение эхографии было таково: с ребенком – их Бубу, как они прозвали неродившегося мальчика или девочку, – все в порядке. Следующий пренатальный визит к врачу был назначен через шесть недель. Бен-Рой не стал записывать дату и время – Сара и без этого будет напоминать ему не реже раза в неделю.

– И будь добр, не забудь о завтрашнем дне.

Завтра была суббота, его выходной, и он обещал зайти с ней в ее квартиру в элитном квартале Рехавия, которая когда-то была их общей квартирой, чтобы решить, как отремонтировать детскую.

– Конечно, не забуду, – отозвался он.

– Что-то твое «конечно» не внушает доверия.

Бен-Рой в ответ только крякнул, соглашаясь, что он и в самом деле последний придурок, на которого невозможно положиться. Сара заговорила снова, и ее голос внезапно потеплел, стал сердечнее.

– Сегодня Бубу очень сильно ворочается, такое впечатление, что он там кувыркается.

Бен-Рой улыбнулся и привалился к одному из повешенных у входа в помещение детективов кондиционеров.

– Все было так отчетливо на экране, – продолжала Сара. – Носик, глазки. Мне кажется, он будет очень симпатичным. А если она – то очень красивой.

– Дай Бог, пойдет в маму.

Сара довольно хмыкнула в трубку, и Бен-Рою на мгновение показалось, что сейчас она скажет что-нибудь приятное. Тогда и он бы ответил чем-то приятным. Давненько между ними не было ничего подобного. Но Сара пожелала ему беречь себя и попросила не забыть об их субботних планах, а затем разъединилась. Бен-Рой посмотрел на телефон и вздохнул. Хотя он считался крутым – как не уставала повторять его сестра, типичный сабра[32], – но ему не хватало Сары. И не только потому, что теперь она вынашивала его ребенка. Иногда он даже подумывал, не попробовать ли им начать все сначала. И вот сейчас внезапно, на какой-то безумно короткий миг, захотелось, купив цветы, вскочить в машину и сделать ей сюрприз. Но мысль эта длилась не больше двух секунд. Бен-Рой тряхнул головой, словно хотел сказать: «Не смеши людей». Положил телефон в чехол и направился к себе в кабинет.


Надо было отдать Биби Клецману должное: включив в кабинете компьютер, Бен-Рой обнаружил, что фотограф уже выложил в систему снимки убитой женщины. Десятки снимков, сделанных под разными углами. Много изображений лица, которое вряд ли назовешь привлекательным, но ведь фотографии были не с конкурса красоты. Бен-Рой выбрал один снимок и скопировал в отдельную папку.

На компьютере были еще два связанных с делом предмета – только не на экране, а на клавиатуре. Записка от Дова Зиски с номером его мобильного телефона («На всякий случай, если потребуется»). И пластиковый пакет с библиотечным требованием, которое детектив нашел в слаксах убитой в соборе женщины. Смахнув записку Зиски в сторону, Бен-Рой сосредоточился на требовании.

Было бы здорово, если бы формуляр оказался заполненным, поскольку, кроме даты, названия и автора запрашиваемой книги, библиотеки просят читателя указать свои фамилию и имя. Но бланк был пуст, что ограничивало его ценность в качестве улики. Но все-таки это была улика. Единственная, попавшая к ним на данной стадии расследования. Бен-Рой крутил бумажку в руках, и, как всегда, когда он приступал к очередному делу, где-то в глубине сознания звучал голос наставника, старого начальника полиции Леви. «Раскрывать дело – все равно что выковывать цепь, – любил говорить он. – Начинаешь с места события и улики и к этому звену добавляешь следующее. Звено к звену, улика к улике, цепь становится длиннее, пока не приведет к преступнику. Постарайся выковать хорошую цепь, и ты успешно справишься с делом».

Библиотечное требование – первое звено в цепи. Бен-Рой задумался, куда приведет его улика.

– У кого-нибудь есть соображения, из какой библиотеки этот формуляр? – спросил он, поднимая квадратик бумаги.

В кабинете присутствовали два других детектива: Иони Зелба и Шимон Луцич, оба занимались расследованием убийства учащегося иешивы. Что касалось Луцича, то он в жизни не приближался ни к одной библиотеке. Зелба, наоборот, считался книжным червем и, подойдя, взял у Бен-Роя формуляр.

– Национальная библиотека, – без колебаний определил он. – В Гиват-Рам.

Бен-Рой кивнул, взял требование и, сделав запрос в поисковике «Гугл», выяснил номер телефона библиотеки. Дозвонившись до сотрудника из отдела обслуживания читателей, он объяснил ситуацию и послал по электронной почте фотографию убитой женщины, предупредив библиотекаря, что картинка не из приятных. Через две минуты пришел ответ – Ривка Клейнберг. Судя по звучанию имени и фамилии, женщина была из израильских евреек. Никак не армянка. Бен-Рой сделал пометку. Вот и второе звено.

– Она журналист, – продолжал библиотекарь. Его звали Ашер Блюм, и он был явно потрясен. И неудивительно, учитывая вид погибшей. – Часто пользовалась библиотекой, писала, кажется, для газеты «Гаарец».

Имя Бен-Рою ничего не сказало, но ведь сам он предпочитал другую ежедневную газету – «Едиот ахронот». Он снова сделал пометку. Вот и третье звено.

– У вас есть контактные данные?

Библиотекарь назвал ему адрес погибшей, адрес ее электронной почты, домашний телефон и дату рождения – оказалось, что ей пятьдесят семь лет. О ее мобильном телефоне данных в библиотеке не было.

– Хотя мобильник у нее был, – заметил Ашер Блюм. – Нам постоянно приходилось просить ее прекратить пользоваться телефоном в читальном зале.

Не было сведений и о ее родственниках.

– Вам известно, когда она в последний раз приходила в библиотеку? – спросил Бен-Рой.

– Точно была на прошлой неделе, – ответил Ашер Блюм. – Видел ее в главном читальном зале, она смотрела микрофильмы. Не знаю, видел ли ее после этого кто-нибудь из моих коллег. Могу поспрашивать.

– Будьте любезны. – Бен-Рой немного подумал и задал еще вопрос: – Не в курсе, какие микрофильмы она просматривала?

Оказалось, что-то из газетных архивов, но что именно, Ашер Блюм сказать не мог. А жаль. Случалось, такие мелкие детали помогали мгновенно завершить расследование. Бен-Рой дал библиотекарю номер своего мобильника на случай, если тот вспомнит что-то еще, и отключился. В коридоре у кулера с водой стоял Амос Намир. Бен-Рой написал на отдельном листочке фамилию и остальные данные жертвы, махнул ему рукой и отдал информацию. Пока Намир сообщал ее другим членам команды, Бен-Рой стал звонить своему приятелю журналисту Натану Тирату из «Гаарец». Они вместе проходили военную службу в Голанской бригаде и с тех пор не потеряли связи. Общались к обоюдной пользе: Бен-Рой время от времени сливал журналисту какой-нибудь необычный сюжет, а тот чуть не каждую неделю просвещал его, какие до него доходили слухи. «Мы те же детективы, – любил шутить Тират. – Только с грамматикой у нас дела обстоят получше».

– Конечно, я ее знаю, – сказал он, когда Бен-Рой назвал ему имя Ривки Клейнберг. – Когда-то у нас работала. А почему ты спрашиваешь?

Бен-Рой колебался. Он знал, что Лея Шалев и шеф Гал надеялись хоть немного вздохнуть до того, как пресса накинется на эту историю. А в том, что пресса накинется, сомнений не было. И Бен-Рой решил, что первый кусок лучше бросить тому, кто по крайней мере сочувствует нуждам полицейского расследования. Он посвятил товарища в случившееся – в общих чертах, чтобы тот представил картину.

– Чего-то в этом роде следовало ожидать, – заметил Тират, выслушав Бен-Рея. – Ривку не слишком любили.

– Что ты хочешь этим сказать? – не понял Бен-Рой.

– Она была серьезным исследователем. На самом деле серьезным. Раскапывала такие штучки, которые немало людей предпочли бы оставить в тайне. Нажила себе кучу врагов. Могущественных врагов.

Бен-Рой, заинтересовавшись, подался вперед.

– Имена можешь назвать?

Тират хохотнул.

– С кого тебе начать? Помнишь скандал по поводу мелцеровских откатов?

Разве Бен-Рой мог подобное забыть? Несколько лет назад все газеты пестрели заголовками связанных с этим делом статей. Группа людей из парламентского комитета по планированию получила от консорциума финансируемых русскими строительных компаний взятки на сумму в десятки миллионов шекелей. Насколько было известно Бен-Рою, главные персонажи этой истории до сих пор отбывали срок в Рамле – в тюрьме «Маасиягу».

– Она об этом писала?

– Конечно. А также о том, как стреляют на поражение израильские силы обороны. Видео жестокостей «Хамас». Скандал с финансированием партии «Ликуд». Отравленное детское питание… Когда же это было? Ах да, в две тысячи третьем. Список можно продолжать: палестинцы, поселенцы, правое крыло, левое крыло, правоохранительные органы, политики… Она настроила против себя почти всех, кого только можно было настроить. Честно говоря, я удивлялся, что она дожила до сих пор.

– Ей угрожали расправой?

Снова тот же смешок.

– Всего пару раз в день. Коммутатор ведет запись. Кажется, было штук двадцать угроз после того, как она вытащила на свет Божий нечистого на руку цадика[33] из района Меа-Шеарим.

Бен-Рой постучал ручкой по столу. Он надеялся сузить круг подозреваемых. Но после того, что сказал Тират, получалось, что у половины Израиля и оккупированных территорий имелся мотив для устранения журналистки.

– Ты сказал, когда-то работала…

– Пару лет назад ей указали на дверь. Пожалуй, скорее три года назад.

– Причина?

– Прежде всего – работать с ней настоящий кошмар. Грубиянка. Жуткая спорщица. Устраивала черт знает что, если у нее в тексте меняли хотя бы слово. Все от нее рыдали. Но терпели, пока она эффективно работала. Но в конце концов…

– Ее работа перестала приносить результат.

– Скорее у нее появилась мания разоблачительства… – Послышался щелчок зажигалки и звук глубокой затяжки. Тират закурил сигарету с очень подходящим журналистам названием «Новость». – У нас есть профессиональное выражение «охотник за тенями», – продолжал он после паузы. – Это журналист, которому повсюду мерещатся заговоры и махинации. Материал сам по себе не имеет ценности – за ним обязательно должно что-то стоять. Тайный сговор, мошенничество. Чтобы прослыть хорошим журналистом, надо, чтобы что-то из этого присутствовало в твоих статьях. А Ривка, поверь мне, проявила себя чертовски хорошей журналисткой, конечно, когда была моложе. Но если большинство из нас, как правило, начинают с фактов и исследуют, куда они приведут, Ривка все чаще и чаще опиралась на предположение, что существует очередной подрывающий основы заговор, и выискивала факты, которые бы подтвердили ее теорию. У нее появились странные мысли, а парочка ее материалов чуть не столкнула нас лбом с законом. Ни у кого не вызывает сомнений, что политик Либерман – тот еще мерзавец, но я не способен представить, чтобы он возглавил заговор с целью взорвать Харам аль-Шариф.

По своим наблюдениям за израильскими правыми, Бен-Рой не стал бы так категорично это утверждать, но вслух ничего не сказал.

– Начальство решило, что она стала для нас источником неприятностей, и вышвырнуло пинком под зад. Я жалел, что ей пришлось уйти. Многие жалели. Пусть она была невыносима, но если за что-то бралась, то неслась к цели, как крылатая ракета. Никто не обладал такой способностью проникать в самую суть предмета, как Ривка Клейнберг. Абсолютно бесстрашная. Можно сказать, самоубийственно бесстрашная.

Бен-Рой делал пометки.

– Когда Клейнберг от вас ушла, куда она подалась? В другую газету?

– Никто бы ее не взял, – ответил Тират. – Ни одна из больших общенациональных газет. Слишком большая обуза. Слышал, она писала для политического журнала в Яффе. Знаешь, из этих – солидных, левого толка, с тиражом тысяч десять.

– У тебя есть название?

– Подожди.

Послышался гул голосов – Тират опрашивал коллег. Прошло не меньше минуты, прежде чем в трубке вновь послышался его голос:

– Он называется «Мацпун ха-Ам». «Совесть нации». Судя по названию, моя оценка тиража слишком завышена. Редакция… – Он продиктовал адрес и телефон редакции, а также имя главного редактора – Мордехай Яарон. – И на случай если ты собираешься заняться поисками, я уверен, что у нее не осталось ближайшего родственника, которому она могла бы что-то завещать. Родители покончили жизнь самоубийством. Отравились газом. Грустная ирония судьбы, если вспомнить, что они пережили холокост. Она написала на эту тему статью. Возможно, поэтому так и сбрендила.

– Братья или сестры? Сожитель?

– Я по крайней мере не слышал. Помнится, у нее был кот.

Бен-Рой попросил приятеля позондировать почву, не отыщется ли какая-нибудь еще информация. Затем, решив, что получил более чем достаточно, чтобы взяться за работу, начал закруглять разговор.

– Дай знать, если что-нибудь придет в голову, – попросил он.

– И ты дай знать, если появится интересный поворот.

Бен-Рой поблагодарил журналиста и повесил трубку. Но через минуту Тират позвонил снова.

– Вот еще что – может, это важно, а может, нет, – сказал он. – Вскоре после ухода Ривки я болтал с заместителем главного редактора Иосси Белманом, и он упомянул, что из всех угроз ее встревожили только две. Это было несколько лет назад, так что, по-видимому, никак не связано…

– Продолжай, – попросил Бен-Рой.

– Сначала ей грозили поселенцы Хеврона. Она написала статью о каком-то дозорном взводе, который там организовали. Дозорные обходили по ночам территорию и стреляли по коленям арабским детям. Нашли ее домашний адрес и стали присылать пакеты с пулями и гнилым мясом. Поскольку это вотчина экстремиста Баруха Гольдштейна, к таким вещам надо относиться серьезно.

Бен-Рой сделал пометку.

– Вторая угроза?

– Последовала после скандала с Мелцером. На нее серьезно разозлились русские, раскошелившиеся на миллионные взятки и рассчитывавшие получить в обмен контракты на строительство. Но благодаря Ривкиной статье их надежды не материализовались. Явно след русской мафии. Прошел слушок, что тогда русские заключили собственный контракт. На нее. От чего у Ривки окончательно крыша поехала. Но все это случилось четыре года назад – чего им было так долго тянуть? Возможно, тут нет никакой связи, но я все-таки решил тебе сказать.

Журналист повесил трубку, а Бен-Рой остался сидеть, глядя в блокнот. Цепь росла, но при этом, похоже, запутывалась.


Луксор

Когда Халифа и Сария вернулись в Луксор, время ленча уже миновало. Они въехали в город с востока, по ведущей в аэропорт дороге. На перекрестке улиц Эль-Карнак и Эль-Матхари, пока ждали зеленого сигнала светофора, Халифа неожиданно открыл дверцу и вышел.

– Увидимся в участке, – бросил он. – Мне надо кое с кем поговорить.

Детектив захлопнул дверцу, прошел по Эль-Карнак метров пятьдесят и нырнул, как показалось Сарии в кондитерскую. Через несколько минут он появился с большим бумажным пакетом, но к этому времени сигнал светофора успел переключиться на зеленый и снова на красный, и Сария был уже далеко.


«Все переменилось. – Эта мысль всякий раз возникала у Халифы, когда он бродил по центру города. – Ничто не осталось прежним».

С уходом Мубарака при новом правительстве Египет, конечно, изменился. Задолго до январской революции стала совершенно иной государственная политика, и в Луксоре тоже начались метаморфозы. Раньше город представлял милую сердцу Халифы мешанину покрытых пылью домов и забитых транспортом улиц – свидетельство неправильной городской планировки или, вернее, полного ее отсутствия. Но вот уже несколько лет город бился в пароксизмах коренной реорганизации. Градоначальник требовал расчистки, обновления и добивался этого – не важно, какими средствами и какими жертвами. Расширялись дороги, устанавливались сложные системы регулировки уличного движения, сносились старые дома, возводились новые здания. Исчезло розовое уродство восьмиэтажного нового «Зимнего дворца». Замостили Мидан-Хагаг, перекроили Карнакскую эспланаду, всю Корнич эль-Нил перерыли, сделали пешеходной и опустили на уровень реки.

Больше всего пострадал участок города шириной в сотню метров от Карнака на севере до Луксорского храма на юге: снесли все на протяжении трех километров, чтобы представить на всеобщее обозрение церемониальную Аллею сфинксов, в древности связывавшую между собой храмы. Среди многочисленных зданий, которыми пожертвовали во время расчистки, снос двух особенно отозвался в душе у Халифы – старого помещения полицейского участка у Луксорского храма и невзрачного бетонного многоквартирного дома, где он раньше жил с семьей.

Расставание с участком он не воспринял как трагедию – не такой уж приятный там был коллектив. Но потеря дома, в дополнение ко всем прочим горестям, вызывала в душе глубокую печаль. Вспоминались шестнадцать лет жизни: смех и слезы, радости и неприятности. И все это уничтожено сокрушительными ударами ломающего дом ядра только для того, чтобы стаду разжиревших европейцев было удобнее делать красивенькие снимки. Халифа любил историко-культурное наследие своей страны. Если бы не нужда в деньгах, толкнувшая его в полицию, он бы наверняка пошел работать в Высший совет по древностям. И вот теперь он негодовал на это наследие. Тысячи людей лишились корней, перевернуты тысячи судеб, и ради чего? Ради шеренги сфинксов, которых даже не сумели как следует отрыть и половину заменили на цементные копии. Безумие! Безумие власти. И как всегда в Египте – как всегда повсюду – расплачивались за это безумие те, кто властью не обладал.

Халифа свернул на шарья Тутанхамон, узкую улочку, на которой находилась коптская церковь Святой Марии. Через сотню метров улица возле церкви внезапно обрывалась и упиралась в обширный, заваленный всевозможным хламом пустырь. Направо и налево уходила Аллея сфинксов – шестиметровая рана, прорезавшая сердце города, словно борозда от огромного упавшего самолета. Здесь, как и в других местах вдоль аллеи, еще предстояло закончить раскопки, и через траншею был переброшен мостик. Оказавшись на шарья Ахмес, Халифа направился к ветхому зданию с облупившейся краской, сломанными ставнями и коптским крестом над входом. Вывеска на доме гласила: «Общество доброго самаритянина в пользу детей-калек». Халифа поднялся по ступеням и вошел внутрь.

В прихожей его встретил сидевший на игрушечном мотоцикле горбатый мальчик. Он раскачивался взад и вперед, болтал тонкими кривыми ногами и бурчал, изображая гудение мотора. Халифа достал из бумажного пакета шоколадку и подал ему.

– Мне нужна Демиана, – сказал он. – Демиана Баракат.

Мальчик посмотрел на шоколадку, затем, не говоря ни слова, соскользнул с мотоцикла и, взяв детектива за руку, повел в большую гостиную. Там были еще дети: одни сидели в инвалидных креслах, другие играли на полу или неподвижно лежали на диване и смотрели мультфильмы по допотопному черно-белому телевизору. За столом сидел молодой человек и с ложечки кормил безрукого ребенка.

– Чем могу служить?

– Я ищу Демиану.

– Туда. – Молодой человек кивнул в сторону двери в дальнем конце комнаты.

Халифа протянул ему пакет, знаком давая понять, что его содержимое надо раздать детям, и направился к двери. Горбун по-прежнему держал его за руку. Постучав в неплотно закрытую дверь, детектив толчком отворил створку. За столом сидела худая седеющая женщина с золотым крестиком на шее. Подперев голову руками и опираясь локтями о стол, она разбирала бумаги. Когда Халифа вошел, женщина подняла на него красные за стеклами очков в золоченой оправе глаза.

– Юсуф. – Она невесело улыбнулась. – Какой приятный сюрприз!

– Я в неподходящий момент?

– Сейчас всегда неподходящий момент. Входите, входите.

Она сняла очки, вытерла слезящиеся глаза и рукой пригласила детектива. Мальчик так и остался с ним рядом.

– Хелми, шел бы ты, поиграл с мотоциклом.

Мальчик не двинулся, и женщина, обойдя стол, мягко взяла его за руку.

– Иди, мой хороший, покатайся. – Она поцеловала его в лоб, вывела в гостиную и закрыла дверь. – Что вы ему дали? – спросила она, возвращаясь к столу.

– Шоколадку.

Женщина улыбнулась:

– Ему нравятся люди, которые ему что-то дают. Он к ним привязывается. Пожалуйста, садитесь. Хотите чаю или кофе?

– Шукран, ничего не надо. Извините за вторжение.

– Ну что за глупости. Рада вас видеть. Всегда вам рада. Уж сколько лет.

Халифе и Демиане Баракат было что вспомнить. Одно из первых дел детектива после того, как его направили из родной Гизы в Луксор, было связано с коптской общиной, а Демиана осуществляла контакт с полицией. Она управляла не только «Добрым самаритянином» – кроме него, еще полудюжиной благотворительных организаций, входила в муниципальный совет и редактировала небольшую общинную газету. Если кто-нибудь и обладал более глубокими знаниями коптского мира, то Халифа такого человека не знал.

– Как поживает Зенаб? – спросила Демиана.

– Нормально, – ответил детектив. – Намного лучше. Она… – Он колебался, не зная, что добавить. И, ничего не придумав, бессмысленно кивнул и перевел разговор на другое: – Как обстоят дела с церковью?

– Все еще боремся, хотя результат предрешен. Вопрос не в том, да или нет. Вопрос в том – когда.

Как старый дом Халифы, как полицейский участок и многие другие здания, церковь Святой Марии планировалась к сносу, чтобы расчистить пространство для Аллеи сфинксов.

– По крайней мере хоть это место сбережете, – проговорил полицейский.

– Ненадолго. – Демиана показала лист бумаги. – Письмо из секретариата губернатора. Нам наполовину урезают финансирование. Равносильно тому, как если бы прямо заявили, что закрывают. Находят деньги, чтобы вырыть трехкилометровую яму, а для беспомощных детей…

Она сняла очки и снова вытерла глаза.

– Этот мальчик, Хелми, который вас привел. Он прожил здесь всю жизнь. Волонтеры нашли его младенцем. Можете представить, родители выкинули его на свалку. Что ему делать? Куда деваться? – Голос Демианы дрогнул. – Какой жестокий мир, – пробормотала она. – Проклятый, жестокий мир. Но вам-то, Юсуф, это хорошо известно.

– Да, – кивнул Халифа. – Известно.

На мгновение их глаза встретились. Демиана тяжело вздохнула, отложила письмо, опустила ладони на стол и вдруг приняла деловой вид.

– Во всяком случае, вы явились сюда не для того, чтобы выслушивать мои стоны. Чем могу помочь?

Халифа смущенно поерзал. После того, что рассказала эта женщина, неудобно было просить ее о помощи – у нее и без того было достаточно проблем. Демиана прочитала его мысли и улыбнулась:

– Смелее, Юсуф. Мы давно друг друга знаем. Выкладывайте.

– Это не настолько важно, – пробормотал он. – Я и сам…

– Юсуф!

– Хорошо, хорошо. Я хотел выудить из вас кое-какую информацию о коптской общине.

Демиана хлопнула по крышке стола.

– Смелее.

– Вы следите за ситуацией. Не слышали ли вы в последнее время о проявлении вражды по отношению к христианам? Нападения, случаи вандализма?

– Вражда по отношению к коптам никогда не утихает. Вы знаете это не хуже меня. Вот только на прошлой неделе парень из Наг-Хаммади…

– Речь не о Среднем Египте, – перебил ее полицейский. – Меня интересует, что происходит здесь. В окрестностях Луксора.

Демиана прищурилась.

– Что-нибудь случилось?

Халифа рассказал ей о фермере и его отравленном колодце.

– У его двоюродного брата тоже испортилась вода, – продолжал он. – Фермер считает, что это дело рук кого-нибудь из соседней деревни, а староста отрицает, что ему что-то известно. Я хотел бы знать, это местная проблема или часть чего-то более общего.

Женщина откинулась на спинку стула и стала теребить крестик на груди. Над ее головой лениво хлопал лопастями древний вентилятор, почти не разгоняя стоящую в комнате жару.

– Я ничего не слышала, – проговорила она после долгой паузы. – На севере, как вы знаете, постоянное напряжение. А здесь, слава Богу, все было спокойно. Ну, шейх проповедовал по деревням, Омар, как его там…

– Абд-эль-Карим.

– Да, он. Но его проповеди были скорее антисемитскими, чем антихристианскими. Был еще случай с чистильщиком обуви, когда его бросили в Нил. Он был коптом, но, по-моему, речь шла скорее о деньгах, чем о религиозных убеждениях.

Демиана помолчала, поглаживая пальцами крест. Из-за двери послышался хриплый детский плач, казалось, мучительные рыдания сотрясали весь дом.

– Ничего не могу припомнить, – наконец сказала она. – Мы община меньшинства, поэтому постоянно настороже, особенно после волнений в каирском районе Имбаба и взрыва у церкви в Александрии. Но до сегодняшнего дня у нас таких проблем, как в Фаршуте, не было. И определенно никакого насилия. Есть среди мусульман такие, которые не хотят общаться с христианами. И в моей общине есть люди, не желающие общаться с мусульманами. Но, как правило, все каким-то образом притираются. Неприязненный взгляд – самое неприятное, что тут может быть. Да вот еще собираются сломать нашу церковь. Так ведь и мечети идут под бульдозер. Религиозная неприязнь тут ни при чем.

– Городом управляют полные идиоты, – заметил Халифа.

– Совершенно с вами согласна.

В дверь просунул голову молодой человек, которого Халифа видел до этого в гостиной, и напомнил Демиане, что через пару минут должны появиться люди из банка «Миср».

– Мы просим заем, – объяснила она. – Не уверена, что у нас получится. Другие банки нам отказали, но попытаться все равно необходимо. Простите, вынуждена прервать нашу беседу.

Халифа махнул рукой.

– Мне тоже пора возвращаться в участок.

Они встали и вышли в гостиную. Рыдал безрукий ребенок, которого, словно сломанную куклу, усадили в углу дивана. Девочка, решил Халифа, хотя не совсем уверенно. Проходя мимо, Демиана подхватила ее на руки и прижала к груди. Почти сразу рыдания сменились приглушенным хныканьем. Демиана покачала ребенка и отдала молодому человеку, а сама повела полицейского к выходу. Горбатый мальчик снова сидел на мотоцикле, его непропорционально большие губы были измазаны шоколадом. Увидев взрослых, он слез с сиденья и опять взял Халифу за руку.

– Не откажетесь порасспрашивать? – спросил детектив, пока они шли через прихожую. – Может, кто-нибудь что-нибудь слышал.

– Конечно, не откажусь. И если что-нибудь узнаю, дам вам знать.

Они остановились на пороге. Неожиданный порыв ветра поднял в воздух вихри пыли и песка.

– Рад был повидать вас, Демиана. Мне очень жаль, что у вас так получилось с финансированием.

– Не беспокойтесь о нас, – ответила женщина. – Выберемся. Бог о нас позаботится.

Еще недавно Халифа бы ей поверил, но сейчас она его не убедила. В последние месяцы рухнул не только его дом.

– Отправлю электронные письма нескольким людям, – сказал он. – Может, чем-нибудь удастся помочь.

– Спасибо. И пожалуйста, передайте Зенаб, что мы думаем о ней. – Демиана помолчала и после колебания добавила: – Юсуф, я хочу, чтобы вы знали…

Он успокаивающе поднял руку. Освободив другую из ладошки мальчика, он присел на корточки и обнял изуродованные плечи ребенка.

– Ты веришь в волшебство, Хелми?

Ответа не последовало.

– Показать тебе кое-что?

Мальчик едва заметно кивнул. Глядя ему в глаза, Халифа потихоньку развернул в кармане батончик «Марс», который оставил, чтобы съесть по дороге в участок, и спрятал за спиной Хелми.

– Абракадабра, – прошептал он, делая вид, что вынимает батончик из уха мальчика.

Тот восторженно расхохотался. Халифа уже шел по улице, а горбун все еще смеялся, и детектив подумал, что это самый печальный звук, который ему приходилось слышать.


Иерусалим

Прежде чем отправиться в квартиру Ривки Клейнберг, Бен-Рой сделал еще три звонка.

Первый – в редакцию «Мацпун ха-Ам», журнала в Яффе, в который она писала. Он наткнулся на автоответчик и, оставив номер своего мобильного телефона, попросил перезвонить ему как можно быстрее.

Второй звонок был пробным шаром. Он набрал номер авиакомпании «Эль Аль». Найденная в соборе сумка могла означать, что Клейнберг либо куда-то уезжала, либо вернулась – скорее первое, поскольку одежда в сумке была чистой. Среди вещей он нашел нераспечатанную упаковку с эластичными лечебными чулками, и это наводило на мысль, что она собиралась лететь на самолете. Мать Бен-Роя ни за что бы не полетела без противоэмболийных чулок. Ривка Клейнберг могла воспользоваться десятком авиакомпаний, и все их предстояло проверить, если интуиция насчет «Эль Аль» его подведет. Но «Эль Аль» была крупнейшим израильским авиаперевозчиком, и с нее следовало начинать. Бен-Рой связался с чиновником из головного офиса, объяснил ситуацию и попросил выяснить, нет ли Ривки Клейнберг в списках пассажиров.

Последнему он позвонил Дову Зиски и обнаружил, что телефон помощника переключен на автоответчик.

– Зиски, – сказал он, – это Бен-Рой. Мы опознали жертву. Мне надо, чтобы ты поработал с ее электронной почтой, городским и мобильным телефонами. Детали оставлю у тебя на столе.

Он колебался, не добавить ли что-нибудь еще, не подбодрить ли парня, как просила Лея Шалев. Но это был не его стиль. И, бросив короткое «До встречи», он собрался разъединиться, но снова поднес трубку к уху.

– Вот еще что: пока ты на территории собора, сделай одолжение, заскочи к архиепископу Петросяну. Армену Петросяну. Я говорил с ним раньше, и он утверждал, что ему ничего не известно. Но никогда не вредно предпринять вторую попытку. Посмотрим, может, тебе удастся что-нибудь из него вытянуть. – Бен-Рой опять замялся, но все-таки закончил: – Удачи! – и, повесив трубку, схватил куртку и поспешил по делам.

Клейнберг жила в многоквартирном доме на углу Ха-Эшкол и Ха-Амоним, в двух шагах от многокрасочной сутолоки крытого рынка «Махане Йехуда». Подскочив на попутной патрульной машине, Бен-Рой вышел напротив торговых рядов и углубился под навес крытых аркад. В пятницу рынок был битком набит покупателями – все бросились запасать продукты, пока не наступила суббота: фрукты, овощи, мясо, рыбу, оливки, сыр, чаллах[34], халву – каждый лоток окружали толпы, и большую долю среди них составляли ортодоксальные евреи в черных костюмах. За последние годы на этом месте трижды гремели взрывы, и тем не менее покупатели приходили. А почему бы и нет – здесь продавали самые свежие продукты во всем Иерусалиме.

Бен-Рой остановился у прилавка булочника, купил пару треугольных пирожков бурекас с начинкой из сыра, шпината и картофеля и пончики суфганийот, протолкался через рынок и вышел с другой стороны. К тому времени, когда он оказался у дома Клейнберг в конце Ха-Эшкол – невзрачного четырех этажного здания с увитыми зеленью балконами и кафе на первом этаже, – он съел все до крошки и в животе перестало урчать.

Перед металлической дверью в дом висела панель домофона, под ней мезуза[35] размером с гавайскую сигару. Бен-Рой вытер руки о джинсы и подошел к входу. Напротив некоторых кнопок звонков стояли имена, напротив других ничего не было. Не было и имени Ривки Клейнберг. Он нажал на кнопку с табличкой «Давидович, ответственный за поддержание порядка».

– Кен[36].

– Господин Давидович?

– Кен.

– Шалом. Я детектив Арие Бен-Рой из иерусалимской полиции…

– Наконец-то!

– Простите?

– Я вызывал вас четыре дня назад. Помоги нам Господь! Неудивительно, что страна летит в тартарары, если полиция действует таким образом.

Бен-Рой понятия не имел, о чем он говорит.

– Я пришел по поводу госпожи Ривки Клейнберг.

– Это вы мне говорите? А по поводу кого же еще? – Давидович был очень сердит. – Ждите там, я сейчас вас впущу.

В динамике раздался щелчок, послышался звук открываемой двери и шаркающих шагов в холле, щелкнул замок. Входная дверь отворилась внутрь, и перед Бен-Роем оказался невысокий лысеющий мужчина в шерстяной кофте, домашних тапочках и белой ермолке. Почему-то на кофте красовался значок с надписью «Голосуйте за “Шомрей сфарад”», хотя никаких выборов в ближайшее время не предвиделось.

– Ну и что вы так долго тянули? – накинулся он на Бен-Роя.

– Произошла какая-то ошибка, – начал объяснять детектив. – Я пришел, потому что…

– Угрозы, знаю! Это же я вам звонил.

Бен-Рой ухватился за его фразу.

– Кто-то угрожал госпоже Клейнберг?

– Что?

– Вы позвонили в полицию, потому что кто-то угрожал госпоже Клейнберг?

– Что вы такое несете? Это Клейнберг мне угрожала! Говорила, что убьет меня, ненормальная баба! Я здесь ответственный квартиросъемщик, должен следить за чистотой. Ее кот гадит на лестнице, и у меня есть все права жаловаться. Валит посредине пола, дерьмо с мой кулак! Был бы у меня пистолет…

– Госпожу Клейнберг вчера вечером убили, – сказал Бен-Рой.

Давидович мгновенно онемел.

– Ее тело обнаружили сегодня утром, мы только что разыскали ее адрес.

Ответственный за поддержание порядка моргал и переминался с ноги на ногу.

– Размером с мой кулак… прямо посреди лестницы… – Это все, что он сумел из себя выдавить.

Бен-Рой объяснил, что ему необходимо осмотреть квартиру убитой. Что-то бормоча себе под нос, Давидович, шаркая, пошел за хозяйскими ключами. Вернувшись, нажал на стене кнопку таймера освещения лестницы и повел детектива наверх.

– Тяжелым она была человеком, – сообщил он по дороге. – О мертвых не полагается, и мне жаль, что с ней произошло такое, но человеком она была тяжелым. Жильцам не разрешается иметь животных, это против условий аренды. Но я закрывал глаза. Говорил: не выпускайте кота из квартиры, и я ни слова не скажу. Но она не слушалась, и он гадил на лестнице. А когда я протестовал, она приходила в ярость. Боже, как она ругалась. Ну и язык был у этой женщины. Долбаное это, долбаное то. Не суйтесь в ее долбаные дела. Безобразие. Испорченная женщина, отвратительная. Не сочтите за грубость!

Они поднялись на верхний этаж. Давидович снова нажал на кнопку таймера освещения и повел детектива к двери в дальнем конце лестничной площадки, останавливаясь по дороге показать, где гадил ненавистный кот.

– Размером с мой кулак, – бормотал он.

На двери был глазок и два замка – оба врезные, один в середине створки, другой выше. Давидович, перебирая ключи, попытался вставить один из них в верхний замок, убедился, что он не подходит, взял другой и начал поворачивать.

– Подождите! – Бен-Рой схватил его за руку и отвел на шаг назад.

Что-то привлекло его внимание. На полу. На плитке у нижней кромки двери напротив косяка лежал кусочек спички меньше сантиметра длиной. Детектив нагнулся и подобрал. Возможно, ничего важного. Со слов Натана Тирата он понял, что у Клейнберг были все основания, чтобы психовать. Спичка в двери – классическая уловка психопатов. Вставляют кусочек спички между створкой двери и рамой. Если дверь открывают, спичка падает на пол и дает хозяину знать, что кто-то побывал в его квартире.

– Вы открывали эту дверь за последние сутки?

– С ума сошли? – возмутился Давидович. – После того, что мне наговорила эта чертова баба, я бы и близко сюда не подошел.

– У кого-нибудь еще есть ключи?

– Сильно сомневаюсь. Я и эти-то у нее еле выцарапал. «Госпожа Клейнберг, – говорил я ей, – я – ответственный, это указано в договоре об аренде. Мне необходим лишний набор ключей на случай пожара, утечки газа или поломки водопровода…»

Бен-Рой не слушал. При убитой ключей не нашли. Следовательно, если кто-то получил доступ в квартиру, существовала большая вероятность…

Он достал мобильный и, набрав номер Леи Шалев, попросил как можно скорее прислать экспертов. И с ними несколько полицейских, чтобы опросить жильцов дома. Затем отобрал у Давидовича ключи и, стараясь ни к чему не прикасаться, сам отпер дверь. Из квартиры на лестницу пахнуло нестираным бельем и запахом невычищенного кошачьего туалета.

– Боже мой! – пробормотал ответственный за поддержание порядка.

От входа в глубь помещения шел коридор – темный, с линолеумом на полу, по сторонам полуоткрытые двери, в конце что-то вроде гостиной. Посреди коридора сидел не в меру толстый пестрый кот с колокольчиком на шее. Он посмотрел на мужчин и с громким позвякиванием скрылся в гостиной.

– Вот он, засранец, – сморщился Давидович.

Бен-Рой достал из кармана носовой платок и через него нажал на выключатель на стене. Окинул взглядом помещение, поблагодарил Давидовича за помощь, вошел в квартиру и закрыл за собой дверь. Было слышно, как ответственный за поддержание порядка причитал на лестнице – жаловался на кошек и условия аренды и предрекал, что страна непременно умоется дерьмом.

В квартире Бен-Роя сразу поразило, насколько основательно там были приняты меры безопасности. Кроме глазка и двух врезных замков с внутренней стороны двери, имелись цепочка и два засова – вверху и внизу. На полке рядом с дверью стоял наготове баллончик со слезоточивым газом. Клейнберг явно чего-то боялась.

Детектив двинулся по коридору, открывая ногой двери. В доме царил страшный беспорядок – настоящий свинарник. Беспорядок неопрятной хозяйки, а не устроенный после обыска посторонним, подумал Бен-Рой, хотя не решился бы это утверждать с определенностью. На кухне тарелки с недоеденной кошачьей едой, в ванной невычищенный кошачий туалет, в одной из спален по всему полу разбросана одежда, в другой – стопки картонных коробок.

Но самый большой кавардак он обнаружил в гостиной, которая одновременно служила кабинетом. Все помещение было завалено шаткими горами бумаг, книг и журналов. «Подобна крылатой ракете» – помнится, так Натан Тират описал журналистские способности Клейнберг. То же можно было сказать о ее методах ведения домашнего хозяйства. Ему потребуется много дней, чтобы просеять то, что здесь находится. Работа на несколько недель для целой команды детективов.

– Черт побери! – пробормотал Бен-Рой, оглядывая хаос.

Застекленная дверь с лазом для кошек вела на балкон, где теперь и лежал, свернувшись в кресле-качалке, пестрый кот. Рядом с дверью стоял стол. Бен-Рой подошел и окинул взглядом кипы ксерокопий и вырезок из газет, блокнот в кожаном переплете, картотеку на вращающемся цилиндре, два иностранных словаря, словарь синонимов и керамический стакан с шариковыми ручками. Принтер, модем, но никакого компьютера. Бен-Рой присел и посмотрел под стол. Он не заметил шнуров, необходимых при работе на настольном компьютере. Отсюда напрашивался вывод, что у убитой был ноутбук. Бен-Рой наскоро осмотрел квартиру, но ноутбука не обнаружил. Либо где-то завален и он не нашел его, либо, что не исключено, в ремонте. А может, похищен убийцей – отсюда или из сумки в соборе. Интуиция подсказывала Бен-Рою, что ноутбук унесли, хотя доказать он это не мог.

Он вынул ручку и, ни к чему не прикасаясь, обратным концом поворошил бумаги на столе. Там было много распечаток об армянской общине и о соборе Святого Иакова – существенная деталь, но все они содержали лишь общую информацию. Были публикации на тему проституции и израильской секс-индустрии, в том числе буклеты некой серии «Горячая линия для иностранных рабочих». Лежали номера «Мацпун ха-Ам» – журнала, в который писала Клейнберг, атлас с закладкой на карте Румынии, отдельные свернутые карты Израиля и Египта большого формата. Были еще вырезки по самым разным вопросам: от компьютерного хакерства до британских военных наград, от психологии жестокого обращения с детьми до выплавки золота (на последнюю тему целых три). Складывалось впечатление, что все это собрано без какой-либо связи, совершенно случайно. Если здесь и были ключи к разгадке тайны, то Бен-Рой понятия не имел, где они и как их толковать. Все равно что искать иголку в стоге сена. Хуже: все равно что искать иголку в стоге сена, понятия не имея, как выглядит эта иголка.

Он потратил тридцать минут, бегло обследуя комнату со шкафами от пола до потолка, с набитыми под завязку картотеками и ящиками с бумагами и вырезками. Затем перешел в спальню.

Постель была не заправлена, на полу повсюду разбросана одежда, на комоде с полдюжины пузырьков с лекарствами, к стене прилеплен скотчем похожий на детский рисунок портрет женщины со светлыми волосами – акварель на бледно-голубой бумаге.

На прикроватном столике три фотографии в рамках, единственные снимки, которые Бен-Рой заметил во всей квартире. Он наклонился, чтобы разглядеть их поближе.

Один представлял собой групповое фото примерно двадцати молодых женщин – все широко улыбались в объектив, все в рабочей военной форме и широкополых шляпах, вероятно, на национальной службе. Ривка Клейнберг стояла с левого края, обняв за плечи привлекательную женщину в темных очках. Гораздо более молодая версия нынешней Клейнберг, но тем не менее узнаваемая благодаря крепкому телосложению и курчавым волосам. На обороте надпись: «Дорогой Ривке. Желаю счастья!»

Рядом черно-белый снимок стоящих рука об руку на фоне моря молодых мужчины и женщины. Было в их взгляде что-то мертвое, затравленное – Бен-Рой часто встречал такой взгляд у тех, кто пережил холокост. Родители Клейнберг, решил он.

На третьей фотографии была изображена девочка. Лет восьми-девяти, она широко улыбалась, золотисто-каштановые волосы заплетены в косички, бледное личико испещрено веснушками. На обороте аккуратным детским, скорее английским, чем еврейским, почерком написана рифмованная белиберда:

Салли, Мэри Джейн и Сью,

Почему вас так зову?

Лиззи, Эмбер, Стелла, Анна,

Дженни, Пенни, Элис, Ханна,

Спрячьте Рейчел вы от глаз,

Одну настоящую из вас.

Бен-Рой поднял взгляд на картинку на стене, затем снова посмотрел на фото. Эти два изображения явно были не на месте в этой квартире, не соответствовали тому, что он слышал о Ривке Клейнберг. Не следует ли обратить на них внимание и выяснить, кто эта девочка? Но фотографии как будто не имели непосредственного отношения к расследованию, и Бен-Рой, еще немного посмотрев на них, продолжил осмотр квартиры.

Первая удача поджидала его на кухне. В мусорном ведре. Это была модель с открывающейся педалью крышкой. Бен-Рой не то чтобы ожидал там что-то найти, скорее нажал на педаль носком кроссовки просто так. Ведро было на три четверти полно мусором: банки из-под кока-колы и кофе «Элит», скомканный пакет из супермаркета, пустые банки из-под кошачьих консервов. И еще использованный автобусный билет транспортной компании междугородних перевозок «Эгед». До этого момента Бен-Рой старался ни к чему не прикасаться, чтобы не оставить отпечатков или других следов до того, как прибудут эксперты. Но теперь им овладело любопытство. Он вытащил билет и развернул. На нем стояла дата: пять дней назад, за четыре дня до убийства Клейнберг. Билет в Мицпе-Рамон и обратно, городок, затерянный в сердце пустыни Негев. Важная улика? Бен-Рой понятия не имел, но что-то ему подсказывало, что важная. Он некоторое время смотрел на билет, затем сложил и опустил в карман.

Последней он осматривал свободную комнату. И там нашел ответ на то, что его мучило с тех пор, как он увидел гостиную, – почему отсутствуют записные книжки.

Все журналисты, которых он встречал, имели записные книжки. И не только для пользования в настоящее время. У них оставались и старые. Журналистам, как и детективам, постоянно требовалась справочная или контрольная информация, которая была собрана ранее. У Натана Тирата вся квартира была забита такими записными книжками, и Бен-Рой помнил, как его приятель чуть не порвал с женой после того, как та во время весенней уборки выбросила солидную порцию.

Бен-Рой не заметил ни одной записной книжки на рабочем месте Клейнберг. Но, оказалось, только потому, что она складировала их в свободной комнате в картонных коробках. Аккуратно упакованные, они представляли разительный контраст с хаосом всей остальной квартиры. Здесь были книжки за три десятилетия – за всю ее карьеру. Сотни записных книжек с ярлычками с указанием периода времени. Надписи почему-то на иврите и на английском. Все расставлено в хронологическом порядке по годам, поэтому если бы потребовалось, например, найти материалы для подготовленной в апреле 1999 года статьи, сразу было ясно, где искать. Сначала Клейнберг писала на чем угодно: в тетрадях формата А4 и А5, в разлинованных и неразлинованных, скрепленных спиралью или сшитых. Но в последние двадцать лет предпочитала черные, разлинованные, формата А4, в твердой обложке.

Возможно, в них содержалась ценная информация, но чтобы извлечь ее оттуда, потребовалось бы слишком много труда. Не только из-за количества книжек. Все записи Клейнберг вела стенографически. Придется заняться и этим, но пока Бен-Роя больше волновало не то, что было в квартире, а то, что в ней отсутствовало. Сколько он ни искал, ему так и не удалось найти ни тетрадей, ни блокнотов с записями последних трех месяцев. Он осмотрел все без исключения коробки, вернулся в гостиную и спальню, но безрезультатно. Складывалось впечатление, будто журналистская жизнь Клейнберг оборвалась двенадцать недель назад.

Его учитель, старый шеф полиции Леви, тот, что для описания процесса расследования придумал аналогию с цепью, завещал ему еще одну жемчужину полицейской мудрости: кишечную колику. Кишечная колика – это ощущение, когда в деле что-то не ладится, не соответствует общей картине преступления. Задушенная в храме женщина – дело, конечно, нехорошее, но кишечную колику вызывает не само преступление, а аномалии в нем. Отсутствие записных книжек было аномалией.

Как и с исчезнувшим ноутбуком, существовало много возможных объяснений пропажи записных книжек. Но внутреннее чутье подсказывало Бен-Рою, что их забрал убийца Клейнберг. И это вызывало кишечную колику, сильную кишечную колику, потому что убийца, забравший стенографические заметки, не соответствовал типажу другого – задушившего жертву и укравшего ключи, бумажник, мобильник и ноутбук. Что-то не вязалось. Не соответствовало одно другому. Бен-Рой прислонился к оконной раме и задумался, глядя вдаль. Пятнадцать минут спустя, когда появилась команда экспертов, он все еще стоял у окна.

Еще с полчаса он походил по квартире, пока эксперты приступали к своим занятиям в гостиной. Не обнаружив ничего полезного, предоставил поиски им и направился к двери. Он был уже на лестнице, когда его окликнула девушка-эксперт.

– Не знаю, это важно или нет.

Бен-Рой вернулся. Девушка стояла напротив стола Клейнберг и показывала на записную книжку в кожаном переплете. Когда он сам осматривал стол, записная книжка была завалена бумагами, а теперь ее освободили и отложили в сторону.

Сначала Бен-Рой не понял, на что указывала эксперт. За исключением пары отметин от шариковой ручки и пятна черных чернил в книжке ничего не было. И только наклонившись и всмотревшись, он увидел на мягкой бумаге едва заметные вмятины букв – оттиск того, что Клейнберг, должно быть, писала на верхнем листе. Большинство слов были едва различимы и наползали одно на другое, так что их невозможно было разобрать. Но одно отпечаталось сильнее других, и прочитать его оказалось легче. Оно появлялось на странице по крайней мере в восьми разных местах.

«Воски».

– Такое впечатление, что на этом слове она сильнее нажимала на ручку, – заметила эксперт. – Так бывает, когда что-то застревает у человека в голове, по-настоящему его тревожит.

Воски.

– Это вам что-нибудь говорит? – спросил Бен-Рой.

Девушка покачала головой.

– А вам?

Он тоже мотнул головой. Это был точно не иврит. Бен-Рой достал блокнот, записал слово, мгновение смотрел на него. Затем пожал плечами, сунул блокнот в карман и пошел к выходу.

– Подумайте, не удастся ли пристроить куда-нибудь кошку, – бросил он через плечо.


Луксор

Халифа знал всего троих богатых людей.

Приятеля детства, сколотившего состояние на интернет-индустрии. Американскую писательницу-миллионершу, с которой завязал поверхностную дружбу, когда она приехала в Луксор, задумав серию детективов о луксорской полиции (нелепая мысль). Третьим был его свояк Хосни.

Возвращаясь через центр города после встречи с Демианой Баракат, Халифа заглянул в интернет-кафе и отправил первым двум электронные письма: объяснил финансовые проблемы своей знакомой и спросил, не смогут ли они чем-нибудь помочь. При этом он чувствовал себя неудобно – Халифа был гордым человеком, и не в его характере было просить о помощи, особенно если дело касалось денег. Но он не мог выбросить из головы маленького горбуна и считал себя обязанным что-то предпринять.

Хосни он писать не стал. Его свояк, вице-президент самой большой в Египте компании по производству растительного масла, был прижимистым человеком и еще более непробиваемым, чем кладка Великой пирамиды.

Отправив письма, Халифа вышел на Корнич эль-Нил и задумался: повернуть ли ему в Эль-Авамайю, в полицейский участок – шикарное новое здание, куда их перевели после того, как снесли старое, – или просто пойти домой.

В итоге он не сделал ни того ни другого. В этот день его босс, старший инспектор Абдул ибн-Хассани, собирался прочесть одну из своих бесконечных лекций по «модернизации» – «Новый Египет, новый Луксор, новое здание, новая полиция», так он их обыкновенно называл, – и Халифа чувствовал, что может спокойно без нее обойтись. Дома была Сама – сестра Зенаб и жена Хосни. Она приехала на день в гости из Каира, и слушать ее трескотню о косметике, магазинах и последних слухах в высшем обществе казалось еще менее привлекательным, чем наставления начальника.

Поэтому Халифа переправился через Нил на мотопароме, взял такси до Дейр-эль-Медины и забрался на свое «место раздумий» среди отрогов на склоне Курна.

Он всегда приходил в это место, когда хотел побыть один – совсем один, наедине со своими мыслями, вдали от всех и от всего. Отсюда, со скального уступа в расселине, расположенного на полпути к вершине горы, открывался вид на Долину царей. За ней на севере, где протекал Нил, раскинулись фермерские угодья, а дальше пустыня постепенно превращалась в безликую дымку. Он открыл это место много лет назад, когда еще только перебрался в Луксор, и с тех пор время от времени поднимался сюда – особенно в последние месяцы, когда ему как никогда требовались покой и уединение.

Чтобы вскарабкаться сюда, требовалось немало усилий, особенно в послеполуденную жару, и, добравшись до места, Халифа тяжело дышал. Цепляясь за пыльный камень, он перекинул тело на уступ и, укрывшись в тени расселины, посмотрел вниз. Его сердце гулко стучало.

На этой стороне Нила, как и в Луксоре, тоже происходили изменения. Не так быстро, не так разительно, но все-таки происходили. Снесли ветхие жилища из сырцового кирпича, лепившиеся, словно грибы, в предгорьях массива Тебан, а их обитателей переселили севернее, в безликие постройки в Эль-Тарифе. Халифа различал вдалеке ровные ряды многоквартирных зданий, больше похожих на армейские бараки, чем на человеческое жилье. Сам горный массив, еще недавно выглядевший так, как, должно быть, выглядел во времена фараонов, испещрили безобразные бетонные блокпосты с генераторами, радиомачтами и прожекторами. Ниже, в самом центре Долины царей, заканчивались отделочные работы огромного нового музея и туристического центра. Финансируемый каким-то американцем, он строился два года и должен был открыться через пару недель – событие, порядком всполошившее шефа Хассани, ведь на церемонию открытия наверняка соберется половина правительства.

Все, что Халифа знал, все знакомые места и виды, все, на что мог привычно опереться взгляд, трансформировалось в нечто иное. И он тоже постепенно менялся. Чувствовал это. Юсуф Халифа, который беззаботно смеялся шестнадцать лет назад, впервые обнаружив это место, был не тем Юсуфом Халифой, который сидел здесь теперь.

Все люди, конечно, со временем меняются, но есть основа, которая остается незыблемой. Что-то вроде коренной породы. Халифа не мог избавиться от ощущения, что его основа деформируется. Порой он с трудом себя узнавал. Депрессия, внезапные, необъяснимые приступы гнева, разъедающее чувство бессилия, разочарования и вины.

Никогда он не был таким. В прошлом, какие бы испытания ни преподносила ему жизнь, а таких было немало, он умел справляться с трудностями и не позволял несправедливостям мира лишать себя душевного равновесия. А теперь… Их снесенный дом, отравленный колодец семейства Аттиа, финансовые затруднения Демианы, малыш на мотоцикле… Раньше он находил душевные силы уживаться с тем, что считал повседневной жестокостью жизни. Но сегодня это углубляло трещины в его и без того некрепком основании. Все разваливалось. И Халифа задавал себе вопрос, не потому ли он приходит сюда все чаще и чаще? Не за умиротворением, тишиной и свободой, а чтобы испытать облегчение от сознания, что вокруг все же сохранилось что-то долговечное и надежное.

Он отвинтил крышку купленной по дороге бутылки с водой, закурил и еще глубже спрятался в тень расселины. Впереди, чуть левее, он различил кирпичные развалины на холме Тота; справа – руины «промежуточной остановки», где древние строители усыпальниц задерживались по дороге в Долину царей и обратно. Что-то вроде древнего пункта отметки прихода на работу. Лик окружающих скал был покрыт граффити – десятками теснящихся друг на друге надписей, знаменовавших короткий, ускользающий миг в жизнях рабочих, некогда таких же реальных, как его, но теперь полностью затерявшихся в истории.

Один из таких рисунков находился совсем рядом: три картуша – Хоремхеба, Рамсеса I и Сети I, – выбитые в известняке человеком, назвавшим себя «писцом Амона Пэем, сыном Ипу». Подле стоял номер в кружке – 817а, – оставленный чешским египтологом Ярославом Черни, который в 1950-х годах регистрировал древние граффити.

Халифа часто думал об этом сыне Ипу. Каким он был? Каким человеком? Были ли у него братья и сестры? Жена и дети? Внуки? Жил он в радости или печали? Был сильным или слабым? Здоровым или больным? Прожил долго или умер молодым? Так много вопросов. И сколько всего утеряно. От целой жизни остались лишь несколько отметин на известняковой поверхности скалы.

В последнее время мысли о мимолетности сущего все чаще приходили в голову Халифе. Тревожила бессмысленность миропорядка. Некогда этот Пэй был живым существом и дышал, как он. Его жизнь была полна драматизма, чувств, отношений и перемен. Сначала он был младенцем, затем мальчиком, превратился в мужчину и, может быть, стал мужем и отцом. Он был целым миром с богатой историей жизни. Но настал момент, и история оборвалась, остались только ее крошечные частицы на камне. Так всегда – остаются только частицы. И сколько бы их ни собирать – слова, предложения, абзацы, – целого никогда не узнать. Не узнать человека. И конечно, не вернуть назад. Он ушел навсегда.

Халифа затянулся и достал бумажник. В нем был пластиковый пакетик, а внутри снимок: Халифа с женой Зенаб и трое их детей – Батах, Али и маленький Юсуф. Команда Халифы, как они в шутку себя называли. Фотографировались на этом самом месте пару лет назад. Встали поближе друг к другу, и Халифа нажал на кнопку затвора, держа фотоаппарат перед собой. Поэтому картинка получилось немного кривой. Все смеялись, особенно сам Халифа; он держал Али на коленях и едва сохранял равновесие. Как только раздался щелчок аппарата, он соскользнул вниз, и они с Али плавно сползли по каменистому склону под уступом, отчего расхохотались еще неудержимее.

Как много тогда было смеха.

Халифа посмотрел на снимок, коснулся губами, убрал в карман и окинул взглядом пустынный пейзаж.


Иерусалим

Когда Бен-Рой вернулся в Кишле, Дов Зиски был в кабинете и, согнувшись за столом, над чем-то корпел, как талмид-хахам[37]. Иони Зелба и Шимон Луцич куда-то ушли, и они оказались вдвоем.

– Как успехи? – спросил Бен-Рой, стаскивая куртку и усаживаясь за стол.

– Не очень, – отозвался Зиски. – «Содомит» не вписывается в шесть клеток по горизонтали.

Бен-Рой открыл было рот спросить, какого дьявола его помощник разгадывает кроссворд, когда им надо расследовать убийство. Но вовремя понял, что парень пошутил, и хмыкнул. По крайней мере Зиски нельзя было отказать в чувстве юмора. А чувство юмора было необходимо израильским полицейским. Без него люди становились озлобленными, ворчливыми занудами, как Амос Намир, а это уж совсем нехорошо.

– Ну, так что мы имеем?

Зиски повернулся на стуле и открыл записную книжку в молескиновом переплете.

– Я выяснил, кто мобильный оператор жертвы. Это – «Пелефон». Сейчас они готовят нам список ее соединений за последние полгода. То же самое с ее городским телефоном компании «Безек» и электронной почтой в джи-мейл. Однако в субботу все замирает – получим самое раннее в воскресенье.

Бен-Рой что-то проворчал. Ничего не поделаешь: так обстоят дела в этой части света – даже тем, кто расследует убийство, полагается выходной.

– Что насчет храма? – Бен-Рой скользнул глазами по заголовкам «Едиот ахронот», номер которой купил по дороге из квартиры Клейнберг: правительственные коррупционные скандалы, тупик мирных переговоров, тель-авивский футбольный клуб «Хапоэль» разгромлен в лиге чемпионов. Все одно и то же, одно и то же. – Удалось что-нибудь выяснить?

– Не так уж много, – ответил Зиски. – Дежуривший вчера вечером вахтер не смог ничего добавить к тому заявлению, которое уже сделал. Жертва прошла в ворота примерно в семь вечера. У него сложилось впечатление, что за ней кто-то шел, но он в это время разговаривал по телефону с женой и не обратил особого внимания. И уж точно не может описать этого человека. Будем надеяться, что удастся получить больше информации благодаря камерам видеонаблюдения за территорией.

– Будем надеяться, – повторил Бен-Рой.

– Он упомянул, что видел ее до этого.

Бен-Рой пристально посмотрел на помощника.

– Так же как и нескольких других человек. Похоже, она не раз за последние две-три недели приходила на территорию храма.

Бен-Рой сложил газету и, заинтересовавшись, откинулся на спинку стула.

– Рассказывай.

– Вахтер, дежуривший прошлым вечером, считает, что она до этого приходила по крайней мере дважды. И есть еще один вахтер, который утверждает, что засек, как она четыре или пять раз являлась в храм. Есть еще священник, его зовут…

Он сверился с записной книжкой, стараясь отыскать имя. Бен-Рой махнул рукой, давая понять, что это сейчас не важно.

– Во всяком случае, он сказал, что эта женщина посетила несколько служб, утренних и вечерних. У него сложилось впечатление, что она кого-то ждала, но никто из тех, с кем я говорил, не могли припомнить, чтобы она с кем-то встречалась. Полицейские все еще обходят дома, может быть, что-нибудь выяснят.

Бен-Рой, барабаня пальцами по столу, кивнул.

– Еще я разговаривал с архиепископом Петросяном, – продолжал Зиски.

– И что?

– Он уделил мне всего пятнадцать минут, поэтому серьезного разговора у нас не получилось. Заявил, что не верит, будто нечто подобное мог совершить человек из его общины, и это практически все, что он мне сказал.

– А ему ты веришь?

Зиски пожал плечами.

– Он определенно расстроен тем, что произошло. Это было заметно по его глазам. У меня сложилось ощущение…

– Он лгал?

– Я бы сказал… с ним что-то было не так. Он что-то недоговаривал. Никаких фактов, только интуиция.

Женская интуиция, подумал про себя Бен-Рой.

– У него есть алиби?

– Он утверждает, что весь вечер находился в своей квартире. Пока что не нашлось никого, кто мог бы это подтвердить. – Зиски покрутил одну из заколок, которые удерживали ермолку на голове. – Если хотите, могу позондировать. Поразнюхивать, что там к чему.

– Давай. И пока будешь этим заниматься, попытайся что-нибудь выяснить насчет вот этого.

Бен-Рой пошарил в кармане и достал найденный в квартире Клейнберг автобусный билет. Подойдя, Зиски протянул за ним руку, и от него пахнуло ароматом лосьона после бритья.

– Клейнберг воспользовалась им пять дней назад, – объяснил Бен-Рой. – Ездила в Мицпе-Рамон. Хотелось бы знать, что наша жертва делала посреди пустыни Негев.

Зиски рассмотрел билет.

– И вот еще что, – продолжал Бен-Рой, довольный, что у него появился помощник, на которого можно спихнуть такие дела, – не мог бы ты выяснить, что значит это слово?

Он открыл записную книжку, перелистал и нашел страницу, куда записал найденный в блокноте оттиск слова «воски». Зиски наклонился посмотреть, и его щека почти коснулась лица Бен-Роя. Запах лосьона после бритья внезапно стал сильнее.

– Извините, ребята, я вам не помешал? – В дверях появился Ури Пинкас. Бен-Рой резко откинулся на спинку стула.

– Что, Пинкас, постучать слабо?

Коллега ухмыльнулся и сложил губы, изображая поцелуй. Бен-Рой нахмурился.

– Что тебе надо?

– Так, заглянул сказать, что готов материал с камер видеонаблюдения. Просмотр через пять минут. Надеюсь, вам хватит времени… как бы это сказать… встряхнуться.

– Да пошел ты, Пинкас! Поцелуй меня в зад!

– Встаю в очередь. Увидимся в пристройке.

Он подмигнул, снова сложил губы, как для поцелуя, и скрылся в коридоре. Но, уходя, крикнул:

– Да, если ты уже дослушал до конца мой диск Йонатана Гатро, пожалуйста, верни.

– Да пошел ты! – заорал в ответ Бен-Рой.

Если Зиски что-то и понял из их перепалки – а не понять было трудно, – он не подал вида. Записал в свою книжку слово «воски» и спокойно вернулся к столу. Бен-Рой решал, не следует ли ему что-нибудь сказать, но помощник уже поднял телефонную трубку и набирал номер. Бен-Рой отправился в туалет и по дороге обратно налил себе из кулера в коридоре чашку воды. И еще одну для Зиски, после чего вернулся в кабинет.

– Золото.

– Прости, не понял.

– «Воски» по-армянски означает золото. Золото, золотистый.

Черт возьми, а парень-то расторопный. Он же отлучался всего на пару минут.

– Хорошо. Спасибо.

Зиски кивнул и взял чашку с водой.

– Не будете возражать, если я уйду немного пораньше? Надо чего-нибудь купить на ужин.

– Конечно. Никаких проблем, – ответил Бен-Рой. И, поколебавшись и повторив: – Конечно, – пошел к двери.

– Вот еще что, сэр.

Бен-Рой обернулся.

– Если вам нравится Йонатан Гатро, у меня есть все его альбомы. С удовольствием сделаю вам копии. Еще есть много Иври Ледера и Джуди Гарленд. – Зиски расплылся в улыбке, затем снова уставился в стол. Бен-Рой тоже невольно улыбнулся. Ему начинал нравиться этот парень.


Пинкас и Нава Шварц скомпоновали семнадцатиминутный DVD-диск, в который включили все значимые кадры, снятые полицейскими камерами и камерами видеонаблюдения на территории армянского храма в тот вечер, когда была убита Клейнберг.

Они смотрели материал в боковой комнате со стеклянными стенами рядом с главным центром видеонаблюдения участка. Присутствовали все, кто приходил на утреннее совещание по этому делу, кроме Зиски, место которого занял старший суперинтендант Ицхак Баум. Баум являлся всегда, когда бывали такие просмотры. Они часто давали ключ, помогающий раскрыть дело, а Бауму нравилось купаться в лучах славы.

Но сегодня он был разочарован. Как и все остальные.

Благодаря полицейским камерам удалось проследить путь Клейнберг от Яффских ворот, где она вышла из автобуса, до тоннеля в середине улицы Армянской патриархии. Система видеонаблюдения территории армянского храма засекла ее у главного входа и сопровождала до соборных врат.

Все это время за ней примерно в тридцати метрах следовал один и тот же человек. Он вошел вслед за ней в собор и через тридцать шесть минут появился оттуда. Выскользнул из Старого города и скрылся на Яффской дороге.

Никто не сомневался, что он и есть убийца. Но к несчастью, на нем была куртка с натянутым на голову от дождя капюшоном. И сколько бы ни увеличивали, сколько бы ни приближали изображение, его лицо оставалось полностью скрытым. Среднего телосложения, он ехал в автобусе вместе с Клейнберг, следовал за ней через Старый город, вошел за ней в собор – это все, что удалось узнать. Невозможно было даже с уверенностью утверждать, мужчина этот человек или женщина.

Они просмотрели материал трижды, и с каждым разом настроение в комнате все больше падало. Когда начался четвертый просмотр, у Бен-Роя зазвонил мобильный телефон.

«Эль Аль». В авиакомпании подняли документы и обнаружили нужную фамилию.

В тот вечер, когда Ривку Клейнберг убили, у нее был заказан билет на одиннадцатичасовой рейс в египетскую Александрию.


Графство Бэкингемшир, Англия

– Лично я бы попробовал пятую.

Сэр Чарлз Монтгомери улыбнулся хитрой покровительственной улыбкой, не слишком широкой, чтобы не показаться невоспитанным, но такой, чтобы стало ясно, что он не согласен и, более того, в своем несогласии прав. Он сделал глоток из фляги на поясе и выдернул из сумки клюшку под номером шесть – «Кэллоуэй графит айрон».

– Трудно точно оценить ситуацию. – Его тон говорил, что он думает прямо противоположное. – Никогда не знаешь, что получится, пока не ударишь.

Примериваясь и окидывая взглядом зеленеющие перед ним сто сорок ярдов, он пару раз взмахнул клюшкой, и по его плавным движениям никто бы не дал ему шестидесяти восьми лет. Затем, вдавив в землю подошвы бело-коричневых туфель для гольфа, он послал в воздух мяч и, загородив от света ладонью глаза, следил за траекторией его полета, пока тот не снизился и не упал на склоне в конце поля. Мяч на мгновение задержался, затем медленно скатился назад к флагу и остановился в двух метрах от него. Монтгомери удовлетворенно кивнул и, принимая поздравления игроков, уложил клюшку в сумку.

– Ветер помог, добавил силы, – объяснил он с нарочито ложной скромностью.

Игра получилась удачной. Блестящая игра. Как и его отставка. Блестящая отставка.

Пару лет назад, когда на субконтиненте возникли неприятности, все казалось отнюдь не таким розовым. Проржавевшие клапаны защиты резервуаров, неисправная система мониторинга, облако сероводорода, тысячи покрытых волдырями рабочих. Какое-то время казалось, что скандал раздуют, как после известных экологических катастроф в Бхопале и у компании «Трафигура», что было бы нехорошо и для их фирмы, и для него лично, поскольку именно он в качестве управляющего директора медлил с установкой современных систем защиты, которые давно являются стандартом на предприятиях Европы и США.

Да, все выглядело очень плохо. Несколько месяцев он сильно волновался, особенно когда стали появляться сообщения о выкидышах и патологиях у новорожденных – слепых младенцах, младенцах с уродствами, с нарушением психического развития. Слепые дети и дети с патологией, особенно если это случается в третьем мире, – любимая тема журналистов.

К счастью, ситуация разрешилась сама, к всеобщему удовольствию. Солидные суммы, перешедшие в карманы различных государственных шишек, успокоили индийскую сторону, а в Англии умелая команда нанятых адвокатов при помощи хитроумных юридических приемов не позволила информации просочиться в прессу. Даже не пришлось выплачивать компенсации жертвам, хотя для вида были сделаны скромные взносы в местные благотворительные общества. Совсем скромные.

Когда в прошлом году Чарлз Монтгомери вышел в отставку, ему положили щедрую пенсию и за заслуги перед промышленностью присвоили рыцарское звание. После обналичивания акций он даже попал в число богатейших людей по версии «Санди таймс», хотя и ближе к концу списка. Жизнь доставляла удовольствие. А когда жизнь доставляет удовольствие, доставляет удовольствие и игра. За последние месяцы он физически окреп, чего никак нельзя было сказать об отравленных индийских детях.

Настала очередь бить члену парламента от партии тори Тристану Бику, но его мяч не долетел пяти метров до лужайки вокруг лунки. Игроки покатили за собой тележки с клюшками. Кроме Монтгомери и Бика, там были сэр Гарри Шор, старший член суда и управляющий хедж-фондом, Брайан Кейхил, грубоватый, но производящий впечатление своим богатством австралиец. Несмотря на случившуюся утечку газа, сэр Чарлз Монтгомери по-прежнему вращался в высших сферах.

Они одолели метров тридцать, когда шедший слегка впереди Шор замедлил шаг и поднял руку.

– Что там делает этот идиот? – Он показал вперед.

Сразу за полем для гольфа возвышалась стена леса. Какая-то человеческая фигура – на этом расстоянии трудно было судить, мужчина или женщина – появилась из-за деревьев и кустов рододендрона и остановилась на лужайке возле флага. Игрокам показалось, что человек держит то ли знак, то ли плакат.

– Убирайся! – крикнул Шор. – Уходи оттуда! Эта лунка в игре!

Человек не двинулся с места, только выше поднял плакат, или знак, или что он там держал. На нем было что-то написано, хотя с их места невозможно было разглядеть. Еще одна фигура – на этот раз определенно женщина – показалась из леса. И у нее как будто тоже был плакат.

– Вон оттуда! – закричал Монтгомери и махнул рукой. – Это частная собственность.

Зазвонил его мобильный телефон. Он достал аппарат из кармана клетчатых брюк для гольфа и, слишком взбудораженный, чтобы посмотреть на номер вызывающего абонента, приложил трубку к уху.

– Слушаю.

– Чарлз Монтгомери?

Голос был мужским. Незнакомым.

– Да.

– Сэр Чарлз Монтгомери?

– Да, да! Кто это?

Из леса вышли еще двое. А за ними следовали другие. Целая толпа.

– Валите отсюда! – прорычал член парламента Тристан Бик. – Вы портите траву!

– Сэр Чарлз, у вас есть доступ в Интернет?

– Что? Кто вы? Как вы узнали…

– Если у вас есть доступ, вам надо зайти на сайт www.thenemesisagenda.org.

Название сайта мужчина продиктовал очень медленно, выговаривая каждую букву.

– Там есть для вас несколько приятных картинок, – добавил он. – И множество сведений о работе вашей компании в Гуджарате. – Лицо Монтгомери, уже успевшее покрыться красными пятнами, теперь сделалось пунцовым.

– Что, черт возьми, это значит? – закричал он. – Что вам надо? Я занят игрой в гольф!

– Это мне известно, – ответил голос. – Я на вас смотрю. Красивые брюки, проклятый убийца детей!

В трубке стихло, и в тот же момент толпа на лужайке, которая с подошедшими мужчинами и женщинами разного возраста перевалила за двадцать человек, начала скандировать, нарушая тишину частного гольф-клуба «Уэттердин грейнж»:

– Гуджарат! Гуджарат! Гуджарат!

Люди двинулись навстречу четырем игрокам, и вскоре стали видны слова на их плакатах: «Убийца младенцев», «Правосудие – детям» «www.thenemesisagenda.org», «Счастливой отставки, сэр Чарлз».

Монтгомери колебался, на его широком, мясистом лице появилось выражение дикой злобы и в то же время нарастающей тревоги. Но вот он повернулся и побежал к зданию клуба – быстро, как только несли ноги. Его компаньоны поспешили за ним.

– Гуджарат! Гуджарат! Гуджарат!

Внезапно комфортная жизнь на покое показалась сэру Чарлзу не такой уж комфортной.


Иерусалим

По мере того как пятница клонилась к вечеру и приближалась суббота, улицы Иерусалима пустели. И в конце концов центр обезлюдел.

То же, только в миниатюре, происходило в полицейском участке Давида. Когда в половине шестого Бен-Рой заскочил в кабинет Шалев, в сыскном отделе Кишле они оставались вдвоем. Шалев заварила кофе, и Бен-Рой рассказал, что удалось узнать в течение дня: угрозы, «Гаарец», пропавшие записные книжки, визиты Клейнберг в армянский храм, заказанный авиа билет на рейс «Эль Аль» в Египет. И еще это слово «воски», за которое он, казалось, беспричинно ухватился, но которое, как подсказывала ему интуиция, имело отношение к делу.

Шалев слушала молча, потягивая кофе из кружки с эмблемой тель-авивского баскетбольного клуба «Маккаби», и, как всегда, оставляла на ободке ярко-красные пятна помады. По правилам полицейские на дежурстве не должны пользоваться косметикой, но Лея Шалев плевала на правила. Помада, лак для ногтей, тени – Бен-Рой никогда не мог понять зачем ей это надо: то ли чтобы лучше выглядеть, то ли назло таким, как Баум и Дорфман, которые считали, что женщинам не место в сыскном отделе. Если первое, она не очень преуспела; если второе, эффект превзошел все ожидания.

– Какие соображения? – спросила она, когда он закончил рассказ.

Бен-Рой пожал плечами.

– Неумелое ограбление? Псих-одиночка? След мафии? Личная месть? Комбинация всего сказанного? Выбирай что хочешь. Все подходит.

– Ты бы что выбрал?

В эту игру они часто играли в начале расследования. Шалев побуждала его раскрыться и выдвинуть версию. Обычно он охотно соглашался. Но на этот раз в расследовании даже на такой ранней стадии было столько путаницы и противоречий, что он предпочел бы промолчать.

– Ну же, Арие. – Шалев почувствовала его сопротивление. – Давай попытайся.

– Дело связано с журналистикой, – сказал он после паузы, не совсем отвечая на вопрос Леи. – Готов поставить на эту версию. Учитывая, что пропали записные книжки жертвы за последние три месяца, можно сделать вывод, что она поплатилась за то, над чем недавно работала.

– Если только тот, кого мы ищем, не пытался замутить воду, – возразила Шалев. – Сбить со следа.

Бен-Рой признал, что это вполне возможно.

– Что там с ее редактором? – спросила его Лея.

– Все еще не вышел на связь, хотя я оставил четыре сообщения.

– Только четыре? Такое терпение тебе несвойственно.

– А тебе несвойственно варить такой вкусный кофе.

Оба полицейских улыбнулись. Бен-Рой встретил Лею Шалев настороженно, но со временем она ему понравилась. Очень понравилась. И не только потому, что хорошо умела выполнять свою работу. Она оказалась одним из немногих людей в полиции, кого он решался назвать другом.

– Что-нибудь новенькое со вскрытия? – спросил он.

Лея покачала головой.

– Я говорила со Шмеллингом прямо перед твоим приходом. На одежде жертвы найден волос. Его отправили на анализ ДНК. Посмотрим, не будет ли совпадения с чем-то, что имеется в нашей базе данных. Сексуального насилия определенно не было. Оценочное время смерти: от семи до девяти часов вечера, что нам уже известно из записи камер видеонаблюдения. В общем – ничего. Ах да, у нее был геморрой. Самый жуткий из всех, что видел Шмеллинг.

– Прекрасно. Что у экспертов?

Лея вскинула руки, объясняя этим жестом, что эксперты не нашли ничего существенного.

– Соседи?

– Пока сумели опросить только пять квартир. Остальные отсутствовали.

– И?..

Снова поднятые вверх руки.

– Клубок дерьма. Настоящий клубок дерьма.

У Леи Шалев, как у Бен-Роя с его кишечной коликой, тоже был собственный уникальный полицейский лексикон. Она посмотрела на часы, допила кофе и встала.

– Мне пора. Каким бы раздерьмовым ни был наш клубок, домашним хочется есть. – Она начала собирать вещи.

– Дети в порядке? – спросил Бен-Рой, тоже поднимаясь.

– В полном, если не считать, что Дебора со мной не разговаривает. Немного разошлись во мнениях по поводу выбора ее приятеля.

Бен-Рой улыбнулся. Ему это все еще предстояло.

– Бенни?

– С ним все хорошо. Будет выставляться в Эйн-Кареме. Ходит разговор о выставке в США.

Профессия Бенни Шалева была диаметрально противоположной тому, чем занималась его жена. Он был художником, и притом очень успешным. Их брак был из тех немногих, которые устояли против стрессов служащего в полиции супруга. Крепче союза, чем в этой семье, не могло и быть. И Бен-Рой, хотя никогда бы в этом не признался, глядя на них, испытывал легкую зависть и сожаление, что у него получилось не так. Иногда он по-настоящему скучал по Саре. Часто. Большую часть времени.

– Ты сегодня ужинаешь с Сарой? – спросила Шалев, словно прочитав его мысли.

– Она пойдет к своим старикам.

– Хочешь, приходи к нам. Мы всегда тебе рады.

– Спасибо, Лея, но меня уже пригласили.

– Честно?

– Честно.

Они вышли из кабинета и оказались во дворе позади здания полиции. «Шкода-октавия» Леи стояла в дальнем конце рядом с конным манежем. Бен-Рой проводил ее к машине.

– Пусть Намир продолжает заниматься старыми делами и висяками. – Шалев вернулась к разговору о деле. – И еще в дополнение озадачу его армянской темой. А Пинкаса нагружу русскими и угрозами поселенцам Хеврона – не отыщется ли какой-нибудь связи. Он говорит по-русски, и у него, насколько мне известно, есть по крайней мере один информатор из поселенцев.

– А мне что? – спросил Бен-Рой.

Он сказал это с манерными интонациями, подражая голосу Зиски, когда тот задавал такой же вопрос на утреннем совещании. Шалев ответила испепеляющим взглядом.

– Продолжай заниматься Клейнберг. Я хочу знать, о чем она писала, кого разозлила, почему собиралась в Египет и зачем так часто появлялась на территории армянского храма.

Они подошли к машине, и Лея открыла замок.

– Кстати, ты поладил с Зиски?

– Еще как. Собираемся съехаться на следующей неделе.

– Мазл тов[38]. – Она бросила сумку на заднее сиденье, села за руль и захлопнула дверцу. Слева от них во двор, пыхтя, въехал квадроцикл «поларис-рейджер» – единственное транспортное средство, способное легко преодолевать крутые улочки Старого города. Лея подождала, пока он припаркуется, и завела мотор.

– Так ты завтра выходной?

Бен-Рой кивнул.

– Займусь косметическим ремонтом в квартире Сары. Но если хочешь, могу…

– Я хочу, чтобы ты ремонтировал. Правда, если ты будешь это делать так же, как работаешь в полиции, мне страшно подумать, что у тебя получится. Ну, до воскресенья! – Она помахала рукой, включила передачу и медленно поехала к выводящему за территорию полицейского участка проезду. Но на середине двора остановилась и опустила стекло.

Бен-Рой подошел к машине. Лея сидела, уставившись вперед и сложив руки на руле.

– Не могу этого объяснить, Арие. – Ее голос внезапно посерьезнел, стал задумчивым. – Не лежит у меня душа к этому делу. С самого начала.

– Это потому что задушили женщину, да еще посреди храма?

Шалев не улыбнулась.

– Такое ощущение, что все это приведет к чему-то…

– Нехорошему?

Она посмотрела Бен-Рою в глаза.

– Будь осторожен, Арие. Будь осторожен и держи меня в курсе, ладно?

За пять лет совместной работы Лея Шалев никогда с ним так не говорила. И от этого ему стало как-то до странности беспокойно.

– Договорились? – повторила она.

– Конечно, – кивнул Бен-Рой.

Шалев пожелала ему приятной субботы и уехала. Снова начал накрапывать дождь.


Луксор

– Папа, мы смотрим «Мэри Поппинс»!

Не успел Халифа открыть входную дверь квартиры, как из гостиной к нему бросился младший сын Юсуф и прыгнул на руки. Радостно обнял, поцеловал в губы, затем высвободился и побежал обратно по коридору. Халифа улыбнулся, покачал головой и закрыл за собой дверь. Несколько мгновений он не сходил с места и стоял с купленным по дороге от Курна букетом лилий, только озирался по сторонам, словно хотел убедиться, что в самом деле здесь живет. Потом, вздохнув, двинулся вслед за сыном. Они переехали в эту квартиру полгода назад. После того как сломали их старый дом, остальных жильцов переселили в отвратительную бетонную коробку в десяти километрах от города рядом с шоссейным мостом. А его шеф, старший инспектор Хассани, с несвойственной ему заботливостью потянул за какие-то ниточки и выбил Халифе жилье в Эль-Авамайе, в двух шагах от здания полиции.

Квартира была больше и удобнее прежней, мечеть и школа находились совсем неподалеку. Здесь даже был установлен приводивший в восторг Юсуфа кондиционер. Мальчишка любил включать систему на полную мощность, а затем строил убежища, чтобы прятаться от холода.

Но несмотря на комфортабельность, квартира не грела душу Халифы. И не только из-за экспериментов Юсуфа с кондиционером. Даже прожив здесь полгода, он чувствовал себя в собственном доме чужим.

Отчасти из-за соседей. Этажом ниже жила приятная пожилая дама, рядом вполне приличная семья, если не считать того, что у них круглые сутки всю неделю орал телевизор. Но не было между ними близости, как в старом доме, единения, которое приходит, если живешь с людьми бок о бок шестнадцать лет. Они были частью старой квартиры, но здесь этого ощущения так и не возникло. Каждый раз, когда Халифа приходил домой, у него появлялось чувство отчуждения, словно он ехал на автобусе и по ошибке вышел не на той остановке.

Но еще хуже на него действовало отсутствие в новом жилье души. Никакой памяти, никаких ассоциаций. Никаких чувств. Ничего, что бы привязывало их к этому месту. Потеря старого дома воспринималась как утрата связи с прошлым. Они перевезли сюда все свои вещи, но квартира все равно казалась пустой.

Мебель можно забрать с собой. А вот память, как обнаружил Халифа, транспортировке не подлежит.

Как всегда, он заглянул в комнату старшего сына Али и прошел по коридору на кухню, где его дочь Батах готовила ужин.

– Ну, как прошел день? – спросил он, обнимая девушку и целуя в лоб.

– Замечательно, – ответила она, отвечая на ласку. – У нас была тетя Сама.

– Невероятно увлекательно.

– Еще бы. Она рассказывала, как дядя Хосни возил ее за покупками в Дубай. Говорила только об этом.

Ее сарказм был едва ощутим, но не ускользнул от Халифы. Он улыбнулся и щелкнул дочь по носу. Девушке исполнилось семнадцать лет, и она внешностью напоминала Зенаб, когда та была моложе, – стройная, с длинными черными волосами и огромными глазами и с ее чувством юмора.

– Как мать? – спросил он.

– Нормально. Смотрит телевизор. – Батах мотнула головой в глубину квартиры.

Халифа кивнул, еще раз поцеловал дочь и направился по коридору в гостиную, где на диване, обняв Юсуфа, свернулась Зенаб. Они смотрели DVD-диск Али с «Мэри Поппинс» и мурлыкали под бодрящие аккорды песенки про воздушного змея (в кадре бежали арабские титры: «Запускаем змея в небеса, под ним поля, дома, леса…»).

Халифа подошел, положил цветы рядом с женой и, обняв ее за плечи, поцеловал в макушку.

– Все в порядке?

Зенаб коснулась его руки, но глаз от экрана не оторвала.

– У меня завтра выходной. Как насчет того, чтобы провести время с нашим малышом?

Она сжала его ладонь, но так и не повернула головы. Халифа еще немного постоял, вдыхая запах ее волос, а затем, прошептав: «Я тебя люблю» – вернулся на кухню помочь Батах с ужином.

– Сама справлюсь, – бросила дочь, когда он достал из ящика нож и занял место возле нее.

– Ты же знаешь, как мне нравится что-нибудь порубить. Не лишай меня этого маленького удовольствия.

Батах шутливо пихнула его в бок и продолжала резать картошку. На мгновение взгляд Халифы остановился на лежавшем на подоконнике куске цемента размером с кулак. Его поверхность была отделана мелкой мозаичной плиткой. Фрагмент фонтана, который он устроил в прихожей старой квартиры, единственный сувенир из тех, более счастливых времен. Халифа сосредоточился и принялся резать лук. Диск в гостиной докрутился до конца и начал фильм сначала.


Иерусалим

Бен-Рой солгал Лее Шалев. Его никто не приглашал на пятничный ужин, и он ни к кому не собирался в гости. А когда день подошел к концу, сел в машину и один отправился домой. Было немало мест, куда он мог поехать. Бен-Рой, хотя и не был ортодоксом, как правило, не пропускал ужина с пятницы на субботу. Но сегодня он устал и был не в настроении общаться с людьми. Решил почитать, может, посмотреть сатирическое телешоу «Эрец-неэдерет»[39] и пораньше лечь спать. В голове крутилось много мыслей, и ему не хотелось компании людей. Да и Всевышнего тоже.

Выехав с территории полицейского участка и направляясь к Сионским воротам – в это время его машина была единственной на улице, – он, нацепив гарнитуру мобильника, позвонил Саре.

– Все нормально?

– С тех пор как мы разговаривали с тобой в последний раз, ничего не изменилось.

– Бубу?

– Одну минуту… – В телефоне Сары были слышны приглушенные голоса. – Прекрасно, – ответила она. – Намерен заняться гимнастикой.

Бен-Рой усмехнулся. Милые глупости – вот из-за них-то он и влюбился в Сару. Да так, что от любви поехала крыша.

– Родители в порядке?

– Да. А твои?

– Собираюсь им позвонить.

– Передавай от меня привет. И не забудь…

– Насчет завтрашнего ремонта? Не беспокойся. Я уже сделал на лбу татуировку. Утром стану бриться, посмотрю в зеркало и сразу вспомню.

Сара рассмеялась. Заразительным девичьим смехом. Так смеется человек, которому по-настоящему смешно. Замечательный звук.

– Шаббат шалом, Сара.

– И тебе тоже. Шаббат шалом, Арие. До завтра.

Оба замолчали, словно ждали, что другой добавит что-нибудь еще. Но в итоге, повторив «шаббат шалом», разъединились.

Бен-Рой добрался до Сионских ворот и, радуясь легкости, с которой гидроусилитель руля «тойоты» позволил ему совершить крутой поворот, поехал дальше. Он купил эту машину всего несколько месяцев назад после того, как его любимая «БМВ» наконец приказала долго жить, и все еще привыкал к органам управления современного автомобиля. «БМВ» по своему характеру была крутым существом. Милым, но грубоватым. Так он привык думать и о себе самом. А теперь он управлял «тойотой-короллой». Было в этом нечто символическое.

За воротами он повернул на Маале Ха-Шалом и поехал вниз с горы Сион, глядя, как за кронами кипарисов промелькнули над головой крыши и колокольня монастыря Успения Пресвятой Богородицы. Позвонил родителям на семейную ферму пожелать доброй субботы, затем бабушке в дом престарелых. «Ты поел, Арие? Ради Бога, скажи мне, ты поел?» И наконец, сестре Шаве, в чьем доме познакомился с Сарой и которая большую часть разговора корила его за то, что у него разладились отношения с женой.

Поворачивая с Керен Ха-Йесод в Рехавию мимо женщин в черном[40], которые всегда протестовали на этом углу, Бен-Рой набрал номер Гильды Милан, бывшей тещи. Почти тещи. Ее дочь Галю убили, прежде чем они встали под свадебный балдахин – хуппах.

– Так ты снова сошелся с Сарой? – спросила она, как только услышала его голос.

– Шаббат шалом, Гильда.

– Да или нет?

– Насколько мне известно, вроде бы нет.

– Идиот!

Бен-Рой устало улыбнулся:

– За последние пять минут меня уже второй раз так называют.

– Почему бы и нет, если это правда?

Гильда Милан привыкла говорить все, что думает. А еще она была отважной женщиной. Она не только потеряла во время теракта единственного ребенка. Точно так же четыре года назад погиб ее муж Йехуда, когда выступал на митинге за мир у Дамасских ворот. Человека слабее ее сломала бы одна такая трагедия. Но Гильда Милан, отгоревав положенные семь дней траура – шивы по двум самым любимым людям, осталась задорно жизнерадостной. С Ясминой Марсуди, женой убитого вместе с Йехудой палестинского политика, она ездила по свету с миротворческими миссиями. За пределами Израиля и оккупированных территорий к этим женщинам прислушивались, здесь же они были гласом вопиющего в пустыне. В наши дни люди больше озабочены, как бы заплатить за квартиру и что поставить на стол, чем положением в Палестине. Дни надежды, судя по всему, остались в прошлом. Наступили дни апатии. Но Гильда Милан не хотела склонять голову. Бен-Рой считал, что в ней воплотилось все хорошее, что было в их стране. Пусть даже она устраивала ему выволочки за Сару. Они еще поболтали, пока Бен-Рой не подъехал к дому, затем, пожелав друг другу доброй субботы, распрощались. И Бен-Рой вошел в подъезд.

Расставшись с Сарой, он месяц спал на диване у приятеля в Гиват-Шауле. Не очень-то удачное решение. Отчасти потому, что приятельский диван был на фут короче его роста. Но главным образом потому, что Шмуэль с подружкой постоянно занимались сексом, а любовниками они были на редкость шумными. Через четыре недели ночных вскриков и пыхтения, когда и дружба с приятелем, и психика Бен-Роя дали сильную трещину, он собрал вещи и переехал в невзрачную, тесную квартирку с одной спальней на улице Рамбан, за которую ежемесячно платил изрядную долю из своего полицейского жалованья в двенадцать тысяч шекелей. Но теперь хотя бы мог высыпаться по ночам. И что важнее: квартира находилась неподалеку от дома Сары на улице Ибн-Эзры и прямо напротив детской площадки, где жена будет гулять с их ребенком, когда тот родится. Это его хоть немного мирило с тем фактом, что придется жить отдельно от семьи.

Добравшись домой, он принял душ, переоделся в чистое и раздвинул двери в узкий и пыльный прямоугольный цементный пенал, который почему-то называли балконом. Через двадцать минут после того, как Бен-Рой покинул здание полиции, дождь прекратился, облака рассеялись, открыв лазурное, с розоватыми и зеленоватыми просветами, небо. Прекрасный иерусалимский вечер. Такой вечер заставляет забыть все случившиеся в городе неприятности. Бен-Рой достал из холодильника бутылку пива «Голдстар». Много он теперь не пил, но день сегодня выдался долгим, как же не пригубить вечером пивка. Бен-Рой вдвинул кресло в балконную дверь и положил ноги на ограждение. Некоторое время он просто сидел, вслушиваясь в тишину и вдыхая запах жасмина и мокрых листьев, смотрел на крылья ресторана «Мельница» в Рехавии. Затем протянул руку и поднял с пола лежавшую рядом с балконной дверью книгу «Привет, малыш: 101 совет, как стать хорошим отцом».

Открыл и, потягивая из бутылки пиво, начал читать. Но мысли витали где-то далеко, и через пару минут он отложил томик.

Задушенная жертва. Рейс в Египет. Пропавшие записные книжки. Воски. Надвигающееся отцовство отошло на задний план. Голова вновь была настроена на расследование.


Семья на первом плане. Всегда. Так нас воспитывали. Твоя задача – служить семье. Делать все, что бы ни потребовалось. Везде. Всегда. Не задавать вопросов. Не испытывать сомнений. Семья поддерживает тебя, ты поддерживаешь семью. Семья – это все.

Много лет я исполнял свой долг. Здесь, там, повсюду. Много ездил, устранял помехи. Вот так я это себе представлял – устранением помех. Всегда был человеком аккуратным.

Семья, разумеется, обладала и другими возможностями. Богатыми возможностями. Но некоторые случаи устранения помех требовали особого внимания. Личного внимания. Внимания того, кто принадлежит семье. Человека из семьи, хранящего в сердце мысль о ее благополучии. Того, кому, кроме всего прочего, можно доверять.

Доверие – большая ответственность и тяжелая ноша. Как правило, я нес ее без раздумий, легко. Ведь я с этим вырос. В меня это вбили с юных лет. Я делал то, что мне говорили, и точка.

И лишь в последнем случае я ощутил тяжесть груза. Вернувшись в нормальную жизнь и растворившись в ее рутине, где все аккуратно, размеренно и на своем месте, я не мог выбросить из головы мысли о соборе. Не слишком ли поспешно я действовал? Не упустил ли чего-нибудь? Не следовало ли повременить?

Мне, как во всех других случаях, требовалось сделать все чисто. Пойти в ее квартиру, выяснить, что ей известно, зачистить, ликвидировать улики и скрыться. Просто. Как во всех других обстоятельствах.

Но помешало вот что: когда я к ней явился, она выходила из квартиры с дорожной сумкой. Вокруг люди. Глаза, свидетели. У меня не было выбора, только следовать за ней. В автобус. Из автобуса. Через Старый город. В собор. И все это время я думал о ее дорожной сумке. Думал, не следует ли закончить все раньше, чем планировал, пока есть возможность. Пытался принять решение.

Теперь я боюсь, что поступил неправильно. Помеха устранена, в этом нет сомнений. Но осталось недоделанное. Очень много недоделанного. Например, фотографии. Не надо ли было их забрать? Не следовало ли сжечь всю квартиру? Может, следовало продолжать за ней следить?

Может, это, а может, то. А возможно, другое?..

Я ни с кем не говорил о своих сомнениях. Семья не спрашивала, я не рассказывал. Но сомнения остаются. Грызут меня. Приводят в смятение. Исполняя миссии раньше, я не испытывал смущения. Просто ни о чем не думал. А вот Иерусалим, собор…

Боюсь, не подвел ли я семью. Не сделал ли чего-нибудь такого, чего не следовало делать? Из-за чего возникнут трудности, и повинен в них буду я. Господи, не дай мне навлечь неприятностей на семью! Семья для меня все. Без семьи я ничто.

Надеюсь, все будет в порядке. Жду. Продолжаю добросовестно выполнять свои обязанности.

Вот что поразительно: ее волосы пахли миндалем. Как волосы моей матери.


Иерусалим

Когда поздно утром зазвонил мобильный телефон, Бен-Рой еще спал, распластавшись на кровати и уткнувшись в подушку лицом, похожий на большую морскую звезду.

Спать он лег в два часа ночи, а до этого большую часть времени бродил по Интернету, отыскивая все, что было связано с Ривкой Клейнберг. Нашлось многое, и все подтверждало слова Натана Тирата. Клейнберг была популярна, особенно в начале карьеры, когда получила несколько премий за свои журналистские расследования, включая одну из наград года за статью об уничтожении израильтянами оливковых рощ палестинцев и вторую – за материал о политизации проблемы водных ресурсов Западного берега.

Ее безудержно хвалили и еще больше бранили. Тират упомянул несколько групп, которым она успела досадить, а в Интернете открылось много других: феминистки, фермеры, «Моссад», «Хамас», израильская полиция, палестинская полиция, воротилы промышленности – список можно было продолжать до бесконечности. Складывалось впечатление, что у всех и каждого были причины ненавидеть Ривку Клейнберг. Когда Бен-Рой наконец рухнул в постель, его голова гудела, и он забылся тревожным, беспокойным сном. Ему приснились кошки, терзающие какого-то ребенка в опутанном паутиной храме, а потом почему-то чье-то омываемое волнами тело на берегу.

Чувствуя себя разбитым, он угрюмо зарылся лицом в подушку, а мобильник продолжал наигрывать с прикроватной тумбочки «Хава Нагилу». Бен-Рой хотел не отвечая позволить телефону переключиться на голосовую почту, но подумал, может, это Сара, может, что-то случилось. С тяжелым вздохом он протянул руку к трубке. Звонила не Сара – номер на экране был другим. Бен-Рой еще поколебался, борясь с желанием не отвечать. Но, поняв, что больше не уснет и поэтому может поговорить, кто бы его там ни домогался, перевернулся на спину и произнес в аппарат:

– Шалом.

– Детектив Бен-Рой?

– Кен.

– Говорит Мордехай Яарон.

Несколько мгновений имя звонившего ему ничего не говорило. Затем он вспомнил – редактор Ривки Клейнберг. Бен-Рой перевалился на край кровати, голова моментально прояснилась.

– Я пытался с вами связаться.

– Знаю. Простите, меня нет в городе. Только что прочитал ваши сообщения.

Голос звучал низко и хрипло. Образованный. Возраст трудно оценить. Скорее всего лет шестидесяти.

– Я в Хайфе, – добавил он. – У дочери родился ребенок. Приехали сюда на обрезание.

– Мазл тов, – поздравил его Бен-Рой. И немного помолчал, чувствуя странную потребность отделить друг от друга темы рождения и убийства. А затем рассказал, что случилось. Яарон прерывал его восклицаниями: «Элоим адирим!» и «Зихрона ле враха!»[41] – но в основном слушал молча.

– Выеду первым же поездом, – пообещал он, когда детектив закончил. – Мы собирались домой завтра, но я могу сократить визит к дочери.

Бен-Рой сказал, что торопиться нет нужды и его вполне устроит, если редактор возвратится на следующий день.

– Сегодня я все равно занят. В какое время вы возвращаетесь?

– Ближе к полудню.

Они договорились встретиться в двенадцать часов в редакции «Мацпун ха-Ам».

– Один коротенький вопрос, пока мы не разъединились, – попросил Бен-Рой, вставая с кровати и шлепая босыми ногами на кухню. – Можете мне сказать, над чем работала госпожа Клейнберг?

– В последнее время над материалом о секс-трафике. Девушек нелегально ввозили в Израиль и заставляли заниматься проституцией. По сути дела, настоящее рабство. Она больше месяца трудилась над этой темой.

Бен-Рой вспомнил стол Ривки Клейнберг в ее квартире, вырезки на тему о проституции и секс-индустрии. Слова редактора это объясняли. Бен-Рой взял с верхней полки шкафа банку с кофе «Элит» и включил чайник.

– А до этого? – спросил он.

– Над большой статьей о крахе израильских левых и еще о чем-то связанном с американским финансированием экстремистов из поселенцев. Раньше… дайте подумать… ах да, разоблачительный материал о насилии на палестинских территориях. Потратила на это два месяца. Ривка всегда работала, не жалея сил.

Бен-Рой положил кофе в кружку и посмотрел на часы. Десять. Он обещал приехать к Саре к одиннадцати и не хотел опаздывать. А от Яарона пока что получил все, что требовалось, и, поблагодарив его и еще раз подтвердив завтрашнюю встречу, разъединился. Быстро позавтракав, он побрился, оделся и, выкинув из головы нераскрытое убийство, вышел из квартиры. Выходной следовало посвятить Саре и ребенку.

На улице ничто не напоминало о вчерашнем дожде: небо прояснилось, светило солнце, воздух был душным и знойным. Он секунду постоял, подышал, а затем, фальшиво насвистывая, направился к расположенному в пяти минутах ходьбы дому Сары. Все складывалось хорошо. Он успевал вовремя, даже раньше. Первый раз в жизни. Играйте фанфары!

Снова заиграла «Хава Нагила».

– Шалом.

– Детектив Бен-Рой?

– Кен.

– Прошу прощения, что беспокою вас в субботу. Это Ашер Блюм.

Во второй раз за утро имя звонившего Бен-Рою что-то напомнило. И во второй раз за утро ему потребовалось время, чтобы сообразить, кто с ним говорит. Затем он вспомнил. Сотрудник Национальной библиотеки. Тот человек, который опознал Ривку Клейнберг.

У них для него кое-что есть, сообщил Блюм. Не исключено, что может представлять интерес. Не мог бы детектив приехать?

Бен-Рой секунду постоял, косясь на угол улицы Ибн-Эзры, где жила Сара, потом посмотрел на свою «тойоту».

– Сейчас буду, – сказал он в трубку и быстрым шагом направился к машине.


Армянскую патриархию Иерусалима возглавляли четыре архиепископа. Один из них был старшим – патриархом, у каждого из троих других был свой круг обязанностей.

Архиепископ Армен Петросян отвечал за управление церковью – пост, который, при том, что здоровье его святейшества патриарха слабело, позволял ему контролировать фактически всю общину. Или, как он предпочитал выражаться, контролировать семью.

Семья была не такой большой, как некогда. В лучшую пору она насчитывала свыше двадцати пяти тысяч человек. Арабо-израильские войны и экономическая ситуация привели к тому, что это число сократилось всего до нескольких тысяч. Австралия, Америка, Европа – там, а не в Израиле молодые люди видели свое будущее.

Но и поредевшая паства налагала обязанности, а его преосвященство был человеком ответственным. Всех считал своими детьми и, хотя обет безбрачия не позволил взрасти его собственному семени, чувствовал себя отцом. Должен был всех поддерживать и оберегать, воспитывать и отводить от них опасности – в этом заключался смысл отцовства. Памятуя об этих обязанностях, он вышел из ворот храма и, часто бросая взгляды через плечо, чтобы убедиться, что за ним не следят, направился по улицам Старого города.

Хотя собор Святого Иакова и патриархия занимают значительную часть территории Армянского квартала, окружающие их стены оплетены, как поясом, филигранью узких улочек и переулков, отделяющих район от расположенной к востоку еврейской части города. Архиепископ торопливой походкой углубился в их лабиринт, но через каждые пятьдесят метров останавливался и оборачивался. С двух сторон от него вздымались ввысь стены, образуя гулкие каньоны из светлого иерусалимского камня. То и дело попадались серые металлические двери, и на каждой табличка с фамилией жильцов: Акопян, Налбандян, Белян, Бедевян, Сандруни. Висели армянские флаги, плакаты в память о геноциде 1915 года, и всякий, кто останавливался прочитать текст, узнавал, что у евреев нет монополии на страдание. Людей на улицах не было. Из всех кварталов Старого города Армянский считается самым тихим.

В глубине улицы Арарат архиепископ в последний раз обернулся и юркнул в узкий переулок. В дальнем конце он нашел дверь с фамилией Сахаркян на табличке и нажал на кнопку видеодомофона. Прошло несколько секунд, затем послышался лязг открываемых засовов. Множества засовов. Дверь отворилась, за ней стоял мужчина с пистолетом в руке. За его спиной были еще двое, оба с оружием. Архиепископ удовлетворенно кивнул.

– Все спокойно?

– Спокойно, – хором ответили мужчины.

Петросян, благословляя, поднял руку и поспешил по переулку обратно. Сзади раздались стук закрывающейся двери и звуки задвигаемых засовов.


На территории университетского городка в районе Гиват-Рам четырехугольное модернистское здание Национальной израильской библиотеки выглядит как большой бетонный сандвич.

Заведующий читательской службой Ашер Блюм, тощий, как жердь, в толстенных очках, стриженный под горшок, в джинсах на дюйм короче, чем нужно, воплощал своим обликом карикатурное представление о том, как должен выглядеть библиотекарь.

– В субботу мы обычно закрыты, – объяснил он, пропуская Бен-Роя в здание. – Сегодня пришли с Наоми разобрать книги. Я рассказал ей о том, что случилось, и она упомянула мне о листе с записями. Вчера ее не было, иначе бы я связался с вами раньше.

Библиотекарь закрыл за ними стеклянные двери, запер на замок и повел полицейского вверх по лестнице в большое, без перегородок помещение в бельэтаже. Читальные залы открывались на все стороны. На верхней площадке лестницы всю стену занимало большое витражное окно – вернее, триптих из окон. Цветные панели словно горели в лучах утреннего солнца и расцвечивали пол красными, зелеными и синими пятнами.

– Окна художника Мордехая Ардона, – похвастался Блюм. – Наша гордость и радость.

Бен-Рой кивнул, как он надеялся, с видом человека, умеющего оценить прекрасное, и посмотрел на часы. 10.56. Он немного опоздает, но Сара и не ждет от него ничего иного. Запас прочности у него еще был.

Они пересекли лестничную площадку, и библиотекарь толкнул дверь с табличкой «Общий читальный зал». За ней оказалось залитое мягким светом помещение с высоким потолком. Здесь стояли столы и книжные стеллажи, грязные окна с алюминиевыми рамами смотрели на унылый внутренний двор. Прямо за дверью находилась L-образная деревянная конторка, за которой сидела девушка – тоже библиотекарь, но никак не соответствующая стереотипу: привлекательная брюнетка с пуссетой в носу и в плотно облегающей майке.

– Наоми Адлер, – представил ее Блюм. – Она была дежурным библиотекарем, когда сюда в последний раз приходила госпожа Клейнберг.

Бен-Рой тряхнул головой, стараясь оторвать взгляд от девичьего бюста.

– Я так понимаю, вы что-то нашли?

Наоми кивнула и, запустив руку под конторку, вытащила скомканный лист формата А4.

– Госпожа Клейнберг оставила это рядом с аппаратом для чтения микрофильмов, – объяснила она, протягивая лист. – Я поняла, что это ее, потому что узнала почерк. Она вечно оставляла после себя бумаги.

– Когда это было?

– В прошлую пятницу. Утром.

За неделю до убийства Клейнберг.

– Вы спрашивали, что она читала, – вмешался Блюм. – Мы подумали, что это может представлять для вас интерес.

Бен-Рой изучил листок. По своему опыту он знал, что есть такие улики, которые сами просятся в руки – вопят: «Взгляни на меня! Я помогу тебе разгадать преступление!» Но существуют и другие – от них ничего подобного не дождешься. Листок из библиотеки определенно относился к последней категории.

На нем был список из четырех газет. Первая – «Иерусалим пост» от 20 октября 2010 года, три другие – «Таймс» от 9 декабря 2005 года, 17 мая 1972 года и 16 сентября 1931 года.

– Она читала вот это?

Девушка кивнула.

– Вам известно, что ей точно требовалось?

– В «Таймс» она читала что-то в деловом разделе. Я помогала сидевшему рядом с ней читателю с аппаратом и видела поверх ее плеча. По-моему, был вот этот номер.

Она коснулась пальцем в списке: «9 декабря 2005 года» и добавила:

– Она делала записи, очень много записей.

– А другие три газеты?

Наоми покачала головой.

Бен-Рой посмотрел на список и перевел взгляд на часы. 11.02. Самое время уходить, а с газетами можно продолжить в другой раз. Но несколько лишних минут роли не играют. Он колебался: профессиональный интерес боролся с личными обязательствами. Победил профессиональный интерес.

– Можно взглянуть?

– Конечно.

Девушка-библиотекарь вышла из-за конторки и проводила детектива к шеренге стоящих вдоль одной из стен читального зала металлических шкафов. Ашер Блюм не стал им мешать и занялся укладкой книг на тележку. На шкафах стояли названия газет, некоторые на английском, некоторые на иврите: «Гаарец», «Маарев», «Едиот ахронот», «Иерусалим пост», «Таймс», «Нью-Йорк таймс». Взяв у Бен-Роя список, Наоми пробежала глазами этикетки и начала выдвигать ящики. В каждом стоял аккуратный ряд картонных коробок. На каждой коробке ярлычки со временем выхода отснятых на микрофильмы изданий. Девушка выбрала нужные, понесла к ближайшему аппарату для чтения и положила рядом. Бен-Рой встал за ее спиной.

– С чего хотите начать?

– Пожалуй, с того, что вы видели, как она читала. Вы запомнили страницу?

– Так не помню. Но может быть, узнаю, если увижу.

Она включила аппарат, открыла одну из коробок и, вынув катушку с пленкой, вложила в направляющие. Перемотала микрофильм на первую страницу и убедилась, что изображение резкое и в центре экрана. Затем быстро прогнала вперед так, что кадры летели, сливаясь в неразборчивый серый поток, и в зале послышался шелест раскручиваемой пленки. Дойдя до нужного номера – 9 декабря 2005 года, – девушка замедлила скорость и меняла страницы, пока не открылся раздел, который, как она видела, читала Ривка Клейнберг. Замелькали заголовки и части заголовков: «Больницы могут запретить лечение курящих и пьющих», «Блэр стремится поставить в изоляцию…», «…потеряла ноги и не способна…», «…мирно скончалась на 113-м году жизни». Наконец она остановилась на шестьдесят шестой странице.

– Вот. Я узнала фото. Как у вас с английским?

– Неплохо.

– Тогда я вас оставлю, а сама, чтобы сэкономить время, заправлю другие микрофильмы.

Наоми показала клавиши перемотки пленки вперед и назад, отошла к соседнему аппарату и стала заправлять в него микрофильм. Бен-Рой сел и вгляделся в страницу на экране.

На ней была фотография неизвестного ему человека по имени Джек Грабмен и половину пространства занимала реклама аудиокниг для любителей криминального жанра. Место оставалось всего для трех статей. Одна была посвящена экономике Индии, вторая – полемике по поводу инвестиционной политики некоего банковского объединения и третья – золотодобыче.

Золото. Воски.

Бен-Рой подался вперед и принялся читать.

Румыния дает «Баррен» зеленый свет на добычу золота

Бухарест. Американский горнодобывающий и нефтехимический магнат «Баррен корпорейшн» получил лицензию на тридцать лет на разработку золотоносного месторождения Драгеш на западе Западно-Румынских гор. Зарегистрированной на Барбадосе «Баррен корпорейшн» будет принадлежать 95 процентов месторождения, тогда как остальные 5 процентов – государственной компании «Минвест дева».

Известное со времен римлян месторождение Драгеш, по оценкам специалистов, до сих пор содержит 30–40 миллионов унций тугоплавкого золота с уникальной концентрацией 35 граммов на тонну породы.

В качестве новаторского шага в индустрии лицензия была предоставлена лишь после того, как «Баррен» дала официальные гарантии по поводу мер защиты и охраны от загрязнения окружающей среды. Процесс извлечения золота из руды сопровождается выделением существенного количества токсичных отходов, и румынское правительство не хочет повторения трагедии 2000 года в Бая-Маре, когда была прорвана дамба озера с отходами, разлившимися в притоки верховий Дуная. Условия концессии месторождения Драгеш позволяют складирование на месте быстрораспадающихся токсичных веществ, что же касается утилизации неразлагающихся отходов, «Баррен» приняла меры к отправке их в США, где будет производиться их обезвреживание и захоронение.

– Мы очень серьезно воспринимаем нашу ответственность в отношении окружающей среды, – заявил исполнительный директор корпорации «Баррен» Марк Робертс. – И рады, что открываем в Драгеше новую эру сотрудничества между горнодобывающей индустрией и интересами «зеленых». Когда золотоносное месторождение введут в эксплуатацию на полную мощь, там будет добываться 1,5 миллиона унций золота в год. В настоящее время цена за унцию золота составляет 525 долларов.

Бен-Рой дочитал статью до конца и, озадаченный, откинулся на спинку стула. У него не оставалось сомнений, что именно этот материал требовался Клейнберг. Не только потому, что слова «золото» и «воски» значили на разных языках одно и то же. Он вспомнил, что видел на столе в квартире Ривки несколько вырезок с информацией о выплавке золота и географический атлас, заложенный на странице с картой Румынии. Зачем ей все это понадобилось – другой вопрос. По утверждению главного редактора, в тот период, когда ее убили, Клейнберг работала над статьей о секс-трафике. Каким образом это связано с добычей золота, Бен-Рой ума не мог приложить, хотя при упоминании корпорации «Баррен» что-то смутно шевельнулось в его мозгу. Он поскреб затылок, пытаясь вспомнить, где он раньше слышал это название. Не получилось, и, сделав пару заметок, он решил, что пора перемещаться к другому аппарату.

Микрофильм был уже заправлен и готов к просмотру – на нем отсняли газету «Иерусалим пост» за пятницу 22 октября 2010 года. На первой странице стояли в основном материалы на злобу дня – ха мацав[42], о текущей политической ситуации, небольшая шахматная задача и в правом нижнем углу славословица раввину Меиру Кахане – «честнейшему, благороднейшему еврейскому лидеру нашего поколения». Бен-Рой покачал головой, удивляясь и негодуя на тупость того, кто поместил такие слова на первой полосе общенациональной газеты. Но тут же выкинул из головы и, нажав на кнопку прокрутки, стал изучать газету.

Не прошло и минуты, как он нашел на четвертой странице то, что искал. Новости коротко. Снова «Баррен».

Налет на тель-авивский офис

Район Рамат А-хаяль. Здесь в среду вечером было совершено нападение на офис транснациональной американской корпорации «Баррен». Члены антикапиталистической группы, именующей себя «План Немезиды», ворвались в помещение и, взяв охрану на мушку, изъяли документы и совершили хакерскую атаку на компьютерную систему компании. Всех, кто обладает какой-либо информацией, просьба связаться с израильской полицией по телефону (03)555-2211.

Бен-Рой вспомнил, где ему попадалось название «Баррен». Вчера у Яффских ворот, когда он угодил в пробку. Там был плакат с художественным изображением того, как будет выглядеть район, когда завершатся дорожные работы. Лозунг гласил: «Корпорация “Баррен” гордится своим вкладом в историю Иерусалима». Он понятия не имел, почему Ривка Клейнберг могла интересоваться этой компанией и тем, как кто-то ворвался в ее офис. Как и с золотом, здесь не было точек соприкосновения с материалом, над которым она работала. Бен-Рой просмотрел остаток газеты, не окажется ли в ней чего-нибудь еще, что поможет навести на мысль. Не оказалось. И, сделав еще несколько пометок, он пересел к следующему аппарату. «Таймс» от 17 мая 1972 года. На первой странице фотография человека в наручниках и заголовок: «Жизнь мистера Уолласа вне опасности, он идет к победе на предварительных выборах в штате Мериленд».

До этого Бен-Рой находил интересующий материал достаточно быстро, но теперь дело затормозилось. Газета состояла всего из двадцати восьми страниц, но все они были забиты плотными колонками текста: новости, изложения событий, публицистика, сенсации, письма, ревю, рождения, свадьбы, некрологи, объявления – и все таким мелким шрифтом, что у него вскоре поплыло в глазах и разболелась голова. На секунду ему показалось, что он нашел то, что искал, на странице семь, где сообщалось об открытии новой гидроэлектростанции в Румынии. Упоминался также Израиль: в паре абзацев в конце говорилось, что румынский президент Чаушеску встречался с Голдой Меир и обсуждал ситуацию в Палестине. Очевидная связь, но какое-то внутреннее чутье подсказывало, что она случайна и совсем не то, что изучала Ривка Клейнберг. Бен-Рой дважды перечитал статью и пошел дальше.

Этой газете он посвятил добрую часть часа, перелопачивая материалы по самым разным темам: от попытки покушения на губернатора Алабамы Джорджа Уоллеса до вьетнамской войны, от непростого положения в британской промышленности до бума рождаемости в Японии, от того, как в Иране женщина родила восемь пар близнецов, до того, как другая женщина провалилась в Египте в шахту гробницы. Наоми Адлер и Ашер Блюм расхаживали по залу, расставляя книги по полкам, затем вышли перекусить, вернулись, а Бен-Рой, не обращая внимания ни на них, ни на время и ни на что другое, кроме текста перед глазами, продолжал заниматься своим делом. Он слышал, что в Иерусалиме самый большой в мире процент глазных заболеваний на душу населения, потому что многочисленные обучающиеся в религиозных заведениях от рассвета до заката только и делают, что корпят над мелким шрифтом священных писаний. Бен-Рой начал подозревать, что и он внесет свой вклад в увеличение этой статистики. Но никак не мог понять, почему Ривка Клейнберг заинтересовалась именно этим номером газеты.

Дойдя до конца, он прекратил попытки и признал поражение: что бы там Ривка ни искала в этой газете, ему это найти не удалось. Еще раз переменив стул, он принялся за последнюю газету из списка убитой – «Таймс» от 16 сентября 1931 года.

К его огорчению, материалов в ней было напихано еще больше и шрифт был еще мельче, чем в номере 1972 года. На первых трех страницах статьи вообще отсутствовали – все место занимали едва различимые – до слез из глаз – списки родившихся, вступивших в брак, почивших в бозе, а также объявления. Бен-Рой решил не просеивать все через мелкое сито, как поступал с предыдущими газетами, а быстро пробежаться от страницы к странице в надежде, что что-нибудь бросится в глаза.

И бросилось. На двенадцатой странице. Британские и зарубежные новости. Втиснутая между сообщениями о наводнении в Китае и урагане в Белизе короткая информация в три строки. Такая незаметная, что Бен-Рой, скользнув по ней глазами, едва не пропустил и не пошел дальше. Но в голове что-то щелкнуло, и он вернулся.

Пропал англичанин

(От нашего собственного корреспондента)

Каир, 15 сентября

Сообщается, что из Луксора пропал мистер Самюэл Пинскер, горный инженер из Сэлфорда, Манчестер. Поиски продолжаются.

Бен-Рой устал, у него разболелась голова, и он не сразу вспомнил, где прежде встречал это имя. И вдруг оно всплыло. Он встал и вернулся к предыдущему аппарату с «Таймс» от 17 мая 1972 года. На экране все еще была последняя страница газеты. Он перемотал микрофильм до второй и стал крутить вперед. Просмотрел с третьей по седьмую, снова вернулся к началу и наконец настиг свою добычу в правом нижнем углу пятой полосы. История о том, как в Египте женщина провалилась в шахту. Бен-Рой сгорбился и, глядя в экран, принялся читать.

Счастливое спасение

Луксор, Египет, 16 мая. Успешно завершилось спасение британки, провалившейся во время своего медового месяца в шахту одиночной гробницы. Несчастный случай произошел, когда Александра Боуэрс гуляла со своим мужем в окрестностях Долины царей. Несмотря на то что миссис Боуэрс упала с высоты двадцати футов, она отделалась переломом запястья и синяками. На дне шахты пострадавшая обнаружила прекрасно сохранившееся в условиях сухого пустынного климата тело мужчины. Хотя официальное опознание еще предстоит провести, полагают, что это Самюэл Пинскер, британский инженер, пропавший более сорока лет назад. Считалось, что он погиб, упав в шахту, во время исследования массива Тебан. К этому времени мистер и миссис Боуэрс уже возвратились в Великобританию.

Бен-Рой перечитал заметку три раза, вернулся к предыдущей и, откинувшись на спинку стула и потирая глаза, задумался. В Египте пропадает горный инженер, американская транснациональная корпорация начинает разработку золотоносного прииска в Румынии, ее офис в Израиле подвергается нападению. Ривка Клейнберг заинтересовалась этими событиями и сама задушена. Между этими происшествиями натянуты какие-то ниточки. Они соединяются и пересекаются, точно паутина. Все каким-то образом связано и составляет определенную модель. Выяви связи, пойми модели, и ты раскроешь преступление. Вот так просто. Словно собрать картинку пазла. С той лишь разницей, что в этой головоломке тысяча разных деталей и ни одной подсказки, как выглядит окончательный узор. По выражению Леи Шалев, клубок дерьма. Клубок из клубков – дерьмовей не бывает. Чем больше он об этом думал, тем больше запутывался и тем сильнее болела голова. Бен-Рой что-то промычал, потянулся и, поведя взглядом по противоположной стене, наткнулся на часы, которые показывали двадцать минут второго.

В следующее мгновение Ашер Блюм и Наоми Адлер подняли головы, удивленные раздавшимся в библиотечной тиши воплем:

– Черт побери!


Добежав до университетской автостоянки, Бен-Рой так спешил вскочить в свою «тойоту» и поскорее добраться до дома Сары, что не заметил в двухстах метрах от себя стадион с беговой дорожкой, даже не удосужился повернуть голову в ту сторону. А если бы посмотрел, различил бы одинокую фигуру бегавшего по периметру площадки человека. А если бы еще дождался, когда бегун приблизится к нему, то узнал бы в нем коллегу-детектива Дова Зиски.

Зиски часто приходил сюда после субботнего посещения синагоги. Есть раввины, которые утверждают, что по субботам не следует бегать. Суббота – день отдыха, и занятие спортом противоречит закону. Но у Зиски были свои взгляды на веру. Как и на многие другие вещи. Он был исполнительным, но без раболепия человеком. К тому же еврейское священное писание Танах учит радоваться удовольствиям субботы. А держать себя в форме доставляло Зиски удовольствие. Отсюда вывод: бегать можно. Ха-Шем[43], полагал он, печется о гораздо более серьезных вещах, а не о таких пустяках.

Зиски увеличил скорость, стометровку пробежал быстрее и снова замедлил темп. Разминая руки, ударил кулаками в воздух. Он понимал, как выглядит со стороны. И что о нем думают люди. Что он слаб. Хил. Безволен. Внешность может быть обманчивой. Он не заморачивался на эту тему. Всегда старался избежать конфронтации, отступить в сторону, но если возникала необходимость, вполне мог за себя постоять. Кое-кому пришлось узнать об этом на собственном опыте. Например, Гершману из полицейской академии. Обычно Зиски пожимал плечами, если его подковыривали по поводу его голубизны, – он к этому давно привык. Но иногда люди заходили слишком далеко и получали свое. Вот Гершман – как же он любил покрасоваться в роли фотомодели в свободное время. Больше не сумеет. У него на всю жизнь свернут на сторону нос.

Зиски снова прибавил темп, затем упал на траву рядом с беговой дорожкой и стал энергично качать пресс, наслаждаясь ощущением растяжки мышц рук и груди. Когда он отрывался от земли и вновь прижимался к ней, его Маген Давид[44] – серебряная шестиконечная звезда – выскочил из выреза майки, и ему пришлось прервать упражнение, чтобы заправить его внутрь. Маген Давид достался ему от матери, и он боялся его повредить. Спрятав звезду за пазуху, Зиски еще несколько раз отжался, перевернулся на спину, сделал из положения лежа десяток наклонов вперед, вскочил и продолжил бег.

Мама умерла два года назад, хотя ему казалось, только вчера. Рак лимфатических узлов, легких, желудка. Практически всего. За неделю до конца, истощенная, лишившаяся после химиотерапии своих красивых золотистых волос, она настояла на том, чтобы уехать из больницы и присутствовать на церемонии вручения сыну диплома полицейской академии. Ее брат был полицейским и погиб на службе. А теперь сын получал значок. Мать плакала от гордости. И Зиски тоже плакал. Не у нее на глазах – позже, когда вернулся в здание академии. Там его нашел Гершман и стал приставать со своими гейскими шуточками. Он был ростом под два метра и весил девяносто килограммов, но Зиски влепил ему от души. Безмозглое дерьмо!

Дов побежал быстрее, держа почти спринтерскую скорость. Кроссовки выбивали по покрытию дорожки ритмичную дробь, подвеска материнского щита Давида, раскачиваясь под майкой, холодила вспотевшую грудь.

Он много думал о матери. Понимал: шаблонный образ – голубой, обожающий мамочку. Но он ее искренне любил. Мать была хорошей женщиной. Сильной. Сохранила семью в целости в тяжелые времена. Перед смертью он держал ее за руку и гладил по облысевшей голове, а она заставила его дать обещание, что он будет хорошим сыном отцу, хорошим братом и хорошим полицейским. Будет стараться всегда поступать правильно, а грешников предавать правосудию.

Поэтому, приняв душ и перекусив, он собирался отправиться в квартиру Ривки Клейнберг и немного там порыться. Потому что хотел поступать правильно и ловить неправедных, чтобы предавать правосудию. Истинно верующему нельзя работать в субботу, точно так же как нельзя заниматься бегом, качать пресс и тренироваться в приемах крав-маги. Но Зиски никогда слепо не следовал правилам. У него был собственный взгляд на вещи.

Это он унаследовал от матери.


У Бен-Роя все еще были ключи от квартиры Сары – их разрыв был не настолько бесповоротным, чтобы она в ожесточении потребовала их вернуть. Сара не открыла на его стук и не ответила по телефону, который переключился на автоответчик. И тогда он сам отпер замок.

В отличие от Гали, которая вспыхивала моментально, Сара не так быстро приходила в бешенство. Если злилась, она говорила все, что думала, но в целом была спокойным, выдержанным человеком. Удивительно, если учесть, как часто за эти годы он вел себя по отношению к ней просто по-свински. Эта уравновешенность и привлекала Бен-Роя к жене. Впрочем, не только это.

Но сегодня Сара разозлилась. И очень сильно. До такой степени, что ее не оказалось дома, когда Бен-Рой туда пришел. В пустой квартире он нашел сваленные в кучу на полу в прихожей всякие ремонтные принадлежности – банки с краской, кисти, ящик с инструментами, полки в упаковке и на самом верху убийственная в своей краткости записка: «Ушла к Деборе. Занимайся всем сам».

Что он и делал весь остаток дня, испытывая радость от того, что скоро у него родится первенец, правда, омраченную сознанием, что мать этого первенца считает его отца окончательным кретином.


Хьюстон, Техас

Уильям Баррен посмотрел на противоположный конец стола для заседаний – красноватая кленовая полированная поверхность длиной со взлетную полосу убегала вдаль – и пожалел, что перед тем, как идти на собрание, позволил себе слишком щедрую порцию кокса.

Сначала эта порция была скромной: тоненьким жгутиком длиной в дюйм чистейшего боливийского кокса, аккуратно выложенным ребром его кредитки «Центурион». Так, самая малость, чтобы взбодриться после тяжелой ночи (ну почему они вечно назначают совещания на субботу?).

Но этот жгутик показался на его рабочем столе таким худосочным червячком – иллюзорным и неспособным дать ему заряд на час предстоящей корпоративной скуки, что он вместо того, чтобы вдохнуть кокаин в нос, развернул обертку и подсыпал еще кристаллического порошка. Тщательно растолок углом кредитки и добавил к тому, что уже было приготовлено. Однако и этого показалось мало. Кончилось тем, что он опустошил всю обертку и собрал бугорок размером с мизинец – почти треть грамма. Одним тренированным движением втянул в нос через специально свернутую для этого серебристую трубочку. Облизал обертку, провел по столу рукой, чтобы уничтожить улики, и, весьма довольный собой, отправился в зал заседаний.

Теперь же, двадцать минут спустя, он об этом пожалел. Сердце колотилось, он невольно скрипел зубами, мысли с такой сумасшедшей скоростью галопировали у него в голове и так неожиданно отовсюду выпрыгивали, что он не мог их ухватить. Сидел во главе стола и покачивал ногой, пока другие члены совета что-то мололи о выкупах контрольных пакетов, реструктурировании офшорной доверительной собственности и заявке на подряд разработки египетского газового месторождения. И о том, что если подряд им достанется, все, что было сделано корпорацией до сегодняшнего дня, покажется мелким, а сама корпорация догонит американскую продовольственную компанию «Каргилл» в списке частных компаний, по версии журнала «Форбс».

Они его презирали. Он это знал. Все они. Особенно исполнительный директор Марк Робертс. Считал его обузой. Ничтожеством. Не одним из них. Оказавшимся в совете директоров только потому, что он был правнуком преподобного Джо Баррена, чья крохотная золотоносная концессия в Сьерра-Неваде заложила основу мультимиллиардной империи – корпорации «Баррен». Ничем не примечательный, богобоязненный трезвенник, родившийся, согласно семейной легенде, в бревенчатой хижине всего с одной комнатой, никак не мог предположить, что через три поколения его скромное предприятие разрастется до горнодобывающего и нефтехимического колосса с интересами на всех шести континентах и прямой телефонной линией в Белый дом. И он тем более не мог вообразить, что его правнук будет сидеть на заседании совета директоров, задурив кокаином голову, потому что до этого всю ночь забавлялся с проститутками в комбинации мать и дочь, на радостях, что сумел отбазариться от очередного наказания за вождение в пьяном виде (хотя, если честно, вождение в пьяном виде было лишь верхушкой айсберга).

Да, они его презирали. Марк Робертс, Джим Слейн, Хилари Рикхэм, Энди Роджерсон. Уильям обвел глазами стол и ощутил накал неодобрения в каждом из сидящих в зале заседаний членов совета. А самое сильное исходило от конференц-экрана в дальнем конце стола, с которого смотрело серое, обрюзгшее лицо его отца, парившее в воздухе, словно чудовищный шмель.

Если Джо Баррен был родоначальником компании, его сын Джордж ее расширил, то в монстра, каким она стала теперь, ее превратил старший внук Джо и отец Уильяма Натаниэль Баррен. Натаниэль, вложивший средства в газ и нефть. Натаниэль, устроивший так, что его бизнес охватил весь земной шар: от России до Израиля, Китая и Бразилии. Он так устанавливал политические связи и так свивал ниточки, что правительства по всему миру попадали в сети его корпорации.

Натаниэль и был корпорацией «Баррен». И хотя возраст и пошатнувшееся здоровье принудили его после почти четырех десятилетий у кормила несколько отойти от дел, он в качестве неисполнительного председателя совета все равно командовал вовсю.

Но это не могло продолжаться долго. Следовало что-то предпринять. Старик слабел и терял хватку, и Уильям был готов действовать. Что ж из того, что ему нравились кокс, машины и проститутки – лучше всего крутые лесбиянки: они ласкали перед ним друг друга, а он одной рукой снимал их, а другой мастурбировал. Это отнюдь не означало, что он глуп. Ничего подобного. В последние несколько лет он плел собственную паутину. Надежную и крепкую. Обзаводился связями и знакомствами в высших сферах и разных полезных местах. Своими людьми в корпорации. Окинув взглядом стол, Уильям насчитал по крайней мере семерых, кто встанет на его сторону, когда придет время. Они его презирали и тем сильнее боялись. Как Майкл Корлеоне в «Крестном отце», Уильям Баррен скоро уладит семейный бизнес. Весь семейный бизнес. И горе тому, кто встанет на его пути.

– Тебя что-то забавляет, Билли-бой? – пророкотал с экрана зала заседаний медвежий голос. Он заполнил помещение и вывел Уильяма из задумчивости. Баррена-младшего видели не только сидящие за столом – на него смотрела маленькая камера наверху монитора, которая передавала изображение зала Натаниэлю в его имение Ривер-Оукс в элитном пригороде Хьюстона. В последние дни старик редко выходил из дома, а сейчас в упор смотрел на сына сверху вниз.

– Что-то забавляет? – повторил Натаниэль; его раздутое, словно баскетбольный мяч, лицо излучало недовольство.

– Нет, сэр, – заикаясь, проговорил Уильям. Слова срывались с губ, как брошенные игральные кости. Так всегда бывало, когда он нюхал кокс. – Ничего.

– Почему же ты скалишься? Люди скалятся, когда им смешно. Поделись с нами, Билли-бой.

Уильяму в голову не приходило, что он скалится. Он стиснул губы и неловко поерзал под взглядами сверлящих его тринадцати пар глаз. Как в детстве, когда старик унижал его при слугах, он почувствовал себя тупицей. Неудачником. Но он не тупица. И уж точно не неудачник. Он победитель. И скоро…

– Что же ты, Билли-бой?

Грубый, сердитый голос. Голос из ночных кошмаров Уильяма.

– Должно быть, думал о египетском тендере, – пробормотал он, стараясь обуздать накатывающие кокаиновые волны и говорить медленно и размеренно. Но перестарался и заговорил совсем как Форрест Гамп. – Если дело выгорит… мы поднимемся на новый уровень. Станем по-настоящему знаменитыми.

Отец уставился на него с экрана, точно кобра на енота. Или, вернее, как носорог на… на что там глядят носороги? Это был кульминационный момент. Миг агонии. Минута, когда ему, тридцатитрехлетнему вице-председателю транснациональной компании с оборотом пятьдесят миллиардов долларов, хотелось, как в детстве, наложить в штаны. Старик этого добивается? Ответить, наорать, выругаться, как он с ним всегда поступал? Или не обращать внимания, промолчать? Уильям чувствовал, как у него дергается нога. Члены совета замерли. Стол от края до края охватило напряжение. Секунды бежали одна за другой.

– «Баррен» и так знаменита, – заявил Натаниэль, когда Уильям уже готов был расплакаться. – По всему миру.

Он выждал несколько мгновений, еще больше нагнетая обстановку и еще выше подтягивая сына на дыбе. Затем довольно хрюкнул и откинулся на спинку стула.

– Весь мир наш, черт подери.

По залу прокатился смешок, и напряжение спало. Уильям расхохотался громче всех.

– Точно! Весь чертов мир наш! – Он захлопал в ладоши. – Мы слетелись на него, как мухи на дерьмо.

Это было неудачным замечанием. Чувство облегчения после слов отца и кокс его доконали. Уильям тут же пожалел о своей выходке. Улыбки за столом сменились смущенным покашливанием. Но отец, к счастью, как будто ничего не заметил. Поднес к лицу пластиковую кислородную маску, хрипло глубоко вдохнул (Уильяму очень хотелось бы пустить в эту маску зарин и наблюдать, как старик задохнется) и махнул рукой, давая знать, чтобы совещание продолжалось. Исполнительный директор Джим Слейн стал мямлить какие-то цифры; гнусавый голос покатился по залу, лишая его красок жизни.

Уильям оперся локтями о стол, сцепил пальцы и, стараясь казаться прилежным и сосредоточенным, снова ушел в себя. Сидящие вокруг считали, что он ничего не понимает в их разговорах, но он понимал. Знал дело сверху донизу и от начала до конца. Держал в голове все цифры, предвидел все аспекты, был в курсе всех договоров и поддоговоров. Это они не понимали его – насколько он тверд и безжалостен. Совсем как Майкл Корлеоне. Пройдет немного времени, и он уладит семейный бизнес. Он разработал план. Обзавелся друзьями. У него есть поддержка. Состоится кровопускание, после которого у руля встанет он. Все окажется под его контролем.


Луксор

Новая штаб-квартира полиции в Эль-Авамайе с пышным решетчатым фасадом и гротообразным вестибюлем с мраморным полом была необыкновенно уродливым зданием, но с претензией на архитектурное величие.

Местные жители называли его «эль-бандар» – «ступица», а те, кто работал в нем, – по-разному: мечетью, замком, свадебным пирогом, причудой Хассани.

Придя на работу в воскресенье утром после выходного дня, Халифа толкнул пыльную стеклянную дверь, кивнул дежурному сержанту и взбежал по лестнице на четвертый этаж к себе в кабинет. В старом здании он всегда приходил так, чтобы оказаться за столом не позднее восьми часов, – какие бы претензии ни предъявлял к нему Хассани, в опозданиях он его обвинить не мог. Но после переезда Халифа стал давать себе поблажку и редко появлялся в кабинете раньше девяти. А в этот день, когда он оказался на своей лестничной площадке и открыл в кабинет дверь, стрелки часов приближались уже к десяти.

– Добрый вечер, – поздоровался Ибрагим Фатхи, детектив, сидевший с ним в одной комнате. Эль-хомаар, как его прозвали, – осел.

Халифа не обратил внимания на его сарказм, плюхнулся на стул, включил компьютер и закурил «Клеопатру».

– Сообщения были?

– Я ничего не принимал, – ответил Фатхи, доставая расческу и проводя ею по набриолиненным волосам.

– Сария здесь?

– Приходил и ушел. С катера свистнули дизель. Третий случай за неделю. Он отправился на Корнич поговорить с хозяином.

Халифа глубоко затянулся. Ему не было смысла бежать к реке – Сария прекрасно справится сам. Он позвонил домой, откуда ушел всего десять минут назад. Ему хотелось постоянно поддерживать связь с семьей и знать, что с Зенаб все в порядке. Затем начал перебирать лежащие на столе документы. Дело о поножовщине в ночном клубе отеля «Тутотел» через пару недель поступает в суд, здесь он сделал все, что от него требовалось, осталось явиться на заседание и дать показания. С наркоторговлей на базаре еще придется повозиться и, наверное, стоит подскочить в Карнак проверить донесения о том, что там из хранилища пропадают древние каменные блоки – талатат. В былые времена он бы сразу помчался туда, а сейчас решил, что дело может подождать. И базар тоже. Как часто случалось в последние дни, он был не в настроении. Подумал, не позвонить ли Демиане Баракат по поводу их позавчерашнего разговора, но если бы она узнала что-то новое, набрала бы ему сама, поэтому он решил не беспокоить ее. Продолжал перелистывать одной рукой бумаги, а другой набил на клавиатуре адрес чат-форума, который стал часто посещать. Не для того, чтобы высказываться самому – он стеснялся это делать даже под вымышленным ником, – а чтобы почитать, что пишут другие. Люди с такими же проблемами, как у него. Это помогало почувствовать, что он не одинок.

Халифа подался вперед, готовясь читать. Но когда сайт загрузился, зазвонил мобильный телефон. Так, так – Демиана.

– Как раз подумывал вам позвонить. Все в порядке? – сказал он, не отрывая глаз от экрана.

– Нормально. Послушайте, я собираюсь в церковь, поэтому буду краткой. Хочу передать вам кое-какую информацию, которая может оказаться важной в связи с тем, что мы с вами позавчера обсуждали.

Халифа еще несколько мгновений смотрел на страницу, где был размещен пост некоего Джелиля из Исмаилии, который вот уже два года не мог свыкнуться с потерей жены. Затем отвернулся от монитора, чтобы уделить внимание старой приятельнице.

– Слушаю.

– После нашей беседы я стала закидывать удочку: не слышал ли кто-нибудь о происшествиях, подобных тому, о котором вы мне рассказали, – начала женщина. – Ну, чтобы отравляли колодцы, выживали людей с их ферм. Никто не слышал. Во всяком случае, в этом районе. Но сегодня утром я разговаривала с Маркосом, у которого здесь книжный магазин, и он упомянул нечто похожее. Это случилось бог знает когда и совсем в другом месте, так что связи, наверное, нет, но я решила, что лучше вам рассказать.

– Продолжайте.

– Вы слышали о Дейр-эль-Зейтун?

Халифа не слышал.

– Это монастырь, маленькое местечко в сердце Аравийской пустыни. Там почти ничего нет, пара строений, артезианский колодец и старая оливковая роща, от которой получил название монастырь. Говорят, ее посадил сам святой Пахомий, что скорее всего красивая легенда, учитывая, что Пахомий жил в четвертом веке. Деревья там, конечно, старые, им, наверное, несколько сотен лет. Так вот, три или четыре года назад они все внезапно погибли. Все до одного. И монастырский огород тоже. Все завяло и высохло.

В кабинете послышался хруст – это Ибрагим Фатхи угостился из пакета с торши, который постоянно держал на столе. Халифа отвернулся, стараясь принять такое положение, чтобы меньше слышать его чавканье.

– Роща орошалась из колодца? – спросил он.

– Вот именно, – подтвердила его предположение Демиана. – И огород тоже. Питьевую воду монахи брали из цистерны, и с ними ничего не случилось. Погибли только деревья и овощи.

Халифа задумался. Затем затушил сигарету, встал и подошел к большой карте, висевшей на стене за столом Ибрагима Фатхи. Аравийская пустыня выглядела бледно-желтым пространством между Красным морем и узким зеленым изгибом нильской долины. С запада на восток ее, словно пролеты лестницы, пересекали шоссейные дороги. Но кроме них, ничего не было. Только песок, камень и горы.

– Где точно находится монастырь? – спросил Халифа.

– Примерно на половине пути между Луксором и Дахабом на побережье. Чуть западнее горы Эль-Шалул.

Халифа провел по карте пальцем, отыскивая гору. Отметки монастыря он не нашел, и неудивительно, раз поселение такое маленькое Палец скользнул еще западнее, к деревне Бир-Хашфа, что рядом с фермой семьи Аттиа. Расстояние от монастыря до нее составляло почти сорок километров, на первый взгляд слишком далеко, чтобы между происшествиями могла существовать очевидная связь. И тем не менее, тем не менее…

– Монахи по-прежнему там? – спросил он.

– Уехали. Существовало поверье, согласно которому монастырь будет действовать только до тех пор, пока живут деревья. Оливковой рощи не стало, монахи собрали вещи и покинули место. Да и было их совсем немного.

– До этого у них случались неприятности?

Ничего такого Демиане не говорили.

– Им не угрожали?

– В их-то захолустье? Вряд ли вообще кто-нибудь знал, что они там живут. Эти монахи могли с тем же успехом обитать на Луне.

– Вы не слышали, чтобы в том районе случалось что-нибудь еще?

– Я думаю, в том районе больше вообще ничего нет. Я же сказала, это в самом сердце пустыни.

В трубке где-то рядом с Демианой послышался шепот.

– Извините, Юсуф, служба вот-вот начнется. Мне пора.

– Конечно. Спасибо, что позвонили. Если что-нибудь еще узнаете…

Демиана разъединилась. Халифа посмотрел на карту, изучая прямоугольник между шоссе Двадцать девятым и Двести двенадцатым, затем вернулся к столу. Колодец семейства Аттиа, двоюродный брат господина Аттиа, а теперь Дейр-эль-Зейтун. Три отравленных источника воды, и все источники принадлежали коптам. Одно отравление можно было бы объяснить несчастным случаем, даже два, но три – это уже система. Халифа закурил новую сигарету и бросил взгляд на экран монитора. Абдул-хассан43 – еще один регулярный посетитель сайта – выложил строки из Священного Корана. И стихотворение о том, что плакать совсем не стыдно. Халифа прочитал половину, затем поднял трубку внутреннего телефона и вызвал через коммутатор шефа Хассани.

В другом конце кабинета снова послышался громкий хруст – это Ибрагим Фатхи снова отправил в рот горсть торши.


Дорога в Тель-Авив

Когда они разговаривали накануне утром, Мордехай Яарон, чтобы избавить Бен-Роя от часовой дороги, вызвался приехать для беседы в Иерусалим. Бен-Рой же заверил его, что с радостью прокатится сам. Иерусалим похож на чересчур заботливую мать. Иногда так достает, что совершенно необходимо на какое-то время из него вырваться. Освежить голову.

Именно этим Бен-Рой теперь и занимался – вывел машину из города по шоссе номер один мимо Иудейских гор к приморской равнине, и над его головой раскрылся девственно голубой купол неба. Из открытого окна руки обдувал теплый ветерок. Еще недавно пригороды Иерусалима обрывались сразу за Роменой. Теперь же продолжались и продолжались, словно вездесущая водоросль, расползаясь по всей округе, удушала мир бетоном. Здания, повсюду здания. Если так будет продолжаться, земли вообще не останется.

Лишь миновав поселок Минасерет-Цион в десяти километрах от центра, Бен-Рой заметил, что дома и многоквартирные здания поредели и холмы приняли свой естественный облик. Каменистые, поросшие деревьями склоны вздымались и опускались, словно наконец-то с облегчением вздохнули. И Бен-Рою тоже стало легче дышать. Он прибавил скорость и настроился на радиостанцию «Коль Ха-Дерех» – голос дороги. Из динамиков понесся голос Алиши Киз. «Эмпайр-стейт оф майнд». Любимая песня Сары.

После его вчерашнего опоздания они в итоге почти поладили, хотя умаслить Сару или хотя бы сделать так, чтобы она не слишком дулась, потребовало больших усилий. Он до полуночи ремонтировал детскую и еще вернулся утром доделать работу. В результате комната получилась что надо, и Сара приготовила ему на завтрак блинциз – явный знак потепления. А газетными статьями, обнаруженными вчера в библиотеке, он пока больше не занимался.

Эти статьи не давали Бен-Рою покоя, потому что чем больше он о них думал – а за одиннадцать часов, пока клеил обои, красил и устанавливал полки, времени для раздумий было предостаточно, – тем сильнее у него возникало ощущение, что по неясной ему пока причине содержание газетных материалов – центральный момент для понимания обстоятельств убийства Ривки Клейнберг. Золото, Египет, горнорудное дело, корпорация «Баррен». Эти составляющие не выходили у него из головы, словно скрытые за запертой дверцей сейфа. Подбери комбинацию замка, раздастся щелчок, и дело будет раскрыто. Не сумеешь – все так и останется под запором, сколько ни колоти в дверцу.

Расследование получило интересное развитие. Очень интересное. Еще в Иерусалиме, пока Бен-Рой торчал в пробке, до него дозвонился Зиски. С ним успели связаться провайдеры городского и мобильного телефонов, а также электронной почты Клейнберг. И все с одним и тем же рассказом: они не смогли отследить звонки и почту жертвы за последние два квартала, поскольку в этот период за ней ничего не числилось. До этого – пожалуйста: все нормально, зарегистрировано по пунктам. А с начала года все данные о ее общении оказались словно стертыми. Провайдеры пытаются разобраться, но пока способны лишь на такие объяснения: либо ошибка их компьютеров, что невероятно, поскольку одновременно дали сбой три независимые системы и при том пострадал один-единственный абонент. Либо, что более правдоподобно, кто-то влез в их сети и уничтожил данные в базе пользовательского учета Клейнберг.

– Я проконсультировался с приятелем, – продолжал Зиски. – Он работает в области кибербезопасности. Приятель говорит, что коммуникационные компании, как правило, очень серьезно относятся к мерам по защите сетей. Их не так-то просто взломать. И тот, кто стер данные Клейнберг, разбирался в деле.

Это наводило на мысль о двух возможностях. В Израиле в сфере преступлений, связанных с компьютерными технологиями, как почти во всех других областях организованной преступной деятельности, доминирует русская мафия. Та самая русская мафия, которая, по словам журналиста Натана Тирата, несколько лет назад угрожала Клейнберг. Другая возможность – антикапиталистическая группа, о которой он вчера прочитал в «Иерусалим пост». «План Немезиды». Их ребята тоже явно поднаторели в хакерстве. Совпадение? Или связь?

Предстояло многое перелопатить. Очень многое. Но это пока подождет. Сегодняшнее утро Бен-Рой решил посвятить журналистской деятельности Клейнберг. Расследование продолжалось всего пару дней, а он чувствовал, что барахтается в мешанине из не связанной друг с другом информации. Пора переходить к конкретному. Потянуть за отдельные нити. Алишу Киз сменила группа «Роллинг Стоунз», теперь звучала его любимая, стимулирующая к быстрой езде песня «Симпатия к дьяволу», и Бен-Рой нажал на газ, пока спидометр не показал сто двадцать километров в час. Иерусалим остался позади. Перед ним возникли зеленые покрывала прибрежной равнины. Бен-Рою нравилось ехать на запад.


Старый палестинский яффский порт Аль-Бахр – Невеста моря – расположен на мысе, выдающемся, словно запятая, на юге береговой линии Тель-Авива. Некогда город со всеми правами, он был давно поглощен более сильной северной конурбацией, а его арабское население выдавлено в пригороды Аджами и Джебалии. Обветшалые же дома времен османского владычества и мандатной эры[45] обрели новых владельцев – израильтян.

Редакция «Мацпун ха-Ам» располагалась в одном из таких домов – запущенном двухэтажном здании на улице Олей Цион в самом центре блошиного рынка «Шук ха-пишпишим».

Бен-Рой приехал туда незадолго до полудня, оставил «тойоту» за углом, навесив красные полицейские номера, чтобы, возвратившись, не найти прилепленную к машине штрафную квитанцию. Прошел сквозь живописное скопление прилавков с антиквариатом, тканями, безделушками и золотистыми шариками фалафели. Мордехай Яарон открыл ему электрический замок.

– Сразу нашли? – спросил он с верхней площадки лестницы, пока Бен-Рой поднимался.

– Без проблем, – ответил тот. – Я жил в Тель-Авиве и частенько сюда забредал. Здесь ничего не изменилось.

– Кроме арендной платы, уж можете мне поверить. То, что «Иргун» сотворила с арабами, домовладельцы учиняют с жильцами. Еще одно повышение, и нам всем придется убираться.

Бен-Рой поднялся на площадку, и мужчины пожали друг другу руки. Приземистый, лысеющий, с оттопыренными ушами и высоким лбом, отороченным венчиком пушистых седых волос, редактор поразительно напоминал Бен-Гуриона. Точнее, напоминал бы, если бы не его одежда: сандалии, мешковатые шорты и майка с эмблемой леворадикальной организации «Гуш шалом» – «Корпус мира». В таком виде он скорее имел вид стареющего хиппи, а не отца-основателя Государства Израиль.

– Хотите кофе? – спросил он, приглашая Бен-Роя в кабинет. – Или чего-нибудь покрепче?

– Кофе в самый раз, – ответил полицейский.

Яарон показал ему на кресло, а сам занялся чайником. В тесном кабинете пахло застоялым трубочным дымом, царил беспорядок. Голый деревянный пол, письменный стол, в углу допотопный ксерокс. Открытые окна выходили на север, в сторону стадиона «Блумфилд» и небоскребов в центре города. Стены комнаты украшали плакаты в рамках, пропагандирующие среди прочего марши левой партии «Хадаш», пикетирование в защиту физика-ядерщика Мордехая Вануну и постановку Шмуэля Хасфари «Хамец»[46].

– О ней написали во всех газетах, – заметил Яарон, стоя к Бен-Рою спиной и насыпая в кружку кофе. – Но не на первых страницах. Можно было подумать, что об убийстве одной из лучших представительниц нашей журналистики оповестят шапки на первых полосах. Не тут-то было. Сексуальная жизнь мэра Иерусалима оказалась важнее.

Бен-Рой не заглядывал в газеты. Похоже, их страхи, что журналисты сорвутся с цепи и начнут наперебой рассказывать об убийстве Клейнберг, не оправдались. По крайней мере на данный момент.

– «Гаарец» опубликовала пристойный некролог, – продолжал старик. – Самое малое, что могла сделать редакция, учитывая, сколько эксклюзивных материалов она для них подготовила. Бедная Ривка. Ужасное дело. До сих пор не могу поверить. – Он покачал головой. – Хорошая была женщина. Непростая в общении, но хорошая. И чертовски способная журналистка. Зихрона ле враха!

В чайнике закипела вода, должно быть, была уже горячая, потому что грелась меньше минуты. Яарон наполнил кружку.

– К сожалению, молока у меня нет.

– А сахар?

– Это найдется.

Яарон бросил в кружку две ложки сахара и подал кофе Бен-Рою вместе с номером «Мацпун ха-Ам».

– Выпуск этого месяца. Чтобы вы получили представление, о чем мы пишем. Здесь есть материал Ривки о деградации израильских левых. Не найдете лучшего анализа, почему страна политически в полной заднице.

Он подошел к столу и сел. Бен-Рой посмотрел на обложку журнала. На ней была изображена схематическая карта Израиля, но таким образом, что страна напоминала воронку с отверстием в самой южной точке. Из воронки в большое мусорное ведро вереницей сыпались слова: «труд», «мир», «плюрализм», «терпимость», «демократия», «здравомыслие».

– Хорошая картинка, как вы считаете? Моя задумка.

– Что ж… вызывающая.

– Вы интересуетесь политикой?

Бен-Рой пожал плечами. «Иногда интересуюсь, иногда нет. Но уж точно не сегодня». Редактор прочел это по выражению его лица и не стал развивать тему.

– Левых больше нет. – Это все, что он сказал. – С тех пор, как мы пригласили миллион русских осуществлять алию и они потащили страну в такие дебри, что даже Зеев Жаботинский, должно быть, перевернулся в могиле.

Он что-то проворчал, взял трубку и стал набивать ее табаком из кисета тисненой кожи.

– Но это все между прочим. Скажите, чем я могу вам помочь?

Бен-Рой сделал глоток кофе, который на вкус оказался похож на подслащенную воду из кухонного крана, и повернул стул так, чтобы в упор смотреть на Яарона.

– Я хочу побеседовать о профессиональной работе Клейнберг. – Он положил журнал на пол и открыл записную книжку. – Когда мы говорили с вами вчера, вы упомянули, что она писала статью о проституции.

– Насильственной проституции, – поправил его редактор. – О секс-трафике. Есть разница. Хотя я знаю, многие бы возразили и стали утверждать, что любая проституция – принуждение, разумеется, в экономическом смысле.

– Вам известны детали? – спросил Бен-Рой. – Что именно она писала?

– Первоначальная идея была такова: воспользоваться темой секс-трафика для более широкого полемического материала. – Яарон подсыпал в трубку табак и примял большим пальцем. – Сделать статью о состоянии нации, а секс-рабство стало бы символом морального распада израильского общества. Но Ривка есть Ривка – все пошло не так, как было запланировано.

Он достал зажигалку и поднес к чашечке трубки. Раскурил, издавая губами чмокающий звук. Вскоре его лицо скрылось за завесой серо-голубого дыма.

– Сначала ей захотелось больше сосредоточиться на человеческом аспекте, то есть пожертвовать широким социополитическим ракурсом и заняться самими девушками. Предоставить им голос. Чтобы каждая рассказала свою историю. Затем все стало трансформироваться и превратилось в глобальное расследование механизма секс-трафика: как все это действует, какими способами перемещают девушек, кто заправляет индустрией. Первоначально планировался материал в тысячу слов, но он все разрастался и разрастался, а время сдачи постоянно отодвигалось.

Он покачал головой и помахал рукой, чтобы развеять дым.

– Типично для Ривки. Помнится, в начале ее карьеры мы работали с ней вместе в одном маленьком художественном журнале в Хайфе – там, кстати, и познакомились в семидесятых годах. Ее послали сделать небольшой материал о ткачихах из друзов[47]. Кончилось тем, что получилась статья в четыре тысячи слов о том, как Голда Меир предала израильский феминизм.

Яарон улыбнулся и снова пыхнул трубкой.

– Вот такой она была. Всегда ее уводило куда-то в сторону. А потом еще дальше. Одна идея цеплялась за другую, в результате статья появлялась на несколько недель позднее срока и не имела ничего общего с первоначальным планом. Поэтому-то ее и поперли из «Гаарец».

– Мой источник сказал, потому что… – Бен-Рой сверился с записями, чтобы точно привести слова Тирата, – у нее появилась мания разоблачительства и ей везде мерещились заговоры.

– И не без основания, судя по тому, что творится в нашей стране, – проворчал редактор. – По опыту знаю: если Ривка чуяла дым, значит, где-то неподалеку горел огонь.

Он откинул голову, сложил губы трубочкой и выпустил в воздух синеватое колечко. С улицы доносились крики пытающегося привлечь покупателей торговца: «Шкадим! Миндаль!»

– Она была непростым человеком, – продолжал Яарон после паузы. – А с годами с ней становилось все труднее. Подчас невыносимо, особенно если кто-то пытался ее редактировать. Но она была чертовски хорошим журналистом. Оставалось лишь правильно себя с ней вести. Что главным образом означало давать ей полную волю и держать пальцы скрещенными в надежде, что у нее что-нибудь получится. И надо отдать ей должное – всегда получалось.

– Вам известны детали? Что она писала? – Бен-Рой повторил заданный чуть раньше вопрос, возвращая их к началу разговора. – Что конкретно писала? С кем общалась?

– Знаю, что брала интервью в Петах-Тикве, где есть приют для доставленных в Израиль девушек, – явно не единственное подобное место в нашей стране. А в остальном… – Он пожал плечами. – Я же сказал, что давал ей возможность работать самостоятельно.

– Вы знаете, как называется это место?

– Кажется, «Хофеш». Да, да, «Хофеш». Приют свободы.

Бен-Рой сделал пометку в блокноте.

– Госпожа Клейнберг не жаловалась, что ей в связи с работой над этой статьей угрожали? Что она в опасности?

– Нет, ничего такого она мне не говорила, – ответил Яарон. – Но она вообще была скрытной. Предпочитала не раскрывать карт.

– А вообще ей когда-нибудь угрожали?

Редактор иронично хмыкнул.

– Угрожали бы, если бы читали наш журнал. До того как застрелили Ицхака Рабина, наш ежемесячный тираж составлял сто восемьдесят тысяч экземпляров. А теперь упал до двух. Больше мы продать не в состоянии. Пропал интерес. Покойтесь с миром, левые и вся страна.

Он снова глубоко затянулся и выпустил голубоватые завитушки дыма из уголков губ. На улице к крикам торговца миндалем присоединились призывы продавцов винограда и фиников: «Анавим! Тамар!» Бен-Рой отхлебнул кофе, который с каждым глотком становился все менее ужасным на вкус.

– Когда вы в последний раз видели госпожу Клейнберг?

– Примерно шесть недель назад. Она приезжала в Тель-Авив, и мы с ней пообедали. В маленьком ресторанчике в Дакаре у хозяина-палестинца. Приятное местечко. А разговаривал восемь дней назад. Она позвонила попросить перенести срок сдачи статьи. Сказала, что напала на что-то интересное, но ей требуется немного больше времени, чтобы во всем разобраться.

Бен-Рой насторожился.

– Она не сообщила, на что именно?

– Если Ривка говорила, что напала на что-то интересное, это можно было расшифровать так: «Я собираюсь написать статью совершенно о другом». Я бы ее расспросил, но у нашей дочери начались роды, и мои мысли были далеко. Конечно, если бы я знал, что это наш последний разговор, то вел бы себя иначе.

Яарон вздохнул, поднес к трубке зажигалку и снова начал всасывать пламя в чашечку. Бен-Рой взглянул на свои записи. Он думал о газетных статьях, которые Клейнберг изучала за несколько дней до убийства. Ничего похожего на секс-трафик.

– Вам что-нибудь говорит слово «воски»? – спросил он. – Это на армянском «золото».

Редактор подумал и покачал головой.

– Корпорация «Баррен»?

– Слышал название. Какая-то американская транснациональная компания. Так?

– Складывается впечатление, что госпожа Клейнберг интересовалась тем и другим. «Баррен» занималась добычей золота в Румынии.

Редактор удивленно изогнул брови. Все, что говорил полицейский, было для него в новинку.

– Она не упоминала ничего, что бы касалось золота или золотодобычи?

– Ничего такого не помню.

– Как насчет Египта? На тот вечер, когда она погибла, у нее был заказан билет до Александрии и обратно.

Брови Яарона снова удивленно поднялись.

– Ничего подобного она мне определенно не говорила. Хотя некоторое время назад она занималась каналами контрабанды – палестинцами, которые в обход блокады Газы доставляли с Синая продовольствие. Но работа была завершена год назад.

– Может, решила поехать отдохнуть?

– Ривка? В Египет? Очень сильно сомневаюсь. Она не из тех, кто отдыхает. И к тому же у нее никогда не было денег.

Бен-Рой постучал ручкой по блокноту и предпринял новую попытку:

– Самюэл Пинскер, вам это имя что-нибудь говорит?

– Я слышал о Леоне Пинскере, сионисте девятнадцатого века.

– Самюэл Пинскер, британский горный инженер.

– Такого не знаю.

– Армянская община. Она когда-нибудь обсуждала с вами эту тему?

– Нет.

– Армянский квартал. Собор Святого Иакова.

– Нет и нет.

– А как насчет антикапиталистического движения? Этот вопрос ее интересовал?

Яарон посмотрел на полицейского с таким видом, словно сомневался, что тот спрашивает серьезно.

– Конечно, интересовал. Капиталисты закручивают в мире гайки. Так как же не протестовать против системы, которая заставляет два с половиной миллиарда людей жить на два доллара в день и присвоила восемьдесят пять процентов мировых богатств…

– «План Немезиды»? – прервал его Бен-Рой. Ему совершенно не хотелось выслушивать лекцию на политические темы. – Это название не всплывало? «План Немезиды» – антикапиталистическая группа, члены которой врываются в офисы организаций и проводят хакерские атаки…

– На компьютерные системы? – Редактор, в свою очередь, прервал полицейского. – Да, я о них знаю. – Он, разглядывая трубку, мгновение помолчал и добавил: – И название всплывало.

Бен-Рой подался вперед. Наконец клюнуло.

– Недавно?

Яарон покачал головой.

– Два-три года назад, когда Ривка только начала для нас писать. Предложила сделать о них материал. Сказала, что у нее есть доступ в группу и она может ухитриться взять интервью у одного из членов. Это стало бы сенсацией, потому что, насколько мне известно, они категорически отказываются разговаривать с журналистами.

Редактор запнулся, потом повернулся к столу и что-то набрал на клавиатуре стоявшего там ноутбука «Тошиба»; его толстые пальцы летали с удивительной легкостью и быстротой. Закончив, он повернул экран и пригласил Бен-Роя взглянуть.

– Интересная компания, – заметил он, когда детектив встал и приблизился к столу. – Что-то вроде крайней разновидности разоблачительных сайтов. «Викиликс», только сыплющий угрозами. Они, безусловно, добились своего. Транснациональные корпорации готовы наложить от страха в штаны.

Бен-Рой оперся ладонями о стол и, наклонившись, посмотрел на экран ноутбука. Там возникла домашняя страница сайта www.thenemesisagenda.org. Оформление скорее функциональное, чем стильное. Наверху название: «План Немезиды – цель продемонстрировать преступления мирового капитализма». Первая буква была нарисована так, что напоминала череп. Указывался адрес электронной почты: tellus@nemesisagenda. Линейка меню позволяла кликом перейти к подразделам: «Цели», «Архивы», «Видео», «Новости», «Кто мы?». На черно-белых фотографиях картины опустошений, изуродованные и израненные человеческие тела, плачущие женщины. Центр страницы занимал плейер, стилизованный под чудовищно опухшее лицо мужчины в окровавленном банном халате. Сопровождающая надпись гласила: «Конголезская исповедь месье Семблэра».

Бен-Рой окинул взглядом экран, затем подвел курсор к рубрике «Кто мы?» и нажал на клавишу. Загрузилась новая страница – чистая, с единственной надписью: «Вам лучше не знать». Времени хватило только на то, чтобы прочитать фразу, а затем буквы словно охватило пламя. Раздался громкий треск, экран окрасился в красное, и сайт перескочил на домашнюю страницу. Детектив поднял голову. Глаза Яарона лукаво поблескивали.

– Времена поистине меняются, – усмехнулся он. – В мои дни, если хотели протестовать, шли на марш или раздавали листовки. Если сильно негодовали, устраивали сидячие забастовки или рисовали граффити. Эти же больше похожи на «Моссад». Проникают в офисы, влезают в компьютеры, ведут переговоры, держа власти на мушке, снимают, а затем выкладывают в Сеть. Радикализм двадцать первого века.

Яарон положил трубку в пепельницу и откинулся на спинку стула.

– И хорошо. Эти транснациональные корпорации зарвались – убивают в буквальном смысле слова. Крадут, занимаются эксплуатацией, устраивают свалки, загрязняют среду, уходят от налогов, втираются в доверие к самым абсурдным режимам на планете. Нет ничего такого, на что бы они не пошли, чтобы получить прибыль. Для них не существует морали, и никакая махинация не кажется им подлой. И поскольку они, как правило, действуют в странах слишком слабых, бедных или пронизанных коррупцией, чтобы противостоять корпорациям, им всегда все сходит с рук. Но вот их грязные секреты стали появляться в Интернете. – Он сделал жест в сторону ноутбука. – Сеть не только великий демократизатор нашего времени, это еще величайший зал суда. Информация проникает в массы и становится… как бы поточнее выразиться… вирулентной?

– Вирусной.

– Вот именно. Внезапно весь мир узнает, чем они занимаются, и у них под ногами возникает ад. У их офисов появляются пикетчики, их начальство в панике, их компьютерные системы становятся объектами атак хакеров, их корпоративный имидж летит ко всем чертям, биржевой индекс падает. – Яарон удовлетворенно кивнул. – Я никогда не ратовал за то, чтобы правил закон толпы, но невольно испытываешь злорадство, наблюдая, как негодяев лечат их же пилюлями. Название говорит само за себя – «Немезида», богиня возмездия. Пройдитесь по сайту, многое узнаете.

Редактор взял трубку и снова раскурил. Бен-Рой смотрел на распухшее мужское лицо на экране и гадал, каким образом это все связано с убийством Ривки Клейнберг.

– Они израильтяне, эта группа? – спросил он.

– Думаю, у них в каждой стране своя ячейка. Именно так работают подобные организации: свободный коллектив, а не единая однородная структура. Хотя, честно говоря, мне мало об этом известно. Как, вероятно, и всем. Поэтому было бы большой удачей взять интервью у одного из них. Если бы получилось.

– Не получилось?

– Знакомый Ривки в последний момент струхнул. Все было условлено, но когда она явилась брать интервью… – Яарон рубанул по воздуху рукой. – Должен признаться, я где-то сомневался, существовал ли вообще ее знакомый. Ведь эти ребята никогда ни с кем не разговаривали и какого черта вдруг почему-то решили сделать исключение для такого малотиражного журнала, как наш…

Он выпустил очередное колечко дыма и сложил руки.

– Ривка никогда бы в этом не призналась, но увольнение из «Гаарец» крепко по ней стукнуло, подорвало уверенность в себе. У меня мелькнула мысль… уж не старается ли она доказать… что по-прежнему способна работать. Писать забойные материалы. Меня-то убеждать ей не требовалось, но, может, она хотела убедить себя… – Он пожал плечами. – Кто знает? Не исключено, что я не прав. Она же не поднимала вокруг этого дела шумихи. Только сообщила, что нашла подход к кому-то из группы, но когда приехала в Мицпе-Рамон брать интервью…

Внимание Бен-Роя стало рассеиваться, но при упоминании о Мицпе-Рамон он вскинул голову. Это был пункт назначения на автобусном билете, которым Клейнберг воспользовалась за четыре дня до убийства. В первый раз с начала допроса он ощутил «звоночек» адреналина. Такой «звоночек» он слышал всегда, когда ему казалось, что он на что-то напал.

– Вы в курсе, кто был тот человек, у которого она собиралась брать интервью? – Задавая вопрос, Бен-Рой склонился над столом.

– Помнится, Ривка говорила, что это ее старый друг. – В глазах Яарона мелькнуло удивление от того, как внезапно преобразился и стал настойчивым голос полицейского. – А кроме этого… – Он беспомощно пожал плечами… – Она печально славилась тем, как оберегала свои источники. Мне лишь известно, что она проделала весь путь через Негев только для того, чтобы выслушать, как ее знакомый сказал, что интервью не будет. На этом дело и кончилось.

В голове у Бен-Роя щелкало, как в распределительном щите коммутатора, – он пытался нащупать связь.

– Госпожа Клейнберг в последнее время не упоминала об этом человеке?

– Нет, а что?

Бен-Рой рассказал редактору об автобусном билете. Яарон не мог найти ему объяснения.

– Нет соображений, почему ей вздумалось вновь связаться с членами группы?

– Абсолютно никаких.

– У нее были знакомые в Мицпе-Рамоне?

– Одному Богу известно. Думаю, что нет. Хотя она не все мне рассказывала.

– А что с «Планом Немезиды»? Она возвращалась к этой теме?

Яарон покачал головой.

– Не упоминала, что ее члены ворвались в один офис в Тель-Авиве?

Снова покачивание головой.

– Корпорация «Баррен»?

Тот же результат.

Бен-Рой не отступал, заходил то с одной, то с другой стороны, стараясь нащупать зацепку. Но редактор не мог ничего добавить к тому, что сказал, и детектив сдался. Он чувствовал, что наткнулся на очередной важный элемент к разгадке тайнописи убийства Ривки Клейнберг. Но к сожалению, как все остальные элементы, которые удалось обнаружить, этот тоже не приблизил его к пониманию дела, не говоря уже о том, чтобы с его помощью раскрыть преступление. Наоборот, как будто прибавил новый уровень сложности к и без того не поддающемуся пониманию алгоритму. Три года назад Ривка Клейнберг заинтересовалась «Планом Немезиды». За три дня до ее убийства группа снова неожиданно возникла в поле ее зрения. Это все, что он знал. Поистине не много.

Мужчины проговорили еще с полчаса, но больше ничего полезного для дела не всплыло, и Бен-Рой решил закругляться и закончил беседу. Яарон вернулся в Интернет и выяснил номер дома приюта «Хофеш». Затем положил с полдюжины номеров журнала в пластиковый пакет и, подарив гостю, проводил его вниз до выхода на улицу.

– Странно, – заметил он, пока они спускались по лестнице, – разговор с вами показал мне, насколько мало я знал Ривку. Мы дружили сорок лет, но, оказывается, я не знал целых пластов ее жизни. Ривка все сортировала, раскладывала мир по отдельным коробочкам. Я у нее был в коробочке с ярлыком «Журналистика и политика». Хотите узнать, что она думала о переговорах в Осло, о партии «Кадима», Пересе, Нетаньяху – я могу вам сказать. Но была в ней другая сторона, куда меня не допускали. Поверите, за все время нашего знакомства я ни разу не был у нее дома. – Он покачал головой. – Наверное, я был не таким уж близким ее приятелем, как воображал.

На первом этаже Яарон открыл Бен-Рою дверь.

– Если захотите подписаться на журнал, я сделаю вам хорошую скидку.

– Мы еще к этому вернемся, а пока у меня много дел… – ответил детектив.

– Конечно, конечно, я не пытаюсь обратить вас в свою веру. Всего лишь заинтересовать. В нашей стране больше никто ничем не интересуется. Такое впечатление, что мы потеряли желание думать.

Они обменялись рукопожатием, и Бен-Рой вышел на улицу. Но не успел ступить и шага, как Яарон тронул его за плечо.

– Ривка была хорошим человеком, детектив. Могла под настроение сорваться, накричать, но в ее сердце жила доброта. Справедливость для нее многое значила, она помогала людям в беде, поддерживала неудачников. Ругалась последними словами, если в ее материале меняли хоть слово, и отдавала последние деньги какому-нибудь попрошайке-наркоману. В ней было бессознательное сочувствие к обездоленным. Возможно, потому, что она вдоволь натерпелась сама. Она заботилась о людях. По-настоящему заботилась. Пожалуйста, сделайте для нее все, что сумеете.

Он взглянул Бен-Рою в глаза и в следующее мгновение скрылся в здании. А детектив прошел не меньше сотни метров, прежде чем выбросил журналы в урну. С этой темой придется повременить. У него на руках было дело об убийстве.


Луксор

«Чтоб тебя, Халифа, давай выкладывай свои безумные теории заговоров. Ты фантазер, всегда им был и навсегда останешься. Страшным фантазером!»

Такими словами еще недавно его встретил бы шеф, старший инспектор Абдул ибн-Хассани, если бы он пришел к нему рассказывать о планах неких людей выжить коптов из Аравийской пустыни.

Они не очень-то ладили с самого начала, с тех пор как Халифу определили на службу в Луксор. Раздражительный, властный, лишенный воображения шеф никогда не доверял подчиненному с его широкими взглядами на дело сыска, не понимая его готовности ставить какое-то чутье выше буквы инструкции. Халифу, в свою очередь, бесило убеждение начальника, что самый верный способ что-то получить от людей – запугать их и наорать на них, его страсть к канонам, когда важнее не раскрыть преступление, а раскрыть его по инструкции.

Впрочем, надо отдать шефу Хассани должное: он умел распознать хорошего детектива, если такого встречал, и пусть неохотно, но со временем постепенно отпускал вожжи контроля за Халифой. Однако несмотря на это, их отношения оставались напряженными, и байки подчиненного о заговорах и всяких тайных происках неизменно вызывали у начальника взрыв эмоций. За этим обычно следовала безжалостная выволочка и наставление строго следовать фактам, а не давать волю воображению. А если Халифа продолжал настаивать на своем, шеф доходил до белого каления.

Так было раньше. Но с тех пор как Халифа вернулся из длительного отпуска, он заметил, что манеры шефа стали заметно мягче. Он сдерживал характер, перестал вставлять в речь бранные слова, которые составляли немалую часть их общения, и даже стал называть Халифу Юсуфом – несвойственное ему неофициальное обращение, которое он приберегал для небольшого круга своих подхалимов и любимчиков.

Но эти, пусть даже добрые, перемены выбивали Халифу из колеи. Все было не так, как должно быть. Подобно его старому дому, подобно любимому Луксору, через центр которого пролегла трехкилометровая траншея, подобно смеху Зенаб, бурная воинственность шефа Хассани служила одной из констант существования. И теперь, когда Халифе больше всего хотелось постоянства, эти константы словно улетучивались, оставляя его незащищенным, лишенным опор.

В тот день, сидя в кабинете Хассани и рассказывая об отравленных колодцах, Халифа чувствовал подсознательное желание, чтобы шеф сорвался и напустился на него со своим привычным: «Проклятый фантазер!» Но тот терпеливо слушал, только иногда морщился. А потом, вместо того чтобы треснуть по столу кулаком и завопить, какой его подчиненный безмозглый идиот, откинулся на спинку, стал барабанить мясистыми пальцами по краю стола и выпятил нижнюю челюсть, как поступал всегда, если хотел произвести впечатление человека в глубоком раздумье.

– Интересно. Очень интересно.

– Признаю, – продолжал Халифа, – эти случаи произошли далеко друг от друга. По крайней мере от монастыря до ферм путь неблизкий.

– Километров сорок?

– Пожалуй, скорее тридцать.

– И оливковая роща погибла?

– Три или четыре года назад. Понимаю, все это может показаться несущественным, и тем не менее… Отравлены три коптских колодца, все в относительной близости друг от друга. Это наводит на мысль, что… здесь что-то не так.

Халифа прервался, ожидая, что шеф ввернет замечание. Но тот молчал, сидел и смотрел на него, выпятив челюсть и барабаня по столу пальцами; кустистые брови, сросшиеся вместе, словно столкнувшиеся поезда, выжидательно хмурились. Раньше Хассани отверг бы любое суждение подчиненного, стоило его только высказать, и тем самым укреплял Халифу в мысли, что его суждения скорее всего правильные. И вот теперь, когда все пошло не как обычно, детектив начал сомневаться, не слишком ли нафантазировал он в деле с колодцами.

– Есть в этом что-то странное. – В его голос закралось сомнение. – Больше, чем совпадение. Водоснабжение Бир-Хашфы – это деревня неподалеку от фермы Аттиа – нисколько не нарушено. Пострадали только три коптских колодца.

Хассани сцепил руки и чуть склонил голову набок. Его лицо было словно оторочено тенью невыцветшей краски, оставшейся на стене в том месте, где раньше висел портрет Хосни Мубарака. Его сняли в тот момент, когда стало ясно, что с президентом покончено. Несмотря на свою неповоротливость, шеф прекрасно понимал, откуда ветер дует.

– Строго говоря, ни одно из этих мест не входит в нашу юрисдикцию, – сказал он, помолчав. – И уж точно Дейр-эль-Лумун.

– Зейтун, – поправил его Халифа.

– Вот именно. Но забудем на время об этом. – Шеф театрально взмахнул рукой, будто освобождался от чего-то воображаемого. – И забудем также, что колодцам иногда свойственно портиться без всякого вмешательства извне. Ведь так бывает? Чтобы колодцы портились сами.

Халифа признал, что такие случаи известны.

– Твое предположение таково: кто-то шляется по Аравийской пустыне и травит коптские колодцы.

Детектив кивнул.

– Или точнее: четыре года назад отравили один колодец и еще два за последние пару месяцев.

Халифа опять кивнул, но на этот раз не так убежденно.

– Понимаю, возможно, это ничего и не значит, – повторил он.

Шеф улыбнулся и покачал головой, словно возражая – отнюдь нет. И хотя лицо его ничего не выражало, выдавали глаза – они будто говорили: «Ты абсолютно прав, это ничего не значит».

– И кто, по-твоему, эти таинственные отравители колодцев? – спросил он. Голос взлетел на ноту вверх, хотя он старался говорить сдержанным тоном.

Халифа достал сигареты, но не открыл пачку, только вертел ее в руках.

– Сначала мне показалось, что это должен быть человек из Бир-Хашфы. Господин Аттиа явно так считает. Но монастырь от них слишком далеко. – Он сделал пачкой в воздухе пару кругов. – Возможно, «Братья-мусульмане»?

– Посреди Аравийской пустыни! – Голос шефа взвился к высотам, но он тут же взял себя в руки. – Полно тебе, Халифа… Юсуф. «Братья-мусульмане» – городские ребята. Трущобные крысы.

– Тогда салафиты. Они-то не городские.

Судя по виду Хассани, Халифа его не убедил.

– Чья-то религиозная выходка, – продолжал детектив. – Другого объяснения я не вижу. Если бы пострадали только господин Аттиа и его двоюродный брат, я бы предположил вражду со стороны местных или семейную месть. Но, принимая во внимание монастырь… Кому нужно топать сотни километров в глубь пустыни, где ничего нет, и травить колодец, которым пользовалась пара монахов? Это проявление фанатизма, не иначе. Или какой-то чокнутый разгуливает по пустыне и наугад травит колодцы для собственного удовольствия.

– Или колодцы испортились сами, а то, что все они принадлежали коптам, просто совпадение.

Халифа еще несколько раз взмахнул пачкой, а затем убрал ее в карман, так и не достав сигарету. Он вдруг почувствовал, что совершенно запутался. Толком не знал, что и думать.

– У меня просто ощущение, что здесь что-то не так, – сбивчиво пробормотал он. – Что-то происходит, и мы должны выяснить, что именно.

Не многое так раздражало Хассани, как рассуждения подчиненных о том, что у них по поводу чего-то возникло ощущение. «Ощущения у женщин и педиков, у полицейских доказательства» – так обычно он ставил на место автора фразы. Но, к его чести, на этот раз промолчал, хотя по тому, как язвительно скривил губы, было ясно, что очень хотел отпустить любимое замечание. Вместо этого шеф поднялся и подошел к окну.

Его кабинет – пентхаус, как его прозвали, – находился на верхнем этаже здания и представлял собой роскошное помещение с мраморным полом. Все, что попадало в этот кабинет, как будто уменьшалось в размерах. Когда полгода назад сюда переехала полиция, из окон открывался живописный вид на Нил и дальше на горный массив Тебан. Но затем министерство внутренних дел решило надстроить над своим зданием два этажа, и теперь шеф Хассани видел из окна голую бетонную стену, испещренную коробками кондиционеров. Человек с более художественным складом ума, наверное, был бы огорчен, но Хассани едва ли заметил перемену. Красивые пейзажи его не интересовали.

Встав к Халифе спиной, он смотрел в лишенное обзора окно, и швы на его куртке, казалось, вот-вот разойдутся, не выдержав мощи борцовских плеч. Хрустнув костяшками пальцев, он повернулся.

– Буду откровенен, Халифа… Юсуф… сейчас не самое подходящее время приходить ко мне с такими вещами. Не хочу сказать, что ты поступил неправильно или что твоя озабоченность неоправданна. Просто у нас и без того дел выше крыши, чтобы наваливать на себя заботу о каком-то свихнувшемся на религиозной почве фанатике.

На какое-то мгновение его взгляд метнулся вверх, а голова, наоборот, поникла на грудь – он обдумывал, к месту ли употребил выражение с крышей. Оправдав по всем статьям свое красноречие, он сделал шаг вперед, показав большим пальцем себе за спину, на окно.

– Не забывай о новом музее и туристическом центре в Долине царей – до открытия меньше двух недель. Это потребует полной отдачи. Мобилизации всех ресурсов. Будут присутствовать министр, американский посол, глава компании, которая финансировала это строительство. Придется сопровождать из аэропорта сорок девять разных знаменитостей и на месте обеспечивать их безопасность. Представляешь, сколько потребуется людей, чтобы блокировать и окружить со всех сторон целую долину? Сотни! Снайперы, спецназ, полиция, армия…

Под правым глазом у него начала пульсировать зеленоватая жилка – явный признак того, что шеф на пределе. Усилием воли он взял себя в руки, поднял и опустил ладони, словно отталкивая накатывающую волну тревоги и гнева.

– Я вот о чем: на нас столько всего навалилось, что сейчас не время затевать серьезную проверку версии, что некий псих из фундаменталистов или не из фундаменталистов то ли отравил, то ли не отравил пару колодцев на территории, которая то ли в нашей юрисдикции, то ли не в нашей. Понимаешь? В другое время я бы с радостью обеспечил тебя всем необходимым, но теперь…

Хассани запнулся и осторожно помассировал пульсирующую жилку.

Халифа опустил глаза. В прежние времена, если у него зарождалось подозрение, он не отступал, спорил с шефом, отстаивал свою точку зрения, пока не добивался нужного. Сегодня ему не хватало ни сил, ни убеждения, что у него вообще имеется точка зрения. Не исключено, что начальник прав: колодцы испортились естественным образом, а то, что все они принадлежали коптам, – простое совпадение. Возможно, его суждение затуманила жалость к семейству Аттиа. Раньше он полагался на свое чутье. Теперь во всем сомневался. Не в первый раз за последние месяцы пришла мысль, что от того сыщика, каким он был раньше, не осталось и половины. Даже четверти не осталось.

– Можем мы по крайней мере послать на ферму Аттиа пару полицейских в форме? – Халифа снова достал сигареты и крутил пачку в руке. – Чтобы они посмотрели, что там к чему.

Его вопрос, видимо, удивил шефа. Хассани, наверное, ждал, что подчиненный будет с ним сражаться. Он смотрел на Халифу, ожидая, что тот попросит о чем-нибудь еще. Но детектив молчал, и шеф, удовлетворенно кивнув, грузной походкой вернулся к столу.

– Почему бы и нет? – Он сел и сцепил руки. По его виду было заметно, что он впервые с начала их разговора успокоился. – Только давай для надежности пошлем троих.

– Думаю, двоих достаточно.

– Нет, нет, – не отступал Хассани, излучая радостное добродушие: он понял, что ему не придется ничего предпринимать. – Ты встревожен происшествием, я тебя выслушал. Пошлем трех человек, пусть там быстренько все осмотрят. А когда покончим с Долиной царей, вернемся к этому делу. Если это действительно дело. И если ты решишь, что к нему есть смысл возвращаться. Договорились?

– Договорились, – пробормотал Халифа. – Спасибо.

– Нет, это тебе спасибо. Ты был совершенно прав, что довел до моего сведения историю с колодцами.

Хассани улыбнулся, и это выражение ему совсем не подходило, будто улыбку прилепили на лицо шутки ради.

– Что-нибудь еще? – спросил он.

– Нет.

– Уверен?

– Уверен.

– Хорошо. Спасибо, что заглянул. Давай трудись так же старательно.

Это была не похвала, а намек, что Халифе пора уходить. Детектив встал и направился к двери, его шаги неестественно гулко звучали на мраморном полу. Он уже был на пороге, когда его окликнул Хассани.

– Передавай привет Зубайде.

– Зенаб.

– Вот именно. Скажи, что мы ее не забываем.

Шеф еще на несколько мгновений оставил улыбку на лице, затем принял серьезный вид и уткнулся глазами в стол.

Когда Халифа закрывал за собой дверь, он услышал, как Хассани проворчал:

– Безмозглый фантазер.

Как в старые времена. Но, как ни странно, Халифе не стало легче.


Тель-Авив

Вернувшись в машину, Бен-Рой позвонил в приют «Хофеш» и, переговорив с директрисой, договорился, чтобы сразу поехать встретиться с ней. Петах-Тиква – невзрачный город-спутник, расположен в десяти километрах от Тель-Авива, и поездка туда занимает минут пятнадцать или вдвое больше, если движение плотное. Но в этот день машины по кольцевой дороге вокруг Тель-Авива шли бампер к бамперу, и, даже прилепив на крышу полицейский проблесковый маячок, Бен-Рой добирался туда почти час.

По крайней мере хватило времени позвонить Зиски и спросить, не выяснилось ли чего-нибудь нового про найденный в квартире Ривки Клейнберг автобусный билет.

Ничего нового не выяснилось.

– Я послал ее фотографию в полицию Мицпе-Рамона, – сообщил помощник. – Снимок размножили и показывают людям, но результата пока нет. Еще заглянул в «Эгед» на случай, если кто-нибудь из их водителей запомнил жертву. Оказалось, что по тому маршруту ездят всего четыре человека. Но, как назло, тот, который нам мог бы что-то рассказать, в отпуске. С ним пытались связаться, но он оказался недоступен.

– Продолжай в том же направлении, – попросил Бен-Рой. – Это важно. Может быть, даже очень важно.

Он сообщил Зиски о своем разговоре с Мордехаем Яароном и о газетах, которые Клейнберг читала в библиотеке.

– Хотите, чтобы я занялся группой «Немезида»? – спросил помощник, когда он закончил. – Мой товарищ, тот, что работает в области кибербезопасности – я упоминал о нем сегодня утром, – может что-то знать.

– Попробуй. И пока этим занимаешься, посмотри, не удастся ли что-нибудь накопать на корпорацию «Баррен». Особенно что касается золотоносного прииска, который она разрабатывает в Румынии. У меня есть знакомый в «Гаарец», если хочешь, позвони ему. Он пишет о проблемах бизнеса и может дать наколку.

Бен-Рой объяснил, кто такой Натан Тират, и слышал в трубке тихое шуршание ручки по бумаге – Зиски делал записи.

– Больше ничего не произошло?

– Час назад проявились эксперты. Они потерпели неудачу с найденным на одежде жертвы волосом. Эксперты не сомневаются, что, судя по длине, волос женский, но соответствий по ДНК не обнаружено.

Бен-Роя это нисколько не удивило. Он с самого начала не был уверен, что волос принадлежал убийце Клейнберг. Но даже если так, не факт, что данные о его ДНК имелись в их базе. У него было ощущение – и оно появилось с самого начала, – что преступник не из тех, кто им известен. Факт, что волос оказался женским, представлял определенный интерес, но никуда не вел, и он пока отложил его на периферию сознания и двинулся дальше.

– Соседи Клейнберг ничем не порадовали? – спросил он.

– С парочкой пока не удалось поговорить. Остальные ничего не видели и ничего не слышали. – Секундная пауза, а затем: – Одна дама упомянула запах.

– Запах?

– Мыло, или духи, или что-то еще. «Мускусный». Кажется, она употребила именно это слово. Сказала, что живет в этом доме тридцать лет, но раньше никогда его не чувствовала. Только в тот вечер, когда убили Клейнберг. Мне рассказал об этом детектив Пинкас. И добавил, что идти по следу духов – дело как раз для меня.

Бен-Рой недовольно поморщился. Он понимал, на что намекал Пинкас, и не сомневался, что у Зиски на этот счет тоже не возникло сомнений. Мыло, духи – атрибуты гея. Пару суток назад он сам был бы не прочь позубоскалить на этот счет, но теперь, немного узнав парня, нашел шутку несмешной.

– Передай от меня детективу Пинкасу, что он жирный кусок дерьма и чтобы он сам шел по этому следу. Запомнил?

– Запомнил.

Бен-Рой не взялся бы утверждать, но ему показалось, что в голосе помощника послышалась нотка благодарности.

– Что-нибудь еще?

Но больше ничего не было. И Пинкас, и Намир все еще ждали сведений от своих информаторов. Намир ни в старых раскрытых делах, ни в висяках ничего полезного не нашел.

– Хотя я кое-что накопал на архиепископа Петросяна.

В голове у Бен-Роя скопилось так много никуда не ведущих ниточек, что он совершенно позабыл об архиепископе.

– Ну давай, удиви меня.

– Оказывается, его квартира имеет отдельный личный выход на улицу. На улицу Святого Иакова. А это означает, что он может выходить и входить на территорию так…

– Что его никто не заметит, – закончил за него фразу Бен-Рой. Он высунул руку из окна и барабанил пальцами по дверце «тойоты».

На дороге Святого Иакова не было полицейских камер. И за Стеной плача в Еврейском квартале, куда вела дорога, тоже не было. (Палестинская шутка: «У евреев есть земля, вода, границы и воздушное пространство, а у нас хотя бы камеры».) Таким образом, теоретически Петросян мог покинуть территорию храма и через Еврейский квартал выйти из Старого города. И его бы никто не засек.

– Так ты говоришь, у него нет алиби на вечер убийства?

– Во всяком случае, такого, чтобы мы могли подтвердить. Он утверждает, что весь вечер провел в квартире, но нет ни одного человека, кто мог бы поручиться, что это правда.

Бен-Рой немного подумал, металлический корпус «тойоты» эхом отзывался на удары его пальцев.

– Окажи мне любезность, – наконец проговорил он, – доведи все, что нарыл, до сведения Леи Шалев. С этим надо разбираться, а у тебя и так дел по горло. Сосредоточься на том, что мы только что обсуждали: Мицпе-Рамон, «Немезида», «Баррен». Вернусь к концу дня. Посмотрим, что ты к тому времени сумеешь накопать.

Он разъединился и посмотрел на вереницы застывших машин, тянущиеся к высоткам Рамат-Гана. Прошло полминуты. Бен-Рой снова вытащил мобильник и набрал эсэмэску: «Удачи, Зиски». Немного поколебался и, заменив «Зиски» на «Дов», отправил текст. А затем включил полицейскую сирену. Он это сделал не в надежде, что транспорт хоть как-то начнет двигаться, а скорее для того, чтобы вокруг все поняли, какой он крутой коп и, хотя стареет, нисколько не потерял крутизны.


Луксор

После встречи с Хассани Халифа попытался выбросить из головы мысль об отравленных колодцах. Может, там что-то не так, а может, и нет – в любом случае он больше ничем помочь не мог. Детектив вернулся в кабинет и отдал распоряжение направить на ферму Аттиа двух полицейских в форме. Затем, поскольку наступил его обеденный перерыв, на час отлучился в полицейский тир, который капрал Ахмед Мехти – усатый гигант с «ежиком» на голове, бессменный заведующий, сколько все помнили, этим тиром – образно называл местом для «пулевой медитации».

Когда Халифа хотел что-то хорошенько обдумать, он отправлялся на Западный берег и забирался на свое «кресло» для размышлений на склоне Курна. Но если старался о чем-нибудь забыть, шел стрелять. В Каирском полицейском колледже он считался одним из лучших стрелков и с тех пор не прекращал тренироваться. А в последнее время все чаще наведывался в тир, радуясь сосредоточенности, которую обретал в этом месте, и возможности пусть ненадолго избавиться от проблем, сужая мир до прицельной прорези «ли-эн-филда-303».

Тир находился в душном бетонном бункере на границе с пустыней за восточной окраиной города. Халифа предупредил капрала Мехти о своем приезде, и тот приготовил все необходимое: защитные наушники, бумажную цель в виде атакующего солдата, коробку с пятизарядными обоймами и даже стакан чая. Халифа, как ему нравилось, оказался в тире один. Расписался за «энфилд» и, выйдя на огневой рубеж, приступил к стрельбе. Первая пуля клюнула в сторону, вторая ушла слишком высоко, но остальные стали попадать в цель. Ритмичное клацанье затвора винтовки и грохот кордита отдавались в бункере гулким эхом, и, всаживая пулю за пулей в грудь и лицо мишени, Халифа чувствовал, как мало-помалу уходит от себя самого. Пару раз ему пришлось тряхнуть головой, чтобы прогнать видение: Зенаб, безмолвная, с безжизненными глазами, в отделении «Скорой помощи» больницы. И затем – голос Аттиа: «Я буду бороться, если потребуется. Защищать жену и детей. Это главный долг мужчины».

В остальном же мозг был милосердно пуст. За сорок минут Халифа расстрелял двенадцать десятизарядных магазинов, изорвал в клочья пять мишеней и стал намного спокойнее. Недаром же говорилось – «пулевая медитация».


Петах-Тиква

Майя Хиллель, директриса приюта «Хофеш» для перемещенных женщин, оказалась обескураживающе привлекательной. Лет под тридцать, стройная, с огромными серыми глазами и густыми непокорными черными волосами, ниспадавшими на плечи, словно темные потоки воды, она больше напоминала модель, чем служащую социальной сферы. Бен-Рой понимал, что работа, которой занималась Майя, никак не располагала засматриваться на нее. Но он был мужчиной и ничего не мог с собой поделать. Раз привлекательная, значит, привлекательная. И точка.

Она встретила его рядом с приютом, безобидным на вид зданием с выкрашенными в белый цвет стенами в пыльном жилом квартале – шикуним в пяти минутах езды от центра города и провела через тяжелые металлические ворота в мощеный двор.

– Приходится соблюдать осторожность. – Она кивнула на ворота и охранника в форме, на окружавший здание забор. – Нет отбоя от сутенеров, пытающихся выманить девушек. Вот и сейчас один околачивается на противоположной стороне.

Бен-Рой посмотрел через плечо, но ворота уже закрылись.

– Хотите, я с ним разберусь?

– Не стоит. Он смоется, но, как только вы уйдете, явится опять. С его точки зрения, мы захватили его имущество, и он хочет вернуть его себе. А за предложение спасибо.

Она показала дорогу за угол здания, туда, где открытая дверь вела в холл с покрытым плитками полом. Слева был вход в пустую кухню. На стенах висели плакаты со здешней тематикой – один изображал с дюжину обнаженных женщин, уложенных на пластмассовом подносе в ряд, словно куриные ножки. Надпись гласила: «Свежее мясо». Бен-Рой на мгновение задержал на нем взгляд и последовал на лестницу вслед за Хиллель.

– Сколько здесь девушек? – спросил он, поднимаясь по ступеням и стараясь оторвать глаза от ее зада.

– Четырнадцать, – ответила она. – Большинство из них сейчас на работе, поэтому в доме так тихо. Мы устраиваем их официантками, уборщицами, что-нибудь в этом роде. Здесь хватило бы места для тридцати пяти, но в последние пару лет к нам стали меньше направлять. Когда мы открылись в две тысячи четвертом году, через нас прошла сотня девушек, а в этом – всего двадцать.

– Рад слышать, что положение исправляется.

– Можно сказать и так. Но я бы с этим поспорила. Полиция больше не считает эту проблему приоритетной, в результате стали спасать меньше девушек.

На площадке первого этажа она обернулась и, прежде чем идти дальше, встретилась с Бен-Роем взглядом.

– Да, дела обстоят лучше, чем десять лет назад. В девяностые ежегодно ввозили две-три тысячи девушек. Сейчас это число ограничивается несколькими сотнями. Однако проблема остается. А вы, ребята, уделяете ей совсем не то внимание, что прежде. Это, если честно, происходит потому, что политики не ассигнуют средства. Министерству внутренних дел наплевать на спасение проституток из неевреек. Это ведь никому не принесет дополнительных голосов избирателей.

Они дошли до площадки третьего этажа, где направо и налево уходили коридоры с дверями. В комнате напротив на весах стояла девушка в мешковатом велюровом спортивном костюме, а полная женщина среднего возраста записывала в папку ее вес. Женщина поздоровалась кивком, а девушка посмотрела на них с безучастным лицом. Болезненно худая, с ввалившимися щеками, жидкими прямыми волосами и желтушным оттенком кожи, она была похожа на выжившую узницу лагеря смерти.

– Все в порядке, Аня? – окликнула ее Хиллель.

Девушка вяло пожала плечами.

– Замечательно прибавляет, – весело заметила женщина. – Уже на двести граммов.

– Здорово, – кивнула Хиллель. – Просто прекрасно.

Она зашла в комнату и ободряюще похлопала девушку по спине. Затем пригласила Бен-Роя подняться по последнему пролету лестницы на верхний этаж.

– Молдаванка… – Хиллель понизила голос, чтобы ее не услышали, и продолжала: – Взяли несколько недель назад во время полицейского рейда в Эйлате. В свое время я всего насмотрелась, но этот случай… – Она оглянулась на лестницу. – Целый букет болячек: туберкулез, гепатит, все венерические заболевания, какие только существуют, и все это вдобавок к СПИДу. Но главные проблемы вот здесь.

Хиллель похлопала себя по голове.

– Ей дали разрешение на работу, чтобы она смогла остаться в стране на год для реабилитации. Но она отказывается давать показания, поэтому, как только год истечет, ее депортируют. И как только она окажется в Молдове, ею займутся те, кто привез ее сюда, и снова переправят в Израиль. Такова схема. Ужасно. А ей всего девятнадцать.

Бен-Рой удивленно поднял брови. Он бы дал существу на весах что-нибудь около тридцати.

– Разве ей не могут предоставить вид на жительство по исключительным обстоятельствам?

– Не смешите меня! Когда это было, чтобы нееврей получал в этой стране гуманитарный статус. Самое большее, на что она может надеяться, – выйти замуж, если найдется человек, который захочет на ней жениться. Но, учитывая, какого сорта мужчины могут клюнуть на бывшую проститутку, ее жизнь вряд ли изменится к лучшему.

Хиллель вздохнула и, преодолев несколько последних ступеней, пригласила Бен-Роя в административное помещение без перегородок, где за столами сидели три женщины – по виду и возрасту сотрудницы приюта. Кроме охранника у ворот, детектив заметил здесь еще одного. И неудивительно после того, что он только что услышал.

Попросив одну из женщин принести им кофе, Хиллель провела Бен-Роя в маленький кабинет с наклонным потолком и большим венецианским окном, открывающимся на крыши Питах-Тиквы. Показала на стул, а сама уселась перед Бен-Роем на стол и, покачивая ногами, посмотрела на него.

– Итак, Ривка Клейнберг. Чем могу вам помочь?

Детектив окинул взглядом фотографии в рамках над столом. Хиллари Клинтон пожимает Хиллель руку. Хиллель получает какую-то награду от президента Израиля Симона Переса. Хиллель с мужчиной и девочкой, видимо, с мужем и дочерью. Этот снимок удивил Бен-Роя – он почему-то решил, что у директрисы приюта нет семьи. Затем он достал записную книжку и приступил к делу.

– Редактор госпожи Клейнберг сообщил мне, что она посещала ваше заведение. – Бен-Рой листал странички, пока не нашел чистую.

Хиллель кивнула.

– Она позвонила недели четыре назад, сказала, что готовит материал о секс-трафике, и попросила разрешения приехать, посмотреть все своими глазами. – Директриса немного помолчала и спросила: – Вы думаете, ее поэтому убили? Из-за статьи?

Полицейский неопределенно пожал плечами.

– На этой стадии расследования мы учитываем все возможности.

– Я бы не удивилась, – продолжала Хиллель. – Секс-трафик – большой бизнес, не сомневаюсь, вы это понимаете. И те, кто им занимается, не хотят, чтобы лодку раскачивали. Особенно русские, которые контролируют восемьдесят процентов бизнеса, а они не из тех людей, кому нравится, когда суют нос в их дела.

Бен-Рой посмотрел на страничку блокнота. «Русская мафия» уже который раз возникает в ходе расследования. Он сделал пометку рассказать об этом Пинкасу, который отвечает за русскую сторону расследования.

– Значит, она приезжала в ваш приют и разговаривала с вами?

– Да.

– О чем?

– Об очень многом: откуда берутся девушки, каким образом они попадают в Израиль, что с ними происходит, когда они здесь оказываются, и как эта проблема решается. Она провела у нас целый день, а через неделю мы разговаривали с ней по телефону. Не самый приятный в общении человек, но она искренне заинтересовалась нашей работой. И прекрасно держалась с девушками. С искренним состраданием.

Бен-Рой вспомнил слова Мордехая Яарона: «В ней было бессознательное сочувствие к обездоленным. Возможно, потому, что она вдоволь натерпелась сама».

– Было ли что-нибудь конкретное, что она хотела с вами обсудить? Какой-нибудь особенный аспект?

– Мы много говорили о том, что предпринимает правительство, чтобы справиться с проблемой. – Хиллель достала из кармана рубашки эластичную ленту для волос и принялась растягивать ее пальцами. – Или, вернее, не предпринимает. Я хочу сказать, что на сегодняшний день мы не достигли и того минимума, который принят госдепартаментом США для борьбы с секс-трафиком. Наши мудрые политики застряли где-то в Средних веках. И, говоря откровенно, большинство полицейских тоже. Считается, что запереть себя в бордель и ежедневно обслуживать по двадцать клиентов мужчин – это сознательный выбор карьеры.

Бен-Рой смущенно поерзал. Сразу после окончания полицейской академии ему немного приходилось заниматься проблемами жриц любви, и он ясно понимал, о каких умонастроениях говорила директриса приюта. Не желая вдаваться в тему, он спросил:

– Что-нибудь еще? Были ли, по-вашему, другие вопросы, которые особенно интересовали госпожу Клейнберг?

– Мы довольно долго обсуждали демографию бизнеса. – Хиллель продолжала поигрывать лентой. – Откуда берут девушек и тот факт, что в проституцию вовлекают все больше израильтянок и тем самым компенсируют уменьшение притока иностранок. Очень интересовалась клиентами, особенно из ультраортодоксальных. Они представляют большой рынок сбыта, и их всегда полно в борделях по пятницам, расслабляются перед субботой.

Хиллель с отвращением поежилась.

– Еще она задавала много вопросов о каналах трафика. – Директриса откинула волосы назад и перевязала лентой. – Особенно о тех, что проходят через Египет.

Бен-Рой поднял на нее глаза. Снова Египет. В этом расследовании то и дело натыкаешься то на Египет, то на русскую мафию. Он уже собирался спросить о подробностях, но его прервал стук в дверь. Одна из женщин, которую он видел в общем помещении, вошла с подносом с кофе и печеньем. Детектив подождал, пока она, поставив поднос на стол, отдала Хиллель конверт и ушла, и продолжил разговор:

– И что, много девушек поступают по этому египетскому каналу?

– Не так много, как десять лет назад, – ответила Хиллель, помешивая кофе. – Но некоторое время он был, безусловно, главным каналом. После того как по нему нанесли удар, торговцы решили его на какой-то период законсервировать и нашли другие способы поставки девушек. Поддельные паспорта, фальшивые брачные свидетельства и все такое. Эти ребята не промах, всегда идут на шаг впереди.

– Но теперь канал восстановлен?

– Трудно привести точную статистику, однако есть устные свидетельства того, что дело обстоит именно так. В Тель-Авиве действовал крупный сутенер по имени Геннадий Кременко – так вот он явно доставлял большую часть девушек именно этим путем.

Бен-Рой вспомнил фамилию.

– Арестован пару месяцев назад?

– Именно он. Ходит дурная шутка, что Моисей вывел из Египта израильтян, а Кременко – девушек. Неприятный тип. Но они все такие.

Бен-Рой положил в кофе сахар и размешал.

– Вы не слышали, чтобы они попадали сюда через Александрию? – Он подумал о билете на рейс «Эль Аль», заказанном на тот вечер, когда убили Клейнберг.

– Обычно это происходит через Каир или Шарм-эль-Шейх. Девушек доставляют из Восточной Европы, России и Узбекистана, а затем бедуины переправляют их через Синай и проводят через границу.

– Госпожа Клейнберг расспрашивала обо всем этом?

– Не так подробно, когда приезжала к нам в приют. Мы не входили в детали. А вот когда через неделю позвонила, стала задавать много вопросов.

– И вы ей сказали?

– В основном то же, что и вам. У сутенеров за границей есть подручные, которые находят девушек и переправляют по воздуху в Египет. Там бедуины ведут их через Синай в пустыню Негев. Это все, что мне известно. Я все-таки работник социальной сферы, а не коп.

Хиллель подула на кофе и, зажав чашку в руках, сделала глоток. Бен-Рой посмотрел на страничку записной книжки. Мицпе-Рамон находится в пустыне Негев, всего в двадцати километрах от египетской границы. И за четыре дня до гибели Ривка Клейнберг ездила на автобусе в этот городок. Так же как три года назад, когда у нее сорвалось интервью с членом группы «План Немезиды». Еще один аспект дела, который подмигивал ему, как указующий дорогу маяк. Русская мафия, Египет, Негев. Он постучал ручкой по подлокотнику кресла, стараясь собрать воедино части головоломки, чтобы получилась вразумительная картина. Но ничего не связывалось и не подходило друг к другу. Тем более что перед ним, ожидая очередного вопроса, сидела, покачивая ногами Хиллель. Он сдался, сделал пометку и спросил:

– Вы сказали, что госпожа Клейнберг разговаривала с девушками?

– С тремя: Лолой, Софией и Марией.

– Вы присутствовали?

– Когда она беседовала с Лолой и Софией. Девушки очень ранимы, им неловко с незнакомыми людьми, и нам приходится соблюдать осторожность, когда являются чужие. Но Ривка вела себя с ними потрясающе – по-доброму, заботливо. Невероятно, как они открылись.

Хиллель сделала новый глоток кофе. Бен-Рой потянулся за печеньем и положил в рот – хоть какая-то кроха на обед.

– О чем они говорили? – спросил он, прожевывая печенье, и его голос сразу сел от проснувшегося аппетита.

– Об их опыте. Примерно о том, о чем рассказывала я.

Бен-Рой сделал знак рукой, давая понять, что хотел бы услышать больше. Хиллель положила ногу на ногу и поставила кружку на колено.

– Лола узбечка, – начала она. – Откликнулась на объявление с предложением работы официантки, а кончилось тем, что ее продали сутенеру в Хайфе. Обычная история: кажется, что все идет хорошо, пока девушки не попадают в страну. Затем у них отбирают паспорта, насилуют и заставляют по восемнадцать часов работать в борделе. Лола, прежде чем ее вызволили, пять лет прожила в Израиле.

– Она попала сюда через Египет?

Хиллель покачала головой.

– Прилетела в аэропорт Бен-Гурион по рабочей визе. А вот Софию доставили именно так. Она украинка. Приятель сказал, что может достать ей работу в Израиле. Конечно, никаким приятелем он не был. Обыкновенный вербовщик. Они охотятся на таких девушек. Уязвимая, бедная, жила в обстановке насилия, низкая самооценка – классический типаж.

– И ее переправили через Синай?

Хиллель кивнула.

– Бедняжка, натерпелась в пустыне. Им всем приходится не сладко. Но ей в особенности. Ее насиловали скопом. Через задний проход. На ее глазах девушке, которая пыталась бежать, разбили колени. Не хочется даже думать об этом.

Бен-Рой потянулся было за вторым печеньем, но отдернул руку – аппетит у него сразу пропал.

– Эти девушки сейчас здесь? – спросил он.

– На работе, – ответила Хиллель. – Я уже говорила, что мы подыскиваем им работу. Неквалифицированную, но она является частью их реабилитации. Помогает повысить самооценку и учит такому общению с людьми, в котором нет насилия. София раскладывает товары в супермаркете, Лола – уборщица.

– А третья? – Бен-Рой бросил взгляд на страничку записной книжки, вспоминая имя. – Мария?

Хиллель ответила не сразу, и ее голос сделался глуше.

– Ее больше нет с нами.

– Депортировали?

– Она… исчезла.

Бен-Рой поднял на директрису глаза.

– Сбежала?

– Или сбежала, или ее увел сутенер. Мы молимся, чтобы было первое.

Хотя Хиллель сдерживала себя, чувствовалось, что она расстроена.

– Срок ее визы почти истек, – продолжала она, – а министерство только что отказало в продлении. Не исключено, что это послужило катализатором. Ее страшила мысль, что придется возвращаться домой. Она не сомневалась, что ее снова засадят в бордель. Или сделают что-нибудь похуже.

Она не объяснила, что значило «похуже». В этом не было необходимости.

– Это случилось недавно? – спросил детектив.

– Несколько недель назад. Сразу после того, как к нам в приют приезжала Ривка. Мария ушла утром на работу и не вернулась. Это все, что нам известно. Наши люди ее ищут, и полиция, разумеется, извещена, но до сих пор никаких сведений…

Хиллель вздохнула и покачала головой. Только в эту минуту Бен-Рой заметил, что ее волосы у корней начинают седеть.

– Госпожа Клейнберг брала у нее интервью?

– Не в такой официальной форме. Они просто разговаривали. И еще рисовали.

Детектив недоуменно наморщил лоб.

– Рисовали?

– Мы поощряем в этом девушек. Рисовать карандашом, красками, лепить. Способствует самовыражению, помогает выплеснуть из себя то, о чем не хочется говорить. Мы оборудовали для этого небольшую изостудию. И нашли в ней Марию, когда я водила Ривку по дому. Меня позвали по каким-то делам, и я оставила Клейнберг с девушкой, а когда вернулась, обе сидели рядом и вместе рисовали.

В памяти Бен-Роя всплыла картинка из квартиры убитой.

– Блондинку?

– Простите, не поняла.

– Женщину со светлыми волосами. На голубой бумаге.

Хиллель удивленно прищурилась.

– Откуда вам известно?

– Рисунок находился в квартире госпожи Клейнберг.

– Ах вот как, – проговорила она. – Тогда все понятно. Она спрашивала Марию, можно ли ей забрать рисунок.

Бен-Рой стал постукивать кроссовкой о пол – медленно, ритмично: непроизвольная реакция, всегда возникающая у него в тот момент, когда он чувствовал, что разговор подходит к интересной точке.

– Значит, когда вы вернулись, они вместе рисовали?

Хиллель кивнула.

– А когда я сказала, что готова продолжить экскурсию по дому, Ривка спросила Марию, не может ли она поводить ее вместо меня. Девушка согласилась, что меня удивило, потому что она была очень замкнутым человеком и редко разговаривала с людьми, даже с нашими специальными консультантами.

– А с госпожой Клейнберг разговорилась?

– Похоже на то. Когда я в какой-то момент посмотрела в окно, они сидели на лавочке во дворе, держались за руки и болтали. Провели вместе больше часа.

Она смахнула с глаз мешающие волосы.

– Так иногда происходит: что-то щелкает в мозгу, и девушка, из которой слова не вытянешь, вдруг изливает душу незнакомому человеку. Видимо, в поведении Ривки было нечто такое, что помогло ей открыться.

И опять в голове Бен-Роя прозвучали слова Мордехая Яарона: «У Ривки было бессознательное сочувствие к обездоленным».

– Вы имеете представление, о чем они говорили?

– Боюсь, ни малейшего. Мария потом ничего не рассказывала, а мне было неудобно задавать ей вопросы. Разговор был личный, а такие вещи мы в нашем доме уважаем. Честно говоря, я обрадовалась, что она с кем-то общается. Девушка сильно травмирована и накопила в себе очень много негатива. Ей требовался человек, чтобы все это выплеснуть.

– Госпожа Клейнберг вам что-нибудь сообщила?

– Да нет. Только сказала, что Мария поделилась с ней тем, что с ней случилось в прошлом. И добавила, насколько больно ей было узнать, что молодой девушке пришлось через такое пройти. Поэтому она позвонила через неделю: спросила, может ли она еще раз приехать и задать Марии несколько вопросов.

Хиллель на мгновение замолчала, побарабанила пальцами по столу и чуть склонила голову набок, словно о чем-то задумалась.

– Точнее, она сказала, что ей необходимо с ней срочно поговорить. О чем, не сообщила. Только что очень нужно с ней поговорить. И очень забеспокоилась, когда узнала, что Мария пропала.

Темп постукивающей по полу ноги Бен-Роя стал немного быстрее.

– И после этого она стала спрашивать о египетском канале?

Наступила новая пауза – Хиллель вспоминала хронологию событий. Затем кивнула.

– Мария попала в Израиль через Египет?

– Нам не удалось это точно выяснить. – Директриса соскользнула со стола, обошла его и села в крутящееся кресло. – Она отказывалась об этом говорить. Как многие девушки, страдала от своего рода посттравматического стресса и, пытаясь выкинуть из головы все, что с ней случилось, возвела в сознании барьер между настоящим и прошлым. О ее прошлой жизни мы мало знаем. А о том, как Мария попала в Израиль, только то, что она обслуживала клиентов в квартире в пригороде Хайфы Неве-Шаанане, а до этого в какой-то момент находилась в Турции. Из этого можно сделать вывод, что ее доставили через Кипр воздушным или водным путем в Хайфу или Ашдод.

Она откинулась на спинку кресла и провела пальцем по краю стола.

– Кстати, по поводу женщины со светлыми волосами – она постоянно ее рисовала. Единственный ее сюжет. Мы так и не выяснили, кто это такая.

Бен-Рой про себя отметил, что следует еще раз взглянуть на картинку в квартире Клейнберг.

– Вам, случайно, не известно, кто ее сюда переправил? Кто был ее сутенером?

Хиллель покачала головой.

– Я же говорила, что мы имеем дело с теми, кому причинили вред, а не с теми, кто его причинил.

– И от нее никаких известий? Никакого намека, где она может быть?

– Ничего похожего. Мы было решили, что она уехала в Неве-Шаанан. Такое с беглецами случается – их тянет в те места, которые они знают, даже если это означает новое заточение в борделе. Но там ее никто не видел.

– У вас есть ее фотография?

– Конечно. – Хиллель нагнулась и включила компьютер. – Ее настоящее имя почти наверняка не Мария. Девушки постоянно берут другие имена. Это помогает отгородиться от того, чем их заставляли заниматься. Представить, что это делал кто-то другой, а не они. – Директриса выпрямилась, ожидая, когда компьютер загрузится. Бен-Рой допил успевший остыть кофе, встал и подошел к окну.

Мир снаружи был тихим, мирным и спокойным – купался в доброжелательных золотистых лучах заходящего вечернего солнца, словно в тысячах миль от того, что они обсуждали. Бен-Рой окинул взглядом пыльный район, затем опустил глаза на тротуар на противоположной стороне улицы. Там, прислонившись к стволу платана, стоял неопрятного вида мужчина с сальными волосами и смотрел на фасад приюта. Сутенер, о котором говорила Хиллель. Возникло желание открыть окно и крикнуть, чтобы он убирался ко всем чертям, но Бен-Рой решил, что его слова прозвучат доходчивее, если он скажет их с глазу на глаз. Можно даже слегка ему вмазать, чтобы лучше усвоились. Бен-Рой не любил сутенеров. А после только что услышанного еще больше укрепился в своем чувстве. Он нахмурился и посмотрел на двор перед зданием. Там стояла деревянная скамья с двумя пепельницами на ней, качающийся диван, висела бельевая веревка, в углу приткнулись детский самокат и пластмассовый трактор с педалями. Раньше Бен-Рой их не заметил.

– У вас здесь и дети живут? – удивленно спросил он.

– Пятеро, – ответил голос за спиной. – Сейчас они в школе.

– Матери, – детектив чуть было не сказал «проститутки», но вовремя сообразил, что это слово неуместно, – с ними?

– Конечно.

– А кто отцы?

– Сутенеры, клиенты, – отрывисто бросила директриса. – Не спорю, семья не идеальная, но что есть, то есть. Когда девушек спасают, мы получаем вместе с ними их детей.

Она продолжала нажимать на кнопку мыши, отыскивая фотографию. Бен-Рой не отрываясь разглядывал игрушки. Любой коп обрастает толстой кожей и вырабатывает в себе фильтр, не пропускающий отъявленную мерзость в сознание. Но иногда, несмотря на все усилия, кое-что проникает. Как, например, случилось сейчас. Игрушки разбередили Бен-Рою душу сильнее, чем все остальное, что он услышал в приюте. Сильнее, чем все, что он узнал в ходе расследования по этому делу. Чем-то невыносимо грустным веяло от маленьких существ, которым принадлежали эти игрушки и чьи жизни изуродовали еще до того, как они успели начаться. Он почувствовал, как к горлу подступает ком, и ощутил потребность немедленно позвонить Саре и сказать, как сильно он любит ее и их ребенка. Он уже потянулся за мобильным телефоном, но его позвала Хиллель, и порыв пропал. Бен-Рой еще помедлил несколько секунд, затем выкинул мысль из головы, вернул мобильник в чехол и подошел к столу.

– Вот она. – Директриса повернула к нему монитор.

Он нагнулся и вгляделся в снимок. На нем поместилась одна голова, кадр был подрезан под самый подбородок. С экрана смотрела девушка с серьезным бледным лицом, длинными черными волосами, полными губами и огромными карими глазами. Молодая. Очень молодая. Она глядела прямо в объектив с выражением одновременно напряженным и отсутствующим.

– Можете распечатать? – спросил Бен-Рой.

– Разумеется. У нас есть еще одна фотография. Хотите ее тоже?

– Если можно.

Хиллель повела мышью по столу и дважды кликнула. Вскоре на экране появился новый снимок – также одной головы, но не настолько жестоко обрезанный. На нем было видно шею и часть майки.

Во время беседы с Мордехаем Яароном в Яффе Бен-Рой ощутил «звоночек» адреналина, когда узнал, что Ривка Клейнберг ездила в Мицпе-Рамон брать интервью у члена группы «План Немезиды». Вот и сейчас произошло то же самое – только «звоночек» был гораздо громче. Больше похож на разряд, удар электрическим током. Электрический шок узнавания. Но не физической внешности девушки, а того, что она носила на шее.

– Эта девушка… – Он показал пальцем на крестик на ее груди – серебряный крестик с искусно украшенными, раздвоенными на концах лучами. – Вы знаете, откуда она родом? – И сам ответил одновременно с Хиллель: – Из Армении.

Вот что тревожило Бен-Роя с самого начала: отсутствие связи между местом преступления – собором, где убили Клейнберг, – и всем остальным, что выявилось в ходе расследования. Теперь эта связь как будто намечалась. Предстояло еще многое узнать, но у детектива впервые возникло ощущение, что он сделал шаг вперед.


Луксор

– …Осталось снести последние дома, и с места, на котором мы стоим, можно будет наслаждаться живописным видом на Луксорский храм на расстоянии не меньше двух тысяч семисот метров. Тысяча триста пятьдесят сфинксов. Можно без преувеличения утверждать, дамы и господа, что Аллея сфинксов – поистине восьмое чудо света Древнего мира.

Экскурсовод театрально указал зонтиком к югу от десятого пилона Карнакского храма, где еще ютилась группка глинобитных домов, на которые со всех сторон наступали землеройные машины. Эти хижины напоминали остатки разбитой армии голодранцев, безнадежно сопротивляющейся гораздо более сильному войску. Послышались тихие щелчки и пиканье – туристы взялись за камеры.

– А что будет с людьми, которые там живут? – спросила загорелая женщина в майке с надписью: «Я люблю царя Тутанхамона». – Как с ними поступят?

– О, им повезло, – рассмеялся гид. – Они получат не только компенсации, но и новые, благоустроенные квартиры со всеми удобствами – гораздо лучше, чем их старые дома. Хотел бы я, чтобы и мой дом вот так же снесли! – Он воздел руки к небу. – Пожалуйста, Господи, сделай, чтобы мой дом тоже сломали и я получил бы квартиру с большой кухней и туалетом со смывным бачком!

В группе послышались смешки. Туристам нравился их экскурсовод. Знающий, вежливый, порой беззаботно-дурашливый. Истинный египтянин.

– Если серьезно, – продолжал он, – уверяю, это факт: люди с радостью переезжают в другое место, чтобы открылось древнее чудо. Мы, египтяне, гордимся своей историей и тем, что можем поделиться ею с другими. Поэтому аллею расчистили в рекордные сроки, чтобы ее увидел весь мир. Наше прошлое – это ваше прошлое. Так же как мое сердце – ваше сердце!

Он подмигнул загорелой женщине, снова вызвав смех среди туристов. Немного шутливых намеков – им это тоже нравилось. Гид начал объяснять, что Аллея сфинксов ведет свое начало со времен царствования фараона Нектанебо I и на ней проходили знаменитые праздники Опет, во время которых изображения трех главных богов Фив торжественно перевозились в ладье из Карнакского храма в Луксорский, но Халифа уже не слушал. Закурил сигарету и, выйдя из тени пилона, где стоял, когда пришла группа, направился к центру храмового комплекса. Он спрашивал себя, не стоило ли кое-что объяснить туристам – сказать, что его дом был снесен, чтобы дать место аллее, и он не испытывает по этому поводу ни малейшей радости. Но какой смысл? Эти люди заплатили хорошие деньги, чтобы приехать сюда, и ему не следует нагружать их своими проблемами. Прошлое Египта, возможно, их прошлое, но настоящее Египта их не касается. Цари и царицы, гробницы и иероглифы – вот что их интересует. А не какой-то никчемный детектив, чей мир рухнул и лежит в руинах. Это скучно. Не важно.

Халифа миновал девятый, восьмой и седьмой пилоны и оказался на широком мощеном пространстве Двора находок. Группа школьников фотографировалась напротив седьмого пилона у подножия фигур Среднего царства. На земле, скрестив ноги, сидел мужчина и копировал надпись фараона Меренптаха на Израильской стеле – единственный найденный в Египте текст, где упоминается Израиль. День клонился к закату, тени удлинялись, но температура воздуха была еще хорошо за тридцать – плотное, обволакивающее покрывало жары лишь слегка колебали порывы ветерка с Нила.

Халифа провел здесь вторую половину дня после того, как в обеденный перерыв побывал в полицейском тире. Из надежного хранилища за храмовым комплексом исчезло несколько каменных блоков – на двух были картуши Эхнатона, – и он брал показания у всех, кто имел доступ на склад. Потом он опросит осведомителей, свяжется со знакомыми торговцами древностями, но у него было мало надежды вернуть утраченное. Блоки могли украсть месяцы, даже годы назад – инспекция проводилась редко, и пропажу заметили случайно. Теперь они почти наверняка украшали камин какого-нибудь миллионера – любителя старины на другом конце света. Как заметил экскурсовод: египетская история – всеобщая история. Даже если при этом приходится красть, чтобы обладать ее частицей.

Затянувшись сигаретой, Халифа миновал проход в северозападном углу двора и оказался среди высокого леса колонн Гипостильного зала. Несколько часов назад в этом месте никого не было: невыносимая послеполуденная жара прогнала туристов в убежища охлаждаемых кондиционерами гостиничных номеров. Но теперь они хлынули обратно, и зал был полон людьми. Халифа протолкался сквозь группу японцев – или это были китайцы, он не умел их отличать – и направился в сторону второго пилона – к выходу из храма. Но на середине зала внезапно замедлил шаг и остановился, словно пораженный какой-то мыслью. Нахмурился, посмотрел на часы, чертыхнулся и пошел в обратном направлении. На этот раз он миновал проход третьего пилона, возвышающийся обелиск Тутмоса I, четвертый пилон, обелиск Хатшепсут и оказался на обширном, с росшими тут и там пальмами пространстве у Священного озера. Перед ним раскинулся прямоугольник подернутой легкой рябью темной воды, рядом с которым находились защищенная навесом зона отдыха и уродливая бетонная трибуна, с которой туристы смотрели ежевечернее представление «Звук и свет». На середине озера застыла маленькая гребная лодка, планшир которой опустился почти до самой воды. В лодке сидел грузный мужчина в очках, слишком тесном голубом комбинезоне и шерстяной шапочке. Он перевесился через борт и что-то держал в воде.

– Так и знал, что ты здесь, – пробормотал Халифа.

Он дождался, когда мужчина вытащит из озера большую лабораторную пробирку, запечатает и положит в ящик на носу лодки. Затушил сигарету о ствол пальмы, выбросил окурок в урну и вышел на мощеный берег озера.

– Салям! – крикнул он.

Мужчина поднял голову и прищурился за толстыми стеклами очков. Мгновение он непонимающе смотрел на человека на берегу, а затем расплылся в широкой улыбке.

– Юсуф!

– Как дела, Омар?

– Вот беру пробы на загрязнение воды. Что может быть лучше? Хочешь ко мне? Замечательный день, как раз такой, чтобы немного поплавать.

– Нет уж, спасибо, только не в твоей лодке. Она и для одного-то слишком хлипкая.

– Чепуха! – Омар встал во весь рост и стал раскачивать скорлупку. – Вот видишь: надежная, как нильский паром.

Он качнул сильнее и, потеряв равновесие, упал вперед. Лодка опасно накренилась и, зачерпнув планширом воду, намочила ему ступни и лодыжки.

– Проклятие!

Халифа улыбнулся:

– Как насчет кока-колы?

– Было бы полезнее переодеться. – Мужчина похлопал ладонью по промокшему комбинезону. – Ты иди. Встретимся на лестнице.

Он снова похлопал себя по штанине, снял перчатки и переполз на скамью.

– Только пусть это будет не кока-кола, а спрайт. – Омар опустил весла в воду и начал грести. – И «сникерс» тоже не помешает. Я уже два часа здесь плаваю.

Халифа в знак того, что все понял, поднял руку и повернул в кафе. Взял из холодильника кока-колу и спрайт, за неимением батончиков «сникерс» вафли в шоколаде «кит-кат» и занял очередь в кассу за молодой египетской парой. Когда он заплатил и вернулся к озеру, его приятель, успев привязать лодку в дальнем конце, поднимался по ступеням.

– Прости, Юсуф, – сказал он, подходя к Халифе и извиняющимся жестом поднимая руки. – С этим пируэтом в лодке – просто не подумал. Сглупил…

Халифа бросил ему спрайт, давая понять, что нисколько не обиделся и приятелю незачем извиняться. За спрайтом последовал «кит-кат». Мужчины обнялись, и знакомый Халифы расцеловал его в обе щеки.

– Как поживает Зенаб? – спросил он, когда они сели, свесив ноги с каменного парапета.

– С каждым днем все лучше, – покривил душой детектив. – А Раша?

– Нормально. Только перерабатывает. У них не хватает людей, и ей приходится трудиться в две смены. У бедной девочки глаза не открываются. Вчера вернулась домой в полночь.

Жена Омара Раша аль-Захви работала педиатром в луксорской больнице. Сам Омар – здешним специалистом по анализам городской компании водопроводной и сточной воды. Его главным объектом были воды в районе древних памятников, где и пересеклись их дорожки с Халифой. Это произошло лет десять назад, и с тех пор они часто встречались, хотя в этом году реже.

– Ну и как состояние? – спросил Халифа, открывая кока-колу и кивая в сторону озера.

– Дерьмовое, – буркнул Омар. – В буквальном смысле. Вибрация от производимых на Аллее сфинксов земляных работ повредила канализационную сеть в этой части города. Нечистоты просачиваются в сточные воды, и вся эта грязь поступает в озеро, когда оно пополняется водой. Я уже месяц слежу за этим процессом, и положение постоянно ухудшается.

– Мой нос ничего не чувствует.

– Поверь, через пару недель почувствует. А потом здесь так завоняет, что никто не подойдет к берегу. Придется все осушать, а затем заново наполнять из Нила. Будь оно неладно!

Омар потянул язычок на банке, и изнутри хлынул гейзер спрайта, оросив его руки и комбинезон. Он отставил банку и стянул с головы шапочку.

– До того как ты появился, я был совершенно сухой, – проворчал он, проводя шапкой по мокрой штанине. За их спинами раздались свистки, извещавшие туристов, что приближается время закрытия и им пора двигаться в сторону выхода из храмового комплекса. Издалека донеслось ритмичное буханье свайных молотов, ставшее в последние два года обычным фоном луксорской жизни.

– Ты производишь анализ на месте? – спросил Халифа после паузы, смахивая с лица муху и делая новый глоток кока-колы.

– Отправляем образцы в Асьют. До этого у нас была договоренность с больничной лабораторией, но с тех пор, как началась эта треклятая стройка, им приходится делать слишком много анализов и лаборатория не справляется.

Халифа немного посидел, болтая ногами, затем спросил:

– Могу я попросить тебя об одолжении?

– Валяй.

– Мне поступили сообщения, что в Аравийской пустыне испорчены колодцы. Требуется совет.

Детектив рассказал, что произошло на фермах Аттиа, его двоюродного брата и в монастыре Дейр-эль-Зейтун. Несмотря на все усилия выбросить погубленные колодцы из головы, он не переставал о них думать. Что-то там было не так, что-то произошло. И пусть он теперь был уже далеко не таким хорошим сыщиком, как раньше, все равно, если наблюдал непонятную цепь событий, хотел получить объяснение.

– Могут колодцы стать непригодными по естественным причинам? – спросил он, закончив историю. – Испортиться сами по себе?

Омар задумчиво отхлебнул из банки со спрайтом.

– Очень сомнительно. Колодцы пересыхают, это правда. И могут стать непригодными, хотя почти всегда благодаря загрязнению промышленными отходами. Или иногда прорыву канализации, что мы наблюдаем здесь. Но ты сказал, что это произошло посреди Аравийской пустыни?

Халифа кивнул.

– Это объяснить намного труднее. Полагаю, там рядом нет предприятий: цементных заводов, бумажных фабрик, чего-нибудь в этом роде?

– Насколько мне известно, нет.

– Подозрительное дело. Редко, но случается, что вода портится после глубинных подвижек, но событие должно быть масштаба землетрясения, однако ни о чем подобном мы не слышали. И еще тот факт, что все колодцы принадлежали коптам.

Омар сделал еще глоток спрайта и, отставив банку, принялся методично разворачивать «кит-кат», разрезая ногтем большого пальца фольгу между вафлями.

– Хочешь, чтобы я попробовал разобраться? – Он отломил одну вафлю и протянул Халифе.

– Если не возражаешь.

– Нисколько. Ты меня заинтересовал.

– Я могу съездить, взять образцы, если тебе так легче.

– Будет легче, если я все сделаю сам. Дай мне шанс взглянуть на местность, посмотреть, не найдется ли какого-нибудь геологического объяснения. Но на это может потребоваться несколько дней.

– Когда угодно. Спешки никакой нет. Я тебе заплачу за бензин.

Омар отмахнулся.

– Я и так тебе задолжал за «кит-кат» и за спрайт. Считай, что мы квиты.

– Не очень-то это по-честному.

– Мы в Египте, дружок. А в Египте ничего по-честному не бывает. Вот, например, ты съел одну вафлю, а я три.

Омар подмигнул приятелю и отправил в рот последнюю вафельку.

– Мубарак ушел, а несправедливость осталась, – добавил он, со вкусом пережевывая вафлю. – Просто душа болит.

Халифа улыбнулся, и оба замолчали, глядя на озеро и слушая ставшие редкими свистки: туристы, поняв, что от них требуется, покидали территорию храмового комплекса и собирались у поджидавших их автобусов. Халифа допил кока-колу, съел свою вафлю и закурил сигарету. Взгляд задержался на лоскуте открытого неба над громоздившимся ввысь прямоугольником десятого пилона. Когда он бывал здесь в это же время в прошлом году, этот лоскут осенял его старый дом, стоявший в ряду таких же невзрачных бетонных кубиков, выстроившихся, словно потрепанные временем надгробия на кладбищенской аллее. Приезжая в Карнак в прежние времена, он всегда заворачивал к пилону, звонил по мобильнику домой и, кто бы ни подходил, просил высунуться из окна гостиной и помахать рукой. Детская игра, но в нее не уставали играть, особенно Али. Халифе запомнился один случай, когда мальчик стал размахивать большим листом бумаги, на котором написал: «Папа, мы тебя любим!» Халифа жалел, что не сделал фотографию. Надо было столько всего заснять. А теперь это ушло навсегда, остались только пустое небо и канава, полная сфинксов. Прогресс? У Халифы такого ощущения явно не было.

– Мне пора возвращаться к работе, – сказал Омар, допивая спрайт и поднимаясь на ноги. – Надо взять еще несколько образцов, и, боюсь, меня не оценят, если я буду здесь плескаться во время представления «Звук и свет».

– Как знать… – Халифа тоже встал. – Может, решат, что ты появился по сценарию. Амон выплывает на священной барке.

– В комбинезоне и шапке? Забавная интерпретация.

Мужчины рассмеялись. По крайней мере рассмеялся Омар. А Халифа только улыбнулся.

– Постараюсь выбраться к колодцам в следующие несколько дней. Сможешь мне выслать детали – куда и как?

– Отправлю по электронной почте, как только вернусь к себе в кабинет.

– Я скажу в лаборатории, что анализ срочный, так что к концу следующей недели получишь какой-то результат.

Халифа поблагодарил приятеля и добавил:

– Вот еще что: я не сомневаюсь, что ферма качает питьевую воду из водопровода Бир-Хашфы незаконно. Они бедные люди, так что сделай одолжение, не говори об этом никому.

– Будет нашим маленьким секретом. – Омар заговорщически постукал себя по носу, а потом обнял Халифу, затем, отстранившись, положил ладони ему на плечи. – У тебя все в порядке?

– Лучше не бывает.

Омар легонько встряхнул приятеля.

– Так в порядке или нет?

На этот раз Халифа ответил не сразу.

– Жить буду.

– Вот и живи, друг мой. Долго и в добром здравии. И того же желаю Зенаб и всем твоим детям.

Он посмотрел на детектива, ласково взъерошил ему волосы, натянул себе на голову шерстяную шапку и полез в лодку.

– Дам знать, как только будет результат. – Он стал отвязывать веревку. – Самому интересно. Не пропадай!

Омар оттолкнулся, взялся за весла и погнал лодчонку по воде. Халифа несколько мгновений глядел ему вслед, а затем повернулся к десятому пилону – в ту сторону, где некогда стоял его старый дом. Халифа был не одинок – другие тоже часто безнадежно смотрели в том же направлении – вдоль тектонической трещины Аллеи сфинксов, словно желая волшебным образом вернуть свое прежнее жилище. Халифе казалось, что половина Луксора горюет из-за того, как повернулась жизнь. Он покачал головой, забрал две пустые банки и направился к выходу. Как же тяжело бывало у него иногда на душе.


Тель-Авив

Выйдя из приюта «Хофеш», Бен-Рой пересек улицу, чтобы перемолвиться словцом со стоящим на противоположном тротуаре сутенером. Мужчина заметил его и бросился наутек. Детектив догонял его полквартала, затем бросил. Сутенер, как предвидела Хиллель, скорее всего вернется, но по крайней мере задумается. Хотя, может, и нет. У таких типов, как этот, в голове не происходит мыслительного процесса. Они действуют, не размышляя о смысле своих поступков и последствиях. И у них, конечно, нет ни капли совести. Сейчас спрячется за углом, дождется, когда Бен-Рой уйдет, и преспокойно вернется на свой пост, как лисица возвращается на помойку. Дикость, да и только. И что бы Бен-Рой ни сказал и ни сделал, ничего не изменится. Так и будет продолжаться вечный хоровод нарушителей закона и его защитников. Он не в первый раз задался вопросом, какое ему, в конце концов, до всего этого дело?

Он еще несколько минут оставался на улице, чтобы сутенер знал, что он еще здесь. Затем, гаркнув: «Я тебя достану, говнюк!» – вернулся в машину. Бросил фотографии, которые распечатала для него Хиллель, на пассажирское сиденье и, набрав номер Зиски, рассказал, что удалось выяснить.

– Думаете, Клейнберг поэтому оказалась в армянском храме? – спросил помощник, когда он закончил. – Искала ту девушку?

– Или должна была встретиться с ней, – ответил Бен-Рой. – В любом случае это самая надежная ниточка из всех, что мы имеем. Сейчас приют вышлет по электронной почте снимки. Окажи мне любезность, пошли несколько полицейских – пусть покажут их на территории храма, может, кто-нибудь узнает. А я пока смотаюсь в Неве-Шаанан на случай, если девушку видели там. Можешь чем-нибудь порадовать по «Немезиде»?

– Я разговаривал с приятелем, он мне кое-что сообщил, – ответил Зиски. – Еще кое-что накопал по корпорации «Баррен», не исключено, что может пригодиться. Не хотите вечерком сойтись?

– Почему бы и нет? Ты пьешь?

– Только шампанское.

Бен-Рой догадался, что помощник хохмит, и усмехнулся в трубку.

– В таком случае сам себе заказывай. В Старом городе в конце улицы Яффа есть бар «Путин». В девять подходит?

– Договорились.

Бен-Рой разъединился и тут же набрал другой номер. На этот раз Сары. Глядя из окна приюта на трогательные игрушки в углу двора, он ощутил необыкновенный взрыв чувств – настойчивую потребность сказать Саре, что он до сих пор сильно ее любит. И он на самом деле любил – безрассудно, если быть честным перед самим собой. Но порыв к откровению прошел, и когда она ответила, заговорил непринужденно, коротко спросил про ребенка и предложил на следующий день вместе пообедать. Но ее вопрос о том, что он делает в Тель-Авиве, оставил без внимания. Не потому, что Сару смутил бы ответ – она была женщиной умной, закаленной и сильной. Но Бен-Рой считал, что нельзя смешивать разные стороны жизни. Насилие, жестокость, надругательство над человеком – об этом он не хотел рассказывать матери своего ребенка. Они поболтали еще пару минут, договорились о времени и месте, где завтра пообедают, и расстались.

Когда голос Сары замер в трубке, Бен-Рой еще немного посидел, затем взял с пассажирского сиденья одну из фотографий – ту, которая изображала только голову девушки, – и положил на руль. Ее огромные миндалевидные глаза смотрели на него – пустые и одновременно до странности неистовые. Радужки настолько темно-карие, что казались черными. Красота девушки не совпадала с традиционными представлениями о женской привлекательности: нос слишком приплюснутый, брови слишком тяжелые, но было в ней явно что-то притягательное, манящее соединением беззащитности и стойкости, сломленности и силы. Словно два лица с разными выражениями: жертвы и человека, преодолевшего все трудности жизни, наложили друг на друга.

Девушка была ключом к расследованию. Бен-Рой это понял, как только увидел фото. Она – тот центр, вокруг которого крутится все остальное. Нить, соединяющая части воедино.

Он не отрываясь смотрел на нее почти минуту. Затем отложил снимок, завел мотор и поехал копаться в стоге под названием Тель-Авив – искать иголку по имени Мария.


Если Израиль – Земля обетованная, то Неве-Шаанан – место, где Завет рассыпается в прах. Убогий, грязный, обветшалый клин в Тель-Авиве, зажатый между старым и новым городскими автовокзалами, район, давно привлекающий иммигрантов, пьянчужек, наркоманов и проституток. Некоторые называют его колоритным, плавильным котлом. Бен-Рою же он представлялся клоакой.

Было уже шесть, когда он поставил машину на улице Саломан рядом с обширной, заросшей бурьяном площадкой заброшенного старого гаража. Немного помедлил, глядя на толкавшихся у дверей бара чернокожих, на идише – шварц. Затем взял портрет девушки, запер машину и отправился дальше пешком.

Район начал оживать, и его пульс будто участился. По самой улице Неве-Шаанан мимо ветхих, захудалых домов, составляющих костяк здешнего жилого фонда, тянулись пешеходы. Вечерний воздух сотрясала какофония звуков: музыка, голоса из телевизоров, щелканье и пиканье аркадных игр, галдеж сгрудившихся у прилавков с овощами и фруктами восточных женщин. Заваленные мусором переулки, залитые неоном бары и завитки граффити, требующие запретить иммиграцию и вернуться к Торе, и другие, пророчащие смерть мусульманскому отребью. В дверях, словно чудовища в берлогах, маячили пьяницы и ищущие, где бы стрельнуть героин, наркоманы. Повсюду витал запах отбросов, рыбы и фаст-фуда. И еще чего-то другого, неуловимого: бедности, лишений и затаившегося, поджидающего своего часа насилия. В туристических буклетах ничего подобного, конечно, не говорится. Здесь было подбрюшье Израиля. Зловонный подвал, куда сваливают всякий хлам.

Бен-Рой прошел всю улицу: мимо винных магазинов, прачечных самообслуживания, лавок, где продавали поддельные дизайнерские часы, и везде показывал прохожим фотографию, почему-то надеясь, что девушку узнают. Пара уличных проституток как будто узнали Марию, но не могли припомнить, где ее видели, да и вообще сомневались, она ли это. Пожилая продавщица из ярко освещенной лавки, где торговали христианской символикой: крестиками, пластмассовыми фигурками Спасителя и разлитой в бутылки водой из реки Иордан, – высказалась определеннее: она действительно видела эту девушку. Правда, давно, а никак не в последнее время. Один мужчина хмыкнул и заявил, что хотел бы с такой познакомиться – можно недурно поразвлечься. Другой мешугганах[48] из хареди с сумасшедшими глазами и жгутиками пейсов почти до груди категорически утверждал, что девушка – не кто иная, как злой дух, посланный нечистым обольщать истинно верующих. Учитывая, что тип этот был бос, а на шее у него болтался картонный значок, на котором было написано, что всем людям дорога в Геином, Бен-Рой не принял его слова всерьез. Конкретной информации он так и не получил.

Он дошел до конца улицы и остановился перед зевом тоннеля улицы Левински. Хотя тоннель был закрыт, Бен-Рой разглядел внизу темные фигуры – едва различимые во тьме отбросы человечества: подсевшие на крэк наркоманы, алкаши, безумцы. Здесь находили убежище доведенные до отчаяния, до полной безнадежности. При свете дня Бен-Рой еще мог бы задуматься над тем, а не перелезть ли через ворота и не пройтись ли внизу, показывая фотографию, – может быть, кто-нибудь узнал бы изображенную на ней девушку. Однако он прекрасно понимал, что сейчас, в темноте, этого делать не стоит, тем более что его «иерихон» был заперт в сейфе под сиденьем в машине. Бен-Рой считался храбрым, но не безбашенным. Тем более что его поход все равно оказался бы пустой тратой времени: большинство обитателей тоннеля были в полной отключке и даже не поняли бы, что им показывают фотографию. Не говоря уже о том, чтобы узнать изображенного на ней человека. Поэтому, оторвав взгляд от входа в подземелье и сморщив нос от запаха нечистот и прокисшей мочи, Бен-Рой распрощался с Неве-Шаанан и стал исследовать параллельные улицы: Хагдуд-Аиври, Йесод Амаала, Фин, Саломан.

Когда он десять лет назад жил в Тель-Авиве, здесь прохода не было от проституток. С тех пор округу слегка почистили, но она сохранила специфику района «красных фонарей». Остались те же секс-шопы, пип-шоу, магазинчики с закрытыми витринами, в дверях которых торчали вульгарные, изможденные девицы в микроскопических юбках. И повсюду роились все те же сутенеры. Они подпирали фонарные столбы, околачивались на углах, их узнавали за километр по настороженным физиономиям и блестящим, словно бусинки, расчетливым глазам. Как один, все слизняки. Подонки. Но что бы ни говорилось и ни делалось, они всего лишь удовлетворяли спрос. Клиенты являлись точно такими же членами уравнения. Легко презирать сутенеров и тех, кто поставляет им живой товар, но попробуйте приклеивать ярлыки клиентам.

Половина приятелей Бен-Роя время от времени пользовались услугами проституток. И все коллеги по работе, за исключением разве что Леи Шалев. Да и он сам как-то раз много лет назад, когда нес службу на ливанской границе. Они с Натаном Тиратом накачались дешевым виски и отправились в бордель, где ему отсосала угрюмая полногрудая девка по имени… он даже не запомнил, как ее звали. Тогда они сделали это как бы ради смеха, это было для них чем-то вроде обряда посвящения в мужчины. И даже если потом Бен-Рой чувствовал себя слегка неловко и, конечно, ничего не рассказывал Саре, то и стыдом особенно не терзался.

Но сейчас, когда он брел по району «красных фонарей», воспоминания об этом растревожили его совесть. Ту женщину не принуждали насильно заниматься ее ремеслом или по крайней мере не привозили из-за границы – он в этом не сомневался. Но понимал, что ее жизнь была несладкой. И пара нализавшихся новобранцев, ждущих своей очереди, чтобы сунуть член ей в рот, вряд ли сделали ее жизнь лучше. Бен-Рой посмотрел на снимок в руке и подумал: а что заставляли делать эту девушку? И, зная, что именно могли заставлять, ощутил дурноту. И еще почувствовал себя виноватым в некоем вселенском смысле. Он ведь тоже внес деньги в индустрию секса. Воспользовался ее услугами. Вскормил зверя. Ведь если бы не клиенты, не существовало бы самой индустрии. Так же как не было бы цехов, где люди вкалывают почти задаром, если бы не модники, желающие приобрести дешевую, якобы дизайнерскую одежду. И не было бы нарковойн, если бы не ох-какие-во-всех-иных-отношениях-респектабельные любители побаловаться в выходные коксом. Все они своего рода эксплуататоры – и клиенты борделей, и те, кто нюхает кокаин. И если вина сутенеров и контрабандистов живого товара очевидна, то круг ответственных гораздо шире. Но размышлять об этом слишком долго Бен-Рой не стал. Согрешил он давным-давно и не собирался подобного повторять. Теперь же ему необходимо искать девушку и раскрывать преступление. А рефлексии по поводу этики спроса и предложения в секс-индустрии можно оставить на будущее.

Бен-Рой повернул на Хагдуд-Аиври, прошел мимо мясной лавки с невероятным названием «Королевство свинины» и в нескольких шагах наткнулся на двух проституток. Одна – обесцвеченная блондинка в джинсах и майке без бретелек, с бледным, изможденным лицом. На ее руках темнели типичные для закоренелой наркоманки синяки. Другая, брюнетка постарше, среднего возраста, была одета в облегающее черное платье и туфли на шпильках. На вид она была крепче, хотя их внешность всегда обманчива. Бен-Рой показал им значок и протянул фотографию.

– Знаете эту девушку? – спросил он, обойдясь без вступлений. – Работала здесь?

Блондинка покачала головой.

– Всмотрись как следует.

Девушка опустила глаза на снимок и вновь поглядела на него.

– Нет.

– Точно?

– Если хочешь молодую цыпочку, я знаю, где достать, только это тебе дорого обойдется. Очень молодую, если интересуешься.

Бен-Рой пропустил ее слова мимо ушей и повернул фотографию к другой.

– А ты? Узнаешь?

Брюнетка взяла фотографию и затянулась сигаретой «Мальборо». Хотя у нее нарос лишний жирок на боках и она злоупотребляла косметикой, было заметно, что некогда эта женщина была красива. И красота эта сохранилась до сих пор, но в каком-то изнуренном, изломанном виде. Никаких видимых признаков наркомании. Бен-Рой задумался, каким образом она здесь оказалась. Возможно, задолжала, возможно, результат жестокого обращения, возможно, любая из сотни причин. Возможно, ей даже нравилась ее работа, хотя это наименее вероятный сценарий. У каждой своя история и своя лестница, по которой они спустились на дно.

– Ну так как? – поторопил ее детектив.

Женщина метнула на него взгляд и вновь уставилась на снимок.

– Почему ты спрашиваешь?

– Полицейские дела. Признавайся: ты либо ее узнала, либо нет.

Она снова затянулась, и Бен-Рой заметил, что ее рука дрожит. Может быть, она все-таки употребляет наркотики?

– Ничем не могу помочь. – Женщина возвратила фото.

– Точно?

– Ничем, – повторила она на этот раз тверже.

Бен-Рой вгляделся в лицо проститутки, стараясь понять, не скрывает ли та что-нибудь. Она стояла, отводя взгляд, и ее держащая сигарету рука дрожала. Прошло мгновение, Бен-Рой понял, что ничего не добьется, и пошел дальше. За спиной раздался визгливый, насмешливый голос блондинки:

– Очень молодая цыпочка, если тебя интересует, дорогуша. С пылу с жару. Приходи в любое время, господин полицейский.

Заворачивая за угол, он все еще слышал ее смех.

Прошел час. Бен-Рой заглядывал в бары, секс-шопы, стрип-клубы, разговаривал с проститутками и сутенерами. Ему попалось несколько клиентов – вороватые сгорбленные фигуры виновато выскальзывали из дверей, ведущих с улицы в неопрятные, похожие на камеры комнаты с кроватью и раковиной. На Фин две проститутки из Восточной Европы вспомнили, что Мария здесь когда-то работала, но не могли сказать, где она теперь. На Саломан швейцар секс-бара класса ВИП тоже узнал ее на фотографии и добавил, что видел в Интернете пару ее откровенных снимков. И все – в остальном полный мрак. Больше девушку никто не вспомнил и никто о ней ничего не знал. В восемь, прочесав район от края до края и обратно, Бен Рой решил, что пора закругляться и возвращаться в Иерусалим, где у него была назначена встреча с Довом Зиски. Поиски в Неве-Шаанане с самого начала были предприятием с небольшими шансами. Оставалось надеяться, что им больше повезет в Армянском квартале.

Он снял с машины красные полицейские номера и кинул в багажник. Сел за руль и несколько минут неподвижно, подавленно сидел, внезапно ощутив невероятную усталость от всего, что увидел и услышал в течение дня. Может, стоит отменить встречу с Довом, поехать домой и рухнуть в постель? Но ему не терпелось узнать, что выяснил помощник по поводу корпорации «Баррен» и «Плана Немезиды», да и выпить холодного пива не помешает. Бен-Рой дал себе еще несколько секунд, поворотом ключа запустил двигатель и уже собирался включить передачу, когда в окно резко постучали. Детектив вздрогнул от неожиданности, напрягся, но тут же успокоился, узнав лицо брюнетки с Хагдуд-Аиври. Опустил стекло, и она наклонилась к окну, выпятив соблазнительно-завлекающий зад уличной девки.

– Почему ты о ней спрашивал? – Ее жесты были развязными, но голос строгим, требовательным. – О Марии, – прошептала она. – Что с ней случилось?

Бен-Рой перевел коробку передач на нейтраль, выключил мотор, слегка откинулся назад и повернулся на сиденье, чтобы видеть брюнетку.

– Ты ведь, кажется, сказала…

– Я помню, что сказала, – оборвала его женщина и нервно посмотрела через плечо. – Хочешь, чтобы весь свет услышал, как я разговариваю с полицейским? В этом районе такие вещи с рук не сходят. Так что с ней случилось? Я считала, что она бросила ремесло и живет в приюте.

– Убежала. Пару недель назад. Мы подумали, может, она вернулась…

– Сюда? – послышался гортанный звук: то ли смех, но скорее возглас удивления. – Шутите? После всего, что ей пришлось вынести?

– Вы дружили?

Брюнетка нетерпеливо отмахнулась.

– В нашем деле дружбы не бывает. Все равно как если плывешь – надо изо всех сил стараться держать голову над водой.

Она снова оглянулась и окинула взглядом улицу. Затем сунула голову еще глубже в машину, и Бен-Рой ощутил в ее дыхании запах сигарет и разглядел сеточку морщинок вокруг глаз.

– Наши дорожки несколько раз пересекались. Нас заставляли вместе делать… ну, вы понимаете…

– Что?

– Ради Бога! Видео, персональные представления… Хотите, чтобы я все перечислила?

Бен-Рой не хотел, и без того понимая, о чем она говорила. Взрослая и юная, мать и дочь, школьница и учительница…

– Она была совсем ребенком. И в моем-то возрасте это нехорошо, а для таких, как она…

Женщина прикусила губу, ее ярко накрашенные ногти впились в проем окна, лицо – гримаса унижения.

– Я этого не хотела. И Мария тоже. Но если они приказывают, надо выполнять. Сачковать не получится. Понимаете, о чем я?

Бен-Рой понимал. Отлично понимал. Этот бизнес не славился уважительным отношением к правам наемных работников.

– Тебе известно, кто был ее сутенером?

Женщина покачала головой.

– Ее приводили всякий раз, когда нам предстояла совместная работа. В студию, в клубы, в частные дома. Ее всегда сопровождали два охранника. Она очень боялась. Так сильно боялась! Я старалась помочь, как-то облегчить ей жизнь. Но разве в нашем деле это возможно?

Глаза брюнетки бегали из стороны в сторону, она не хотела встречаться с полицейским взглядом. Руки так сильно сжимали дверцу машины, что побелели костяшки пальцев.

– Однажды она расплакалась. Лежала подо мной и ревела. Это случилось на холостяцкой вечеринке с военными. Они любители подобных представлений. Скоты!

В мозгу Бен-Роя вспыхнули звуки и картинки. Он видел нечто подобное в Интернете. Пришлось тряхнуть головой, чтобы избавиться от видения.

– Есть соображения, где она теперь?

– Далеко отсюда, если понимает, что для нее хорошо, а что плохо. Послушайте, мне надо возвращаться, я и так слишком долго отсутствовала. Подумала, что вы что-то про Марию знаете, и хотела убедиться, что ее не…

– Что?

– Сами не соображаете? На прошлой неделе здесь из реки Яркон вытащили девушку. У нее были отрезаны уши, а к ногам привязаны гантели. Вот что происходит с теми, кто решается на побег. Несколько недель назад сюда приезжала журналистка и задавала вопросы. Я испугалась, что с Марией сделали то же, что с этой утопленницей. Ну, я пошла.

Но она не успела распрямиться – детектив схватил ее за запястье.

– Она была толстая, эта журналистка, с седеющими волосами?

Брюнетка немного поколебалась и настороженно, чуть заметно кивнула.

– Ее зовут Ривка Клейнберг. Три дня назад ее убили. В Иерусалиме. В армянском храме. Мы подумали, что журналистка могла приезжать сюда, искать Марию. Или для того, чтобы встретиться с ней. Мне необходимо найти Марию. Срочно. Если ты что-нибудь знаешь, хоть что-нибудь, скажи.

Несколько мгновений женщина неподвижно стояла, не в состоянии остановить взгляд на чем-то одном – переваривала услышанное и прикидывала, как все это может повлиять на нее саму. Затем вырвала руку и сделала шаг от машины.

– Я не могу вам помочь! Ничего не знаю! А теперь мне пора…

– Айрис!

Голос долетел с другой стороны улицы, и брюнетка застыла на месте. Бен-Рой бросил взгляд в боковое зеркало заднего вида. По противоположному тротуару приближался высокий, крепкий мужчина в матерчатой кепке с твердым козырьком и в кожаном пиджаке. Он вел на поводке яростно рвущегося мастифа или питбультерьера.

– Боже, – прошептала Айрис, ее лицо напряглось, глаза наполнились ужасом. – Пожалуйста, уезжайте! Скорее! Если он застанет меня с копом…

– В чем дело, Айрис? – рявкнул мужчина. – С кем ты тут треплешься?

– Вот, уговариваю человека… – Она изо всех сил старалась скрыть страх в голосе, но ей это плохо удавалось. – За весь вечер ни одного клиента.

– Что тут рассуждать? Он либо хочет, либо не хочет!

– Сваливайте, – прошептала Айрис. – Ради Бога, уезжайте, он меня убьет.

Сутенер переходил дорогу в тридцати метрах позади машины, собака рычала и от нетерпения добраться до проститутки царапала когтями асфальт. Бен-Рой подумал, не стоит ли ему выйти из «тойоты» и показать сутенеру значок, но решил, что это только доставит Айрис неприятности. Если не теперь, то позже.

– Скажи мне хоть что-нибудь, – рыкнул он, заводя мотор. Его глаза перебегали с женщины к зеркалу заднего вида. – Ты должна что-то знать.

– Не знаю! Господи, он уже рядом.

– Айрис, он что, сбивает цену? – Сутенер ускорил шаг и был уже в двадцати метрах. Бен-Рой разглядел щетину на его лице и шипы на толстом кожаном собачьем ошейнике. – Скажи ему, что цена есть цена. Слышишь, цена есть цена!

– Пожалуйста, – молила женщина слабым от страха голосом.

– Не тронусь, пока ты мне чего-нибудь не скажешь.

Она застыла на долю секунды. Сутенер был уже в десяти метрах. Айрис сделала шаг к машине и, наклонившись, что-то прошептала Бен-Рою на ухо.

– А теперь сматывайтесь, – сказала она так же тихо и, снова отступив, крикнула для ушей сутенера: – Пошел отсюда, говнюк!

Тот решил, что его подопечную обижают, дико заревел и бросился к машине. Бен-Рой на мгновение встретился взглядом с Айрис, кивнул, включил передачу и рванул вперед. «Тойоту» потряс удар, когда пес влепился в задний бампер машины, но детектив уже набирал скорость. В зеркале было видно, как собака несется за ним и поводок тащится по мостовой. Сутенер стоял рядом с женщиной и покровительственно обнимал за плечи. Другой рукой он грозил детективу и выкрикивал ему вслед оскорбления, но Бен-Рой не слышал их за звуком мотора. Он продолжал смотреть в зеркало, пока не убедился, что женщина, судя по всему, в безопасности. Или по крайней мере настолько в безопасности, насколько позволяет тот мир, в котором она обитает. И только тогда снова сосредоточился на дороге. Доехал до конца Саломан, свернул на Харкевет, потом на шоссе Аялон в Иерусалим. Он управлял машиной автоматически, почти не замечая, что делает. Не мог думать ни о чем другом, кроме слов, которые прошептала ему женщина.

«Ее настоящее имя Воски».


Хьюстон, Техас

Уильям Баррен свернул на своем «порше-каррера» в ворота родового имения и, на мгновение давая волю мотору, с наслаждением понесся по асфальтовой подъездной дорожке. Десятицилиндровый двигатель мощностью шестьсот двенадцать лошадиных сил, словно катапульта, за несколько секунд разогнал его до ста километров в час. Но Уильям почти тут же отпустил педаль газа, снижая скорость на изгибе аллеи, ведущей к украшенной башенками гранитной глыбе семейного дома, который даже в лучах утреннего солнца казался мрачным и зловещим. Недаром это место называлось «Дремучие дали».

Он бросил взгляд на часы на приборной панели – было без малого двадцать минут одиннадцатого – и въехал под кроны обрамляющих дорожку дубов. Его приглашали на половину одиннадцатого, а отец не любил, когда к нему являлись раньше положенного. Впрочем, когда опаздывали, тоже не любил. Следовало приходить не иначе, как в точно назначенное время. В детстве Уильям изо всех сил старался добиваться этой точности, но ему никогда не удавалось, и он обычно появлялся за несколько минут или через несколько минут после определенного ему срока. Приходил раньше, потому что горел желанием не опоздать, или опаздывал, потому что в своем рвении прикладывал столько усилий, что в итоге впадал в ступор и не понимал, что делает. А вовремя никогда не получалось. За этим следовали очередная взбучка, разнос и сопровождаемая назидательным покачиванием пальцем лекция о том, что если ребенок не способен контролировать время, он вырастет человеком, неспособным вообще ничего контролировать и в силу этого бесполезным и обреченным на крах и позор. Даже теперь его, взрослого мужчину, допекали назиданиями. «Ты не такой, как я надеялся, Уильям. Не обладаешь необходимыми качествами. У других это есть, а у тебя нет». Но Уильям-то знал: все, что нужно, при нем. И вскоре старик это почувствует на себе. Пусть он не был любимчиком – отцовская любовь отдана не ему. Но он тот, кто в итоге поднимется на самый верх. И очень скоро.

Впрочем, не сегодня. Сегодня требовалось одно – прийти вовремя.

Уильям приготовил на коробке с компакт-диском порцию кокса. Втянул в нос. Открыл коробку и вставил диск в лоток аудиосистемы. Эминем. «Угрозы». Прибавил звук. Откинулся назад и, отбивая кулаком такт по рулю, стал повторять слова: «Не поклонюсь никакому долбаному задире!» Вот это очень правильно. Ты мне поклонишься, старик, плюхнешься на свои огромные, толстые, раздутые, слоновьи колени. Поклонишься! Поклонишься! Поклонишься! Уильям стал стучать сильнее, и вся машина сотрясалась в такт его ненависти. Он снова бросил взгляд на часы.

Бредовая деперсонализация – таков был диагноз одного из психиатров. А их за годы сменилось немало. Психиатры, психоаналитики, консультанты, главные врачи. Каждый вносил в диагноз что-то свое, добавлял собственные заумные термины. Одна женщина-психиатр, к которой он обратился четыре года назад после смерти матери – дамочка с губами шлюхи и большими сосками, – прямо заявила, что он на грани психопатии. Возможно, оттого, что после очередного сеанса он преследовал ее до дома и спросил, можно ли на нее забраться. (Как ни странно, она ответила «да». Несмотря, а может, благодаря обуревавшим его демонам он нравился противоположному полу. И еще потому, что происходил из семьи миллиардеров.)

Да, в лекарях недостатка не было. Сколько же он просидел в расслабляющих креслах в красиво отделанных кабинетах какого-нибудь врача, пока тот задавал вопросы о его детстве, семье, проститутках, о наркотиках и о том, какие чувства он испытывал после того, как его мать сожгли в крематории и от нее остался только пепел.

О ней его всегда очень много спрашивали.

И за все эти двадцать лет – двадцать лет вопросов и ответов, увиливаний и подчас истерических срывов, потоков жалких, плаксивых жалоб, что он не способен соответствовать надеждам отца, быть таким наследником, которого старик любил бы и лелеял, – десяток психиатров в десятке кабинетов не сказали ему ничего такого, чего бы он не знал сам. Что корень всех его бед – его отец. Ядовитая помойка, от которой все его проблемы. Как он его ненавидел! И разумеется, преклонялся перед ним, как перед гневливым ветхозаветным божеством, которого человек до смерти боится и в то же время страстно добивается его благосклонности. Но ненавидел больше. Отец погубил его жизнь. Размазал жизни каждого из них (тем вечером, сидя в буфете, он же слышал: «Не надо, не надо, мне больно!»). И несчастья будут продолжаться, пока он рядом. Зато, когда его не станет, все придет в норму. Как в пьесе Шекспира, которую он изучал, пока его не выгнали из школы. В той, где действуют принц Хэл и его отец король[49]. Принц казался полным ничтожеством, пока король не заболел и не умер. Тогда Хэл взошел на трон, бросил загулы и стал великим человеком. И Уильям тоже станет великим человеком. Давно бы уже стал, если бы отец убрался с дороги и позволил ему себя показать. Ничего, ждать осталось недолго. Скоро он уладит семейный бизнес. Но в отличие от Хэла он, прежде чем взять власть, не станет мучиться трогательными попытками примириться с папочкой. Напротив, как только старика зароют в землю поглубже, он наденет туфли с железными набойками и спляшет на его поганой могиле чечетку.

Уильям снова посмотрел на часы и вздрогнул – почти десять тридцать. Он выругался, выключил Эминема, завел мотор и рванул по изгибу подъездной аллеи к входу в дом так, что дубы по сторонам слились в сплошное марево. Перед лестницей резко затормозил, через две ступени взбежал к двери и проверил время: десять тридцать. Победно хохотнув, нажал на медную отполированную кнопку звонка и держал дольше, чем требовалось, чтобы разносившийся по дому звон не оставил ни у кого сомнений, что пришел именно он. И не только пришел, но пришел в срок. В самую точку. Дверь отворилась.

– Доброе утро, мастер Уильям.

Перед Уильямом стоял Стивен, отцовский слуга, – прямой, как жердь, в черном костюме, слегка пахнущий помадой для волос и в таких начищенных ботинках, что в их носках смутно отражался потолок над головой. Он почтительно поклонился и, пропуская Уильяма в дом, отступил в сторону.

– Надеюсь, у вас все в порядке, сэр, – распевно прогудел он голосом без всякого намека на возраст и темперамент и закрыл за гостем дверь.

– Все отлично, спасибо Стивен. Хотя через двадцать минут, когда я отсюда уйду, будет намного лучше.

Уильям одарил дворецкого улыбкой, но ответной реакции не получил: худое, с тонкими губами лицо слуги оставалось образцом нарочитой бесстрастности. Сколько Уильям его помнил, тот всегда был таким. В детстве он лелеял фантазию, что этот человек – робот. И если отвинтить у него за ушами гайки, можно снять лицо, и тогда откроется монтажная плата. А если его перепрограммировать, он сделает что-нибудь забавное. Например, ограбит его отца. Или оттащит его к декоративному озеру за домом и утопит, чтобы всем стало легче. Пару раз он на самом деле пытался перепрограммировать слугу – забирался на стул, ощупывал край бледной бесстрастной маски и проводил пальцами под кромкой напомаженных волос, надеясь отыскать кнопку, защелку или выключатель. Стивен ему позволял, подыгрывал. И Уильям остался ему за это благодарен – за пассивную уступку дворецкого его детским фантазиям. Несмотря на строгую, чопорную внешность, он был неплохим малым. Распознал его возможности, на которые отец сознательно закрывал глаза. Однажды он вознаградит его за это. Король не забывает тех, кто был ему верен в ссылке. Как не забывает и тех, кто отправил его в эту ссылку.

– В библиотеке? – спросил он.

– Именно там, сэр. Позвольте, я вас провожу.

Слуга провел его через холл – весь в мрачных дубовых панелях, со свинцовыми переплетами окон и массивными медными ручками дверей, что делало его больше похожим на гроб, чем на дом, – и дальше, к парадной лестнице. Они поднимались под взглядами с портретов. Люди со стен смотрели с бесстрастием тех, кто не собирается выставлять напоказ ничего, кроме своей внешности, и то неохотно. Там был его прадед, патриарх семьи. Его дед, сутулый человек с усами, с охотничьей собакой у ног и с сигарой в руке. Его отец – отвратительный, бородатый, со змеиными глазами, излучающими зло, так по крайней мере всегда казалось Уильяму. Были и другие персонажи с мрачными лицами, сопровождавшие их до площадки второго этажа. Дяди, двоюродные дедушки, некоторых из них он смутно помнил, но большинство были ему совершенно незнакомы. Дальше шел обитый панелями коридор, ведущий в западное крыло здания. В нем висели портреты уважаемых женщин рода: жен, сестер, тетушек и дочерей. Все с одинаковым скучающим и слегка разочарованным выражением лица, словно, несмотря на драгоценности, изысканные платья и высокое социальное положение, их жизни сложились не так счастливо, как они рассчитывали или надеялись.

Последний перед дверью в библиотеку портрет, единственный подсвечиваемый отдельной маленькой лампой под колпачком, изображал мать Уильяма. Болезненно худая блондинка с печальными глазами, она была по-своему хорошей женщиной и делала все, что в ее силах, чтобы защититься и защищать, но где ей было сражаться с такой сваебойной машиной, как Натаниэль Баррен. И она сломалась, как все женщины семейства. Уильям бросил на нее мимолетный взгляд, не позволяя глазам и мыслям задержаться. Сейчас мать ему не помощница – не больше, чем когда он рос. Он сам по себе.

– Мы пришли, сэр.

Хотя нет, не совсем сам по себе – есть еще Стивен.

– Спасибо, Стивен, отсюда я как-нибудь сам.

– Как вам угодно, сэр.

Слуга учтиво кивнул и, повернувшись, отправился туда, откуда они только что пришли. Его ноги бесшумно ступали по ковру, и казалось, что они вовсе не касаются пола. Уильям посмотрел ему вслед – хороший человек, надежный. Затем повернулся к двери в библиотеку и почувствовал, как у него все сжалось внутри. Так случалось всегда, когда он стоял на этом месте. Его рука машинально опустилась в карман и нащупала обертку с коксом, но Уильям подавил желание заглянуть в туалет и нюхнуть кокаина. Может, потом, а пока надо сохранять трезвость ума. Он обойдется без наркотика – как решил, так и поступит. У него все под контролем. Он силен, не надо об этом забывать, говорил он себе. «У тебя все под контролем. Ты силен».

Затаив дыхание, он постучал в дверь.

– Входи.

Приказ прозвучал, как отдаленный раскат грома. Уильям колебался. Снова подбодрил себя словами: «У тебя все под контролем. Ты силен» – и отворил дверь.

Отец сидел за столом в дальнем конце библиотеки – массивный, седовласый, в плотном твидовом костюме. Хотя помещение было огромным – двойной высоты, со сводчатым потолком и галереей на уровне второго этажа, – огромная фигура Натаниэля Баррена довлела над ним и загораживала даже свет из окон за столом. Казалось, всем своим существом он заполнял все пространство, словно темная мгла. Даже на расстоянии Уильям ощутил запах его лосьона – тяжелый, кисловатый, как перегретое машинное масло – и услышал болезненно-хриплое дыхание.

– Ты опоздал, – пророкотал старик гулким голосом. Такие звуки могли бы издавать скалы, если бы умели говорить.

– Я так не думаю, сэр.

– Не перечь. Ты опоздал.

Старик оперся локтем о стол и постучал по часам. Уильям с трудом подавил желание броситься к нему, закричать, что он явился ровно в десять тридцать. Но он понимал, что это бесполезно. Ему никогда в жизни не переспорить отца, и сегодня он не станет этого делать. Нет такого человека, который бы переспорил Натаниэля Баррена. Да заяви он, что Земля плоская, а Луна сделана из сыра, ему бы и тогда никто не возразил. Поэтому Уильям ждал и, подогреваемый кокаином на границе сознания, убеждал себя, что у него все под контролем, что он сильный. Он ждал, когда отец поманит его пальцем, чтобы шагнуть вперед. Перед столом стояли два стула – богато украшенные старинные стулья с гнутыми спинками и потертыми шелковыми сиденьями. И снова он ждал приказа. Но его не последовало, и Уильям остался на ногах. На камине тикали часы, у отца хрипело в легких. И оба эти звука, казалось, не нарушали тишину, а усиливали, сгущали атмосферу, делали ее еще более гнетущей. Удушающей. Каждый раз, когда Уильям сюда приходил, он чувствовал себя так, словно его заживо похоронили.

«У тебя все под контролем. Ты силен».

– Как вы себя чувствуете, отец? – спросил он.

– Я себя чувствую прекрасно. Спасибо.

В ответ старик не поинтересовался, как обстоят дела со здоровьем Уильяма. Сын пошаркал ногами, чтобы заглушить уже буравившее ему череп похожее на метроном гулкое тиканье часов. Неловкая пауза продолжалась. А затем:

– Собрание директоров, на мой взгляд, прошло успешно.

– Ты так считаешь?

– Джим хорошо подготовил финансовую сторону вопроса.

Отец пригвоздил его взглядом, в котором ясно читалось: «Да что ты в этом понимаешь?»

«Представь себе – все, мерзкая ты тварь, жирный говнюк».

Баррен-старший отвернулся и пошелестел бумагами на столе. Часы тикали, отец сипел, со всех сторон на них давили корешки книг, сотни, тысячи аккуратно расставленных с пола до потолка томов. От этого возникало ощущение, что библиотека обтянута кожей, словно внутренность чудовищного окаменелого желудка. Насколько было известно Уильяму, ни одну из этих книг не открывали и уж тем более не читали. Его дед приобрел их оптом и выставил напоказ, чтобы производить впечатление глубины интеллекта. У Барренов не хватало времени на чтение и культуру. Деньги – вот на что тратили они свое время. Деньги и власть. И в этом смысле Уильям был достойным продолжателем семейных традиций.

– После собрания я разговаривал с Хиллари, – начал он, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Она считает, что египетский тендер…

Отец оборвал его жестом. Взял со стола какую-то бумагу и, словно адвокат в суде, демонстрирующий присяжным убийственную улику, с явно осуждающим видом помахал ею перед носом Уильяма.

– Ну-ка, скажи, а это что такое?

Так вот в чем причина вызова. Никакой предварительной болтовни – прямо к делу. Уильям так и предполагал.

«Все под контролем. Ты силен».

– Появились кое-какие идеи по поводу компании, отец. Как продвинуть ее вперед, подняться на новый уровень. Я подумал, что вас и совет директоров это может заинтересовать. Я выделяю некоторые…

– Ты считаешь, что корпорации требуются идеи?

Уильям прикусил губу. Он предвидел, что документ вызовет сопротивление, и готовил себя к этому, но, оказавшись в центре урагана…

– Бизнесу постоянно требуются идеи, отец. Как там говорят япошки? Кайдзен. Постоянное совершенствование.

Баррен-старший поерзал на стуле, и его грузная фигура напомнила сыну волну, которая вот-вот обрушится на берег.

– По-твоему, корпорации требуется совершенствование?

«Еще как, – подумал Уильям. – Да, мы огромны, но в то же время неповоротливы. Слишком много ответвлений, метаний в стороны, слишком много балласта. Другие компании сжимаются, модернизируются, адаптируются, перефокусируются. А мы почили на лаврах. Течения меняются, а мы этого не учитываем. Через несколько лет нас подхватит и выбросит на берег. Прочь руки от штурвала, старик! Настало время новому капитану встать на мостик. Я – будущее корпорации “Баррен”».

Вслух же он не проронил ни слова.

– Идеи! – передразнил отец, и его голос рухнул в глубины самого низкого баса. – Совершенствование! – Он потряс головой, и его глаза насмешливо вспыхнули из-под тяжелых век.

– Это только мысли, отец. – Уильям старался взять себя в руки. – Меня тревожит, что мы возлагаем слишком большие надежды на египетский газовый тендер. Если что-то сорвется…

– Все будет как надо.

– Там только что сменился режим.

– С каких пор ты стал знатоком геополитики?

– Я только хочу сказать…

Отец презрительно фыркнул, размахнулся и швырнул странички Уильяму в голову, но промахнулся, и листы, пролетев мимо, упали на ковер, словно мертвая птица.

– Я ввел тебя в совет не для того, чтобы у тебя появлялись идеи, парень. Ты в совете для того, чтобы исполнять то, что говорю тебе я, и не более. Ты возомнил, что лучше меня знаешь, как управлять компанией? Что для нее хорошо, а что плохо?

Уильям еле сдержал желание крикнуть: «Так оно и есть, черт тебя возьми!»

– Я сорок лет управлял корпорацией. «Баррен» – это я. В том, чего достигла компания, только моя заслуга. И вдруг появляется нюхающий кокаин и таскающийся по шлюхам мот и начинает меня учить.

Старик закашлялся, соты его потрепанных легких сдавали под грузом разгоравшейся ярости, лицо побагровело. «Вот бы он сейчас задохнулся насмерть, – подумал Уильям. – Избавил бы нас всех от хлопот».

– Таскающийся по шлюхам мот! – снова начал Баррен-старший, указывая трясущимся пальцем на сына. – И туда же: учит меня бизнесу. Настраивает против меня совет. Идеи! У тебя в жизни не было ни одной путной идеи!

Тираду прервал новый приступ кашля. Старик выхватил из кармана платок и приложил к губам. Сдернул со стоявшего рядом столика пластиковую маску, накрыл ею лицо и отчаянно вдохнул кислород, поступающий по трубке из стоявшего на полу баллона. Глаза сверкали, как шары расплавленного металла. Уильям заставил себя не отвести взгляда, но, Господи, каких это потребовало усилий, всей его воли! Он держался несколько секунд, пока не решил, что добился своего – показал, что его не запугать (хотя на самом деле боялся, боялся до того, что готов был замочить и замарать штаны), и тогда повернулся и пошел к валяющимся на полу бумагам. Наклонился, поднял, разгладил скомканные страницы. Хрипы отца за спиной стали похожи на рык готовящегося к прыжку хищника.

Когда Уильям был еще ребенком, когда была жива мать, он нарисовал фамильное древо. Получилась красивая, занятная вещица – наподобие одного из тех дубов, которые обрамляли подъездную аллею к дому. Имена родственников висели, словно желуди, на раскидистых ветвях кроны. Он работал над рисунком почти месяц, стараясь, чтобы все было правильно и ни один человек не забыт. Основная мужская линия: прадед, дед, отец и он сам – располагалась на стволе, а золотая краска подчеркивала ее главенствующую роль в семействе. С помощью садовника Арнольда – большого мастака в подобных вещах – он своими руками сделал рамку и вручил отцу на его пятидесятилетие, уверенный, что уж это откроет сердце старика и убедит его, что Уильям достоин носить их фамилию. Но отец только мимоходом покосился на подарок и тут же отложил в сторону. «Не думаю, что и твое имя следовало писать золотом» – это был его единственный комментарий.

Теперь, глядя на скомканные странички, Уильям вспомнил то генеалогическое древо. Двадцать пять лет назад он был сломлен неблагодарностью отца. Но сегодня, давно распрощавшись с надеждой добиться расположения старика, не так остро отреагировал на его слова. Он не ждал и не добивался одобрения. Документ, который он написал, был скорее вызовом, брошенной отцу перчаткой. Высунулся из-за парапета и предупредил не только отца, но и весь совет, что готов начать разминать мускулы. Старик это понял. И отсюда его ярость. Волнующее открытие! До Уильяма дошло: его папочка испугался! Старый слон пришел в бешенство, встретив в сердце джунглей более молодого и здорового соперника. Цепляясь за эту мысль, он повернулся, готовый к развязке.

– Мне нужно больше власти, отец. – Он не сумел скрыть дрожь в голосе. – Я просил об этом раньше и прошу снова. Вы не можете находиться у руля вечно. Пора начать передавать бразды правления. Я к этому готов.

Глаза отца сверкнули еще свирепее. Прозрачная кислородная маска запотела от его сопенья.

– Никогда! – прохрипел он.

– Пора, отец. Давно пора.

Несколько мгновений старик молча смотрел на него, его грудь вздымалась. Затем нарочито медленно опустил маску. Он не сводил с сына взгляда, и тому казалось, что за столом не человек – огромный валун, готовый сорваться с места и сбить его с ног. Тиканье часов стало громче, подчеркивая и сгущая напряжение в библиотеке.

– Этого не будет! – Натаниэль Баррен поднял кулак размером с бейсбольную перчатку и треснул по кожаной поверхности стола. – Ты уяснил, парень? Ты никогда не встанешь во главе корпорации «Баррен». Ни теперь, ни в будущем. У тебя нет задатков. Не было и не будет. И чем быстрее ты привыкнешь к этой мысли, тем лучше будет для тебя.

Он снова прижал к лицу кислородную маску и постарался восстановить дыхание. Уильям молча стоял перед ним. Он всегда знал: отца убеждать бесполезно, он все равно со своего не сойдет, но надо было довести ситуацию до кульминации. Убедить себя самого, что путь, который он выбрал, единственно возможный. Он предпочел бы, чтобы это случилось позднее, чтобы успеть расставить все по своим местам. Но после того как из-за кокса выставил себя дураком на совете директоров, хотел утвердиться. Поэтому написал документ, который сейчас держал в руках. И отправился на встречу с отцом. Приближался эндшпиль. Он чувствовал какую-то странную легкость. «Ты сильный. У тебя все под контролем». Уильям еще немного постоял, заставляя себя выдержать бешеный взгляд отца. Затем кивнул и направился к двери. Открыл створку и на пороге обернулся.

– Она умерла, отец. Ушла и больше никогда не вернется. Остался только я. Я – Баррен. И к этой мысли вам лучше привыкнуть.

Голос отца долетел до него сквозь закрытую дверь.

– Только через мой труп.

– Ты читаешь мои мысли, – пробормотал Уильям.

Выйдя из кабинета, он немного отдохнул, привалившись к стенной панели, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя. Затем прошел по коридору и спустился по парадной лестнице мимо хмурых лиц предков. Внизу его ждал Стивен.

– Надеюсь, встреча прошла удачно? – спросил слуга.

– Именно так, как предполагалось, Стивен. Именно так.

Дворецкий, ничего не ответив, бесстрастно смотрел на Уильяма. Тот бросил взгляд на лестницу и подумал, что когда-нибудь и его портрет по праву займет место в галерее славы Барренов. Возглавит ее. Затем, похлопав Стивена по плечу, сел в машину и понесся по подъездной дорожке. К кокаину он не прикоснулся. Иногда получается словить кайф без наркотиков.


Израиль

На обратном пути в Иерусалим, вдавив педаль газа в пол, чтобы не опоздать на встречу с Довом Зиски, Бен-Рой позвонил хозяину армянской таверны Георгию Асланяну. Тот подтвердил, что армянское слово, означающее «золото», может употребляться и как имя собственное, и как обычное существительное, и как прилагательное «золотой».

– Какой бы тебе привести пример из иврита? Вот Хайм или Илан… имена людей. В то же время эти слова означают «жизнь» и «дерево». Тот же принцип.

Объяснение Георгия заставило детектива серьезно задуматься. Если слово, несколько раз отпечатавшееся в найденном в квартире Ривки Клейнберг рабочем блокноте, означает имя девушки, а не ссылку на реальное золото, следовательно, тема «“Баррен” – румынские золотоносные копи» не что иное, как ложный след. А если «Баррен» – ложный след, возможно, и «Немезида» из той же оперы. Не исключено, что половина ниточек, за которые он тянул, вообще никакие не ниточки. Бен-Рой на мгновение испугался, что все результаты расследования, какими бы мизерными они ни были, рушатся у него на глазах.

Но паника быстро прошла. Он стал разматывать расследование к началу, и когда вокруг него сомкнулись Иудейские горы и дорога запетляла и стала скакать то вверх, то вниз, пришел к заключению, что есть все основания считать, что он на правильном пути. Даже если исключить «воски» в смысле металла. Оставались ксерокопии статей о выплавке золота, которые он нашел на столе Клейнберг, географический атлас, заложенный на странице с картой Румынии, и этот британский инженер, провалившийся в шахту в Египте. Несмотря на дьявольскую путаницу, у него на руках с полдюжины доказательств, что направление выбрано правильное.

Обычно детективы не верят в совпадения. Бен-Рой заключил, что в данном случае он имеет дело именно с совпадением. Невероятным, но тем не менее совпадением. Ривка Клейнберг заинтересовалась, каким образом была переправлена в Израиль армянская проститутка, чье имя переводится как «золото». И одновременно либо благодаря тому, что сообщила ей эта проститутка, либо по совершенно иным причинам стала заниматься вопросом золотодобычи корпорацией «Баррен». Всякое иное объяснение означало бы, что он идет совершенно неверным путем и все другие связи случайны. А если и есть нечто такое, что любой детектив ненавидит сильнее, чем однократное совпадение, – это целый ряд совпадений.

К тому времени, когда Бен-Рой добрался до Иерусалима и свернул на окружную дорогу в сторону Старого города, он много раз обдумал все возможности и остался доволен тем, что стоит на твердой почве. Он никуда не продвинулся, но, к своему облегчению, и не откатился назад.

Одно было несомненно: холодное пиво он заслужил.


Бар «Путин» располагался в самом конце улицы Яффа в виду стен Старого города. Это узкое длинное помещение со стойкой с одной стороны и столиками с другой, с залом с танцплощадкой и киноэкраном. Раньше это заведение называлось «Чампс». Но несколько лет назад оно перешло к новым владельцам, и они изменили его антураж на русский: придумали новое название и оформление, стали подавать другие сорта пива и марки спиртного. Но, несмотря на косметические переделки, заведение сохранило дух этакой ретрошероховатости, и ему по-прежнему не хватало клиентов. Сколько бы Бен-Рой сюда ни заходил, ни разу не видел, чтобы было заполнено больше половины столиков. А этим вечером – он опоздал на встречу на пятнадцать минут – в зале находились всего шесть человек. У стойки сидела миловидная женщина среднего возраста и болтала с барменом, две женщины помоложе расположились за столиком, за другим – Дов Зиски и мускулистый загорелый парень в обтягивающей белой майке и с бриллиантовой бусиной в ухе. Бен-Рой купил себе бутылку «Туборга» и опустился на стул рядом с ними.

– Джоэл Регев, – представил своего спутника Зиски. – Мой друг и консультант по компьютерам. Мы решили, будет лучше, если он тоже придет и поговорит с вами напрямую.

Детектив обменялся с Джоэлом рукопожатием. Рука у того оказалась крепкой, как у культуриста, и на вид он был менее всего похож на стереотип помешанного на компьютерах ботаника. Они с Зиски пили «Старопрамен» и сидели нога к ноге, что заставило Бен-Роя заподозрить, что эти парни больше чем друзья. Но они ничего не сказали, а он не спросил.

– Дов мне сообщил, что вы работаете в области кибербезопасности, – начал он и сделал добрый глоток «Туборга».

Регев кивнул и отпил из бутылки. Бен-Рой удивился, какие у него мощные бицепсы. Левый был украшен татуировкой: обвитый веткой розы кинжал.

– Мы даем компаниям советы, как защитить сети, – объяснил он. – От вредоносного проникновения, хакерства, такого рода вещей. Для вас тоже занимаемся экспертной работой. Сейчас, например, сотрудничаем с Русским подворьем по поводу электронного мошенничества.

Голос у него был низкий, мужественный – полная противоположность женственному распеву Зиски. Бен-Рой на мгновение задержал на собеседниках взгляд и попробовал представить, как развиваются отношения сидящих перед ним парней. Если у них, конечно, были какие-то отношения. Губы Дова сложились в едва заметную улыбку, словно он прочитал его мысли и это его позабавило. Бен-Рой сделал еще глоток из бутылки – пиво было вкусным, холодным и освежающим – и всем своим видом дал Регеву понять, что заинтересован в его консультации.

– Дов сказал, что вам что-то известно о группе «План Немезиды»?

– Так, кое-что, – ответил Регев. – Из рассказов знакомых и того, что удалось нарыть в Сети. С полгода назад мы консультировали ставшую их жертвой организацию – подрядчика в сфере услуг охраны и безопасности в Беэр-Шеве. «Немезида» устроила атаку на их систему, заразила вирусом, который испортил все жесткие диски, и на большую часть месяца вывела их сеть из строя.

Он покосился на большой палец Зиски, поглаживающий горлышко бутылки «Старопрамена».

– Наверное, я не должен этого говорить, но к жертве у меня не возникло ни малейшей симпатии. Если верить сайту «Немезиды», организация вела дела с некоторыми очень даже недостойными режимами – поставляла фугасы и системы ведения допроса, – он поднял руку и нарисовал в воздухе кавычки, – читайте, пыточные инструменты. Мне было неприятно, что я помог им возродить бизнес. Но что мне известно? Я всего лишь мелкая сошка, компьютерный ботан.

Бен-Рой почувствовал движение под столом и решил, что Зиски ободряюще похлопал друга по бедру. Он не мог сказать точно и не присматривался, но ему снова показалось, что на лице Дова мелькнула веселая ухмылка.

– Я кое-что скачал из Сети, решил, это может пригодиться, – продолжал Регев. – Пару статей, выдержки из чатов. – Он слегка толкнул Зиски локтем, тот извлек манильский конверт и протянул Бен-Рою. – Но, честно говоря, это все гипотезы. С реальными фактами о «Немезиде» напряженка. И тем они интереснее. Никто о них ничего не знает в отличие, скажем, от «Викиликс», о котором всем известно, кто за ним стоит. Те, кто заправляет «Немезидой», – тени, совершенно невидимые.

Бен-Рой открыл конверт и быстро просмотрел находившиеся в нем бумаги.

– И что же нам известно?

– Начнем с того, что они большие умельцы, – ответил Регев. – Власти несколько лет пытаются их прищучить – мы говорим о лучших компьютерных умах в нашем деле, – но «Немезида» всегда оказывается на шаг впереди. Единственная реальная ниточка к ним – их сайт, но они его тщательно оберегают. Располагают свой ресурс на офшорных серверах, серверах-посредниках, пинг-серверах, на зеркалах и немедленно меняют сервер, как только к ним начинают подбираться. Судя по всему, пользуются сложной обезличивающей технологией.

Он посмотрел на недоуменное лицо детектива и рассмеялся.

– Не обращайте внимания на всю эту компьютерную заумь. – Регев махнул рукой. – Вам требуется знать одно: еще никому не удалось закрыть сайт «Немезиды». И разобраться, кто за ним стоит. Они технически подкованные ребята.

– Их цель – большой транснациональный бизнес?

Регев кивнул:

– Особенно тот, который занимается нечистыми махинациями. Эксплуатацией стран третьего мира, незаконным загрязнением окружающей среды, корпоративными преступлениями. Это такие организации, которые прячут скелет в шкафу. «Немезида» собирает улики и выкладывает в Интернет, люди смотрят, пресса подхватывает. Поверьте, много компаний заработали на этом кучу неприятностей.

Картина, очень напоминающая ту, что чуть раньше нарисовал Яарон.

– У них должны быть ячейки в разных странах, – предположил Бен-Рой.

– Это одна из теорий, – кивнул Регев. – Хотя, насколько мне известно, ее никто убедительно не доказал. Можно обоснованно считать, что группа начинала свою деятельность в США, – на это указывают различные мелкие и довольно сложные технические обстоятельства. Не буду утомлять вас деталями, там по этому поводу кое-что есть. – Он похлопал ладонью по конверту. – Имеется также израильский след. Подвергшиеся нападению утверждают, что употреблялись слова на иврите. За это также говорит непропорционально большое количество случаев в нашей стране. Не обязательно, но можно предположить, что они здесь присутствуют. То ли ячейка, то ли отколовшаяся группа, то ли изначальный состав, который переместился сюда, – этого никак не определить. – Он пожал плечами. – Также невозможно сказать, имеются ли у них люди в других странах. На сайте «Немезиды» есть контактный электронный адрес, но в их почтовый ящик попадаешь через десяток ложных адресов и десяток разных серверов, так что и ящик невозможно отследить. Зато такая ситуация наводит на мысль, что хотя бы часть информации они получают из конфиденциальных источников. А то, что все проводится через один сайт, предполагает наличие единой централизованной структуры. Правда, непонятно, как она организована, сколько в ней состоит людей и где они базируются.

Регев снова пожал плечами и допил пиво. Детектив спросил, не заказать ли ему еще, но он накрыл горлышко бутылки ладонью. И Зиски повторил его жест. Из другого зала доносилась приглушенная скороговорка комментатора футбольного матча – главного спортивного события этого вечера в Хайфе: «Маккаби» против «Хапоэль». Бен-Рой болел за «Маккаби» и в других обстоятельствах следил бы за игрой, но теперь выбросил футбол из головы и сосредоточился на разговоре.

– Сегодня утром я кое с кем обсуждал эту тему, и человек мне сказал, что «Немезида» – не просто хакеры. Они врываются в офисы, применяют оружие, не гнушаются физическим насилием. Больше похожи на «Моссад», чем на активных граждан, предающих гласности факты нарушений закона. Вот как он их охарактеризовал.

Регев улыбнулся:

– В этом, наверное, есть некоторое преувеличение. Не такие уж они разбойники. Во всяком случае, как я о них слышал. Хотя, конечно, безжалостны. И жестоки, когда на них находит стих. И в этом отношении в последние годы, несомненно, взвинтили ставки.

Бен-Рой прищурился.

– Что вы имеете в виду?

– Шесть или семь лет назад они начинали просто как хакеры. Время от времени устраивали вирусные атаки. Все в основном ограничивалось киберпространством. Но затем – это произошло три или четыре года назад – подожгли в Тель-Авиве офис какой-то транснациональной компании. Это был первый случай, когда они совершили нечто подобное. Никто не пострадал, но начало было положено. С тех пор их тактика становится более… конфронтационной: они вламываются в организации, занимаются диверсиями, похищают ответственных сотрудников и заставляют исповедоваться перед объективами камер. Сейчас на их сайте выложен довольно гнусный сюжет: говорит некий француз, чья компания занимается темными делишками в Конго. Сюжет на сайте всего сутки, но перед головной конторой компании в Париже уже бушуют массовые протесты, и на их компьютерную сеть совершено не меньше полудюжины атак. Вот какое влияние у этой «Немезиды».

Регев откинулся на спинку стула, сложил руки и покосился на соседний столик, откуда доносился заливистый женский смех. Затем снова перевел взгляд на Бен-Роя.

– Интересно, что изменение в тактике совпало по времени с появлением в Израиле то ли ячейки, то ли отколовшейся группы, то ли фракции – называйте как хотите. Такое впечатление, что здешние люди стоят за большинством, если не за всеми непосредственными актами насилия. И именно они превратили «Немезиду» из организации, действовавшей в области информационных технологий, в подрывную или террористическую – от вас зависит, как называть, – группу.

– Есть соображения, почему это произошло? – задал вопрос Зиски, впервые вступив в разговор.

– Точно никто не знает, хотя в Интернете этот вопрос активно обсуждается, – ответил его товарищ. – Кое-какие примеры я распечатал. – Он снова похлопал рукой по конверту. – Большинство считают, что в «Немезиде» появились люди, которые решили придерживаться более жесткой линии и по одним им известным причинам переместились в Израиль. Они остались в структуре организации, поскольку продолжают выкладывать в Сеть компромат, но сами вынашивают более агрессивные планы. Получилось, если угодно, что-то вроде «Плана» внутри «Плана». Правдоподобное объяснение. Гораздо правдоподобнее версии сторонников заговоров, которые считают, что это тщательно разработанный ход в целях дискредитации «Немезиды», предпринятый секретными организациями и группой транснациональных корпораций. Последний вариант я вообще отметаю.

За соседним столиком снова рассмеялись, комментатор футбольного матча заговорил оживленнее, и вдруг раздался рев голосов. Видимо, одна из команд забила гол. Бен-Рой склонил голову, прислушиваясь, кому повезло. «Хапоэль». Черт! Он еще мгновение помолчал, затем вернулся к разговору:

– Вам не попадалось упоминание, что члены «Немезиды» как-то связаны с Мицпе-Рамоном?

Регев покачал головой:

– Дов говорил, что вы предполагаете какую-то связь, но я ничего не слышал. – Он щелкнул пальцем по горлышку бутылки. – А вот связь с корпорацией «Баррен» определенно существует. Дов сказал, что этот вопрос вас тоже интересует.

Бен-Рой подался вперед.

– Что за связь?

– Такое впечатление, что «Немезида» немного зациклилась на «Баррен». Или против «Баррен». Я тут по-быстрому составил схемку. Подождите… – Он открыл конверт, порылся в содержимом и достал лист бумаги формата А4. – Вот моменты, когда «Немезида» атаковала корпорацию. По крайней мере известные моменты. Как видите, их много. Как мне представляется, больше, чем атак на другие компании.

Бен-Рой взглянул на лист и насчитал девятнадцать случаев за семь последних лет.

– «Баррен» была в числе первых корпораций, на которые «Немезида» предприняла информационные атаки, – продолжал Регев. – С тех пор они время от времени продолжаются и особенно участились в последние годы, когда на сцене появилась израильская ячейка. Тот поджог в Тель-Авиве, о котором я упоминал, был первой акцией «Немезиды» подобного рода.

– Против «Баррен»?

Регев кивнул.

– Они врывались в их офисы, пару раз выводили из строя их оборудование. Такое впечатление, что они мстят корпорации. Да нет, больше чем впечатление: они ей точно мстят.

– Как ты думаешь, за что? – спросил Зиски.

– И в этом случае могу лишь сослаться на обсуждения в Интернете. Предполагается все, что угодно: от недовольного служащего, поставившего на «Немезиду», до транснациональных компаний, старающихся использовать группу, чтобы подорвать конкурента. Здесь что-то не вяжется. Моя догадка – подчеркиваю, это всего лишь догадка – такова: «Немезида» выходит из себя, потому что не может накопать на «Баррен» ничего серьезного. Самое большее, что удалось найти, – нарушение мер безопасности и нанесение вреда здоровью во время проведения работ в Австралии. Не особенно шокирующая новость. Такое впечатление, что «Баррен» каждый раз уворачивается, а «Немезида» не может ей этого простить. Принимает как личное оскорбление. – Регев пожал плечами. – Хотя, возможно, все это только домыслы. Я уже говорил: когда речь идет о «Немезиде», возникает масса теорий, но ни одна из них не подкреплена твердыми фактами. Из того, что мне известно, можно сделать вывод, что группой управляет кучка марсиан.

Бен-Рой улыбнулся. Регев наклонился и что-то тихо сказал Зиски, но детектив не расслышал. Затем посмотрел на часы – огромный серебряный «Таг хойер» – вещь более уместную на приборной панели самолета, чем на запястье.

– Мне, наверное, пора.

– Может, вам все-таки взять еще пива? – спросил Бен-Рой.

– Не стоит. Мне завтра рано вставать.

Он коротко стиснул Зиски плечо и поднялся. Бен-Рой встал, чтобы его пропустить, и они обменялись рукопожатием.

– Я еще поспрашиваю там-сям и, если что-нибудь придет в голову, дам Дову знать.

– Буду признателен. И спасибо за распечатки.

Регев помахал рукой, сделал шаг к выходу, но обернулся.

– Не мое дело. Но Дов упомянул, что расследование связано с убийством женщины в соборе. Не волнуйтесь, он не сообщал мне никаких подробностей…

Бен-Рой мотнул головой, давая понять, что не возражал бы, даже если бы помощник расписал все в деталях.

– Не знаю, насколько важно мое мнение, но я не вижу причин, почему бы «Немезида» могла это сделать. Я, безусловно, не одобряю их методов, но до сих пор они не нападали ни на кого…

– Кто бы этого ни заслуживал?

Регев усмехнулся:

– У них своя специфика, и убийство женщины-журналиста не соответствует их профилю. Но повторяю: это только мое мнение – компьютерщика. Что я, черт возьми, могу знать? Но это я уже говорил. Не задерживайте его допоздна, ему полезно пораньше укладываться баиньки.

Он подмигнул Зиски и, кивнув Бен-Рою, ушел.

Бен-Рой взял еще выпить.

– Приятный малый, – сказал он, возвращаясь на место и подвигая помощнику рюмку заказанного им виски «Джек Дэниелс».

– Отличный, – согласился Зиски, принимая напиток и отодвигаясь, чтобы между ним и Бен-Роем осталось больше пространства.

– Очень приятный.

Зиски не отреагировал и сделал глоток виски, только губы сложились в понимающую ухмылку. Бен-Рою хотелось продолжать разговор, попытаться выведать что-нибудь еще. Он бы так и поступил, если бы Регев был женщиной, вовлек бы помощника в рискованный треп. Но в данном случае это показалось неуместным. И он, отхлебнув пива, рассказал Дову, что выяснилось в связи со словом «воски».

Улыбка на лице Зиски потухла.

– Простите, я должен был…

Бен-Рой махнул рукой.

– Бывает. Если бы я всякий раз получал по шекелю, когда хватаюсь не за тот конец палки, у меня хватило бы денег…

– Купить палку получше?

Бен-Рой улыбнулся. Он пришел в бар уставшим, но «Туборг» его взбодрил, и он обрел второе дыхание.

– Ты сказал, что что-то нарыл по «Баррен»?

Зиски достал второй, пухлый от бумаг, манильский пакет. И Бен-Рою в который раз пришлось снять шляпу, признав расторопность помощника. В конверте оказалось достаточно материала, чтобы просидеть над ним всю ночь.

– К сожалению, у меня не хватило времени подготовить полный отчет, – продолжал Зиски, подавая ему несколько соединенных скрепкой листов. – Здесь я выделил несколько ключевых моментов, чтобы облегчить работу.

И снова честь ему и хвала.

Полицейский пробежал глазами документ.

– Просвети меня немного.

– Компания большая. Оборот пятьдесят миллиардов долларов, отделения по всему миру, десяток дочерних организаций, интересы буквально во всем: от нефте– и золотодобычи до биотоплива. Для нее характерна скрытность, никакой рекламы. Главный заправила – Натаниэль Баррен. – Зиски порылся в конверте и извлек фотографию грузного бородатого мужчины в твидовом костюме с сердитым взглядом. – Он последние сорок лет возглавляет корпорацию. По всем отзывам, крепкий орешек, но его здоровье сильно пошатнулось. Сын – человек явно непредсказуемый.

На свет появилась другая фотография – мужчины моложе, красавчика со светлыми волосами. Его губы кривились то ли в улыбке, то ли в презрительной ухмылке.

– Несколько раз вступал в конфликт с законом: наркотики, насилие, есть информация, что несколько лет назад пытался задушить проститутку. Отцу пришлось потянуть за многие ниточки, чтобы его отмазать. Это все здесь. – Зиски коснулся пальцем одного из пунктов документа.

– Есть что-нибудь о румынских приисках?

– Судя по всему, там все чисто. «Баррен» разрабатывает месторождение с две тысячи пятого года, и с тех пор не возникло никаких конфликтов. Хорошие отношения с румынским правительством и местным сообществом. И с «зеленым» лобби. Корпорация отправляет самую вредную часть отходов на переработку в США и тем самым избегает обычных столкновений с группами защитников окружающей среды. Все в основном довольны.

Бен-Роя вновь посетила мысль: «Может, я иду не в том направлении? Может, это ложный след?»

– Правда, пара вещей меня насторожила.

– Выкладывай.

– Явный израильский след. У «Баррен» интересы по всей стране: участие в добыче углекислого калия на Мертвом море, газовое месторождение у берегов Хайфы, огранка алмазов в Тель-Авиве, а также влияние на политику. Я разговаривал с вашим товарищем из «Гаарец», и он сказал, что «Баррен» делает большие вливания в политические партии – «Кадиму», «Ликуд» и «Исраэль Бейтейну», от чего получает немалую выгоду. Одна из неприкасаемых – так он назвал эту корпорацию.

Зиски поднял глаза на компанию молодых людей, которые, болтая и хохоча, ввалились в бар и рассыпались по залу, заказав пинты «Кастееля».

– Есть также личный аспект, – продолжал он, снова поворачиваясь к Бен-Рою. – Жена Натаниэля Баррена была, судя по всему, израильтянкой. Умерла несколько лет назад. Погибла в автокатастрофе. Муж от этого так и не оправился.

Бен-Рой сделал глоток пива и задумался, какое все это может иметь отношение к убийству Клейнберг. И не пришел ни к какому заключению. У стойки привлекательная женщина среднего возраста слегка повернулась на табурете, оценивая вновь вошедших. Хищные глаза выискивали жертву. Прыщавый парень с бесцветным лицом помахал ей рукой. «Не по тебе штучка, сынок», – подумал Бен-Рой, несколько секунд забавляясь картиной.

– Что второе? – спросил он у Зиски.

– Простите? – не понял тот, так как тоже следил за тем, как развивались события в баре.

– Ты сказал, что тебя насторожила пара вещей.

– Ах да. У «Баррен» есть также и египетский след. Согласно вашему товарищу, они организовали там закрытый бизнес и установили тесные политические связи. Имеют офис в Каире и долю в различных горнорудных операциях. Участвуют в тендере на право добычи газа из большого месторождения в Сахаре. Если дело выгорит, это будет одной из их самых крупных сделок. Точнее, самой крупной.

Парни брали у стойки пиво и собирались смотреть в другом зале футбол. Прыщавый что-то сказал женщине среднего возраста, но та только пожала плечами и даже не повернулась. Бен-Рой пожалел неудачника. С ним самим обращались так же, когда он был в его возрасте.

– Не попалось ничего насчет секс-трафика? – спросил он у помощника.

– Чтобы этим занималась корпорация «Баррен?

Интонация Зиски стала ответом на вопрос. В какие бы пироги ни запускала свои пальцы «Баррен», незаконная переправа проституток едва ли могла заинтересовать такую солидную компанию. Бен-Рой сделал новый заход:

– Что можешь сказать насчет Самюэла Пинскера?

Судя по всему, Зиски это имя было знакомо.

– Напомните.

– Британский горнорудный инженер. Свалился в провал в Луксоре. Клейнберг прочитала о нем в одной из газетных статей. Я тебе рассказывал.

– Точно. Нет, он не возникал. – Дов покачал бокал с остатками виски на дне. – А вот Луксор – да.

Бен-Рой подался вперед, ожидая, что скажет помощник.

– Похоже, «Баррен» в последнее время влила в страну большое количество денег, финансируя несколько социальных проектов. Все они связаны с газовым месторождением в Сахаре, о котором я упоминал.

– Подкуп?

– Ваш товарищ из «Гаарец» назвал это «поднятием престижа», что, по-моему, одно и то же. Один из проектов – большой музей в Луксоре, в Долине царей. Все расходы оплатила «Баррен», выложила несколько миллионов. Сам Натаниэль Баррен приезжает на открытие. В этом явно что-то есть, только я не могу ухватить смысл.

Зиски в последний раз качнул рюмку с «Джеком Дэниелсом» и допил виски. Бен-Рой расправился с «Туборгом». В заднем зале, где смотрели футбол, послышался гимн клуба «Зеленых обезьян» – болельщиков «Маккаби». Пели неважно, но хорошо уже то, что поддерживали правильную команду. Из-за соседнего столика поднялись и ушли девушки, за ними последовала женщина средних лет. В переднем зале остались только полицейские и бармен.

– Еще по одной? – спросил Зиски.

Бен-Рой посмотрел на часы – перевалило за десять – и покачал головой.

– На сегодня хватит. Можем продолжить завтра и обсудить все в деталях. Как правильно заметил твой друг, малышам вроде тебя надо пораньше баиньки.

Зиски с насмешливой снисходительностью закатил глаза, но ничего не ответил. Соскользнул со стула и надел куртку.

– Следующий заказ за мной.

– Я тебе напомню. И спасибо за материалы. Прекрасная работа.

В глазах Дова засветился огонек – он как будто остался доволен замечанием, но ничего не сказал и, лишь кивнув, пошел из бара.

– Передавай привет Джоэлу, – крикнул ему вслед Бен-Рой.

В ответ помощник показал оттопыренный палец. Детектив улыбнулся. «А парень-то ничего. Вливается в команду».

Когда за Зиски закрылась дверь, Бен-Рой передумал сразу уходить и заказал себе напоследок «Джеймсон» со льдом. Сунул голову в задний зал проверить счет – «Хапоэль» по-прежнему вела один-ноль, – затем вернулся за столик и отправил Саре эсэмэску с пожеланием ей и ребенку спокойной ночи. Ответ пришел сразу, с тем же пожеланием, а за ним второй, адресованный «Папочке» и подписанный «Бубу». Бен-Рой улыбнулся, покосился на бармена, проверяя, не смотрит ли тот в его сторону, поднес телефон к губам и поцеловал.

– Говоришь, что Зиски «голубой», – пробормотал он сквозь зубы, укладывая трубку в карман. – А сам размяк и стал приторным, как патока. – Он сделал глоток виски и, пово зив стакан по столу, уставился на висящую на стене старую советскую рекламу сигарет. Послышалась магнитофонная запись. Из альбома «Братья по оружию» группы «Дайер стрейтс». По залу, словно дымка, поплыли сочные, обволакивающие звуки гитары. Мысли подхватили музыкальный ритм: сначала он подумал о Саре и ребенке, потом о прыщавом парне, пытавшемся закадрить женщину у стойки, затем о Зиски и Регеве и с неизбежностью вернулся к расследованию.

Бен-Рой любил размышлять в это время – тело в конце дня расслаблено, голова свободна, можно позволить мозгу парить, где ему угодно. Не напрягаться. Позволить мыслям откатиться назад, бродить и наугад пробираться через все, что удалось выяснить сегодня, вчера ночью, за два дня. И посмотреть, куда это приведет.

Приводило раз за разом, словно ценителя живописи в галерее к любимой картине, к двум аспектам расследования.

К девушке Марии-Воски. Она была человеком, связанным абсолютно со всем, в этом не оставалось сомнений. И к Египту. Месту, с которым, тоже вне всяких сомнений, было связано остальное. «Баррен», «Немезида», Пинскер, полет Клейнберг в Александрию, Синайский путь, которым пользовались поставщики живого товара. Каждая ниточка в определенный момент заканчивалась в Египте, туда вели все дорожки. Там следовало искать ответы. И, не исключено, ответ на самый главный вопрос.

Бен-Рой глотнул еще виски и перевел взгляд с плаката на протиравшего стойку бармена. Тот заметил его взгляд и жестом, изображавшим, будто наливает спиртное, поинтересовался, не желает ли клиент добавки. Детектив, благодаря, поднял руку, но покачал головой. Из заднего помещения послышался крик: «Мы все трахали твою девку, Джони!» – и взрыв грубого смеха. Звенела и завывала гитара Марка Нопфлера, позвякивали в стакане кубики льда, когда детектив помешивал виски.

Египет. Были вещи, которые он мог проверить сам или поручить Зиски. Позвонить, собрать информацию, выяснить биографические данные. Все это можно было сделать при помощи телефона или Интернета. Но теперь требовалось продолжать расследование на месте. Нужен человек, знающий язык и особенности страны. Следовательно, предстояло подать прошение в Главное национальное полицейское управление, от которого требовалось разрешение на все контакты с иностранными и особенно арабскими службами. На это могло уйти несколько дней. Много дней, учитывая бюрократическую неповоротливость чиновников. Он выйдет на управление, запустит механизм, но Египет, каким бы важным фактором он ни казался, пусть пока останется на втором месте.

Бен-Рой вздохнул и поднял стакан, готовясь осушить последний глоток виски и идти домой. Он почувствовал усталость – этот денек и его все-таки доконал. Но в этот момент веки его дрогнули – в голову пришла мысль: существует же другая возможность. У него есть на месте знакомый. Старый товарищ. Человек, с которым они вместе распутывали дело Анны Шлегель. Они продолжали общаться, хотя в последний раз разговаривали больше года назад, поэтому-то он и не вспомнил о нем сразу. Бен-Рой посмотрел на часы: поздно, но не слишком. И почти бездумно вытащил телефон.

Четыре года назад, когда он находился на грани пропасти после смерти своей невесты Гали и не сомневался, что остаток дней проведет в тоске и горе, ему встретились два человека, которые вернули его к свету дня. Одним из них была Сара. А другим…

Он открыл список контактов и прокручивал, пока не дошел до буквы «Х». На эту букву оказался всего один человек. Бен-Рой улыбнулся – давненько он не слышал этого голоса.

Он еще раз сверился с часами и большим пальцем нажал на кнопку набора.


Луксор

Когда ожил мобильник, Халифа находился на крыше своего многоквартирного дома. Он сидел на перевернутом ящике и смотрел на мерцающую панораму города.

Почти каждый вечер, после того как засыпала Зенаб, он приходил сюда. А до этого держал жену за руку, гладил по длинным черным волосам и потихоньку что-нибудь напевал, пока ее дыхание не становилось ровным, пока она не расслаблялась настолько, что губы больше не сжимались в суровую линию, а складывались – нет, не в улыбку, это было выражение облегчения от того, что яви больше нет и можно окунуться в небытие дремы. Кошмары придут потом, обрывки воспоминаний станут терзать подсознание и превратят сон в такую же муку, как бодрствование. Но на пару часов ей, закутанной в пелену забвения, дарован мир, и Халифа может подняться на крышу, чтобы самому немного отдохнуть душой. Мысль, что он находится прямо над окном их спальни и, если жена его позовет, он в считанные секунды спустится к ней комнату, помогала расслабиться.

Ему нравилось на крыше. Это была единственная часть их нового дома, с которой он сроднился и где любил бывать, особенно ночью. Днем Луксор представляет собой монохромное зрелище – немилосердное солнце отбеливает все городские цвета, усиливая их безжалостность и однообразие. Краски, как ни парадоксально, возвращаются с наступлением темноты: яркая полупрозрачная зелень минаретов, ледяная белизна вывесок кафе и магазинов, кричащая пестрота неона пятизвездочных отелей, тысячи брызг оранжевого и желтого от окон домов, уличных фонарей и автомобильных фар.

Ночь преображала город, скрывала безликие бетонные строения и старые рассыпающиеся дома, сводя мир к основным цветам: ярким, простым и чистым. Сидя на ящике на крыше, Халифа успокаивался, как во время подъемов на Курн или стрельбы в полицейском тире. Пусть это и не приносило светлых мыслей, но они хотя бы становились не такими мучительными.

Однако на этот раз, нарушая очарование, зазвонил мобильный телефон.

Халифа вскочил на ноги и стал рыться в кармане в поисках трубки. Тревожное чувство в груди эхом откликнулось в животе. В последнее время это происходило всегда, если его неожиданно вызывали в неурочное время. На мгновение в мозгу вспыхнула картина, страшная картина: вой сирен, больница, бегущие ноги, жалобные крики. Но в следующий миг он увидел, кто его вызывает, и дыхание успокоилось. Он снова уселся на ящик и, глядя на трубку, потер большим и указательным пальцами виски. В любом другом случае звонок бы его обрадовал, доставил удовольствие. Шутка ли: звонил тот, кому он обязан жизнью. Им вместе через многое довелось пройти. Но сегодня Халифа испытал раздражение оттого, что его так поздно потревожили и при этом напугали. Раздражение и досаду – жуткую досаду, потому что придется снова через все пройти, рассказать еще одному человеку, что произошло и какие ужасные последствия это имело для него и его семьи. Пережить все сначала. На другом конце провода неловко замолчат, станут подбирать слова и бормотать: «Прими-мое-сочувствие-и-если-что-нибудь-в-моих-силах…» Очередное напоминание Халифе – будто ему необходимы напоминания, – что теперь он навечно отмечен печатью трагедии. И останется с этим, что бы ни сделал и ни сделает в жизни.

Халифа крутил телефон в руке, и его резкий сигнал разносился в луксорской ночи, а он был не в силах ответить, тянул, подумывал, пусть вызов будет принят голосовой почтой. Но это означало бы просто отложить неизбежное. Разговор все равно состоится – вечно от него уклоняться не получится. Бен-Рой же спас ему жизнь, когда четыре года назад в Германии вынес из горящей шахты. Халифа его должник. Каковы бы ни были его личные проблемы, он серьезно относится к долгу дружбы.

– Черт возьми, – пробормотал он сквозь зубы.

Пропустил еще пару сигналов, собираясь с духом и глядя на мечеть перед собой. Острие минарета упиралось в луну, как игла, протыкающая утиное яйцо. Еще немного, и аппарат переключится на голосовую почту. Халифа вздохнул, нажал на клавишу ответа и поднес трубку к уху.

– Привет, мой друг, – тихо проговорил он.


Иерусалим

Услышав голос Халифы, Бен-Рой широко улыбнулся и поднял стакан, словно собирался чокнуться с египтянином.

– И тебе привет, наглый мусульманский подонок.

Так они обычно приветствовали друг друга, шутливо нападая на культуры собеседника в знак памяти о своей первой встрече, когда они жестоко поспорили и чуть не подрались. Обычно Халифа на это отвечал «вонючий еврейский ублюдок», но на этот раз только тихо хмыкнул, давая понять, что понял шутку, и спросил, как у Бен-Роя дела.

– Потрясающе. Лучше не бывает. А у тебя?

– Нормально. Спасибо.

– Я тебя не разбудил?

Халифа заверил друга, что не спал.

– Сколько мы не разговаривали? Год?

– Не меньше, – ответил египтянин.

– Время бежит.

– Еще бы.

– Бог знает, куда оно спешит.

Халифа что-то пробормотал, но израильтянин не расслышал. Он не стал бы утверждать, но у него возникло ощущение, что его товарищ не совсем в добром здравии. Он всегда говорил негромко, а в этот вечер вообще чуть слышно. Бен-Рой подумал, не отложить ли разговор до утра. Но решил, раз уж начало положено, надо продолжать, и спросил:

– Как Зенаб?

– В порядке… – Ответ был каким-то нерешительным, уклончивым. – А Сара?

– Мы разошлись.

Последовала короткая пауза.

– Прости. И когда же?

– Несколько месяцев назад.

– Мне очень жаль.

– Мне тоже. Виноват, конечно, я. Идиот он и есть идиот.

Бен-Рой ждал, что Халифа подхватит его тон и ответит в том же духе, но тот ничего не сказал. Снова возникла неловкая пауза – египтянин был явно не в своей тарелке. Справа от Бен-Роя хлопнула дверь: в бар вернулись две женщины, которые минут пятнадцать назад ушли. Обнимая друг друга за плечи, они подошли к стойке и заказали по водке с кока-колой. Бен-Рой посмотрел на них и продолжал:

– Слушай, у меня есть кое-какие новости.

В трубке раздался щелчок зажигалки и звук затяжки.

– Только не говори, что вы заключили мир с палестинцами.

Это уже лучше – больше похоже на того Халифу, которого он знал и который ему нравился.

– Да что там мир с палестинцами, – рассмеялся Бен-Рой. – Еще более невероятное! – Он помедлил, нагнетая ожидание, и выложил: – Сара забеременела. Я буду отцом!

Он с таким вкусом и так громко об этом объявил, что услышали бармен и женщины у стойки. Бармен поднял вверх большие пальцы, а женщины захлопали в ладоши и закричали: «Мазл тов!» Халифа молчал.

– Я буду отцом, – повторил Бен-Рой, решив, что египтянин не расслышал.

– Мабрук[50], – проговорил тот. – Очень рад за тебя.

Но по его тону этого было незаметно – голос остался безжизненным, невыразительным, что удивило Бен-Роя. А если честно – укололо. Халифа был одним из немногих – пожалуй, единственным, кому он не сообщил свою новость. И Бен-Рой с нетерпением ожидал его реакции. С той самой минуты, когда решил позвонить, предвкушал это. Отсутствие всякого отклика показалось… почти оскорбительным. Пусть они не общались больше года и четыре не виделись, пусть Халифа был явно не в лучшем настроении, но даже при всем этом Бен-Рой рассчитывал хотя бы на какой-то энтузиазм с его стороны. Рождение ребенка – великое событие, которое стоит отпраздновать. А Халифа никак не показал, что он рад. Бен-Рой подумал, возможно, он не одобряет его семейные дела – ведь он заводит ребенка вне законного брака. Не исключено. Они принадлежали к разным культурам и имели на этот счет разные понятия.

– Да, то, что мы с Сарой не вместе, все немного усложняет, – Бен-Рой словно хотел поспорить с товарищем, – но мы остались с ней в хороших отношениях, и, поверь мне, что бы ни произошло, я всегда буду рядом, чтобы помогать ей и ребенку. А там кто знает, как повернется жизнь, когда он появится, – мы пока что не выяснили, кто это будет, он или она, но у меня ощущение, что родится сын… Дети многое меняют, ты это прекрасно понимаешь, и когда ребенок родится, что ж… может, мы попробуем с Сарой все исправить и жить втроем…

Он нес какую-то ерунду. Не надо было пить виски на голодный желудок.

– Понимаешь, я не собираюсь вести себя как отцы, которые отлынивают от воспитания своих чад. Буду со своим отпрыском рядом всю жизнь, а то, что мы с Сарой не вместе, ничего не меняет. У ребенка будет лучший в мире дом и самые любящие на свете родители. Я так взволнован, Халифа, так взволнован! Я буду отцом!

Его голос дрогнул, глаза наполнились слезами. Да, зря он пил виски.

– Мабрук, – повторил Халифа. – Очень рад за тебя. За вас обоих.

Тот же безжизненный тон, такое же отсутствие эмоций. Бен-Рой сжал зубы.

«Чертов сукин сын, – подумал он. – Я изливаю перед ним душу, а он даже не пытается сделать вид, что говорит с чувством. Может, это против принципов ислама, но хотя бы притворился ради дружбы. Интересное положение: ко мне теплее относятся бармен и две надравшиеся куколки, чем человек, которому я спас жизнь».

– Понимаю, это была неудачная мысль позвонить тебе так поздно. – Он был не в силах скрыть раздражения. – Хотел попросить тебя кое-что сделать в связи с расследованием, которым сейчас занимаюсь. Признаю, был не прав…

– Нет, нет, все в порядке. Скажи, чем я могу тебе помочь?

Его слова звучали как-то странно, бессвязно. «Может, он болен или это действие наркотиков, и в этом все объяснение», – подумал Бен-Рой.

– Халифа, ты в порядке? – спросил он.

Молчание.

– Ты в порядке? – повторил израильтянин. – Ты какой-то не такой. Пусть это ерунда: я сказал тебе, что у меня будет ребенок, и мне показалось, что тебя это нисколько не обрадовало. Вроде как и внимания не обратил.

Снова послышался тихий чмокающий вдох – египтянин затянулся сигаретой. А когда заговорил, голос был непритворно виноватым:

– Прости меня, друг. Конечно, мне это интересно. И я рад за тебя. Рождение ребенка – великое событие. Вот только…

Снова чмокающий звук, новая затяжка. Раздражение Бен-Роя сменилось смутной тревогой.

– Что вот только?

В соседнем зале голос футбольного комментатора взвился до самых вершин. Послышались крики болельщиков: «Катан, вперед! Катан, пасуй в центр!»

– Халифа, у тебя что-нибудь не в порядке?

Женщины у стойки чокнулись и снова прыснули. «Дайер стрейтс» сменила Бритни Спирс, исполняющая «Токсик».

– Халифа?

– Будь все неладно!

– Халифа!

– Да, кое-что не в порядке.

В трубке послышался сдавленный хрип, который, если бы не шум в баре, Бен-Рой принял за рыдание. Его тревога усилилась.

– Что случилось? Расскажи мне, Халифа.

Снова возникла пауза, словно разговор проходил с запозданием во времени. Но вот египтянин начал объяснять – про лодку, про несчастный случай. Но его голос внезапно заглушил восторженный рев из соседнего зала – «Маккаби» наконец удалось загнать мяч в сетку и сравнять счет. Бен-Рой прикрыл рукой ухо и, стараясь избавиться от шума, наклонился почти к самому столу.

– Прости, не расслышал. Что ты сказал?

Все вопили и кричали, даже женщины у стойки.

– Ничего не могу понять…

Из соседнего зала выскочил парень, спрыгнул со ступеней и, колотя кулаками по воздуху, пробежал по всему бару. За ним последовали другой и третий, и они вместе исполнили что-то вроде конги, от чего женщины у стойки пришли в восторг и пронзительно завизжали. Бен-Рой, стараясь их успокоить, махнул рукой, но без толку. Радость вокруг не утихала, и он попросил Халифу подождать, вышел наружу и закрыл за собой дверь.

Сразу стало тихо.

– Вот так-то лучше, – пробормотал Бен-Рой и двинулся по пустынной улице. – Там такой тарарам. Я ничего не расслышал. Так что ты сказал? Что произошло?

На этот раз голос Халифы прозвучал ясно и чисто, и израильтянин остановился как вкопанный.

– Мой сын умер. На Ниле произошел несчастный случай, и Али погиб. Я потерял моего мальчика. О Боже, Бен-Рой, я лишился моего мальчика.


Луксор

Даже теперь, спустя год, Халифа не мог смириться с тем, что произошло. И не представлял, что наступит такое время, когда смирится. Он потерял старшего сына, своего золотого мальчугана.

Совершенно очевидно, что парнишки занимались этим несколько месяцев – с тех пор, как нашли в тростнике на берегу брошенную лодку. Четырнадцатилетние подростки с неукротимой энергией, Али и его товарищи искали развлечений и приключений. Они подлатали лодку, в лодочной мастерской в Карнаке стянули весло, соорудили другое из старой деревяшки и начали выходить в Нил. Поначалу их походы не представляли опасности: они плавали вдоль восточного берега и переправлялись через узкий пролив к Банановому острову, где разбивали лагерь, ели конфеты и курили ворованные сигареты.

Но со временем ребята осмелели. Как-то раз они уговорили владельца моторной лодки отбуксировать их вверх по течению до моста через шоссе и десять километров сплавлялись обратно. В другой раз обошли Банановый остров и доплыли до буев, отмечавших песчаную отмель к западу от острова.

В тот вечер, когда произошла трагедия, шестеро парней, включая Али, решились на свое величайшее приключение – переплыть Нил, добраться до противоположного берега и вернуться обратно.

План был тщательно разработан. Они неделями запасались едой, питьем и сигаретами, чтобы поддерживать себя в героическом переходе. В условленный вечер каждый из участников, чтобы у родителей не возникло подозрений, сказал, что идет с ночевкой к товарищу. Заговорщики встретились у бухточки к югу от Луксора, сложили провиант в лодку и поклялись в вечной дружбе на случай кораблекрушения или нападения врага – действие, оказавшееся мучительно пророческим.

А затем оттолкнулись от берега, ощущая себя величайшими в мире открывателями. Спасательных жилетов у ребят, разумеется, не было. Но все они умели плавать – так зачем им могли понадобится спасательные жилеты?

Не успели они выйти в реку, как их постигла первая неудача: лодка потекла. Им следовало немедленно вернуться обратно, но они так долго ждали этого приключения, так на него настроились и были так взбудоражены, что, не обращая ни на что внимания, беспечно поплыли вперед. Двое вооружились пластиковыми кружками, двое орудовали веслами, а еще двое, чтобы придать лодке большую скорость, помогали им досками.

После неудачного старта все наладилось: течь была под контролем, Нил тек плавно и спокойно, и они без неприятностей достигли середины реки.

Но затем все пошло вкривь и вкось.

Первым в цепи случайных событий, превративших относительно безобидную ситуацию в неумолимую трагедию, стало появление полицейского катера. Катер оказался намного южнее своего обычного маршрута патрулирования. С него заметили лодку, проплыли мимо и приказали вернуться к берегу.

Все были за то, чтобы дождаться, когда катер скроется, и продолжать путь. Только Али, сын полицейского, настаивал на том, чтобы подчиниться требованию. (Сколько раз Халифа корил себя, что не научил сына с меньшим уважением относиться к властям.)

Они все-таки повернули и с огорченными возгласами и шутливыми упреками (пай-мальчик делает все, что ему говорят) поплыли назад. Но тут обнаружилось, что течение, которое им не мешало, когда они плыли к противоположному берегу, на обратном пути стало намного враждебнее.

– Словно река не хотела, чтобы мы вернулись назад, – вспоминал единственный оставшийся в живых мальчуган, чьи показания мало-помалу сложили воедино и представили цельную картину. – Течение тащило нас на север и выталкивало обратно на стремнину. Приходилось бороться за каждый дюйм.

Самодельное весло раскололось пополам, упустили одну из досок, и она исчезла в темноте. Течь стала сильнее, вода прибавлялась, черпаки не успевали ее откачивать. Они проделали только полпути на восточный берег, а лодка стала неуправляемой, и мальчики выбивались из сил.

И в этот момент они заметили баржу.

Сначала это их не встревожило. Баржа была далеко, больше чем за километр, – маленький черный прочерк на посеребренной поверхности воды. И хотя она, похоже, держала прямо на них, удалившись от обычного судоходного фарватера у западного берега реки, никто не сомневался, что впередсмотрящий вовремя о них доложит и судно изменит курс.

Но курс не менялся. Течение тащило лодку с мальчиками к северу, баржа забирала к югу. Сначала они забеспокоились, затем испугались. Стали кричать, махать руками, стараясь предупредить впередсмотрящего, и бешено колотили по воде, чтобы убраться с пути судна.

Безрезультатно. Лодку сносило вниз по течению, баржа поднималась вверх по реке. Они оказались на одной линии и с каждой секундой неуклонно сближались.

– Как два поезда, идущие друг другу навстречу по одному пути, – сравнил наблюдавший за ними с берега свидетель.

– Мы словно оцепенели, – вспоминал уцелевший паренек. – Баржа приближалась, но все происходило, как в замедленной съемке, будто во сне. Помню, Али крикнул, чтобы мы все прыгали за борт, но никто не двинулся с места. До последней минуты думали, что нас заметят и изменят курс.

Впередсмотрящий баржи, предупрежденный сиреной полицейского катера, вернувшегося проверить, послушались ли ребята приказа, все-таки заметил лодку. Он крикнул рулевому, и тот, пытаясь избежать столкновения, поспешно переложил румпель, но было поздно – лодку и возвышающееся над водой острие носа баржи разделяло не больше ста метров.

Согласно показаниям одного из речных полицейский, ребята в последний момент встали в лодке и обнялись, словно узами дружбы хотели сдержать натиск тонн металла (эта картина до конца дней будет преследовать Халифу: шестеро перепуганных подростков, связанных тщетной силой последнего объятия).

В следующий миг баржа размолотила лодку, словно кувалда спичечный коробок.

Четверо подростков погибли мгновенно – их затянуло под воду и разорвало на куски огромными лопастями винтов баржи (опознать удалось лишь два тела). Пятый каким-то чудом умудрился не попасть под судно и был спасен полицейским катером. Но был настолько потрясен, что в течение недели после трагедии не мог произнести ни слова.

Шестой мальчик также остался в живых. Это был Али. Полицейские нашли его через полчаса после столкновения. Бесчувственный, нахлебавшийся воды, он плавал лицом вниз в зарослях вард-и-нила[51]. Его выловили из реки и поспешно переправили в луксорскую больницу, где Али узнала Раша аль-Захви, детский врач и жена друга Халифы Омара. В тот день она дежурила в отделении «Скорой помощи». Раша позвонила Халифе и рассказала, что произошло.

Когда родители приехали в больницу, сын держался на аппаратах искусственного поддержания жизни. Пепельно-серый, он был увит проводами, и из горла у него, словно гигантский червь, вылезала трубка интубации. Увидев сына, Зенаб потеряла сознание. Халифа подхватил жену и усадил в головах кровати, успокаивая и уверяя, что все обойдется, хотя нутром чувствовал: случится самое худшее. Затем, никого не стесняясь и не обращая внимания на суетившихся рядом врачей и сестер, лег на кровать рядом с Али. Он нашептывал сыну, как любит его, уговаривал остаться с ними, молил Аллаха проявить милосердие, мурлыкал песенку про воздушного змея из «Мэри Поппинс» – фильма, который даже в четырнадцать лет оставался у его мальчика любимым.

Шесть дней и шесть ночей родители дежурили в больнице и ни разу не отошли от кровати сына. Надежды не было – Али слишком долго пробыл под водой. Хотя его сердце продолжало биться, мозг, по мнению врачей, фактически умер. Он ни разу не пришел в сознание. Аллах в своей бесконечной мудрости решил на этот раз не совершать чуда. И те шесть дней в каком-то смысле стали просто растянутым во времени прощанием.

На седьмой день они согласились отпустить сына.

Халифа настоял, что все сделает сам. Акт был слишком личным, слишком сокровенным, чтобы доверить чужому. Родители поцеловали Али, обнимая, снова и снова повторяя, как они его любят, сколько он доставил им радости и что он навсегда останется в их жизни. Они взяли сына за руки и, не пытаясь сдержать слезы, попрощались. После чего Халифа наклонился и выключил аппараты искусственного поддержания жизни.

Четырнадцать лет назад он наблюдал, как Али появился на свет. Роды происходили в их квартире – в спальне – в доме, который через месяц после трагедии снесли, чтобы туристам было удобнее щелкать фотоаппаратами.

И вот он смотрит, как прекрасная, бесценная, ничем не заменимая жизнь его мальчика замирает и кривая линия на экране больничного монитора постепенно становится прямой.

Невыразимая мука. Халифа не мог представить, что человек может испытывать подобное горе.

Зенаб так и не оправилась от потрясения. Почти не разговаривала, проводила дни, рассматривая фотографии в альбомах, включала диск с «Мэри Поппинс» и вытирала пыль в комнате, которую они в новой квартире оставили для Али. Даже спустя девять месяцев она каждое утро просыпалась с одним и тем же рыданием: «Тоскую по нему!»

Халифа взял продолжительный отпуск, чтобы ухаживать за женой в самый трудный период и находиться рядом с Батах и Юсуфом, которые тоже были потрясены потерей брата (хотя юность брала свое и они быстро смирились с утратой и вернулись к прежней жизни). Шеф Хассани оказался необычно любезен – не только пробил им новую квартиру, но сделал так, чтобы Халифа на протяжении всего отпуска получал полную зарплату, что по крайней мере упростило их жизнь с материальной стороны. Халифа до сих пор не мог решить, то ли испытывать благодарность, то ли огорчаться оттого, что он превратился в настолько жалкого горемыку, что ему сочувствует даже их славящийся своим безразличием к людям босс.

Горе не укладывалось в голове. В первые дни – пустые, серые, похожие на черно-белый сон, от которого невозможно избавиться, – Халифа не мог думать ни о чем другом, кроме тех случаев, когда он ругал Али. О том, как часто, ох как часто, бывал не таким отцом, каким бы хотел.

Дни бежали, складывались в недели, недели – в месяцы, и к нему вернулись светлые воспоминания: как они играли в футбол, как всей семьей отдыхали в Хургаде, как его приятель египтолог Джинджер организовал им с Али персональную экскурсию в Долину царей, как они ходили в Луксоре в «Макдоналдс», что, положа руку на сердце, доставило мальчику больше удовольствия, чем все памятники Египта, вместе взятые. Так много счастливых воспоминаний. На целую жизнь.

Но и их было недостаточно, чтобы избавить Халифу от чувства вины из-за того, что последние сказанные сыну слова были выговором за несделанную домашнюю работу.

И недостаточно, чтобы вытравить из сознания картину, с которой он жил дни и ночи: его мальчик отчаянно колотит руками и ногами под в водой в Ниле, один, напуганный, погибающий.

И уж конечно, недостаточно, чтобы вернуть Али к жизни. Какими бы ни были драгоценными воспоминания, они не обладают способностью воскрешать мертвецов.

Али похоронили на небольшом кладбище на мысе над Нилом, неподалеку от бухточки, откуда он в тот роковой вечер отправился с друзьями в свое большое плавание. Красивое место, кругом кусты гибискуса, вид на горный массив Тебан и пустыню у его подножия. Халифе нравилось думать, что сын из своего последнего приюта взирает вокруг и по-своему, уже по-другому, мечтает о приключениях.

Никакого официального расследования не проводилось, никаких исков капитану баржи или ее владельцам не предъявлялось. Баржа принадлежала крупнейшей транспортной компании. Не тот противник, с которым могли тягаться простые люди. Некоторые факты жизни не изменила даже революция.


Иерусалим

– Боже, Халифа, мне так жаль.

Бен-Рой нашел на улице скамью, сел и ссутулился.

– Ужасно жаль, – повторил он. – Я тебе очень сочувствую. Прости меня… ну… ты понимаешь… за то, что я ляпнул про нас с Сарой и ребенка.

– Тебе не в чем извиняться, мой друг. Это я должен просить прощения. За… как бы выразиться… за то, что омрачил твою прекрасную новость. Я рад за тебя. По-настоящему рад.

Бен-Рой уставился на свои кроссовки и, подыскивая слова, ощущал себя последним в мире дерьмом, потому что не понял друга. Беда в том, что в подобных ситуациях чутье его подводило и он вечно выступал не по делу. В конце концов он еще раз извинился и спросил, не может ли чем-нибудь помочь.

– Ты очень добр, – ответил египтянин. – Спасибо, у нас все в порядке.

– Хочешь, сейчас сяду в самолет и прилечу к тебе?

– Я тебе благодарен, но в этом нет необходимости.

Бен-Рой склонился набок и оперся локтем о ручку скамьи. Он вдруг понял, что вспоминает свою потерю – погибшую пять лет назад во время теракта невесту Галю. Добрые слова соболезнования и сочувствия почему-то делали ему только больнее, сильнее подчеркивали чудовищность свалившейся на него трагедии. Он по собственному опыту знал, что ни речи, ни молитвы, ни цветы не избавляли от страдания. В такой ситуации человек остается наедине с собой и должен бороться самостоятельно. Горе, когда все уже сделано и сказано, глубоко личная территория.

– Я с тобой, если понадоблюсь, – запинаясь, произнес он.

– Спасибо, ты добрый друг.

Они помолчали, но это была не та неловкая пауза, что несколько минут назад. Теперь они молчали как люди, которые ценят общество друг друга и достаточно уверены в товарище, чтобы не вымучивать слова, если особенно нечего сказать. Мимо, постукивая палкой по тротуару, прошел старик хареди. Через мгновение послышался шелестящий звук – со стороны Яффы показался новомодный иерусалимский трамвай, его стеклянно-серебристый корпус плохо вязался с разрушающимися зданиями бывшей подмандатной территории. Старое и новое, прошлое и настоящее, древнее и современное – такое впечатление, что в Иерусалиме одно перетекает в другое.

– Ты хотел меня о чем-то попросить, – напомнил Бен-Рою Халифа.

– Прости?

– Что-то в связи с расследованием, которым ты теперь занимаешься.

Бен-Рой совершенно забыл, зачем позвонил египтянину. После того, что он услышал, то дело показалось совершенно неважным. Да и неловко просить Халифу о помощи, когда у него такое горе. Он пойдет официальным путем и подсунет задачу кому-нибудь еще. Это, конечно, замедлит процесс, но не велика беда. Даже Бен-Рой признавал, что бывают моменты, когда надо немного тормознуться (жаль только, что он забывал об этом, когда жил с Сарой).

– Забудь, – сказал он в трубку.

– Давай, Бен-Рой, выкладывай.

– Да ничего особенного. Предлог, чтобы позвонить.

– Точно?

– Точно.

Они еще помолчали. Свистящий звук приближающегося по рельсам трамвая нарастал. Затем Халифа сказал, что ему пора идти.

– Не хочу надолго оставлять Зенаб одну.

– Конечно, я понимаю. Передай ей мои наилучшие пожелания. Я так вам сочувствую.

– Спасибо, мой друг.

– Надо постараться общаться почаще.

– Согласен. – Халифа немного поколебался и добавил: – Рад был тебя слышать, вонючий еврейский ублюдок.

Бен-Рой улыбнулся:

– А я тебя, наглый мусульманский сам знаешь кто.

Они пообещали друг другу звонить, попрощались, Бен-Рой опустил телефон и уже готов был нажать на кнопку разъединения, но вдруг передумал.

– Халифа!

Когда четыре года назад он, убитый горем после смерти невесты, был на дне пропасти отчаяния, Халифа втянул его в расследование дела Анны Шлегель. И с этого момента к нему стали возвращаться силы и смысл жизни. Сейчас ситуация была, конечно, иной, но как знать, может, он сумеет отплатить услугой за услугу. Бен-Рой сомневался, что вытащит из пропасти друга. Потеря сына – Боже, какая же это бездонная пучина! Но работа хотя бы развеет Халифу. Ничего иного, чтобы помочь товарищу, израильтянин придумать не мог.

– Есть кое-что, чем ты мне можешь помочь.

– Говори.

«Баррен», «Немезида», Синайский путь, полет Клейнберг в Александрию – за все эти египетские ниточки можно было потянуть иными способами. Но одна была словно предназначена для Халифы.

– Ты не слышал о таком типе, Самюэле Пинскере?

Египтянин не слышал.

– Британский горный инженер, пропал в Луксоре в начале двадцатого века. Его тело было обнаружено в гробнице в тысяча девятьсот семьдесят втором году.

– Я заинтригован.

– Я тоже. Это дело, похоже, связано с убийством, которое я сейчас расследую, хотя понятия не имею, как и почему. Вот я и подумал, поскольку ты в Луксоре…

– Хорошо, покопаюсь.

– Только смотри, если у тебя и без меня дел невпроворот…

– Нет-нет, буду рад помочь. Пришли детали.

– Немедленно отправлю электронной почтой. Но ты, правда, не трать много времени. Только…

– Только раскрыть за тебя дело?

Бен-Рой усмехнулся.

– Вот именно.

Он несколько мгновений помолчал, глядя на Старый город, монументальные стены которого отсвечивали оранжевым в свете обрамляющих их фонарей. И вдруг, движимый внезапно нахлынувшим потоком теплых чувств к старому другу, пробормотал:

– Халифа, а как ты относишься к тому, чтобы снова вместе поработать? Ты и я – команда «А», как в прежние времена?

Ответ египтянина был не таким жизнерадостным.

– Ничего больше не будет, как в прежние времена. Они ушли навсегда. Я свяжусь с тобой, как только что-нибудь обнаружу.

На этом он кончил разговор и разъединился.

Часть вторая

Пять дней спустя

Заботься о малом, а большое само о себе позаботится.

Так учили меня родители, и я до сих пор живу по этому правилу. Занимаюсь малым – ежедневной рутиной – и рассчитываю, что связанное с зачисткой в соборе как-нибудь утрясется само собой. Это как будто и происходит: никаких телефонных звонков, никаких неожиданных визитов и докучливых контактов с незнакомцами. Похоже, пыль оседает. Обычно пыль мне не нравится, но в данном случае пыль – это даже неплохо.

Родители очень сильно на меня повлияли и продолжают влиять – каждый по-своему, к худу или к добру. Я часто слышу их голоса. И запах – ощущаю их запах. У меня всегда было острое обоняние, поэтому запах моих стариков крепко засел в моей памяти. Вот почему в соборе против обычной практики, когда толстуха была водворена под стол, мне захотелось немного полежать рядом. Свернуться подле нее в темноте, прижаться лицом и вдыхать восхитительный миндальный запах волос. Было почти такое чувство, словно ко мне вернулась мать, и это меня ободряло. Хотя за семью давно отвечаю я, и никто другой, мне все-таки время от времени требуется поддержка. Чтобы знать, что делаю все, что в моих силах.

А сейчас, когда требуется принять решение, мне это нужно больше, чем обычно. Очень важное решение – гораздо важнее того, в соборе, когда пришлось провести зачистку раньше, чем планировалось. Решение, от которого зависит будущее семьи.

Правильное решение, и будущее семьи надежно. Ошибка, и…

В каком-то смысле выбор уже сделан, но я продолжаю тревожиться. Раздумываю, как бы поступили родители в моем положении. Они, как и я, ставили семью превыше всего, но все-таки действовать внутри собственного окружения – вещь неслыханная. Такова дилемма долга. Не только подчинение, но и выбор – кому подчиняться. И по какой причине.

Традиция не учит меня, как справиться с проблемой. Я не могу опереться на прецедент. Взываю к моим предшественникам, но они не отвечают. Знаю, как до́лжно поступить для благополучия семьи, и все же продолжаю волноваться.

Но не сомневаюсь по крайней мере в одном: если (и когда) придется действовать, удавкой я не воспользуюсь. На этот раз потребуется осторожность еще большая, чем обычно.

А теперь мне пора. Надо кое-чем заняться. Рутиной. Малым. А большое, будем надеяться, решится само собой.


Пустыня Негев, Израиль

Бегун двигался быстро, пересекая залитую лунным светом пустыню с резвостью пантеры. Но то и дело останавливался, окидывал взглядом каменистые склоны и прислушивался. Затем продолжал путь, направляясь на возвышающийся над местностью крутой холм с плоской вершиной. Оказавшись у подножия, опять остановился, на этот раз надольше, перевел дыхание и принялся энергично подниматься, хотя его присутствие выдавал лишь едва различимый шорох кроссовок по гравию. На вершине он достал из рюкзака «глок» и, держа оружие перед собой и поводя глазами из стороны в сторону, направился к дальнему краю.

Местность с этой стороны круто понижалась каменными полками к асфальтированной нити шоссе номер сорок. Цель его путешествия сидела на верхнем уступе – голова чуть набок, глаза закрыты, в ушах гарнитура айпода.

Мгновение мужчина смотрел на нее. Носки кроссовок в нескольких сантиметрах от копны ее волос. Он слышал пробивающиеся из наушников звуки музыки. Усмехнувшись, наклонился и свободной рукой зачерпнул горсть гравия. Навел «глок» и приготовился неспешно сыпать гравий ей на волосы.

Женщина метнулась так быстро, что он не успел засечь ее движение. Только что она сидела на камнях под ним и вот уже вскочила на ноги и каким-то образом одновременно освободилась от наушников. Он отшатнулся, пытаясь избежать контакта, но его запястье уже оказалось в тисках захвата. Другой рукой женщина схватила его за джемпер и сдернула с выступа. Короткий, невероятный миг он чувствовал, что парит в воздухе, словно цирковой акробат, затем шлепнулся на спину – достаточно крепко, чтобы перехватило дыхание, но не настолько сильно, чтобы что-нибудь сломать. Нога прижала его запястье к земле, а в дюйме от переносицы возник другой «глок». Из болтающихся наушников доносилась приглушенная музыка: «Дыши» группы «Пинк флойд».

– Что тебе надо?

Прошло несколько секунд, прежде чем ему удалось сделать то, что советовал певец. Когда же он сумел набрать в легкие воздух и заговорил, голос прозвучал хрипло и гортанно.

– Хотел на этот раз застать тебя врасплох.

– Не вышло.

– Заметил.

Он еще мгновение полежал, глядя на нее снизу вверх. Лицо бледное, сосредоточенное, на губах чуть заметная улыбка. Затем, подняв свободную руку, он провел ладонью по ее щеке, затылку, шее. Она не сопротивлялась, пару секунд спокойно сидела, потом мягко отвела его руку и отстранилась.

– Когда же ты перестанешь, Гиди?

– Когда же ты уступишь, Дина?

– Не сегодня, красавчик.

Он рассмеялся.

– Господи, какая же ты сексуальная. У меня на тебя стоит отсюда до Хайфы.

Дина устало отмахнулась. Все четыре года, что она знала Гидеона, он с ней зубоскалил. И все четыре года пытался ее подловить, когда она приходила сюда немного развеяться. Он не имел в виду ничего дурного, и она на него не обижалась. Гиди был хорошим парнем. Самым лучшим. Только и лучшие мужчины были не ее темой.

Она выключила айпод и вместе с «глоком» положила в стоявший в глубине уступа рюкзак. Гиди, потирая запястье, сел.

– Как ты поняла, что я к тебе подбираюсь.

– По запаху твоего средства после бритья.

– А так хотелось получше пахнуть.

Дина надела на плечи рюкзак и протянула ему руку. Гиди схватил ее, и она помогла ему подняться на ноги.

– Побежим обратно наперегонки?

– Хотел немного побыть здесь, – ответил он. – Выкурить косячок, полюбоваться звездами, оправиться от того, что ты дала мне от ворот поворот. Вечер такой славный. – Он все еще держал ее за руку. – Останься со мной Дина. Больше никаких хохм. Просто посидим. Это дело в соборе… Разреши хотя бы тебя обнять.

Она смотрела на него и не делала попытки освободиться. Лунный свет, казалось, еще сильнее подчеркивал утонченность ее черт, изящную линию скул, большие печальные глаза. Прошло несколько секунд, Дина сжала его руку, наклонилась и поцеловала в щеку.

– Увидимся в лагере. – Прыгая с уступа на уступ, она побежала к проходящему у подножия холма шоссе.

– Отсюда до Хайфы! – крикнул ей вслед Гиди.

– Положи на него пакет со льдом, – донесся снизу ответ.


Оказавшись на ровном месте, Дина обошла холм и повернула на дорогу, отходящую от шоссе номер сорок и ведущую через пустыню. Она слышала только жалобный вой гиены вдали и хруст гравия под своими подошвами. По сторонам дороги лежали валуны, кое-где росли хилые кактусы. Несколько сотен метров она шла прямо, затем нырнула в узкое ущелье и резко свернула направо. Впереди в двух километрах в лунных лучах отсвечивали куполообразные крыши и побеленные стены кучки домов, похожих на разбросанные кубики сахара. Дина ускорила шаг.

Они находились здесь три года. А до этого вчетвером действовали из ее квартиры в Тель-Авиве. Но там было слишком много глаз, и соответственно росла вероятность, что их появления и исчезновения привлекут нежелательное внимание. Особенно с тех пор, как их миссии стали раз от раза все смелее, а резонанс все громче. Они переместились на неказистую виллу на окраине Беэр-Шевы, а затем, стремясь к еще большему уединению, переехали сюда.

В 1960-х годах это место было хотя и дальним, но процветающим мошавом – сельскохозяйственной общиной. Но с тех пор опустело. В домах поселились скорпионы и саламандры, овощные делянки укрыло одеяло песка и сорняков. Они взяли его в аренду, привели в божеский вид, для снабжения электричеством установили солнечные батареи, устроили систему спутниковой телефонной связи и Интернета. Они не собирались оставаться здесь навечно. Основное правило в их деле гласит: нигде не пускать корни, всегда быть готовыми не мешкая сняться с места по первому сигналу. Но на данный момент это место превосходно им подходило.

Заплатила за все, как всегда, она. Откуда берутся деньги, не рассказывала, а они ее не спрашивали. Правило второе: никаких ненужных вопросов. Они четверо были очень близки, стали одной семьей, но в ее жизни по-прежнему оставались области, которые никого не касались. Они даже не знали ее настоящего имени. И пусть так все и сохранится впредь. Прошлое есть прошлое.

Сделав рывок на последних четырехстах метрах, она добралась до лагеря меньше чем за восемь минут. У Тамары свет был погашен – видимо, рано легла спать. А Фаз, судя по серым, призрачным бликам в окне, находился в комнате с электроникой и, сгорбившись над мониторами, блуждал по преисподней киберпространства. Фаз был паршивой овцой, арабо-израильтянином, угрюмым интровертом и при том компьютерным гением. Один из лучших хакеров в их деле, он редко перебрасывался с окружающими хоть словом, но это не имело значения – каждый из них служил по-своему. Он умел внедряться в чужие электронные системы, заражать вирусами, владел оружием. И это все, что от него требовалось. В конце концов, они здесь собрались не для того, чтобы вести беседы.

Она прислонилась к корпусу одного из внедорожников, размяла икры и отдышалась, затем заглянула из-за двери в компьютерную. Фаз сидел к ней спиной, приклеившись глазами к экрану, его голову окутывал ореол сигаретного дыма.

– Есть что-нибудь?

Он вытянул руку с повернутым к полу большим пальцем, словно римский император, отдающий приказ оборвать жизнь гладиатора. Так было уже в течение шести дней, с тех пор как разнеслась весть об убийстве в соборе и они проникли в мейнфрейм израильской полиции, чтобы следить за ходом расследования. Что бы там ни происходило, тупоголовые полицейские не приблизились к разгадке, кто совершил преступление.

– «Баррен»?

Тот же жест.

– Точно?

– Да.

Больше этого из Фаза было не вытянуть. Она попросила его продолжать слежку, вышла из компьютерной, пересекла двор, вернулась в свою комнату, разделась и направилась в душ. Плотно задернула шторы, открыла кран и, не дожидаясь, когда согреется вода, встала под ситечко и, откинув голову, наслаждалась струящимися по лицу и груди потоками. Но вдруг напряглась и повернулась – позади нее сквозь темный пластик штор просматривался чей-то силуэт. Инстинктивно, готовые к бою, сжались кулаки, но послышался голос Тамары, и руки опустились.

– Это всего лишь я. Дверь была не закрыта.

Она отдернула штору, открывая свое обнаженное тело. Тамара стояла по другую сторону, гибкая, смуглая, с короткой стрижкой, в мешковатой белой майке чуть выше колен.

– Ты в порядке? – спросила Тамара.

Дина кивнула.

– Я о тебе беспокоилась.

– Со мной все хорошо.

– Правда?

– Правда.

Они стояли и смотрели друг на друга. Вода продолжала каскадами литься на голову и спину Дины, и брызги разлетались по отделанному плитками полу спальни. Тамара стянула через голову майку, обнажив маленькие твердые груди и завитки темных волос на лобке. Вошла под душ, и женщины обнялись.

– Мы достанем их, Дина. Обещаю, мы их достанем.

Дина не ответила, задернула штору, погладила подругу по волосам и притянула к себе. Ни одна из них не заметила камеру в вытяжном лючке наверху. Они бы и не поняли, что это камера, даже если бы смотрели прямо на нее. Так хорошо она была замаскирована. Как все остальные камеры. Любопытный подглядывал, но об этом никто не догадывался.


Между Луксором и Кеной, Египет

Юсуф Халифа достал сигарету и посмотрел в окно. Поезд, погромыхивая, медленно двигался на север. За стеклом проплывали сложенные из сырцового кирпича деревенские дома, поля кукурузы и сахарного тростника, мелькнула мясная лавка, которую чья-то нездоровая фантазия декорировала внутренностями и отсеченными овечьими головами. В какой-то момент поезд дернулся и остановился, и Халифа поймал себя на том, что не сводит глаз с компании ребят, игравших на самодельном плоту посреди ирригационного канала. Он едва сдержал порыв высунуться из окна и крикнуть, чтобы они убирались с воды. Выдержал настоящую борьбу с собой – теперь всякое напоминание о его трагедии оборачивалось борьбой. И вздохнул с облегчением, когда состав толчком тронулся вперед и сцена с плотиком осталась позади. Сделав последнюю затяжку, он растоптал окурок каблуком, позаботившись о том, чтобы не потревожить пожилого мужчину, совершавшего перед ним на полу вагона полуденную молитву – салят.

На ферме Аттиа никаких новых событий не произошло. Халифа все еще ждал, когда его друг Омар сообщит ему результаты анализов воды, но постепенно приходил к выводу, что шеф Хассани был прав и дело не стоит выеденного яйца. Он поработал с осведомителями, опросил их по поводу пропажи в Карнаке древних каменных блоков и проверил байки о сети наркоторговцев на луксорском базаре, которые оказались именно байками. Других дел у него на столе не было, и поскольку шеф и большинство сотрудников занимались открытием музея в Долине царей, он имел возможность покопаться по делу Бен-Роя так, чтобы никто не обратил на это внимания.

И неожиданно работа его заинтересовала.

Израильтянин прислал ему основные результаты расследования, включая возможную связь дела с корпорацией под названием «Баррен». Той самой корпорацией, благодаря которой открывался музей в Долине царей, что было очень любопытным совпадением.

Имя же Самюэла Пинскера было Халифе совершенно неизвестно. Бен-Рой указал ему несколько адресов в Интернете. Но содержавшиеся там данные ограничивались немногочисленными фактами: Пинскер был британцем, привлекался к археологическим работам в некрополе Тебана, в 1931 году пропал и страдал неким патологическим уродством лица. Даже волнующая находка в 1972 году его трупа на дне дальней подземной гробницы в западном массиве вызвала лишь мимолетный интерес, и то благодаря рассуждениям о том, какую долгую, мучительную смерть в полном одиночестве пришлось принять несчастному инженеру. Человек жил и работал в Египте и встретил свой конец в горах у Долины царей – помимо этих сведений Халифе не удалось обнаружить никакой иной связи с тем делом, о котором рассказал ему Бен-Рой.

В анналах египетской полиции содержалось больше информации, и она оказалась интереснее.

Удивил факт, что свидетельства вообще сохранились. Прошло много времени, дело Пинскера было древним, очень древним, и Халифа почти не сомневался, что если по нему и заводили документы, то их давно успели уничтожить или потерять. К счастью, процесс полицейского документирования, требующий так много писанины и забот по хранению бумаг, что всегда досаждало Халифе, на этот раз оказался ему на руку. Потребовалось какое-то время, чтобы найти то, что требовалось. Но Халифа к позавчерашнему дню справился, и в его распоряжении оказались две пачки документов: одна касалась пропажи Пинскера, другая – обнаружения его тела. То и другое было перевязано бечевкой и хранилось на полке государственного архива в Эсне.

Осторожным движением, чтобы не помешать молящемуся на полу старику, Халифа поднял стоящий у ног пластиковый пакет и вынул документы.

Из двух подборок документов значительно толще была та, что относилась к 1972 году. Половина документов была снабжена черно-белыми фотографиями: гробницы – глубокой шахты с простой, выдолбленной в камне погребальной камерой на дне, мумифицированного тела Пинскера на месте находки, тела на столе в морге. Имелся отчет патологоанатома, рапорт детектива, показания мужа и жены, обнаруживших труп, и даже заключение доктора Джеффри Ривса, специалиста по захоронениям в некрополе Тебана, который по глубине и характеру шахты сделал вывод, что гробница выдолблена во времена Нового царства и почти наверняка относится к восемнадцатой династии. Последним из документов было письмо госпожи Яхудии Аслани из египетско-еврейского комитета по социальному обеспечению. В отсутствие родственников покойного комитет соглашался принять на себя расходы по захоронению господина Пинскера на каирском еврейском кладбище «Бассатин». «К сожалению, из-за ограниченности средств мы не имеем возможности установить могильный камень», – сообщала Аслани.

Подборка 1931 года – поистине кусок истории на пожелтевших от времени листах восьмидесятилетней давности – оказалась куда скромнее. Но несмотря на это, сразу привлекла внимание Халифы.

Имелись показания людей, которые знали Пинскера и общались с ним. Самое длинное и подробное написала женщина по имени Оммсаид Гусман, хозяйка комнаты, которую Пинскер снимал в деревеньке Ком-Лолах.

В ночь перед исчезновением англичанин вернулся в Луксор после почти трехмесячной отлучки. «Он часто пропадал, – объясняла женщина, – неделями отсутствовал, а потом появлялся неизвестно откуда». Поэтому она настаивала, чтобы он платил за комнату вперед. Она слышала под утро, как на дорожке за домом трещал мотоцикл. Но Пинскер в дом не входил. Позже, утром, она его тоже не видела, хотя мотоцикл с наполовину отвязанной задней корзиной оказался на месте. Привыкшая к его чудным приездам и отъездам, хозяйка не придала бы этому значения. Но тогда у нее возникло ощущение, что произошло что-то нехорошее. Она поговорила с братом, и тот сообщил в полицию. На этом показания заканчивались.

Другие свидетельства были лаконичнее и менее информативными. Хотя некто Мохаммед эль-Бадри из деревни Шейх Абд эль-Курна утверждал, что видел, как Пинскер, явно в стельку пьяный, углублялся в холмы и то и дело прикладывался к бутылке. Имелись фотография мотоцикла англичанина и копия объявления с просьбой ко всем, кому что-либо известно о пропавшем, сообщить полиции или деревенскому старосте и еще телеграмма британского высокого комиссара сэра Перси Лорейна, побуждающего власти Луксора приложить все усилия для обнаружения мистера Пинскера.

Все это было крайне интересно. Но документ, от которого у Халифы по-настоящему забилось сердце, хранился в кармашке в конце подборки. Рукописный текст археолога, коллеги Пинскера, на двух страницах с миниатюрным рисунком пропавшего – простым, но убедительным изображением мужчины в кожаной куртке с лицом, спрятанным за чем-то вроде маски. Текст был подписан человеком, в отличие от Пинскера хорошо известным Халифе, – Говардом Картером.

Детектив развернул странички и, подвинувшись, чтобы дать место закончившему молиться старику, в десятый раз перечитал письмо.

Элват эль-Дибан

Луксор

14 сентября 1931 г.


Уважаемый капитан Сулейман!


Надеюсь, мои заметки помогут вашему расследованию пропажи господина Пинскера.

Вечером, перед тем как господин Пинскер исчез, я рано закончил работу и, поужинав с господами Ньюбери, Лукасом, Каллендером и Бертоном, лег спать.

Незадолго до десяти часов я был разбужен звуком приближавшегося со стороны Дра-эль-Нага мотоцикла. Вскоре в мою дверь постучали, и раздался голос самого Пинскера. Судя по всему, он был пьян и произносил что-то нечленораздельное, какой-то вздор вроде: «Я нашел это, Картер!» или: «Это длиной в целые мили!» Тарарам продолжался несколько минут, после чего я попросил его уйти, и он удалился. Лицом к лицу мы с ним не общались.

Господина Пинскера я знаю три года. В прошлом году он какое-то время работал со мной и господином Каллендером на укреплении входа в гробницу Тутанхамона. Полагаю, что он являлся консультантом мистера Уинлока в Дейр-эль-Бахри и месье Шеврие в Карнаке.

Хотя мне было неприятно подобное пробуждение, я не держу на господина Пинскера зла и надеюсь, что он будет найден как можно скорее и в добром здравии.

К вашим услугам Искренне ваш Говард Картер

– Тазкара[52].

Не поднимая головы, Халифа достал и показал полицейский значок. Билетер взглянул, что-то проворчал и двинулся дальше, оставив детектива изучать документ. Тот углубился в чтение, безразличный к подозрительным взглядам, которые бросали на него окружающие пассажиры.

Подлинное письмо Картера – не часто попадается нечто подобное, особенно с рисунком, сделанным рукой великого археолога. А ссылки на коллег-современников делают его ценным вдвойне, превращая в свидетельство, позволяющее бросить взгляд в золотой век египетских раскопок и открытий. Когда Халифа сообщил о своей находке хранителю Дома Картера на Западном берегу, тот чуть не выпрыгнул к нему из телефона – так ему не терпелось заполучить этот документ.

Но письмо обладало не только исторической ценностью. Халифу заинтересовали слова, которые Пинскер выкрикнул, явившись к дому Картера вечером перед своим исчезновением. «Я нашел это! Это длиной в целые мили!» Что он хотел сказать? Что подразумевал под словом «это»?

Первой мыслью Халифы было: та самая гробница, в которой Пинскер нашел свой конец. Находка подземного захоронения восемнадцатой династии, пусть даже пустого, – повод для большого волнения. Может быть, Пинскер обнаружил шахту, приехал к дому Картера похвастаться открытием, потом вернулся обратно и, поскольку был пьян, упал в колодец? Однако англичанин, описывая таинственную вещь или место, употребил слова «длиной в целые мили», что никак не вяжется с запечатленной на полицейской фотографии скромной однокамерной гробницей. Преувеличение пьяного человека? Не исключено, хотя выражение «длиной в целые мили» мало подходит для подобной гиперболы. Халифа хотел посоветоваться с хранителем Дома Картера, но тот ничем не смог ему помочь – он даже не слышал о Самюэле Пинскере. Слышал о нем старый друг и учитель Халифы профессор Мухаммед аль-Хабиби из Каирского музея, но тоже не мог пролить свет на тайну. Картер умер в 1939 году и, разумеется, не мог дать объяснений.

Я нашел это! Это длиной в целые мили!

Имеет ли «это» отношение к расследованию Бен-Роя? Почему убитая журналистка заинтересовалась Самюэлом Пинскером? Или он в очередной раз погнался за пустышкой, как в случае с отравлениями коптских колодцев? Надо переговорить с другими людьми. И в первую очередь с Мэри Дюфресн, которая знает все, что только можно знать об этом периоде.

Однако это подождет. Пока у него на уме другое. Халифа в последний раз покосился на письмо, аккуратно засунул его в кармашек, закрыл папку 1931 года и открыл 1972-го.

Взгляд упал на сообщение о кладбище «Бассатин». Если Пинскер был евреем, это может свидетельствовать о его, пусть призрачной, связи с Израилем. Но сейчас детектива заинтересовало другое. Он взял стопку фотографий и перебирал, пока не нашел снимок дна шахты гробницы: выдолбленный в камне пыльный прямоугольник, наполовину погребенный под ветками и прутьями.

Ветки и прутья. Эти ветки и прутья были ему не понятны.

Вот почему он ехал в Кену. Если участники событий 1931 года давно умерли и покоились под землей, некоторые из свидетелей происходившего в 1972 году были еще живы. В их числе Ибрагим Садек, бывший начальник луксорской полиции и тот самый человек, который возглавлял расследование, проводимое в связи с находкой мумифицированного трупа Пинскера. Не исключено, что Садек сумеет ответить на хоть какие-то его вопросы.

Халифа вгляделся в фотографию, затем, когда поезд громыхал мимо гигантского чадящего корпуса кенской бумажной фабрики, уложил в папку и откинулся на спинку сиденья. В конце вагона появился продавец сладких тростниковых палочек и, лавируя с подносом среди пассажиров, предлагал свой товар. Мужчина в костюме махнул ему рукой, купил палочку и протянул сидевшему рядом мальчику. По тому, как он обнял парнишку за плечи и притянул к себе, Халифа догадался, что это его сын. Мальчик прижался к отцу и протянул ему палочку, чтобы тот откусил с другого конца. Они сидели, не ведая, как много значит их мимолетная ласка. Халифа мгновение смотрел на них, затем вытер глаза и отвернулся.

Всякое напоминание о сыне оборачивалось для него тяжелым испытанием.


Между Иерусалимом и Тель-Авивом

Бен-Рой тоже был в движении – только он ехал на машине. Опять по шоссе номер один, через Иудейские горы, к прибрежной морской равнине.

За пять последних дней ничего существенного сделано не было.

Сказать, что расследование окончательно застопорилось, было бы слишком пессимистично. Скорее продвигалось еле-еле. Но теперь журналисты вцепились в сюжет зубами – первоначальное молчание прессы оказалось затишьем перед бурей, – и соответственно зашкаливало давление на полицию: со всех сторон сыпались требования как можно скорее найти преступника. Лею Шалев дважды в день вызывали на доклад к шефу Галу и старшему суперинтенданту Бауму. Неприятное занятие, учитывая, что сообщить им она могла совсем немного. Два дня назад Баум дошел до того, что заявил, будто дело настолько сложное, что Лея его не потянет и, наверное, будет лучше, если расследование возглавит он. К чести Гала, он заступился за следователя, но при этом бросил: «Мне нужен результат, Лея. И как можно быстрее. У тебя неделя, но если и к этому сроку мы так и будем топтаться на месте, придется менять ситуацию».

Все это создавало нервозную обстановку. Плюс к тому расследование второго убийства в Старом городе (зарезанный учащийся иешивы) тоже продолжало топтаться на месте. За девять лет работы в Кишле Бен-Рой не помнил, чтобы там царило такое напряжение. Полицейский участок напоминал готовый взорваться кипящий котел. И, откровенно говоря, было неплохо на день отлучиться.

Бен-Рой посигналил и пошел на обгон военного трейлера, везущего к побережью два танка «Меркава». Вырвавшись вперед, детектив вернулся в средний ряд и, воспользовавшись телефонной гарнитурой, позвонил Саре, которая накануне вечером жаловалась на плохое самочувствие, и теперь он хотел убедиться, что с ней все в порядке. Глотнул тепловатого кофе, купленного на заправке «ПАЗ» за несколько миль до этого места. На радиостанции «Коль Ха-Дерех» вальс «Она умерла» из альбома английской группы «Палпс» сменился пьесой американки Сьюзан Тедески «В поисках ответов». Господи, даже радио лезет в его расследование!

Они по-прежнему вели поиски в трех направлениях. Ури Пинкас оставался на русском следе и поселенцах Хеврона. Его сфера теперь расширилась – он занимался всеми угрозами расправы, которые Клейнберг многие годы получала в связи со своей журналистской деятельностью. Амос Намир продолжал долбить армянскую составляющую и собирать сведения о девушке Воски, явно имевшей отношение к армянам. Ни один из них далеко не продвинулся. Никто из них вообще никуда не продвинулся. Точка.

Со своей стороны Бен-Рой пытался разобраться в путанице следов и контрследов, оставленных Клейнберг в ее последних журналистских работах. Секс-трафик, корпорация «Баррен», Египет, «План Немезиды». Все это по-прежнему стояло на повестке дня, хотя он ни на шаг не приблизился к ответу, какова их роль в деле и каким образом эти темы связаны между собой, если вообще связаны.

Честно говоря, кое-какой прогресс все-таки был. Дов Зиски, который с каждым днем становился все более полезным членом их команды, выискал пару очень интересных крупиц информации.

Первая касалась планируемой Ривкой Клейнберг поездки в Египет. Журналистка забронировала не только билет на рейс в Александрию, а, как выяснилось, также номер в бюджетной гостинице в Розетте, небольшом городке на побережье в шестидесяти километрах от Александрии. Что она там собиралась делать, оставалось тайной, но в любом случае не планировала жить долго. Бронь распространялась на сутки, а потом у нее был заказан билет на обратный рейс в Тель-Авив.

Другая крупица – вездесущая корпорация «Баррен». Зиски раскинул сети и обнаружил ее связь с Арменией, пусть даже древнюю. В 1980-х годах «Баррен» через свою дочернюю компанию ЕЗР – «Ереванские золотоискательские работы» владела контрольным пакетом акций открытых золотоносных разработок на востоке страны, на границе с Азербайджаном. Впоследствии у «Баррен» возникли лицензионные разногласия с армянским правительством, и в 1991 году корпорация ликвидировала компанию ЕЗР, но факт был интересным и мог иметь потенциальную связь с расследованием.

Всплыло кое-что еще, и снова благодаря Зиски, который обнаружил в Интернете очередную атаку «Плана Немезиды» на «Баррен», на этот раз на ее компьютерную сеть.

Но самая многообещающая находка принадлежала самому Бен-Рою, что его сильно порадовало, поскольку складывалось впечатление, что всеми последними успехами расследование обязано его помощнику.

Когда они встречались с Майей Хиллель, директриса приюта «Хофеш» упомянула сутенера по имени Геннадий Кременко. Украинец по национальности, иммигрант Кременко с женой и двумя сыновьями заправлял самой крупной в Тель-Авиве индустрией проституции, для которой девушки поставлялись из Египта через Синай. По словам Хиллель, Ривка Клейнберг проявляла особенный интерес к этому каналу. И поскольку Кременко, по всем отзывам, был в своем деле монополистом, Бен-Рой решил познакомиться с ним поближе.

Кременко арестовали пару месяцев назад и теперь содержали в тель-авивской тюрьме в районе Абу-Кабир в двух шагах от Национального центра судебной медицины. Бен-Рой вышел на группу отдела по борьбе с организованной преступностью, занимающуюся противодействием секс-трафику, и ему прислали все имеющиеся на Кременко материалы, что было очень кстати. Этот человек распоряжался почти сотней девушек, главным образом из Восточной Европы, хотя в последнее время стал все больше завозить азиаток и африканок. Они работали по двое и по трое в разбросанных по всему городу квартирах, в том числе в Неве-Шаанане. Их услуги рекламировались через Интернет и посредством визиток, которые оставляли в телефонных будках и на ветровых стеклах машин. За каждым действием девушек следили телохранители, «мамки» и сутенеры низшего ранга. Кременко внушал им такой сильный ужас, что, сколько бы ни было девушек и какую защиту ни обещал бы им Отдел по борьбе с организованной преступностью, ни одна из них не решилась свидетельствовать против сутенера. Против него имелись только косвенные улики, поэтому генеральная прокуратура решила не выдвигать обвинений во ввозе в страну живого товара и безнравственных заработках, возложив все надежды на обвинения в уклонении от уплаты налогов и отмывании денег.

По поводу синайских операций Кременко, которые больше всего интересовали Бен-Роя, в материалах почти ничего не говорилось. Девушек вербовали у них на родине, направляли в Египет, а затем бедуины переправляли их через границу. Все в основном совпадало с тем, что уже говорила Хиллель.

Казалось, он зашел в тупик. Но затем ему улыбнулась фортуна – удача из тех, что могут перевернуть дело. В Абу-Кабире у него был знакомый надзиратель, с которым они вместе учились в полицейском колледже, пока тот не поступил в тюремную службу. Надзиратели постоянно держат ухо востро, и Бен-Рой решил на всякий случай с ним связаться. Рассказал, чем занимается, и спросил, не найдется ли у его приятеля чего-нибудь для него полезного.

И надо же, нашлось!

Восемнадцать дней назад к Геннадию Кременко приходил посетитель. Женщина. Ее звали Ривка Клейнберг.

Вот туда он и ехал. В Абу-Кабир, поговорить с человеком, которого прозвали Учителем, имея в виду возраст некоторых девушек, находившихся в его распоряжении. Бен-Рой скосил глаза на лежавшие на пассажирском сиденье пакеты из магазина игрушек «Я Us» и пошел на обгон еще одного трейлера с танком. Стрелка спидометра поползла к отметке сто двадцать километров в час. На разговор с Кременко у него был всего час, и он не хотел опаздывать.


Кена, Египет

В отличие от Луксора Кена, расположенная в шестидесяти километрах к югу в давшей городу название излучине Нила, не настолько гостеприимна к приезжим. В городе нет отелей высшего класса и ресторанов, где подают рыбу с картофелем фри и английские завтраки. Вывески только на арабском языке. Город принимает совсем немного туристов. А тех, которые приезжают – как правило, чтобы посетить расположенный в Дендере на другой стороне Нила храм богини Хатор, – тщательно охраняют полицейские. В 1990-х годах организация «Аль-Гамаа аль-Исламия» нанесла в этом районе несколько ударов, и никто не хочет рисковать.

Ибрагим Садек жил в прибрежной зоне в пяти минутах ходьбы от центра города. О встрече оказалось не так-то просто договориться: бывший начальник полиции оберегал свою личную жизнь и не принимал посетителей. Но как будто заинтересовался просьбой Халифы обсудить дело Пинскера и после бесконечных колебаний согласился на аудиенцию, но с условием, что она продлится недолго. Халифа позвонил заранее, как только вышел из поезда, и его немедленно впустили в дом, едва он нажал кнопку домофона. Садек ждал его у дверей квартиры, высокий, худощавый саиди – уроженец Южного Египта, с коротко подстриженными седыми волосами, холодными глазами и испорченными зубами. Мужчины пожали друг другу руки, обменялись обычными любезностями и вошли в дом.

Имя Садека гремело еще до того, как Халифа поступил на работу в полицию. Они пару раз встречались по служебной надобности, но по-настоящему не разговаривали. Садек славился своей крутизной. Но не той крутизной, которая была у шефа Хассани или его предшественника Эхаба Али Махфуза. Их крутизна была целиком физической и заключалась в кулаках. Садек умел логически мыслить и имел вкус к интриге и сложным ходам. Если Хассани и Махфуз не могли придумать ничего иного, как закатать рукава и прессовать подозреваемого, Садек предпочитал отойти в тень и дергать за ниточки, пока другие марали руки. Его боялись все: и полицейские, и гражданские. Ходили слухи, что палачи никогда не были так загружены, как при Садеке. Он провел Халифу в гостиную – по-спартански функциональную, опрятную комнату, где им подала чай хорошо одетая женщина, как решил Халифа, жена Садека. Когда она ушла, бывший начальник полиции расположился в кресле и, скрестив ноги, поставил на колено стакан с чаем. В гостиной слышался негромкий шепоток кондиционера, из кухни то и дело доносились щелчки электрической мухобойки. Этот звук неприятно действовал на Халифу. Он слышал, что у Садека электричество было излюбленным методом допроса.

– Итак, инспектор, вы приехали по поводу человека без лица.

Никаких преамбул, прямо к делу. А обращение «инспектор» должно было напомнить Халифе о его месте на служебной лестнице. Следовало проявлять осторожность. Даже на пенсии Садек был не тем человеком, с которым возникало желание спорить.

– Вы тогда руководили расследованием. – Халифа достал из стоявшего у его ног пластикового пакета две папки. – Хотелось бы прояснить пару вещей.

– Через сорок лет после события?

– Товарищ упомянул об этом деле. И я решил заняться. Личный интерес.

Он решил не упоминать Бен-Роя. Слышал, что в 1973 году во время войны Судного дня брат Садека попал к израильтянам в тюрьму. И Садек вряд ли захотел бы помогать израильскому детективу, пусть даже косвенным образом. В немигающих глазах бывшего начальника полиции было что-то от рептилии. Халифа испугался, что сейчас Садек потребует от него деталей. Но к его облегчению, тот отставил чай и протянул руку:

– Покажите.

Взяв документы, он надел очки и открыл папку.

– Сколько же времени прошло с тех пор, как я это видел. Мое первое дело в должности старшего инспектора. Запоминающееся начало.

Он вынул фотографию и повернул к свету. Пинскер сидел в углу погребальной камеры, привалившись к стене. Сухая жара пустыни мумифицировала тело. Голова была откинута назад, кожа высохла и была неестественно натянута, словно скелет упаковали в грязную белую оберточную бумагу. В руке покойник держал кожаную маску с ремешками и пряжками. Там где у людей находится лицо, не было вообще ничего – плоское место с двумя маленькими дырочками глаз, щелью рта без губ и небольшой выпуклостью, которая должна была означать нос.

– Красавчик, – проворчал Садек, возвращая фотографию в папку. – В свое время мне пришлось видеть страшные смерти, но эта… Полагаю, вы ознакомились с заключением патологоанатома?

Халифа ознакомился и должен был признать, что чтение не доставило ему удовольствия. В результате падения в шахту Пинскер сломал обе ноги, правую руку и три ребра. Кроме того, у него была разорвана селезенка, серьезно поврежден затылок. Несмотря на тяжелые травмы, он остался жив. Об этом свидетельствовал тот факт, что он сумел переползти в погребальную камеру, соорудить примитивные лубки для сломанных конечностей и наложить на голову повязку. Из-за давности события и мумифицированности тела точная оценка оказалась невозможна, но, по мнению патологоанатома, после падения англичанин прожил еще два или три дня. И только потом скончался от обезвоживания, потери крови и повреждения внутренних органов. Можно не сомневаться, его смерть не была безболезненной.

Садек закрыл папку и снял очки.

– Так что вы хотели прояснить?

– Кое-что в связи с показаниями женщины, – ответил Халифа, протягивая руку и принимая обратно папку. – Этой ингилезии. Миссис… – Он переворошил листы и нашел фамилию: – Боуэрс. Есть нечто такое, чего я не понимаю.

Садек поднял стакан, сделал глоток чаю и жестом дал знак Халифе продолжать.

– Согласно ее показаниям, она гуляла с мужем в горах и задержалась, чтобы… – он снова сверился с записями, – чтобы сделать то, что иногда требуется делать дамам. Полагаю, это означает…

– Пописать.

– Вот именно. Но споткнулась, упала, покатилась по склону и провалилась в шахту. – Халифа поднял глаза на Садека, и тот едва заметно кивнул, давая понять, что собеседник правильно изложил цепь событий. – Еще она заявила, что до этого не заметила отверстия в шахту, поскольку оно было завалено ветвями.

На этот раз Садек не кивнул, только смотрел на Халифу. Уголки его губ слегка поднялись, изображая подобие улыбки.

– Показания снимали вы? Так? В день происшествия после того, как женщину переправили на вертолете в Центральную больницу Луксора?

– Насколько помню, все так и было.

– Понимаю, дело давнее, но не могли бы вы сказать, какой она вам показалась? Было ли у нее сотрясение мозга, спутанное сознание?

– Она же была хавагой. На мой взгляд, у них у всех спутанное сознание.

Халифа улыбнулся шутке.

– Я вот о чем…

– Я прекрасно понял, о чем вы. – Уголки губ старого полицейского поднялись чуть выше, и улыбка стала заметнее, словно он догадался, куда метит его собеседник, и это доставило ему удовольствие. – Нет, эта женщина нисколько не путалась. Наоборот, принимая во внимание, что она недавно свалилась в шахту глубиной около семи метров и обнаружила на дне мертвеца, отвечала на редкость вразумительно.

– И по поводу закрывавших отверстие в шахту ветвей выразилась определенно?

– Вполне определенно. Совершенно определенно.

– Вот этого-то я и не понимаю. Если ветки лежали на отверстии в шахту…

Халифа не продолжал. Садек поднял руку, призывая его замолчать. Теперь бывший начальник полиции широко улыбался, хотя его глаза по-прежнему отливали сталью. Неприятное несоответствие: словно какая-то его часть подсмеивалась над Халифой, в то время как другая – предостерегала. С кухни послышался очередной приглушенный щелчок – еще одна муха рассталась с жизнью. Садек выдержал паузу и заговорил:

– Я слышал, вы человек сообразительный.

– Простите?

– Так отзываются о вас Хассани, Махфуз и другие. Называют вас одним из самых сообразительных людей в полиции. Говорят, вы умеете заметить то, что не видят другие.

Он отставил стакан с чаем и, положив руки на деревянные подлокотники кресла, обхватил пальцами вырезанные в форме скарабеев концы. Халифа заметил, что ногти на его больших пальцах были намного длиннее, чем на других, словно он специально их отращивал.

– А еще недисциплинированный, так мне сказали. В мое время это не сошло бы вам с рук. В мое время недисциплинированных не было.

Его улыбка померкла, глаза стали еще холоднее. Халифа поерзал в кресле, не понимая, куда заведет этот разговор, и размышляя, не совершил ли он ошибки, приехав сюда. Пусть в Египте что-то изменилось, но с людьми приходится держать ухо востро, особенно с такими скорпионами, как этот Садек. Снова возникла неловкая пауза. Затем, к удивлению Халифы, бывший начальник полиции, словно аплодируя, несколько раз медленно хлопнул в ладоши.

– Отлично подмечено, инспектор. Даже исследовавший гробницу профессор не обратил внимания на проблему с ветвями. Зато я обратил. А теперь вы. Очень проницательно.

Он вернул руки на подлокотники и побарабанил по дереву левым указательным пальцем. Из прихожей раздался негромкий стук – открылась, а затем закрылась дверь, – видимо, жена Садека вышла из квартиры.

– Как только ингилезия сообщила мне о ветвях, я сразу понял: что-то не так. Первой мыслью была та же, что и у вас: у нее потрясение и она не может вспомнить то, что видела. Но она настаивала. Шахту закрывали ветви. Это означало, что они попали туда после того, как Пинскер провалился на дно. Иначе ветви упали бы вместе с ним. А поскольку от этого места на десять километров нет ни одного дерева, их кто-то туда специально привез и уложил на отверстие в шахту. Возможны разные объяснения, но самое очевидное: некто не хотел, чтобы гробницу или Пинскера нашли. Из чего следует вывод…

– Что падение Пинскера было не случайным.

Новые редкие хлопки. Похоже, расследование Бен-Роя не такое ординарное, как им показалось вначале.

– Но в отчете об этом ни слова, – осторожно заметил Халифа.

– В тех обстоятельствах я решил: чем проще будет текст, тем лучше.

– Но убит человек!

– Это один взгляд.

– Существует другой?

– Всегда есть возможность посмотреть на вещи по-другому, инспектор. Если я чему-то и научился за сорок лет службы в полиции, то только тому, что ничего ясного до конца не существует.

Садек снова пригубил чай и внимательно посмотрел на Халифу, словно хотел внушить ему эту мысль. Халифе приходилось встречаться с такими людьми, как бывший начальник полиции он с ними сталкивался в течение всей своей карьеры и знал, что иногда на них можно надавить, но есть моменты, когда лучше спокойно переждать. Сейчас наступил именно такой момент. Они немного посидели молча, Халифа – ерзая на стуле, Садек – попивая чай. Сделав последний глоток, бывший полицейский кивнул и поставил стакан на стол.

– Так вы сказали, личный интерес?

– Так точно.

– Не обманываете?

– Никак нет.

– В таком случае у меня нет оснований держать вас впотьмах. Дело давнее, и правосудие по-своему свершилось.

Садек показал на стоявший у ног Халифы пакет.

– Полагаю, там есть и папка с документами по делу об исчезновении Пинскера? – Халифа признал, что принес бумаги, и бывший начальник полиции протянул за ними руку. – Тело Пинскера мы опознали достаточно быстро, – сказал он, водружая очки обратно на нос и пролистывая содержимое папки. – Документов при нем не было, но такое лицо, как у него, перепутать трудно. Хотя и прошло сорок лет, но осталось еще много курнцев, которые его помнили. И как только мы узнали фамилию, ничего не стоило поднять дело относительно его исчезновения. А как только подняли записи, докопаться до сути вещей оказалось совсем просто.

Садек вынул из папки лист и показал Халифе. В документе содержались показания человека, который видел, как пьяный Пинскер поднимался в горы массива Тебан. Мохаммед эль-Бадри из деревни Шейх Абд эль-Курна.

– Я знал семью эль-Бадри, – продолжал Садек. – Мерзавцы, смутьяны. Старший Мохаммед был еще жив, мы его взяли и как следует прижали. С гонором был человек, но в итоге мы ему развязали язык. Обычное дело.

Садек вернул лист в папку.

– Оказалось, что Пинскер изнасиловал его сестру. Девушку по имени Иман. Слепую, которой не было еще двадцати лет. Завез к реке и оттрахал в свое удовольствие. Она сопротивлялась, но он был слишком силен. Я бы не поверил этим эль-Бадри, но у старика Мохаммеда нашелся свидетель, который подтвердил его рассказ. Местный малый, уважаемый человек. В ту пору он был еще парнишкой. Вечером, когда все произошло, он удил рыбу, услышал крик девушки и все видел. Рассказал Мохаммеду и его двум братьям. Шел тридцать первый год, люди еще не забыли происшествия в Дэнишевэй. Вы же знаете, какие они, феллахи. Гордые. Все совершают по своим законам.

Садек снял очки, сложил дужки и опустил на кофейный столик рядом со стаканом.

– Я не одобряю самосуд, – продолжал он. – Если бы расправа случилась в мою бытность, я поступил бы иначе. Но инцидент произошел за сорок лет до меня. Двое из троих братьев к тому времени умерли. Мохаммеду было за семьдесят, и он тоже стоял одной ногой в могиле. У Пинскера родственников не было, во всяком случае, нам найти не удалось. Никому бы не пошло на пользу бередить старые раны. Достаточно того, что пострадала девушка. Зачем напоминать миру о ее позоре? Лучше было оставить все как есть. Старику, чтобы преподать урок, дали взбучку. Этим и ограничились. Дело закрыли. И пусть оно таким и останется.

Он еще несколько секунд смотрел на папку, затем, захлопнув протянул Халифе.

– Надеюсь, я все прояснил?

Халифа подался вперед и взял дело. Рассказ старого полицейского почему-то оставил его равнодушным. Факт изнасилования – ужасная вещь. Та девушка была в возрасте его дочери Батах. К тому же незрячая. Что же до Пинскера… Год назад Халифа пришел бы в ужас, узнав, что с ним произошло. Человека линчевали, люди решили своими руками вершить закон. К таким вещам он всегда испытывал инстинктивное отвращение, каким бы страшным ни было преступление. Но теперь его моральный компас был ориентирован не так точно, как прежде. Пинскер принял страшную смерть, но и сам совершил ужасную вещь. Как заметил Садек, на свете нет ничего однозначного. Нет больше ясности. Ничего черного или белого. Жизнь стала непроницаемо серой.

Халифа теребил лежавшие на коленях папки, а его мысли витали вокруг того, каким образом все сказанное могло иметь отношение к смерти женщины, задушенной в храме в Аль-Кудсе[53]. Он не находил очевидной связи. Два убийства разделяли восемьдесят лет, разные страны, разные национальности.

– Не было ли в преступлении религиозного мотива? – пытался он нащупать какую-нибудь связь. – Ведь Пинскер был евреем и все такое.

Садек поднял на него глаза.

– Девушка избита, изнасилована, чуть не погибла. Слепая девушка. По-моему, достаточный мотив, чтобы не впутывать еще и религию. Да и случилось это до накба[54], когда мы не были настроены против евреев, как теперь.

Снова раздался щелчок открываемой входной двери, послышался шорох пакетов с покупками. Садек бросил взгляд в сторону прихожей, затем посмотрел на часы. Он явно считал, что все вопросы обсуждены и пора завершать разговор.

– Вы не в курсе, как поступили с личными вещами Пинскера? – Халифа, пока ему не указали на дверь, пытался выцарапать из старого полицейского все, что только возможно.

– Насколько помню, то, что было найдено в гробнице, похоронили вместе с Пинскером в Каире. – Садек явно проявлял нетерпение. – Да и было там совсем немного. Одежда и маска.

– Никаких документов? Ничего в этом роде? Бумаги? Письма?

Палец старика принялся барабанить по деревянному скарабею на ручке кресла.

– Никаких документов, – коротко бросил он. – А теперь, с вашего позволения…

– А его вещи тридцать первого года? Вы не можете сказать, что стало с ними?

Пальцы Садека больше не барабанили по подлокотнику, он крепко сжал скарабея.

– Понятия не имею. Понятия не имею, может, утопили в Ниле. Это случилось восемьдесят лет назад и теперь не имеет значения.

– Принести еще чаю? – раздался голос его жены из кухни.

– Не надо, – откликнулся Садек. – Мы уже заканчиваем. Ведь так?

Это было скорее утверждение, чем вопрос. Точка в их беседе. Халифа кивнул, поблагодарил старика за то, что тот уделил ему время, вернул папки в пластиковый пакет и встал. Садек проводил его в прихожую.

– Говорите, обратили внимание на дело из чистого интереса, но взялись за него что-то уж очень серьезно, – заметил он у входной двери. – Я не против инициативы сотрудников. Но инициативу надо проявлять обдуманно. Пожалуй, мне придется переговорить с Хассани. Посоветовать, чтобы он загрузил вас настоящей работой.

Садек открыл дверь, и Халифа шагнул на лестничную площадку. Он переступил грань и почувствовал это. Дальше рисковать нельзя. Такие люди, как этот старый полицейский, могут стать нелюбезными. Очень нелюбезными.

– Последний вопрос.

Садек обжег его взглядом.

– В папке тридцать первого года есть письмо археолога Говарда Картера. Из него явствует, что вечером, перед тем как Пинскера убили, он сообщил Картеру о том, что что-то нашел. Некий предмет или некое место «во многие мили длиной». Это вам о чем-нибудь говорит?

Халифа ждал, что старик выйдет из себя. Но этого не случилось. Неожиданно тот положил руку ему на плечо.

– Я слышал о вашей трагедии, инспектор. Примите мои самые искренние соболезнования. Надеюсь, у вас в семье все в порядке. И так и останется в будущем.

Он сказал это таким тоном, что фраза прозвучала скорее предостережением, чем добрым пожеланием.

– Отвечаю на ваш вопрос: письмо Картера мне ровным счетом ни о чем не говорит. А теперь, если не возражаете, мне пора обедать. Счастливого пути. Мы с вами больше не увидимся.

Он стиснул Халифе плечо, так что пальцы впились в тело, кивнул и захлопнул перед носом детектива дверь.

Из квартиры раздался негромкий треск – очередная муха поджарилась в электрическом капкане.


Тель-Авив

Прежде чем отправиться в Абу-Кабир разговаривать с суперсутенером Геннадием Кременко, Бен-Рой решил заехать в пару мест.

Во-первых, завернул в Петах-Тикву оставить игрушки, которые купил в иерусалимском магазине «Я Us». Он сделал это без всякой помпы – просто передал пакеты сторожу у ворот и попросил проследить, чтобы игрушки достались детям из приюта. Сторож собирался позвонить Майе Хиллель, но Бен-Рой сказал, что спешит, и поехал дальше. Не хотел, чтобы директриса решила, что он пытается произвести на нее впечатление. Или того хуже, что он не в меру сентиментален.

Второй крюк предстоял в центр Тель-Авива, чтобы забрать Зиски. Парень приехал в город на выходные к друзьям и спросил, нельзя ли ему присутствовать на допросе. Это вполне устраивало Бен-Роя, хотя он не мог понять, зачем его помощнику тратить время на такого подонка, как этот Кременко.

Зиски ждал, привалившись к фонарю, напротив отеля «Гранд-Бич» на Нордау. На нем были обтягивающие джинсы, облегающая белая майка и солнцезащитные очки «рэй-бэн». Бен-Рой подрулил к тротуару и распахнул перед ним дверцу «тойоты».

– В таком виде ты ходишь в шул[55]? – спросил он, когда помощник устроился на сиденье и салон окутало облако аромата средства после бритья.

– Конечно.

– От тебя несет, как от мальчика по вызову.

– Говорят же, что благовоние угодно носу Всевышнего. – Зиски захлопнул дверцу и подал Бен-Рою бумажный пакет. – Это вам ленч.

Детектив понюхал пакет и усмехнулся.

– А еще говорят, запах латкес[56] угоден носу начальника. Хвалю, славный мальчуган.

Он достал оладью, откусил от нее и выехал на Ха-Яркон. Некоторое время они молчали. Затем Зиски повернулся к Бен-Рою.

– Выходит, вам частенько приходилось обнюхивать мальчиков по вызову?

Мужчины посмотрели друг на друга и расхохотались.


Тюрьма «Абу-Кабир» – она же «Яффский Хилтон» – располагается на юге города, за углом от Национального центра судебной медицины, где вскрывали труп Ривки Клейнберг. Внушительное четырехэтажное здание с высокой смотровой башней на углу было обнесено по периметру побеленной стеной с колючей проволокой наверху. Каким-то добрым душам пришло в голову оживить это место, украсив стену терракотовыми фигурами. Пустая трата денег, по мнению Бен-Роя. Тюрьма есть тюрьма, и ее не сделать приятнее, если останутся ограждения, решетки и двери на замке.

Они оставили машину на стоянке перед металлическими служебными воротами и предстали перед окном охраны. Дежурный открыл электрический замок и, впустив полицейских, позвонил в главное здание предупредить об их приходе. Через пару минут появился другой охранник и ввел на территорию.

– Адама Хебера нет? – спросил Бен-Рой, пока они шли по заасфальтированному переднему двору. Хебер был его знакомый надзиратель.

– Он сейчас выходит в ночь, – ответил дежурный. – Передавал вам привет. Надеется, визит вас позабавит.

– Обхохочемся, – буркнул детектив.

Они подошли к главному тюремному блоку и из солнечного света окунулись в сумрак внутренних помещений. Пришлось заполнить бумаги, после чего охранник проводил их по коридору, а затем через внутренний двор с натянутой над головой сеткой в другое крыло здания. Откуда-то доносились звуки радио и голоса, где-то сверху колотили по решетке жестянкой. Но людей они не видели. Здесь, как и в других тюрьмах, где довелось побывать Бен-Рою, у него возникало неприятное чувство, будто шум производят не люди, а само здание.

– Пришли, – объявил надзиратель, останавливаясь перед дверью и засовывая ключ в замочную скважину. – Сейчас приведу заключенного. Его адвокат уже на месте.

Он открыл дверь и отступил в сторону, приглашая полицейских войти в комнату. Они оказались в застеленном линолеумом помещении с расположенным высоко над полом зарешеченным окном и деревянным столом, на котором стояли кувшин с водой, бумажные стаканчики и пепельница. Из-за стола на них смотрела высокая, хорошо одетая женщина средних лет с таким заостренным, узким лицом, что, казалось, его черты жались на слишком тесном для них пространстве. Детективы сели.

– Мы планировали побеседовать неофициально, – начал Бен-Рой, когда дверь закрылась и щелкнул замок. – В адвокате нет необходимости.

– Мой клиент предпочитает, чтобы все было открыто и честно.

– Жаль, что он не придерживается того же правила в своем бизнесе.

Адвокат что-то неодобрительно буркнула и сложила руки. Бен-Рой отметил, что на пальце у нее нет обручального кольца. Одна из помешанных на карьере дамочек и так занята тем, что спасает от неприятностей попавших на крючок типов, подобных Кременко, что не хватает времени на семью. Или лесбиянка. В любом случае она ему не понравилась. Он не любил женщин такого склада. Заносчивые, неискренние, по вечерам, приходя домой, они радуются тому, что выставили полицейских идиотами и помогли какому-нибудь педофилу вернуться в большой мир. Глупая баба.

– Давайте вести себя цивилизованно, – предложила она. – Сегодня день рождения моей дочери, и я хочу возвратиться домой в относительно хорошем настроении.

«Ладно, ошибся».

– Основные правила игры таковы, – продолжала адвокат. – Мой клиент согласился ответить на любые ваши вопросы и помочь вашему расследованию всем, что в его силах. Взамен мы просим ограничить круг вопросов оговоренной областью и, поскольку мой клиент не является подозреваемым по вашему делу и его не признали виновным ни в каком другом преступлении, обращаться с ним вежливо и с уважением.

– Может, мне поменять ему подгузник?

– Пора бы вам наконец повзрослеть, детектив. Иначе допрос на этом и закончится.

«Чтоб тебя», – подумал Бен-Рой.

– А это кто? – Женщина кивнула в сторону Зиски.

Бен-Рой представил ей своего помощника.

– В запросе говорилось об одном участнике беседы, – заметила она.

– Он будет только присутствовать. Хочу ввести его в курс дела. Поучить, насколько важно проявлять вежливость и уважение.

Адвокат улыбнулась, хотя и несколько язвительно.

– Хорошо, я согласна. – Она занесла данные Зиски в свой блокнот. – Разговор будет записываться. – На столе появился диктофон. – Запись послужит официальной уликой, если вы вздумаете выйти за рамки условленного. Я также буду внимательно следить за временем. Насколько понимаю, мы договорились о шестидесяти минутах.

– Вы правильно понимаете.

– Этого и будем придерживаться.

Покончив со вступительной частью, женщина откинулась на спинку стула и сложила руки. Откуда-то из-за двери доносились отдаленные звуки музыки. Бен-Рою стоило большого труда подавить желание спросить, не желает ли она потанцевать. Прошла еще пара минут, в коридоре послышались шаги, в замке повернулся ключ. Дверь снова отворилась, и на пороге появился человек. Адвокат встала, полицейские остались сидеть.

Сутенерами и торговцами живым товаром бывают выходцы из разных народов, люди разных обликов и комплекций, но если существует какой-то стереотип, Геннадий Кременко ему полностью соответствовал. Крупный, грузный мужчина с лысеющей головой, двойным подбородком и красноватыми глазами под тяжелыми веками. В его облике соединялись веселое добродушие и угрюмая угроза. Он носил массивные золотые украшения: цепь на шее, браслет, кольцо с печаткой и, к досаде Бен-Роя, болевшего за «Маккаби» из Хайфы, футболку с зелено-белой символикой клуба. На руке виднелась татуировка: девушка с раздвинутыми ногами. Ее голова, конечности и тело были выполнены зеленой краской, влагалище же выделено красной.

– Очень приятно, – усмехнулся он. – Его иврит был сильно сдобрен восточноевропейским акцентом. – Всегда рад приветствовать наших храбрых ребят из полиции. Особенно таких красавчиков.

Он улыбнулся Зиски, который, надо отдать ему должное, никак не отреагировал.

– Обнял бы вас обоих, но увы… – Кременко поднял руки, демонстрируя наручники на запястьях.

– Полагаю, наручники здесь не обязательны, – вставила адвокат.

Надзиратель посмотрел на Бен-Роя. Тот кивнул. Наручники сняли.

– Не могу их винить, – рассмеялся Кременко, потирая запястья и разминая руки. – Стоит на меня взглянуть, и сразу понятно: я опытный убийца. Пару лет назад одним пуком уничтожил целый танковый полк. – Он изобразил губами неприличный звук и расхохотался.

– Полагаю, нам лучше начать, – сухо заметила адвокат.

Надзиратель, показав им кнопку на стене, которую следовало нажать, если им что-нибудь понадобится, ушел и запер за собой дверь. Кременко, обойдя стол, занял место рядом со своим адвокатом.

– Может, нажать, чтобы принесли шампанское? – Он кивнул на кнопку и снова рассмеялся.

Адвокат, не обращая внимания на его шутку, сверилась с часами, включила диктофон и поставила на столе так, чтобы он находился между ее клиентом и Бен-Роем. Назвала в микрофон место, дату и время беседы и фамилии присутствующих в комнате. Затем откинулась на стуле и дала знак, что можно начинать разговор.

– Для официального оглашения, – начал Кременко, – хочу заметить, что у младшего из детективов очень красивая кожа.

Зиски улыбнулся и, нисколько не смутившись, положил ногу на ногу. Бен-Рой открыл принесенную с собой папку и начал работу.

– Господин Кременко, недавно…

– Для вас Геннадий. Мы здесь все друзья.

– Недавно к вам приходила журналистка Ривка Клейнберг.

– Неужели?

– Да.

– Что ж, вам виднее. В последнее время моя память стала очень короткой. Наверное, влияние тюремного воздуха. Иссушает мозг.

Бен-Рой напрягся. Допрос предстоял не из легких.

– Попытаюсь освежить вашу память, Геннадий. Тридцатого мая госпожа Клейнберг связалась с Управлением тюрьмами Израиля «Шабас» и высказала просьбу о встрече с вами. Ее просьбу передали вам, и вы ответили согласием.

– Без моего ведома, – вставила адвокат.

– Цель визита была обозначена как «личная». Госпожа Клейнберг явилась в тюрьму шестого июня после полудня в тринадцать тридцать и в течение тридцати пяти минут вы находились с ней наедине в этой комнате.

– Но уверяю, не трахались, – хохотнул Кременко.

– Теперь вспомнили?

– Да, вдруг вспомнил. Толстая настырная стерва с огромными… – Он сложил руки в виде чашек напротив груди. – Неприятное зрелище. Пришлось приложить все силы, чтобы выбросить ее из головы.

Адвокат сидела рядом с непроницаемым лицом.

– Но теперь, когда память восстановлена, – продолжал Бен-Рой, – не скажете ли вы мне, зачем здесь оказалась госпожа Клейнберг?

Кременко пожал плечами.

– У меня сложилось впечатление, что ей одиноко в жизни. Знаете, как бывает: толстая, без мужика. Наверное, захотелось общества. Увидела мой портрет в газетах, ей понравилось мое лицо, и она решила, что я человек, с которым можно поболтать.

Бен-Рой подхватил игру и ответил на шутку:

– Так о чем же вы болтали?

Кременко сложил руки, откинулся назад и задумчиво уставился в потолок.

– Дайте подумать. Конечно, о погоде – тогда было не по сезону жарко. Согласны? Обсудили политику: муниципальные выборы, ха мацав и эту мешком прибитую Ципи Ливни…

Адвокат вспыхнула. Кременко, заметив ее смущение, улыбнулся:

– Шучу, это мы не обсуждали.

– Еще бы, – пробормотал Бен-Рой.

Сутенер запустил руку в кармашек на плече футболки и извлек пачку «Мальборо». Достал сигарету зубами, вынул из пачки зажигалку, оперся о стол локтями и закурил.

– Ладно, к делу, хватит дурака валять. – Он выпустил клуб дыма в сторону Зиски, тот отмахнулся ладонью. – Эта женщина сказала, что хочет со мной поговорить. Я ее в глаза не видел, но решил: почему бы и нет? Здесь скучно, радуешься любому развлечению. Подумал, может, она красотка и на нее стоит подрочить. Но жестоко ошибся. Страшна как смертный грех. Большое разочарование.

Он снова выдохнул дым в сторону Зиски. Тот отъехал со стулом на несколько сантиметров.

– Прости, дорогуша.

– Так о чем хотела с вами поговорить госпожа Клейнберг? – повторил свой вопрос Бен-Рой.

– О том о сем.

– В смысле?

– О моей работе, о девочках.

– Полагаю, в данных обстоятельствах нам следует избегать… – вмешалась адвокат.

Но Кременко, не дав ей договорить, поднял палец. Едва заметный жест, но он о многом сказал Бен-Рою. Перед ним сидел мужчина, который привык, чтобы ему повиновались, особенно женщины.

– Расслабься, – буркнул он. – Я здесь для того, чтобы помочь этим господам. Мне нечего скрывать и нечего стыдиться.

Он развалился на стуле и снова затянулся «Мальборо». Сигарету он держал у самого фильтра, как держат все заключенные. Сидящая подле него женщина сложила руки и, поджав губы, смотрела прямо перед собой.

– Все преподносят это дело неправильно: полиция, газеты. Мол, я такой-сякой – сутенер, торговец живым товаром. А я даже не понимаю, что значат эти слова. Я бизнесмен, и этим все сказано. Хозяин. Единственное преступление, которое я совершил – сдаюсь, не буду скрывать, – он театрально поднял руки, – это грех чрезмерной доброты. Несчастные юные девушки, приезжая в Израиль, никого тут не знают и не говорят на здешнем языке. Я их выручаю: обеспечиваю недорогим жильем, ссужаю немного денег, если они на мели, помогаю встать на ноги.

– Из того, что я слышал, скорее не встать на ноги, а лечь на спину, – вставил Бен-Рой.

Адвокат снова вскинулась.

– Еще несколько таких шуточек, и разговор будет окончен.

– Уймись, тигрица, – рассмеялся Кременко. – Он просто хохмит. Нельзя же обижаться всякий раз, если кто-то решил пошутить. Согласен, Бэмби?

Последнее было сказано в сторону Зиски, но тот опять остался равнодушен к подковырке. К чести Дова, он умел держать себя в руках. Попробовал бы Кременко так обойтись с Бен-Роем, ему бы сильно не поздоровилось.

– Так вы об этом разговаривали с госпожой Клейнберг? – спросил детектив.

– Именно. Сказал ей, что я для девочек, как отец родной. Откуда я могу знать, что они у меня за спиной творят всякие непристойности? Моей вины в этом нет. Наоборот, я жертва. Жертва собственной доверчивой натуры.

Изображая притворный гнев, он покачал головой. Бен-Рой бросил взгляд на Зиски, затем на адвоката. Выражение ее лица оставалось подчеркнуто невозмутимым, хотя ее клиент нес откровенную туфту. Детектива заинтересовало, какого труда ей стоит защищать такое дерьмо, как этот Кременко. Впрочем, может, труда особого нет. Закон беспристрастен, возразит она, и каждый имеет право на достойную защиту. Пусть ей не нравится человек, но, с ее точки зрения, она служит высшей цели. По мнению же Бен-Роя, эта женщина во многом была такой же шлюхой, как девицы Кременко. Даже хуже, поскольку в отличие от них у нее был выбор.

– Расскажите мне о египетском канале, – попросил он.

– Что это значит? – Притворный гнев сменился притворным недоумением.

– Путь, по которому девушек привозят в Израиль: через Синай в пустыню Негев.

– Ничего об этом не знаю.

– А я слышал, вы им пользуетесь.

Кременко пожал плечами:

– Мало ли что говорят… Если вас обзовут сукой, это еще не значит, что у вас клитор и вы каждый месяц писаете кровью.

Адвокат поморщилась. Если бы Бен-Рой не был так разочарован постоянным увиливанием Кременко от ответов, его бы позабавило смущение этой дамочки.

– Клейнберг спрашивала о Египте?

– Не исключено. Но если спрашивала, я ей ответил то же самое, что только что вам.

– То есть?

– Что ни хрена об этом не знаю.

Сутенер нетерпеливо махнул рукой, давая понять, что все это пустая болтовня. Бен-Рой решил отмотать назад.

– Вернемся к девушкам. Госпожа Клейнберг спрашивала о какой-нибудь конкретно? Называла имена?

– Не припоминаю.

– Мария? Это имя не возникало в вашем разговоре?

Кременко прищурился, будто напрягая память, затем покачал головой.

– Воски?

Тот же результат.

– Я этой толстухе ответил, что у меня много жиличек. Я не в состоянии запомнить, как кого зовут.

– Может быть, помните лицо? – Бен-Рой взял из папки фотографию девушки и положил перед Кременко. – Эта цыпочка была среди ваших жиличек?

Адвокат уловила сарказм и послала детективу предостерегающий взгляд.

Сутенер либо не обратил внимания на иронию, либо решил не отвечать на нее. Взял снимок и сделал вид, что внимательно разглядывает.

– Никогда не видел, – ответил он после непомерно долгой паузы и вернул фотографию.

– Уверены?

– Так же как в том, что у меня в заднице дырка.

– Она армянка. Несколько недель назад исчезла из приюта.

Бен-Рой сказал это, чтобы проследить за реакцией собеседника. Но реакции не было. Сутенер смотрел на него красноватыми, навыкате, глазами, но теперь в них появилось смутное удивление. Детектив пытался понять, что таится за его взглядом, проникнуть внутрь, но ставни были плотно закрыты, и он не получил ничего. Даже намека. Кременко усмехнулся.

– Закидываете рваный невод, детектив, в пруд, где нет ни одной рыбешки, а потом удивляетесь, почему ни хрена не попадается.

Неуклюжее сравнение, хотя и не далекое от истины. Сутенер дососал сигарету, подался вперед и затушил в пепельнице окурок.

– А знаете, ребята, я вам помогу. Вы мне показались славной парой. – Косой взгляд в сторону Зиски. – Я парень вменяемый, всегда хочу сделать людям приятное. Так вот, расклад такой.

Он развалился на стуле и сложил руки на не по-мужски дряблой груди. Наколотое влагалище уставилось на Бен-Роя, словно горящий глаз.

– Положа руку на сердце, мне не понравилась эта Клейнберг. Я согласился с ней встретиться, уделил ей время, а она вместо благодарности мне нагрубила. Настырная, невоспитанная стерва, задавала неподходящие вопросы и позволяла себе гнусные намеки по поводу моей профессии и личной жизни. В конце концов я потерял терпение и посоветовал ей валить подальше. Короче – выложил все, что думал. Но если вы спросите меня – а я полагаю, вы именно это и спрашиваете, только по-своему, – так вот, если вы спросите меня, не имею ли я отношения к убийству этой уродины…

Адвокат стала протестовать, сказала, что данный предмет не является темой их беседы, но Кременко снова от нее отмахнулся.

– Так вот, если вы спрашиваете меня об этом, я отвечу, снова положа руку на сердце: честное еврейское – нет. А если вы собираетесь предположить обратное, советую запастись железными уликами, иначе сидящая подле меня милейшая особа обрушит на вас сто тонн отборного дерьма.

Он уставился на детективов и сжал кулаки. Шутовская маска пропала, словно раздвинули занавес, и за ним обнаружилась истинная натура человека – жестокого, безжалостного головореза. Но затем буря так же быстро улеглась, как налетела, и Кременко снова расплылся в улыбке.

– Так, с этим разобрались, давайте вернемся к делу. – С сияющим видом он потянулся к кувшину с водой. – Никто не хочет освежиться?


Допрос продлился еще сорок минут, но Бен-Рой продолжал его только ради проформы. Он не ждал, что Кременко ему что-нибудь скажет, и сутенер вполне оправдал его ожидания. Он закрылся, как моллюск в раковине, и парировал вопросы детектива с легкостью человека, всю жизнь игравшего в кошки-мышки с законом и не сомневающегося, что сумеет оставить противника в дураках. Он явно лгал по поводу своих сутенерских дел и дел, связанных с переправкой девушек в Израиль. И точно так же водил за нос Ривку Клейнберг. Вопрос был не в том, что она из него выудила, а в том, что она надеялась у него узнать. Снова и снова Бен-Рой убеждался в одном и том же: девушка была ключом ко всему. Клейнберг попросилась на встречу с Кременко на следующий день после того, как узнала об исчезновении Воски. И что бы она ни пыталась у него выведать, Бен-Рой не сомневался, это связано с пропавшей армянкой. Была ли Воски одной из девушек Кременко? Не похитили ли ее, чтобы не дать возможности свидетельствовать против сутенера? Не подобралась ли Клейнберг слишком близко к истине и не за это ли поплатилась? Правдоподобный сценарий – самый правдоподобный из всех, что приходили Бен-Рою в голову, хотя и со множеством белых пятен и вопросов без ответов. Снова и снова детектив направлял разговор в это русло, пытался давить на Кременко, показывал ему фотографию девушки, хотел нащупать брешь в его защите. Может быть, когда-нибудь в будущем он обойдется с этим Кременко жестче, привезет в Кишле, как следует надавит. Но и в этом случае вряд ли добьется толка. Как правильно заметил сутенер, он закидывал сеть наугад, строил разговор на гипотезах, а не на твердых уликах. Кременко это понимал. В конце встречи Бен-Рой перехватил его взгляд и понял, что сутенер провел на редкость приятный час.

Как только стрелки часов отмерили шестьдесят минут и ни секундой больше, адвокат объявила, что время истекло. Встала, подошла к кнопке на стене и позвонила охране. Кременко откинулся назад и положил руку на спинку ее опустевшего стула.

– Я получил истинное удовольствие, господа, – ухмыльнулся он. – Или, вернее, дамы и господин.

Он снова бросил издевательский взгляд на Зиски.

– Если чем-нибудь могу еще помочь, не сомневайтесь, связывайтесь со мной. Я пробуду здесь еще несколько недель, после чего предполагаю вернуться домой.

Кременко покосился на адвоката, у которой был вид, словно последний час она провела, сидя на кактусе. Она вернулась к стулу, но, заметив на спинке руку клиента, осталась стоять. Возникла неловкая пауза, затем в коридоре послышался звук шагов. Бен-Рой и Зиски поднялись. Щелкнул замок, и на пороге показался другой надзиратель.

– Пока, ребята. Берегите себя. – Кременко поднял руку и покачал на прощание мясистыми, со множеством колец пальцами. – Наведывайтесь.

Бен-Рой пытался придумать колкий ответ, что-нибудь такое, чтобы по крайней мере позволило уйти, сохранив достоинство, однако в голову ничего не пришло. Он кивнул помощнику, и детективы направились к выходу. Но на пороге Зиски внезапно обернулся.

– Геннадий, что конкретно вы делали для корпорации «Баррен»?

Это был ход наугад, как раньше вопросы Бен-Роя о Воски из Армении. Но в отличие от шефа Дову повезло больше – он, кажется, застал Кременко врасплох. Всего на секунду-две глаза у сутенера широко раскрылись, губы сжались плотнее. Вопрос пробил его защиту до самого нерва. Но он тут же взял себя в руки.

– Обожаю ее! – Он расплылся в улыбке. – Такая вздорная милашка. Если бы я был сутенером, коим, как нам всем известно, я не являюсь, она бы на меня славно потрудилась.

Он осклабился, покосился на Зиски, поцеловал кончики пальцев и провел вверх-вниз по наколотому на руке влагалищу. Однако это была бравада. Он явно струхнул. Здорово струхнул.

Когда детективы шли по тюремному коридору, Бен-Рой обнял помощника за плечи.

– Молодец! – похвалил он.


Египет

Когда Халифа возвратился в Луксор, было далеко за полдень. В этот час жители прятались от жары в домах, и на улицах было необыкновенно тихо и спокойно. У пересохшего фонтана на привокзальной площади компания стариков, прикрыв от солнца головы платками – шаалами, играли в сигу. По Шарья аль-Махатта под цокот копыт в надежде подхватить седока туда-сюда моталась коляска. А в остальном место словно вымерло. Халифа купил фруктовый сок с ароматом манго и, устроившись на ступенях вокзала, сделал пару звонков. Прежде всего домой – проверить, как себя чувствует Зенаб. Прошлой ночью она спала хуже обычного и теперь дремала под присмотром дочери. Затем к Мохаммеду Сарии в полицейский участок. Шеф Хассани явно вступил на тропу войны – рвал и метал по поводу появившихся в городе плакатов, обвиняющих полицию в некомпетентности и коррупции. Отсутствие Халифы он не заметил и о нем не спрашивал. Садек не выполнил угрозу и не связался с ним. Пока не выполнил.

– Окажи мне услугу, Мохаммед, – попросил Халифа. – Если есть минутка, пробей семью из Старой Курны. Фамилия эль-Бадри. Если кто-нибудь из семьи остался в живых, то после того, как деревню снесли, их должны были переселить в эль-Тариф.

– Хочешь узнать что-нибудь конкретное? – уточнил Сария.

– Дело давнее, там были три брата и сестра. Одного из братьев звали Мохаммед, сестру – Иман. Все давно в могиле. Меня интересует, не остались ли у них родственники. Никакой срочности, займись, когда будет время.

Сария обещал все сделать, и они разъединились. Еще с минуту Халифа допивал сок и смотрел, как по кругу привокзальной площади едет туристический автобус фирмы «Травко». В окна смотрели бледные, усталые пассажиры. Халифа бросил пустую картонку в урну и направился на Западный берег, в Долину царей. Если неизвестные сочинители плакатов оказали ему любезность и отвлекли начальство, надо было этим воспользоваться.


Долина царей – неправильное название. Древний некрополь – пристанище не только фараонов. Там нашли последний приют царицы, принцы и принцессы, знать и царские животные. К тому же это не одна долина, а скорее две разветвляющиеся вади: хорошо известная Восточная долина, где находятся все главные царские захоронения, включая гробницу Тутанхамона, и более широкая по сравнению с ней Западная долина, или Долина павианов. Последняя не так популярна и менее посещаема. Она представляет собой погребальный коридор, начинающийся неподалеку от входа в свою знаменитую соседку и уходящий прихотливыми изгибами в горы.

Переправившись через реку, Халифа проголосовал на дороге и подъехал к стоянке автобусов на пересечении двух долин. Немного постоял, глядя на щит на обочине шоссе, рекламирующий новый музей в Восточной долине. Слоган корпорации «Баррен» гласил: «Ценить прошлое Египта, содействовать будущему Египта». Халифа щелчком выбросил сигарету и повернул в западную ветвь некрополя.

В отличие от нескончаемой толкотни туристов в соседней долине здесь было пусто и безжизненно. Голый проспект из ослепительно белого известняка венчали скалистые вершины и окутывала плотная, удушливая тишина пустыни. На утесе у входа в долину стоял ветхий дом смотрителя, чуть дальше – более солидное строение под сводчатой крышей, где некогда жил египтолог Джон Ромер. Кроме этого, были только два ржавых знака, указывающих путь к гробницам Аменхотепа III и Эхнатона. И больше ничего. Только камни и пыль да мимолетное, почти неуловимое движение на лике горы. Если бы вместе с Халифой здесь прогуливался древний египтянин, он бы не заметил много отличий от того, как выглядела и какое впечатление производила эта долина в его дни.

Халифе потребовалось почти сорок минут, чтобы пройти вдоль всю вади. Ноги от жары были словно ватные. Он уже подумывал, не дождаться ли ему более прохладного времени дня, но тут путь повернул вправо и уперся в естественный глубокий амфитеатр, окаймленный сзади каменной грядой скал. Рядом с деревянным навесом для отдыха был вход в гробницу Эйе – визиря при Тутанхамоне и затем фараона восемнадцатой династии. Неподалеку стоял пыльный мотоцикл «Ява», и Халифа вздохнул с облегчением – не очень-то приятно протопать весь путь напрасно.

Он спустился по ступеням к входу в гробницу, заглянул внутрь и крикнул в круто уходящий вниз коридор:

– Профессор Дюфресн!

Ему никто не ответил.

– Профессор Дюфресн, вы там?

Снова тишина. Затем откуда-то снизу раздался бесплотный, словно из преисподней, голос.

– Юсуф Халифа я тебе сто один раз говорила, чтобы ты называл меня Мэри.

Детектив улыбнулся:

– Да, профессор.

Послышалось легкое эхо шагов поднимающегося по коридору человека. Из-под земли показалась голова, а все, что было ниже, скрывала крутизна спуска.

– Какого черта вас принесло?

– Хочу задать вопрос.

– Судя по всему, важный.

– Можно, я спущусь?

– Нет, я уже выхожу. Хотите пить?

– Очень.

– Вам повезло. У меня есть фляжка с холодным лимонадом.

Милейшая старушенция эта Мэри Дюфресн.

– Одну минуту! – крикнула она и снова скрылась в коридоре.

Халифа вернулся в тень под навес. Прошло несколько минут, слева от него мелькнула тень, и из входа в гробницу показалась высокая седовласая женщина. На ней были джинсы, рубашка цвета хаки, на шее повязан льняной шаал. Она приветственно махнула рукой и пошла вверх по склону к детективу. Учитывая, что ей было хорошо за восемьдесят, двигалась она на удивление быстро. Халифа встал, и они пожали друг другу руки.

– Как поживаете, дорогой мой человек?

– Хорошо, хамдулиллах[57]. А вы?

– Весьма неплохо для такой старой клячи. Как Зенаб?

– Она… нормально.

Женщина посмотрела ему в глаза и, почувствовав, что он не хочет продолжать эту тему, дружески похлопала по руке и протянула фляжку:

– Выпьем?

– Уж и не надеялся услышать!

Они сели. Мэри открутила пробку с фляжки, налила стаканчик Халифе и стаканчик себе. И они чокнулись.

– Рада вас видеть, Юсуф.

– И я вас, профессор.

Она бросила на него укоризненный взгляд.

– Мэри, – поправился он, преодолевая природную склонность к формальности, когда обращался к людям старше и важнее себя. Она одобрительно кивнула и сделала глоток лимонада.

Мэри Дюфресн – иа доктора амреканья, как ее знали в Луксоре, – была неким атавизмом, последним связующим звеном с золотым веком египетской археологии. Ее отец, Алан Дюфресн, был хранителем в музее «Метрополитен» и в конце двадцатых годов приехал работать с великим Хербертом Уинлоком. Он привез с собой жену и дочь, и с тех пор, за исключением короткого периода, когда она готовила в Гарварде докторскую диссертацию, Мэри находилась здесь. Уинлок, Говард Картер, Флиндерс Питри, Джон Пендлбери, Мухаммед Гонейм – она всех их знала. Достойная компания, и она стала ее заслуженным членом. Мэри Дюфресн, по всеобщему признанию, была величайшей фигурой в археологии. Даже известный своим высокомерием Захи Хавасс, говорят, относился к ней с пиететом.

– Как идет работа? – Халифа залпом выпил лимонад и принял добавку.

– Потихоньку, – ответила Дюфресн. – Как и должно быть. На мой взгляд, мир слишком торопится.

Последние десять лет Мэри делала масштабные копии всего, что было нарисовано или написано в Западной долине. И три года из этих десяти трудилась в гробнице Эйе.

– Да вы же просто умираете от жары, – сказала она, глядя, как Халифа одним глотком опустошил второй стакан.

– Это была самая долгая прогулка из всех, что я помню.

– Летом всегда так. Но как только начнет свежеть, путь становится все короче. Приходите в декабре, одолеете одним махом.

Она улыбнулась и наполнила его стакан в третий раз.

– Так что это за таинственный вопрос, который вы хотели мне задать?

Халифа сделал еще глоток, по достоинству оценив напиток. Мэри сама готовила лимонад и умела сохранить нужный баланс между горечью лимона и сладостью тростникового сахара. Затем вытер губы и отставил стакан.

– О человеке по имени Самюэл Пинскер. Он англичанин и работал здесь. Вы, случайно, его не помните?

– Самюэл Пинскер, – протянула Мэри, словно хотела прочувствовать звучание слов. – Господи, сразу повеяло прошлым.

– Так вы его помните?

– Смутно. Когда он пропал, я была еще маленькая. В семидесятых годах его тело нашли. Он, оказывается, упал в гробницу.

Халифа решил умолчать о том, что Пинскера убили. Как справедливо заметил бывший начальник полиции Садек, есть вещи, которые лучше не усложнять. Вместо этого он спросил, что ей запомнилось о Пинскере.

– Он меня пугал, это я точно помню. – Мэри помахала рукой, отгоняя мух, кружившихся у края ее стакана. – Ходил в маске с маленькими отверстиями для глаз и прорезью для рта. От этого у него был вид чудовища или вампира… кого-то в этом роде.

Мэри в последний раз махнула рукой, допила лимонад и навинтила стаканчик на пробку фляжки.

– Самюэл Пинскер, – повторила она. – А с какой стати вы о нем спрашиваете?

– Его имя всплыло в расследовании, которым занимается мой товарищ. Я пообещал узнать все, что сумею. – Халифа закурил сигарету и добавил: – Мой товарищ-израильтянин.

Брови Дюфресн удивленно поднялись.

– Каким образом Самюэл Пинскер может быть связан с расследованием израильской полиции?

– Я надеялся, вы мне это объясните.

Мэри покачала головой.

– Боюсь, Юсуф, от меня будет мало пользы. Я льщу себя надеждой, что у меня нет старческого слабоумия, но восемьдесят лет чертовски долгий срок. Когда Пинскер пропал, мне было шесть или семь лет. Память стирается, и многое из нее уходит.

Мэри откинула волосы с глаз, положила ногу на ногу и поправила на шее платок.

– Помню, он с ревом носился на своем мотоцикле, – продолжала она после паузы. – И однажды напугал меня так, что я, простите за выражение, чуть не описалась. Дело было в храме. Понятия не имею, что это был за храм и как я туда попала. Помню только, он неожиданно вышел из-за колонны. Мне потом очень долго снились кошмары.

– Он вас обидел? – Халифа вспомнил о девушке, которую изнасиловал Пинскер.

– В смысле приставал?

Детектив пожал плечами.

– Ничего подобного, если мне не изменяет память. Просто внезапно появился передо мной. Я закричала, побежала от него, а он гнался за мной в своей ужасной маске.

Мэри опустила голову, задумалась, затем снова с извиняющимся видом посмотрела на Халифу.

– Больше ничего не всплывает. Я даже не уверена, что то, о чем я только что сказала, произошло на самом деле. Память странная штука – все путается и переплетается. Осторожнее!

Она показала на бетонную скамью, где рядом с рукой Халифы сел большой шершень. Насекомое потыкалось туда-сюда и забралось на край стаканчика. Детектив согнал его кончиком сигареты, допил лимонад, поднялся, вынес стаканчик из-под навеса и поставил на камень. Шершень полетел за ним.

– Макс его знал, – сказала Мэри, когда Халифа вернулся на место.

– Макс?

– Легранж. Французский археолог. Гений в области гончарной керамики. Работал с Бруэром и Черни в Дейр-эль-Медине.

– Никогда о таком не слышал.

– Это было задолго до вас, юноша. Конечно, он давно умер. Все давно умерли. Из той плеяды осталась одна я.

Мэри вздохнула и, окинув взглядом долину, мысленно перенеслась в иное время. Но это продолжалось всего несколько секунд, и она снова вернулась к беседе.

– После того как нашли труп, я пила с Максом чай, и он вспоминал, каким был Пинскер. Ничего хорошего он сказать о нем не мог. Горький пьяница, вечно со всеми ругался. Как-то повздорил с курнцами и ударил одного так, что тот отключился.

Халифа снова вспомнил изнасилованную девушку. Она тоже была родом из этой деревни. Детектив чувствовал, что Пинскер все больше попадает в центр его внимания. Уродство обособляло его от других, но по чертам характера он, судя по всему, соответствовал стереотипу: грубый, бесчеловечный, заносчивый англичанин, заявлявший права на египетское наследие и в то же время считающий египтян низшей расой – людьми, которыми можно помыкать, которых можно избивать и насиловать. Типичный старорежимный колонизатор.

– А вот Картеру он нравился, – продолжала Дюфресн. – Что говорит о том, что у самого Говарда характер был не подарок. Вы знаете, что его выперли из Совета по древностям за то, что он в Саккаре отлупил французского туриста?

Халифа эту историю не слышал.

– Что-нибудь еще? – Он пытался нащупать какую-нибудь связь с расследованием Бен-Роя.

– Дословно разговор я воспроизвести не могу. Сорок лет – тоже немалый срок. – Археолог склонила голову и задумалась. – Кажется, он упоминал, что Пинскер был исключительно способным инженером и проделал большую работу и здесь, и на Восточном берегу. И еще, что он имел обыкновение неделями пропадать в пустыне.

Халифа нагнулся затушить окурок на цементном полу под навесом. Но при этих словах поднял на Мэри глаза. Хозяйка комнаты в Ком-Лолахе, где проживал Пинскер, после его исчезновения показала полиции примерно то же, хотя не упомянула о пустыне.

– Ваш приятель не сказал, в какой именно пустыне? – спросил он, распрямляясь.

– Кажется, в Аравийской. Да, точно, в Аравийской.

– Вам известно, что там делал этот Пинскер?

Мэри покачала головой. Халифа чувствовал, как в его мозгу, цепляясь одна за другую, крутились шестеренки. В роковой день убийства Пинскер возвратился из очередного путешествия, бог знает откуда. Напился, изнасиловал девушку, затем притащился к дому Говарда Картера похвастаться, что нашел нечто «на многие мили длиной». Сюжет куда-то уводил Халифу, он это чувствовал, только не мог сказать, имеют ли эти события отношение к расследованию Бен-Роя. Все это, конечно, чрезвычайно любопытно.

– Вам не приходилось слышать, что Пинскер что-то обнаружил? – спросил он.

– Что вы подразумеваете под этим «что-то»?

– Не знаю… например, гробницу. – Детектив пытался придумать что-нибудь другое, что подходило бы под описание «в мили длиной». Чем еще захотел бы похвастаться Пинскер. Но ничего не приходило в голову. И даже гробница не вполне отвечала требованиям. – Что-то… большое, – запинаясь предположил он.

Дюфресн недоуменно покосилась на него, не понимая, к чему он клонит. Вместо объяснений детектив вынул из пластикового пакета папку 1931 года, достал из нее письмо Картера и протянул археологу. Мэри читала, и ее глаза от удивления округлялись.

– Потрясающе! – воскликнула она, дойдя до конца. – Я словно услышала голос Говарда. Он часто употреблял это слово – «вздор».

– Вам это о чем-нибудь говорит? – Халифа наклонился и показал на строки о находке в письме.

– К сожалению, абсолютно ни о чем. Я в таких же потемках, как вы. Загадка, да и только.

Мэри собиралась отдать письмо, но прежде чем детектив успел его взять, отдернула руку и перечитала снова. По выражению ее лица и по тому, как забегали ее глаза, словно она пыталась ухватить ускользающую мысль, можно было решить, что она что-то нащупала.

– Нет. Не может быть.

– Что?

– Это было годы спустя и в совершенно ином контексте. Но с тем же Говардом. И выражения были такими же.

Она разговаривала словно сама с собой, а не с Халифой. На мгновение детектив засомневался: уж не берет ли свое возраст? Не сдают ли ее мыслительные способности. Но Мэри подняла на него глаза, и сразу стало ясно, что ее мозг такой же ясный, как прежде.

– Ну так что? – повторил он вопрос.

– Не хочу напускать туману, да и связи почти наверняка никакой нет, однако… – Мэри снова бросила взгляд на письмо, затем откинулась назад и привалилась к поддерживавшему навес столбу. – Я кое-что слышала. Примерно через восемь лет после исчезновения Пинскера. Это, видимо, засело во мне, и когда я читала вот эту строку: «Я нашел это, Картер», всплыло в памяти. Хотя, как я уже сказала, возможно, не имеет никакого отношения к делу. – Она замолчала и покачала головой.

– Может, расскажете?

– Расскажу. Это немногое из того времени, что я помню совершенно отчетливо. По-видимому, потому, что тогда мы в последний раз видели Картера живым.

Собираясь с мыслями, она несколько мгновений помолчала.

– Это случилось за три или четыре месяца до смерти Картера, следовательно… дайте подумать… в конце тридцать восьмого или в начале тридцать девятого года. Он вернулся жить в Лондон, но зиму проводил в Луксоре и часто обедал у нас. Меня всегда отсылали наверх. Но, как большинство детей, я пробиралась на лестницу, чтобы подслушать, о чем говорят взрослые. Не могу точно сказать, кто у нас собрался в тот раз. Отец и Говард – это точно, еще, может быть, Херби Уинлок и Уолт Хаузер…

Мэри помолчала, вспоминая, затем махнула рукой.

– Не важно. Я хочу сказать вот о чем: возник грандиозный спор, и Говард начал кричать. Он всегда был несдержан, а к концу жизни, когда злокачественный лимфоматоз его доконал, стал совершенно невыносим. Понятия не имею, по поводу чего они ссорились, только помню, Говард очень громко кричал: «Вздор! Ничего он не нашел! Миф! Можете перерыть всю Аравийскую пустыню, все равно его не обнаружите, потому что лабиринта не существует».

– Лабиринта? – нахмурился Халифа. Он не знал этого слова.

– Махата, – перевела Мэри.

– И что это значит?

– Откровенно говоря, не знаю. Я слышала всего лишь об одном лабиринте – пирамиде Аменемхета Третьего, но она находится в Хаваре, в Фаюмском оазисе. К тому же Питри открыл его в конце тысяча восемьсот восьмидесятых годов.

Мэри снова скользнула взглядом по письму и вернула его детективу.

– Все? – Халифа положил лист в папку. – Больше ничего не можете вспомнить?

– Боюсь, что нет.

– И не имеете представления, о чем он говорил? И кто такой «он»?

– Простите, Юсуф. Я слышала только обрывок разговора. Не исключено, что речь шла о Питри и Хаваре, а Говард перепутал пустыни – Аравийскую с Ливийской. Или я перепутала пустыни. Все-таки прошло восемьдесят лет. Память играет с нами злые шутки. На меня произвело впечатление, что и в том и в другом случае упоминалась Аравийская пустыня… И знакомые слова…

Она виновато пожала плечами. Халифа наклонился и засунул папку в пластиковый пакет. Был момент, когда он надеялся, что археолог скажет ему нечто проливающее на загадку свет. Но вместо этого она напустила еще больше туману. Самюэл Пинскер утверждал, что открыл нечто «длиной в мили», и не исключено, что «это» находится где-то в пустыне. Какой-то человек – то ли Пинскер, то ли нет – заявлял, что обнаружил лабиринт в Аравийской пустыне. Оба утверждения были неопределенны и на первый взгляд не имели отношения к тому, над чем работал Бен-Рой. Все это было похоже, если вспомнить любимую фразочку шефа Хассани, на игру в нарды в паре буйволовых лепешек.

Дюфресн, видимо, прочитала на его лице разочарование, потому что накрыла его руку своей и слегка пожала.

– Есть человек, с которым вы можете поговорить.

Халифа поднял на нее глаза.

– Англичанин Дигби Гирлинг. Забавный тип, толстый, как пузырь. Несколько лет назад – если точнее, больше чем несколько – он написал книгу о тех, кто занимался раскопками гробницы Тутанхамона. Я почти уверена – Пинскер в ней тоже упоминается. Не исключено, что он знает больше, чем я.

– Можете подсказать, как с ним связаться?

– Мм… он обретается в Англии, в колледже Биркбек в Лондоне, но в это время года его можно застать на одном из круизных теплоходов на Ниле, где он выступает с лекциями.

Халифа отметил про себя этот факт и посмотрел на часы. Оказалось позже, чем он думал.

– Мне пора. Не хочу, чтобы Зенаб… ну, вы понимаете.

Мэри снова сжала его руку.

– Все понимаю, Юсуф. Жаль, что не могу вам больше ничем помочь.

– Вы мне очень помогли.

– По крайней мере спасла от обезвоживания. – Она улыбнулась и постучала пальцами по фляжке. – Подвезти вас до Дра-эль-Наги?

Археолог кивнула в сторону мотоцикла. Халифа, не желая ее затруднять, начал отказываться, но Мэри настаивала, за явив, что ей все равно туда нужно съездить кое-что взять. Откровенная ложь. Но, вспомнив о перспективе прогулки по долине под палящим послеполуденным солнцем, детектив поступился гордостью и согласился на предложение.

– Спасибо.

– Спасибо вам. Давненько я не возила на заднем сиденье таких молодых красавчиков.

Мэри положила фляжку с лимонадом в шахту гробницы, закрыла вход, и мотоцикл, пыхтя, устремился по вади меж гор, пока не выбрался на асфальтовую дорогу, которая вела от Долины царей к плодородной прибрежной полосе. Мэри не стала ссаживать его у деревни Дра-эль-Нага и подвезла к реке. Халифа сопротивлялся только символически. Ему приятно было ощущать ветерок на лице.

Они распрощались в порту Эль-Гезиры. Халифа заплатил пятьдесят пиастров и поплыл на местном пароме на Восточный берег, не переставая думать о Самюэле Пинскере, о том, какое тот совершил преступление, какую принял смерть в одиночестве, и о таинственном предмете или месте, которое он, по его утверждению, обнаружил. И только когда паром причалил к берегу и Халифа с толпой толкающихся пассажиров вышел на пристань и стал подниматься по ступеням на нильскую пристань Корнич, он неожиданно вздрогнул и застыл как вкопанный.

В первый раз за девять месяцев он плыл по воде и ни разу не вспомнил о сыне Али. Пораженный Халифа повернулся к реке: он не знал, то ли испытывать облегчение от того, что горе на какое-то время отступило, то ли прийти в ужас, потому ч