Book: Человек из офиса



Человек из офиса

Гильермо Саккоманно

Человек из офиса

Орнелья, мы вместе

Такое необычное чувство одиночества, что его можно назвать только русским.

Франц Кафка. Дневники

1

В этот ночной час боевые вертолеты облетают город, летучие мыши бьются о стекла офиса, а крысы разгуливают меж погруженных в темноту письменных столов, всех, кроме одного — его стола с включенным компьютером, единственным включенным в этот час. Человек из офиса чувствует, как его туфли легко касаются пола. Слабый боязливый писк стелется над ковром и прячется в темноте. Отводит взгляд от монитора. Видит крылатые тени в окружающей офис ночи. Взглянув на карманные часы, складывает стопкой документацию, кладет в папку чеки, которые завтра должен подписать начальник, и встает, чтобы уйти. Замедленность его движений не только от усталости. Еще и от тоски.

Компьютер выключается не сразу. Наконец монитор гаснет с легким вздохом. Он тщательно раскладывает рабочий инструментарий на завтра: ручки, чернильницу, штемпели, подушечку, ластик, точилку и нож для бумаги. Ножу уделяет особое внимание. Доводит его до блеска. Нож для бумаги кажется безопасным, безобидным. Но может стать оружием. Он ведь сам тоже кажется безобидным. Как говорится, внешность обманчива.

Ему нравится думать, что он, несмотря на мягкий характер, может при случае оказаться и жестоким. В других обстоятельствах он мог бы стать другим. Никто не таков, каким кажется, думает он. Просто должен представиться случай, чтобы проявилось то, на что он способен. Такие мысли помогают терпеть шефа, сослуживцев и собственную семью. Ни на работе, ни дома не знают, какой он на самом деле. А когда он додумывается, что и сам этого не знает, начинает кружиться голова. В один прекрасный день они все увидят. В самый неожиданный момент. Его пугает мысль: не только шеф, сослуживцы, семья, он и сам этого не знает. Иногда, когда он подделывает подпись шефа, а он делает это безупречно, он задает себе вопрос, кто же он такой. Тайком воспроизводит подпись шефа. Если подражаешь кому-то, это не означает, что ты стал другим. Не раз он задавал себе вопрос, кто он, кем он может быть, может ли стать другим, но проверить это страшно. Ему не раз приходило в голову: подделать подпись шефа на чеке, получить по нему деньги и сбежать. Если до сих пор не сделал этого, размышляет он, так это потому, что не с кем делить добычу. Такой из ряда вон выходящий поступок должен быть вызван страстью. В кино у героя всегда есть мотив — женщина. Если б он потерял голову из-за женщины, то не стал бы колебаться.

Приводит в порядок конторские принадлежности — у каждой свое место. Раскладывает их с педантичностью лунатика. То и дело оглядывается. Смотрит на стол ближайшего сослуживца. Хотя тот и не подчинен ему и занимается менее ответственными делами, когда-нибудь, когда его не будет, он, несомненно, займет его место.

Не раз заставал его пишущим что-то в тетради. Когда тот замечал его взгляд, смущенно, с покорной улыбочкой быстро убирал тетрадь в ящик стола. Наконец он задал вопрос в лоб: что он там пишет? Сослуживец испуганно ответил, что это дневник, что ведет дневник, личный. Он не знал, что сказать. Подумал, что вести дневник — это как-то по-женски. Возможно, сослуживец — гомосексуалист. Непохоже, но все может быть. Никогда не знаешь, как там у других. Пробормотал, что, кажется, это очень интересно — вести дневник. Подумал: никогда не приходило в голову, что жизнь того, кто всю эту жизнь проводит в конторе, может быть интересна. Но не сказал. Однажды в такую же ночь в опустевшем офисе порылся в ящиках стола, что стоял позади. Тетради не было. Тогда он подумал, что в тех секретных записях должно быть что-то против него. Отчего бы не догадаться, что сослуживцу поручено отслеживать все его движения. Если так, сказал он себе, даже если он всегда считал себя добросовестным чиновником и обычным гражданином, это значит, что он под надзором. Ощущение поднадзорности длилось долго. Но через некоторое время он успокоился: если бы сослуживец был агентом, а он — подозреваемым, то давно бы уже пропал без вести. Роли поменялись. Из поднадзорного он превратился в надзирателя. Он резко оглядывается, а тот с извиняющейся улыбкой поскорей закрывает тетрадь. Это стало игрой, которая быстро надоела. Он осознал: сослуживец, если б смог, с той же улыбочкой воспользовался бы малейшей его ошибкой, чтобы продвинуть свой стол вперед. Здесь никто не может доверять даже собственной тени. А сослуживец сзади и есть его тень. Тень угрожающая, хотя улыбается он дружески и всегда готов исполнить любое дело, которое он ему сплавит.

Человек из офиса уставился на нож для бумаги. Это смертельно, если воткнуть его в яремную вену сослуживца. Осуждает себя за такие фантазии. Они принижают его, это он понимает. Заставляют чувствовать себя негодяем. Таким же негодяем, как все другие. Потому что он-то в глубине души убежден, что лучше других. Будь такая возможность, он смог бы доказать свое превосходство, ведь он ни под кого не подкапывается ради прибавки к жалованью или повышения по службе. Если считает себя лучше всех, так это потому, что за все годы, что провел здесь, никогда не старался выделиться за счет ближнего. А еще, говорит он себе, такое поведение может выглядеть как настойчивое желание быть незаметным. По сути, соображает он, если за весь стаж у него никогда не было взысканий и он сидит за тем же столом, это из-за умения стушеваться, поэтому и получилось, что никто особенно не вглядывается в него. Иногда спрашивает себя, не следует ли для того, чтобы окружающие сочли его безобидным, прежде убедиться в этом самому. Огорчается, когда доходит в размышлениях до таких высот. Получается, что после стольких стараний казаться не способным даже муху убить он и в самом деле становится таким. Но размышляет меж тем: раз он обладает талантом исповедовать две противоречащие одна другой идеи одновременно, он не только превосходит других; людей его типа надо бояться, ведь они в самый неожиданный момент могут совершить дерзкий поступок и дать отпор собственной трусостью. Берегись! — думает он. Со мной поосторожней! Потому что я — иной. Если не показываю этого сейчас — не значит, что другие могут меня презирать. А кому больше всех стоит остеречься, так это, конечно, сослуживцу.

Закончив уборку стола, направляется к вешалке, берет пальто. Ему стыдно носить такое. Мало того что износилось, оно с годами потеряло всякую форму. Только из-за холода последних недель, температуры, которая все опускается, приходится им пользоваться. По утрам, прежде чем войти в здание, он снимает его, сворачивает и несет свернутым, вверх подкладкой, которую сменил в прошлом году в мастерской у боливийцев в своем квартале. В офисе тайком, оглядываясь по сторонам, вешает пальто понезаметней, в дальнем углу. И сразу уходит. Боится, что станет заметна его неровная походка. Обычно ему удается скрывать хромоту неторопливостью передвижения. Но оставив пальто на вешалке, трудно не бежать от него, будто оно — чужое. Зато в этот час ночи он один в офисе, спокойно достает пальто и надевает его. Тушит свет и уже в темноте решается уйти. Может вслепую пробираться между столами: настолько все знакомо тут — столы, архивы, шкафы, закоулки.

Но его останавливают какие-то звуки. Это уже не крысы. Это шаги.

2

На матовом стекле кабинета шефа вырисовывается тень. Он видит, как она, укороченная прожекторами вертолетов, скользит по стеклу. Никто, кроме него, не задерживается до такого часа в офисе. Никто, кроме него, не нарабатывает столько сверхурочных часов. А делает он это не только по необходимости. Еще и по своей воле. Предпочитает оттянуть насколько возможно возвращение домой. Но сейчас страх заставляет пожалеть, что остался.

Прислушивается. С ножом для бумаги в потной руке, дрожа всем телом, следит за тенью на матовом стекле. За перегородкой — шаги. Если это грабитель и удастся героически поймать его, действия человека из офиса будут вознаграждены шефом: может быть, тот аннулирует долг, который образовался от авансов, что просил до получки. Страх не оставляет его, но он сжал в кулаке нож для бумаги. Пробирается на цыпочках, стараясь, чтобы хромота не выдала, чтобы кожаные подошвы не скрипели. Притаился за дверью.

Шаги по ту сторону замирают. Тишина. Боится, вдруг не достанет смелости. Вся его жизнь отмечена подчинением, а вот теперь настал его случай. Если упустит, другого может и не быть. И память об этой ночи, он знает, будет памятью о еще одном разочаровании, а их без счета в его жизни.

Он дождется, когда незваный гость выйдет из кабинета, набросится на него, приставив нож к горлу, обезоружит, потому что негодяй, конечно, вооружен пистолетом. Отнимет оружие и, держа злодея на прицеле, вызовет охранников.

Тень, открывающая дверь, вырастает на полу.

Он готов броситься в атаку. Но удерживается. Секретарша приходит в ужас, увидев его в засаде, готовым вонзить в нее нож. Роняет очки. Он онемел. Поднимает очки девушки. Это круглые очки. Бормоча извинения, все еще сжимает в кулаке нож для бумаги. Девушка дрожит. Он кладет нож на стол. Прожектора вертолета пробегают по окнам. Замечает отблески ее слез. Желая успокоить, приобнимает ее.

Их лица и губы, тела слились. Человек из офиса отстраняется с преувеличенной учтивостью. Навсегда запомнится этот момент, говорит он себе. Впервые ощущает, что не такой уж он трус, как привык думать, и вообще-то способен на такое, чего и сам о себе не знал. Успокоив девушку, зажигает свет. Пока она надевает очки, подает ей стакан воды. Обретает спокойствие. Но замечает, что на нем пальто. Уже готов снять его. Колеблется. Но не снимает. В полутьме не так уж заметно плачевное состояние пальто. Идет к баку с минеральной водой. Возвращается с пластмассовым стаканчиком.

Она благодарит. Одно слово «спасибо» переполняет его ощущениями, которых прежде не испытывал. Смотрит, как она пьет. Ее нервные глотки очаровывают. В тишине зала, вдали от лампы, писк летучих мышей кажется пением птиц. Она говорит, что ей уже лучше. Но взгляд ее блуждает. Его успокаивает, что она не обращает внимания на пальто. Предлагает, если позволит, проводить ее домой. В этот час в подземке опасно, а маршрутки ходят редко. Неразумно ходить одной в такой час, почти в полночь, по пустынным улицам. В этот час только банды разгуливают по улицам, бездомные да клонированные псы. Говорит: и ему будет спокойней, если проводит. Она моргает, вздыхает. Изобразив улыбку манекена, соглашается. В этих круглых очках она кажется моложе. Увидел себя дважды миниатюрно отраженным в двух круглых линзах.

Покидают офис, идут по пустынному коридору, а их шаги раздаются по всему зданию. Человек из офиса вызывает лифт. Загробный грохот шестеренок. Спускаются молча. Она глядит в пол. Он смотрит на мелькающие номера панели. Искоса следит за секретаршей: круглые очки, вздернутый носик, мальчишеская прическа. Строгий костюм, застегнутый на все пуговицы. Можно спускаться хоть до центра Земли — таким счастливым он себя чувствовал. Рядом с ней — хоть на край света. Ему хотелось полностью довериться ей. Если она полюбит его, он готов спуститься с ней хоть в преисподнюю. Почему это ему пришла такая фантазия — с преисподней? Потому что ад — это подвалы твоего «я», говорит он себе. Подземелье, где никто не может ни лгать, ни обманывать самого себя. Худшее наказание для любого: отнять все до единой иллюзии тщеславия. Вдруг забеспокоился, что она откроет в нем, кроме хромоты, еще и другие недостатки, менее заметные.

Вышли на улицу. Ночной туман не дает разглядеть вертолеты, но они кружат над ними. Моторы — как стрекотание крыльев. Так и кажется: стальные желтоглазые насекомые выжидают. Прожектор, пробуравив туман, фокусируется на них и снова растворяется в дымке. Пустые улицы центра, улицы банков, архитектурные громадины. На каждом шагу — тела, спящие в картонных коробках, скорчившиеся под навесами и в подъездах. Человек из офиса и секретарша обходят лежащих. Сворачивают на пешеходную улицу. Здесь тоже закутанные в тряпье мужчины, женщины и дети спят у дверей магазинчиков. Зловоние спящих тел заставляет сдерживать дыхание. Далеко обходят каких-то мальчишек-зомби. Один слюнявый бредет на них, человек из офиса предусмотрительно берет девушку под другую руку. Мальчишка спотыкается, шатается, хрипло бормочет что-то себе под нос и проходит мимо. Защищая девушку, человек из офиса обретает уверенность: он уже не тот робкий, согнувшийся над бумагами, каким был только что, когда вертолеты просвечивали здание, летучие мыши бились об окна, а крысы шмыгали под столами. С тех пор прошло всего полчаса, сказал он себе и посмотрел на часы. Уже за полночь. Ему кажется, что вторжение девушки в его жизнь случилось очень давно. Тогда он был другим. А тот, каким стал сейчас, считает того, другого, своим дальним предком. В Лаосе — он читал в одном журнале — после эпидемии больные меняли имя. Может, и он стал лаосцем? Говорит себе, что любовь — болезнь, которая превращает человека в лаосца. В другого.

Несмотря на возникшую от провожания девушки отвагу, он волнуется насчет преисподней. Что же такое ад? Подвалы своего «я», как он только что вообразил, или вот эта преисподняя, перед его носом — нищета, укрытые газетами и пропахшими мочой простынями тела, скорчившиеся у порога рядом с пожитками в сумке или в тележке из супермаркета. По крайней мере тот, кто пал так низко, утешает он себя, уже не тревожится о судьбе своего стола в офисе, свободен от паранойи махинаций и подозрений в заговоре.

Разговор обрывочен. Он интересуется жизнью девушки. Осторожно, не показывая острого любопытства, разбавляя беседу анекдотами. Не хочет показаться болтуном. Иногда в речи звучит озабоченность. Она говорит о шефе. Слишком уж много говорит о шефе. Все время занимается его делами. Он не ревнует, но обидно, что она отдает шефу столько времени в разговоре. А вот начала́ о сослуживце. Столько же о сослуживце, сколько и о шефе. Пожалуй, даже больше, чем о шефе. Говорит, он странный, и это вызывает интерес. Надо бы засечь время, какое она отдает каждому из них, чтобы увериться в том, что он подозревает. Идут ко входу в подземку. Смотрит на девушку. И спрашивает себя — какое зло может таиться в этой симпатии к сослуживцу. Лучше не думать об этом чувстве, о том, что может таиться за ним. Глубины только угадываемые, но пугающие.

Холодно. Девушка дрожит. У него тоже, хотя и не хочет признаться, клацают зубы. Наконец решается. В этот час подземка опасна, говорит он. Снимает пальто и накидывает на плечи девушки.

Останавливает такси.



4

Такси ночью. Неловкое молчание. Если допустит, чтобы молчание затянулось, она неизбежно отдалится. Тогда он рассказал анекдот. Она улыбается. Прикрывает улыбку рукой. Стыдливая реакция девушки — скупо раскрывает губы, пряча отсутствие коренного зуба. Ее застенчивость волнует. Готов рассказать еще анекдот, но сдерживается. Хочет казаться понимающим, а не паяцем. На одном из поворотов девушку бросает к нему. Он удерживает ее и помогает сесть удобней.

Когда такси огибает парк, клонированные псы бросаются наперерез. Бешеный лай. Сущая беда эти собаки. Такси не сворачивает. Одна взлетает в воздух и несколько мгновений еще видна на капоте. Таксист невозмутим. Ничуть не встревожен. Опускает стекло и сплевывает в ночь.

Они почти прижаты друг к другу. На секретаршу произвело впечатление нападение собак — как такси разметало их. Если б жила в квартире побольше, обязательно завела бы себе собачку. Только не клонированную. Она объясняет: клонированные чувствуют не так, как настоящие.

Ее прерывает звонок мобильника. Роется в сумочке, отключает. С досадой отключает. Говорит, уже недалеко. На следующем спуске. Он замолкает. Этот звонок. Звонок ночью. Она, кажется, догадывается, о чем он думает. Нет, у нее нет жениха — говорит ему. И спрашивает, не ревнив ли он. Вовсе нет — отвечает он. Но не может заставить себя не думать об этом звонке. Что-то она скрывает — сообразил он. Если скрывает, значит, это тайная связь. Должно быть, компрометирующий ее роман. Может, с кем-нибудь из офиса. Если думать в этом направлении, раскроется с кем. Кто-то совсем близко, в офисе. А кроме него близок к ней сослуживец сзади. До сих пор и не подозревал: любезен, общителен, с этой его улыбочкой — сослуживец обладает всеми признаками ухажера. Да еще ведет дневник — должно быть, неотразимый аргумент, чтобы выглядеть романтично. Подонок хочет завоевать ее точно так же, как желает занять его место. Единственное, что стоит на пути от стола сослуживца до стола секретарши, — его собственный стол. Великолепный мотив сослуживцу, чтобы убрать его с дороги. Сослуживец оказался вдруг не только соперником в офисе, но и опасным конкурентом в завоевании секретарши. Пора остановиться в подозрениях. Лишние они. А еще если он реалист, то должен признать их бессмысленность: у него нет ни единого шанса завоевать девушку. Он не соблазнитель, никогда им не был. И не понимает, зачем им становиться сейчас. Снова восстает против этих выдумок — они выглядят как бред влюбленного. Довольно и своих проблем, чтобы еще приударять за секретаршей. Безудержное воображение — соображает он — это болезнь тех, кто проводит много времени взаперти. Как раз его случай. Не стоит задерживаться на работе.

Поездка заканчивается в пригороде. Между пустырем и поселком бедноты — несколько блочных домов. В этом районе вертолетов мало. Проволочный забор, отделяющий поселок, охраняется автопатрулем. Полицейские дрыхнут. Невдалеке, в следующем квартале, под стеной здания — киоск и пьяные парни. Порыв ветра доносит от киоска мелодию кумбии[1] и смех. Ветер гуляет по району. Вонь токсичных отходов фабрик и лабораторий. Густое кисло-сладкое зловоние скотных дворов.

Как и другие секретарши, девушка должна понимать: раз получила место, близкое к верхам, она переходит на другую социальную ступень. С ее гламуром она кажется не наемным работником, а современной девушкой, которую ждет блестящее будущее. Если бы сослуживцы узнали, что она живет в пригороде, умерла бы от стыда. Его умиляет, что она может стыдиться.

Такси тормозит у последнего блочного дома. Он расплачивается, не просит таксиста подождать. При расплате боится, что она заметит — денег в обрез и возвращаться надо на подземке. Провожает ее до входа. Момент прощания. Она замечает его уныние. Приглашает зайти, выпить кофе. Не может отказаться — говорит ей.

Ему трудно скрыть радость.

5

Внутри здания отопление сгущает и перемешивает запах цветочного дезодоранта с запахом сковородок. В тишине слышен детский плач. Идут к лифту. Раздвижная дверь открывается и захлопывается с сухим стуком. Поднимаются молча. Выходят. Снова идут. Ее шаги, эхо ее шагов по плитке, звон ключей. Они единственные живые существа в этом пантеоне.

Она снимает двухкомнатную квартиру. Его пленяет убранство: расписные блюда на стенах, фарфоровые статуэтки, скатерти и салфетки под вазами с искусственными цветами, куча плюшевых медвежат на диванчике, восточный ковер. На комоде — семейные фото. Девушка показывает ему родителей, братьев, невестку, племянника, которого обожает.

Человек из офиса рассматривает фото родителей, переводит взгляд на девушку — ищет общие черты. Умерли, говорит она, сгорел дом престарелых, говорит. Человек из офиса не знает, что сказать. Это возмутительно: все чаще и чаще горят дома престарелых. Да уж все привыкли, как к мальчишкам-убийцам в школах, говорит она. Две недели назад один вошел в класс с пулеметом и всех прикончил. Потом то же самое — в другом классе, и в третьем. Пока не остался без патронов. Тогда подорвал себя гранатой. Она сожалеет, что приходится рассказывать такое. Все семья, говорит он. Виновата семья, всегда семья. Потому что домашний очаг — главная школа. Он говорит это строго. Она соглашается.

Теперь он рассматривает два диплома в рамках — торгового эксперта и учительницы английского. На другом фото — секретарша, еще девочкой, в незапятнанном белом платье для первого причастия, с четками и украшенным перламутром катехизисом в молитвенно сложенных руках. Эта девочка кажется младшей сестренкой секретарши.

Она уходит на кухню готовить кофе. Но звонит телефон, и девушка бросается к автоответчику, начисто отключает звук. С отвращением глядит на аппарат. Оправдывается: терпеть не может людей, беспокоящих в такой час. Кого она имеет в виду? — спрашивает он себя. Когда говорят «люди» — ничего еще не сказано. Любовник, наверное. И в такси звонок — тоже от любовника. Тот же самый звонил. Кто же, как не сослуживец. Наверное, она, боясь раскрытия интрижки, решила отключить мобильник, а теперь сослуживец не сдается и нагло звонит. Человек из офиса снова в одиночестве, одолевает неуверенность. Уставился на фото с причастием. И уже задает себе вопрос: а что он тут делает в такой час? Этот снимок явно лишает его сил. Взгляд падает на серебряный колокольчик для вызова слуг. Двумя пальцами поднимает его. Будь секретарша его хозяйкой, воображает себе, он прибежал бы на звонок, чтобы исполнить любой ее каприз. Осторожно, чтобы колокольчик не звякнул, кладет его на место — рядом с терракотовыми слониками. Завтра, а оно уже почти наступило, когда проснется, покажется, что эта ночь ему приснилась. Единственный способ убедиться, что это был не сон, — унести сувенир. Собирается сунуть в карман малюсенького лебедя из розового стекла. Но не делает этого. Достаточно провести пальцем по этим предметам, чтобы понять — на них ни пылинки. Значит, девушка чтит эти вещицы, как музейные ценности. Пугает одно: когда она снова начнет протирать свою коллекцию, заметит пропажу и заподозрит его.

Ему важно оценить каждое мгновение. Потому что позже, уже завтра, когда подумает об этой ночи, постарается припомнить ее, эту ночь. Он в восторге от фарфоровых чашечек, их несет секретарша на плетеном подносе. Считает, что кофейные чашечки и поднос, даже если куплены на распродаже, своей декоративностью передают стремление к красоте. Из полированного шкафчика со стеклянными дверцами она достает два хрустальных стаканчика и бутылку бренди. Не надо бы пить, убеждает он себя, но не может отказаться. Смакует бренди.

А если поцеловать? — задает себе вопрос.

6

Крушение — объясняет она. Пережила кораблекрушение, он хорошо расслышал. Достаточно одного этого слова. Вот романтическая возможность — мелькнуло в голове. Если б оказаться на веслах двухместной шлюпки и пришлось бы выбирать, кого спасти, он не колеблясь вытащил бы девушку, а если потребуется, бил бы веслом по головам и рукам других тонущих. Не хочется додумывать, что будет, если у него в руках не весло, а топор. Разбивал бы черепа, рубил бы пальцы, руки и спас бы ее одну.

Девушка рассказывает, что крушение потерпели ее чувства. Пытается удержаться на плаву. Он знает, о чем она. Он тоже терпит кораблекрушение, вернее, давно его потерпел. Если б она знала — думает он. Но не решается поведать ей свою историю. Оба они потерпевшие. Она со своим стыдом из-за коренного зуба, а он — из-за пальто. Встретились две стыдобины. Совпадение доказывает: их судьбы должны были пересечься. Так было написано. Только где? — спрашивает он себя. На небесах — вот ответ. Представляет себе небеса как большое министерство с бесчисленными ведомствами, в которых сортируются и раскладываются по папкам судьбы душ. Один небесный писарь засек сходство двух личных дел, секретарши и его. Единственное, на что можно надеяться, так это на то, что сортировка не будет зависеть от обычных бюрократических ошибок, каких он сам немало совершил, от обычного промаха, который может породить уйму неприятностей для затронутого лица.

Укоряет себя за эти отступления. Нужно поскорей поведать девушке, что эта ночь его воспламеняет. Еще нужно перетерпеть, пока она закончит рассказ о своем любовном разочаровании — кораблекрушении, как она его называет. Сердце разбито — говорит девушка. И еще, ложные обещания, увядшие надежды, бесполезные примирения. Ее сотрясает плач. Эти содрогания кажутся ему очаровательными не меньше, чем приступы икоты и всхлипы обиженной девочки. Даже если она не знает меры своей слезоточивости, он должен допустить, что, несмотря на слезы, сопли, бумажные салфетки, она страдает. Он завидует типу, который заставляет ее страдать, снова думает, что это сослуживец. И вспомнив его, чувствует себя глупцом: как это он раньше не видел, что этот тип, если судить с женской точки зрения, может быть привлекателен. Потому что женщины могут увлечься и презренным типом. Должно быть, это сослуживец дважды звонил ей.

Человек из офиса не знает, что следует ощущать: триумф, оттого что девушке неприятны эти звонки, или сожаление из-за горя, которое ее сотрясает. Сочувствует, просит секретаршу рассказать все, если это утешит ее. Пусть считает его другом. Только друг поможет, когда одиночество загоняет в угол. А он именно друг, а не просто сослуживец. Она утирает слезы. Если он поклянется хранить тайну, она скажет, кто этот человек. Он заверяет, что он могила.

Шеф, признается секретарша.

7

Молчит, спокойно глядя в ее глаза. Думает о шефе. Жирная лысина шефа, волосы в ушах шефа, густые брови шефа, подпорченный ветрянкой нос шефа, кислый запах изо рта. Еще: безупречные рубашки, кричащие галстуки, выпирающий живот и брюки с подтяжками. И кольцо: не может теперь забыть о кольце шефа, внушительном, похожем на печать. Не может забыть туфли шефа, черные, начищенные до блеска, с резиновой подошвой. Шефу нравится перемещаться незаметно, чтобы подчиненные боялись его появления.

Спрашивает себя, как могла она спутаться с таким типом. Наверное, попала в ловушку. Хитрый шеф, который подкрадывается на резиновых подошвах. Устроил западню, а потом притворился добряком. Шеф обольстил ее своим обхождением — то ли отеческим, то ли хлыщеватым, в этом он силен. Наверное, повышение обещал.

Не может отвести глаз от автоответчика. Выходит, это шеф звонил дважды посреди ночи. Сначала когда ехали в такси — на мобильник. А теперь на домашний.

Убранство, которое до сих пор, казалось, вызвано желанием украсить, теперь кажется вульгарным и безвкусным. Наверняка это шеф подарил плюшевых медвежат. Вот этого, например, пузатого, с галстуком. Ощущает себя дураком. Трудно слушать ее. Предпочел бы не слышать: шеф женат, но ей это не важно, потому что шеф кажется ей добряком. Ему неприятен этот рассказ. Давно следовало уйти.

Хочется сбежать, раз и навсегда заблудиться в ночи. Тотчас, немедленно и навсегда. Но не может. Сочувственно подает девушке снова бумажный платок. Они опять так близки, оба на диванчике, его рука вытянута за ее спиной. Она откидывает голову на его руку. Приятные духи у девушки. Не хочет задумываться — говорит ему. Она так запуталась. Тут наконец он осмеливается поцеловать ее, а она, как в забытьи, отдается неловкому и горячему поцелую. Он не закрывает глаз. Она закрывает, но поцелуй долог, она снова открывает глаза, они глядят друг на друга.

Смотрит на часы, собирается уйти. Она дрожащим голосом просит остаться: одной страшно. Только пусть не поймет превратно. Она должна противостоять одиночеству. А одиночество ужасающе. Если он уйдет сейчас, она не знает, как быть. Пусть сделает одолжение, останется. Хотя бы пока она не заснет.

Он спрашивает себя, что будет потом, утром, когда встретятся в офисе. Вопрос — как обратиться к шефу. Еще задает себе вопрос, как поведет себя девушка, если шеф поймет, что у подчиненных возникли близкие отношения. Лучше не задумываться, как она говорит. Потому что она берет его за руку и ведет в спальню. На ночном столике курятся ароматические свечки. Невероятно, что это происходит с ним. Это другого она ведет к своей постели. Легче думать, что другого. Наверное, ему не стоит идеализировать сцену: мужчина и женщина, ищущие, трогающие друг друга в полутьме, избавляющиеся от одежд, каждый снимает что-то у другого, пальцы, что расстегивают пуговицу, распускают застежку, ласки под нижним бельем, бретелька, сосок, застежка-молния, головка, резинка, клитор. Руки у него холодные, влажные. Извиняется. Это нервы — шепчет она. У нее тоже холодные руки. Ноги тоже. Такое кровообращение — объясняет. Всегда мерзнут.

Подразумевается, что он, как мужчина, должен быть зачинщиком, а не так, как сейчас, когда ведущая — она. Раз она, молодая, диктует свои правила, это потому что опытная. Она не так уж невинна, как он предполагал. Опять он оказался простаком. Мясистые губы, острые зубки, что покусывают его, чувственность, которой она заражает, — все заставляет соображать: сколько раз она повторяла с другими эти уловки. Если не бросит думать, кончится тем, что совсем заглохнет. А может, соображения насчет девушки вызваны его собственной боязнью не сработать. Почему бы не счесть, что поспешность девушки вызвана отложенным желанием. Страстью, почему бы и нет.

Вирус. Мысль о вирусе парализует его. Миллионы инфицированных на всей планете. От мысли о вирусе размяк. Все же, если упомянет о риске вируса, будет выглядеть заботливым кабальеро. С девушкой на себе, тяжело дыша, умудряется спросить, нет ли презерватива. Если он сомневается, отвечает она, презервативы на ночном столике. Он же не гуляка, объясняет она ему. А у тех презервативы всегда при себе. Не нужно так ворочаться, говорит она, хочет ощутить его. Он думает, если она держит презервативы на ночном столике, наготове, должно быть, пользовалась ими с шефом. Чтобы не забеременеть. Хотя можно предположить и другое: чтобы застраховаться от неразборчивых связей шефа. Несомненно, секретарша не единственная, кого шеф трахает. Но если судить по поведению девушки этой ночью, почему бы не догадаться, что кроме шефа у нее есть и другие любовники. Он понимает, что, если продолжит эти домыслы, все погубит.

Готов хоть помереть меж ее ног.

8

Раннее утро. Человек из офиса погружается в утренний туман. Хромает. Поднимает воротничок пальто. Фонарь, его тень, лужи. Слишком поздно. Или слишком рано. В этот час поезда подземки редки. Хорошо бы вернуться домой пораньше.

Сослуживцам он рассказывает, что его домашний очаг, его семья — большая ценность в наши времена морального кризиса. Он имеет в виду своих любимых — жену и детей, получивших хорошее воспитание, которое основано на жертвенности и привязанности. С восторгом говорит о своем очаге и семье. Очаг — это съемная квартира неподалеку от пригородного автовокзала, трехкомнатная, на заднем фасаде, сумрачная, тесная и смрадная. Семейная обстановка, которую он описывает в офисе, не имеет ничего общего с правдой. Его жена — огромная туша с лошадиным лицом, угрюмая деспотичная тетка, а ее дети — выводок распущенных обжор. Требуют от него соковыжималок, миксеров, расписных кроссовок, путешествий, автомобиль. Неблагодарные, могли бы довольствоваться тем, что имеют возможность отправляться в кровать с брюхом, набитым гамбургерами, сосисками, хрустящей картошкой и кока-колой. Иногда ему трудно их различать. Все так похожи на мать. Все больше и больше похожи. Часто воображает, как он их изведет.

Всех, кроме старичка, единственного, кто выделяется из этого орущего месива, — белесого, бледного мальчишки с белыми зрачками, лицом, пересеченным синими венами, изнуренного. Его скелет — словно не из костей, а из проволоки. Всегда согнут, взгляд всегда снизу. Это его сын, самый болезненный. Ужасно робкий, старичок всегда молчит, остерегаясь взбучки, которая постоянно ему грозит. От человека из офиса не ускользнуло, что из всего выводка этот хилый мальчонка больше всех похож на него. Как и отец, старичок хромает.



В одном научно-популярном туристическом журнале он прочел статью: на юге найден череп, которому семнадцать миллионов лет. Считают, что череп принадлежит подвиду обезьян размером с кошку, только обезьянке большеголовой, удивительно большеголовой, что, по мнению журнала, заставляет предположить необыкновенные размеры мозга. Жизнь на деревьях помешала этой обезьянке стать прямоходящей. Человек из офиса не может смотреть на старичка, не припоминая ту обезьяну. Еще старичок — исключение в том смысле, что, в отличие от остального выводка, внушает не отвращение, а жалость. Старичок не столько сын, сколько сокамерник. Каждый раз, вспоминая о старичке, он ощущает бессильную ярость. Ему бы хотелось, чтобы один из его сыновей, хотя бы один, был другим. Не сверхчеловеком, хотя бы просто нормальным. Не такое уж невыполнимое желание. Может быть, это у него в крови что-то такое — принижающее. Старичок тому пример.

Зовет его старичком просто потому, что нет другого определения, которое подошло бы точней бедному мальчишке. Огорчает, что не может думать о старичке постоянно. Ведь нельзя помнить о жертвах постоянно, если еще хочешь жить, убеждает он себя.

9

Лай вдалеке. Клонированные псы. Пустынные улицы и авениды. Бежит к подземке. Лай приближается. Ненавидит бег. Из-за хромоты ненавидит бег. Вход в подземку. Собаки преследуют. Лай уже на лестнице. К счастью, подходит поезд. Двери открываются. И закрываются, уберегая от своры.

До его дома ехать сорок минут. Замерз, в конце вагона трет руки, чтобы согреться. Вернувшись в свою квартиру, сочинит правдоподобную причину, чтобы объяснить, почему возвращается из офиса так поздно. Может изобрести себе алиби: был арестован во время облавы. Обнюхивает пальцы: запах девушки. Все его тело должно ею пахнуть. Как только придет, закроется в ванной. Только бы жена не застала под душем в такой час.

Поезд замедляет ход. Выходя, подбирает фразы, которые произнесет. Говорит на ходу. Подойдя к дому, замирает. Во рту пересохло. Уже у подъезда слышит далекий взрыв. В конце улицы вздымается пламя. Снова теракт.

Лифт не работает. Поднимается по лестнице. Прежде чем войти в квартиру, ждет, чтобы успокоилось дыхание. Входит, не зажигая свет. Как ребенок, который, напроказив, струсил перед неизбежностью наказания. Теплая мгла пахнет табаком, грязным бельем, подгоревшей сковородкой и эвкалиптом — испаряясь на обогревателе в алюминиевом кувшине, он пытается заглушить этот плотный смрад. Хотелось бы остаться с ароматом секретарши на всем теле. Но надо быть благоразумным. Представляет себе разъяренную жену во главе выводка толстяков, как они пробираются между письменными столами к секретарше. В спешке — под душ. Одевается. Окутанный паром, распахивает оконце и ждет, чтобы ванная проветрилась.

Проводит полотенцем по запотевшему зеркалу. С подавленным настроением смотрится в зеркало. Бледность, остекленелый взгляд. Принимается за бритье. Нечаянно порезался. Из ранки на шее кровь капает в раковину. Стоя перед зеркалом, наблюдает кровотечение. Кровь в белой раковине — это сигнал. Вот если бы изничтожить семью. Кровь взбадривает его. Чего все они хотят от жизни: машину, электроприборы, фирменные кроссовки, электронные игрушки, звукозаписи, гигантские телевизоры. Но судьба не фирменная посудомойка и не джинсы. Он купит яд, бензопилу и — за дело. Но в плане много неясностей, начиная с того, где и какой яд покупать, и кончая мясницкой ловкостью, с какой надо будет расчленять тела. А еще потребуется тщательная уборка кухни и всей квартиры. И погрузить останки в мешки для мусора, разнести их по свалкам — значит, таскать их туда-сюда, избегая военных патрулей. Не хочет представлять себя таскающим мешки с обрубками. Парки, свалки, строительные котлованы, заброшенные сараи, порт. И придется найти объяснение загадочному исчезновению семьи. Меньше проблем, приходит ему в голову, будет с утечкой газа. Такой вид смерти будет менее болезненным для всех, и к тому же его проще объяснить. Поздно приходит из офиса, чувствует запах газа, удостоверяется, что все мертвы, и, наконец, раскрыв окна, звонит в Службу спасения, в полицию. В любом из этих вариантов — и с ядом, и с газом — оставить старичка живым стало бы помехой. Жаль, что приходится включить и старичка.

Пар все не уходит из ванной. Порез все кровоточит. Мог бы всю жизнь смотреть на свою кровь, как падают капли, разбиваясь в раковине. Пара стало поменьше.

Жена уже в дверях, уставилась на него.

10

Жена, с сигаретой во рту, спрашивает, что он тут делает.

Вряд ли заподозрила измену, думает он.

Что он здесь делал? — допрашивает она.

Да спать не мог, отвечает он. Бессонница.

Жена рассматривает кровь в раковине. Проводит по ней пальцем, сосет его. Как рентгеном просвечивает: если задумал какую-то ерунду, лучше заранее принять меры предосторожности. Женщина огромна, а ванная малогабаритна. Отстраняет его, чтобы сесть на унитаз. Дымит сигаретой ему в лицо. Если он собирается во что-то впутаться, прежде чем отвалить на тот свет, пусть на этом заплатит свои долги, говорит она. Он не отвечает. Если жена заведется, то станет его бить. Если сейчас задаст взбучку, так это не в первый раз. И не в последний. Не раз он вставал на колени, умоляя успокоиться, ведь такая сцена антипедагогична для выводка, а кроме того — соседи, что за дурацкое положение. Но выводок аплодирует выволочкам. Когда она его бьет, единственный, кто молчит, дрожа, это старичок. После очередных побоев, когда в офисе сослуживцы спрашивают про синяки, он краснеет, изобретает истории про несчастные случаи.

Поскорее полотенце на лицо. Убегает. В гостиной есть диван. Еще есть немного времени до ухода на работу. Нужно поспать. Хочет припомнить, когда в последний раз спал с ней в супружеской кровати. Задает себе вопрос, что стало с той девушкой, с которой познакомился так давно, — такой тоненькой казалась, такой хрупкой, восхитительной. Припоминает. Припоминает, как мечтал уснуть, прижавшись к грудкам девушки. Но однажды утром открыл глаза, а рядом храпит это. Не поборов отвращения, перешел на диван.

Губит нас не разница между тем, какими мы были и какими стали, соображает он, а лень, заставляющая подчиняться деградации.

11

Свернулся на диване, засыпая, но его будят — водопад из бачка, хлопок двери и пыхтящая жена. В позе зародыша сжимает веки, прячется в себя. Жена в полутьме накидывает на него пальто. Вдруг подхватит грипп и не пойдет на работу. Не хватало только, бормочет, чтобы работу потерял. Да она на нем живого места не оставит, если его выставят на улицу.

Через окно — все громче шум автомобилей. Темно, а город просыпается. Нужно поскорей заснуть, прежде чем утро осветит пропитанные сыростью стены и квартира оживет. Старается уснуть, но не может. Болят глаза. Нужно отдохнуть. Покалывает в спине. Снова сжать веки, постараться заснуть. На него надвигается утро. В пепельном еще свете начинают вырисовываться очертания предметов. Темная мебель на тусклой зелени стен. Тут секретарша является, чтобы спасти его. Она окутана небесным светом. Ветерок вздымает ее волосы, как в рекламе шампуня. Ее улыбка лучезарна. Даже коренной зуб на месте.

Будильник звонит на всю квартиру.

12

Наконец утро. Через окно все сильнее слышен рев военных грузовиков. Гудки, сирены, маршрутки, легковушки. Чирканье спички у конфорки. Клокотание кофейника. Щелчок тостера. Зевок. Откашливание. Кран. Шлепанцы. Голоса выводка, выходящего из спячки. Потом крики, споры, оскорбления, жалобы. Он не может отличить кашель одного от бронхита другого. В распространяющемся по жилью маразме ему трудно припомнить, сколько их в выводке, как их зовут. У всех есть от него по черточке, но когда потолстели, его черты обернулись карикатурой. Ему трудно распознавать их и даже отличать мальчиков от девочек. Конечно, все чем-то похожи на отца, но эти их пакостные лица точно не его. От матери — говорит он себе. Зато у старичка нет этой вредности на лице. Может, он и не такой уж хороший, может, только притворяется хорошим, — а это не одно и то же, — пользуется своим положением жертвы. Никто из них не похож так на него, как старичок, который сейчас исподтишка высовывается из-за двери. Его сын, с белым глазом и наследственной хромотой.

Жена не может начать день без последних известий. Едва поднявшись, еще не умыв лицо, с сигаретой в зубах включает телевизор на всю катушку… Отряд мстителей взял на себя ответственность за взрыв в престижном поселке, расположенном на пригородных холмах. До сих пор неизвестно количество погибших… Нефтяное месторождение стало объектом другого теракта. Убытки исчисляются миллионами… В стычках с войсками убиты десятки террористов. Их товарищи и члены семей арестованы. Продолжается расследование деятельности их организации, правительство заявило, что, несмотря на угрозы, не пойдет на перемирие… Население предупреждается, пацифистские демонстрации будут рассматриваться как поддержка террористов, а их участники будут караться по всей строгости закона. Подземка сегодня работает по графику. Безликий диктор сообщает статистику убитых за месяц в антитеррористических операциях, количество терактов, краж, изнасилований, авиакатастроф, дорожно-транспортных происшествий и производственных травм. На рассвете в одном из трущобных поселков произошла перестрелка между перуанскими и колумбийскими наркоторговцами. В последний час: произошло нападение на клинику, где проводились эксперименты по клонированию детей.

Жена бегает по квартире, крича на детей, раздавая подзатыльники. Не сидит перед экраном, телик для нее — просто звук. Ее не волнуют ни теракты, ни массовые убийства. Только бытовые преступления. В приступе ревности жена кастрировала своего мужа. Мужчина отрезал ножом силиконовые груди своей сожительнице. Мать приправила крысиным ядом кашку своих детей. Внук сжег в печи деда и бабку. Если новость достаточно кровава, она подсаживается к телевизору и замирает в упоении. Влекут к себе такие преступления. Такие домашние, как кулинарный рецепт. Если новость вызывает спор, она всегда принимает сторону обвиняемых и спорит с ведущим, интервьюируемыми и участниками ток-шоу. Только она, лучше адвоката, может понять побудительные мотивы обвиняемых. Когда переводит взгляд с телевизора на мужа, тот угадывает, что у нее творится в голове, и соображает, сколько осталось до того, как она перейдет из категории зрителей в действующие лица.

Затем метеосводка. Вследствие глобального потепления на город надвигается грозовой фронт. Предвидятся сильные ветры и кислотные дожди.

Хочет войти на кухню, но на него налетает выводок. Кухня — это скотный двор, где только крик и лай. Драки по любому поводу. Из-за кусочка ветчины, ложки сладкого, гренка. Жена набрасывается на выводок. Носы кровоточат, зубы ломаются. Синяк под глазом. Жена кулаком наводит порядок. Его оставляют одного.

Наливает кофе. Все меньше времени до офиса. Что бы подумала девушка, увидев его в такой обстановке.

13

Кофейная передышка длится недолго. Его дергают за рубашку. Толстушка с косами. Требует денег. Хотел бы избавиться от этой попрошайки, но не может — это его дочь. Чтобы отвязаться, ищет в кармане монеты. Дает одну. Девчонка рассматривает ее. На одну монету не согласна. Бьет его ногой по лодыжке. Он отступает. Девчонка снова бьет ногой. Спрашивает себя, почему он не хватает ее за волосы и не выбрасывает в окно светового колодца. Среди криков и ударов, слышных с другого конца квартиры, никто не услышал бы падения прожорливой чушки. Наклоняется к девчонке. Пытается убедить, что нехорошо девочке бить папочку. Гладит ее по головке. Девчонка царапает его. Наконец приходит жена и оттаскивает ее за косу.

Из кухни доносится командирский голос жены. Приказывает выводку рассчитаться по порядку. Строит их и отправляет в школу. Его внимание привлекает свистящее астматическое дыхание под столом. Старичок ползет к нему и прижимается к ногам. Он не хочет уходить с выводком. Плачет, называет папочкой. Белый глаз тоже плачет. У него подступает комок к горлу. Жена возвращается за мальчиком, ловит его. Старичок цепляется за его брюки. Жена ухватывает старичка за волосы. Уводит его с другими. Из гостиной доносятся насмешки остальных. Пока не раздается оплеуха. Хлопок двери.

Почему и в их школе до сих пор не объявился мальчишка из тех, что расстреливают своих товарищей, спрашивает он себя. Может, сегодня объявится — мечтает он. Не очень хорошо получится, если выстрелы прикончат и старичка.

Он еще на кухне. Едва движется. Выбирается из угла. Из баночки с печеньем берет одно, и когда уже кладет его в рот, жена окрикивает его. Вот где его печенье. Он возвращает печенье в баночку. Что он здесь еще делает — спрашивает она. Может, на работу раздумал идти? Не может его больше выносить, с нее довольно. С ним, заявляет она, потеряла лучшие годы своей жизни. Лучшие годы, повторяет она. Разбил ей жизнь, погубил будущее. Жена забирает у него баночку, прячет в шкаф. Когда вспоминает, что чуть не вышла замуж за военного, почти плачет. Он опускает голову. Терпеть не может его робость, говорит она. Говорит, брызжа слюной. Не дает передышки: требует посмотреть, во что она превратилась по его вине. Приказывает: пусть посмотрит ей в глаза. Она не такой была раньше. Была молодой, привлекательной, были и женихи. Какой же хорошей была она до брака с ним. И доброй — напоминает она. Высокие чувства имела.

Он знает, что вспышка гнева ставит под угрозу его физическую целостность. Когда она поворачивается, чтобы спрятать баночку печенья в шкаф, он сбегает. Надо бы сменить рубашку, галстук. Но лучше не подставляться. Подхватывает пальто с дивана, выходит, спотыкаясь об игрушки, стул, телик, который отключается, когда зацепишь ногами кабель. Даже на площадке он не останавливается подождать лифт. Прыжками спускается по лестнице, выскакивает на улицу.

14

Городской гул, бесконечный поток автомобилей, которые срываются с места, тормозят, застревают и караваном тащатся один за другим. Нервная толпа переполняет тротуары в ожидании маршруток или устремляется в жерла подземки. Человек — это животное с привычками, говорит он себе, глотнув отравленного воздуха улицы, пропитанного бензином тумана. Но он не подчинится привычке, как все. Он влюблен. Теперь его судьба — другая. Все переменилось. Клянется в этом себе, будто поклялся другому, тому, кто вчера был с девушкой. А этот другой так не похож на покорного раба, который торопится по этой шумной авениде в подземку.

В этот час, когда все идут на работу, нередки нападения городских партизан, и подземка может выйти из строя. Он меньше боится нападений партизан, взрывов, отравляющих газов в вагонах и туннелях, чем опоздания на работу. Вспышка на следующем углу. Сначала возникает пламя, потом слышится взрыв. Военный грузовик взлетает на воздух. Взрывная волна оглушает. Над головой летят обломки кузова и человеческие останки. Осколки костей, руки, ноги, кровь. Облако из металла, пластика, стекла и плоти вздымается вверх и сыплется на сбитых с ног, раненых мужчин и женщин. Видевшие теракт застыли как под гипнозом. Но он проходит мимо. Через несколько минут авенида будет блокирована военными и каретами «Скорой помощи».

Хорошо бы с девушкой ничего не случилось.

15

Военные оцепили вход в метро. Потребовали документы, ощупывают его. Не хватало еще, чтоб сочли несогласным и отправили в тайную тюрьму, где будут пытать, а потом сбросят в море с самолета. Ведь сейчас невозможно понять, кто подрывной элемент, а кто просто обыватель. Документы возвращают. Может пройти. Отсчитывает монеты на билет. Всю жизнь считал монеты. Если б разбогател, ушел бы со службы, бросил семью и, конечно, сбежал бы с девушкой. Подарил бы ей имплантат зуба. Когда мечтает, как сейчас, чтобы повезло, представляет себе неожиданную удачу или дерзкий поступок. Выигрыш или кражу. Лотерею или присвоение чужого. Рассуждает: в его случае удача всегда была не на его стороне, а искушение кражи никогда не заходило дальше отчаянной фантазии.

Недалеко, всего в нескольких метрах, замечает сослуживца. Изысканно одет, с «мокрыми» волосами, читает книгу. Он и не знал, что тот читает книжки. Вообще-то он ничего о нем не знает, кроме того, что тот ведет дневник. Человек из офиса скрывается среди ожидающих поезда на другом конце перрона. Не хочет оказаться обязанным завязать разговор с сослуживцем. Даже в поверхностном разговоре всегда невольно открывается что-то о тебе, щелка, куда проникнет чужое любопытство. Чем меньше знаешь о другом, говорит он себе, тем меньше и другой будет знать о тебе. Хорошо, что из туннеля уже послышался грохот вагонов.

Едет, зажатый между людьми, одуревшими от сна. Спрессованному ими, ему не нужно держаться за поручни для сохранения равновесия, а вагон мчится, скрежеща на полной скорости в темноте туннеля, выбивая искры из рельс. Среди толчков, покачиваний его тело — одно из многих других. Скот по дороге на бойню. Будущие туши. Может, и правы партизаны, устраивая теракты в подземке: самый действенный способ покончить с теми, кто не противостоит судьбе. Однако если бы сейчас, сегодня, прогремел взрыв и газы потекли бы по вагонам и туннелю, истребляя пассажиров, это было бы печально. Потому что сегодня он не просто еще один пассажир, он уже не вчерашний, не прежний и урок усвоил. Любовь дала понять: он может измениться. Осознал, что может стать другим. А другой ощущает себя выше прочих.

Смешивается с толпой, которая, пихаясь, выбирается из вагона. Сослуживец, он видит его, — впереди, пытается опередить толпу. А он, наоборот, старается отстать. Последним ступает на эскалатор, выбирается на поверхность и на свет божий. Не видит большой разницы между искусственным светом подземки и светом дня. Город окутан выхлопными газами, моросит кислотный дождик. Силуэты, профили, контуры. Наверху, на зданиях, кариатиды, водостоки и купола исчезают в лохмотьях тумана. Грохот вертолетов, их лопастей. Их не видно, но они всегда там, эти вертолеты. Он идет, опустив голову, прячась в воротник пальто. Плитка, бетон, асфальт, снова плитка. Форсирует грязную лужу — и вперед. Обходит нищенку, людей в форме «Армии спасения», клонированных собак, которые облаивают его. Множество женщин, раздающих листовки с рекламой компьютерных магазинов, доставочной службы, сауны, ускоренных курсов английского, красивых девочек. При переходе авениды вспыхивает красный свет светофора, и он останавливается на островке. Машины едут мимо, забрызгивают грязью. Закончив переход, сворачивает и идет дальше, по-прежнему с опущенной головой.

Наталкивается на группу мужчин и женщин, взволнованных зрелищем. Это не ново — увидеть рожающую индианку. Индианки постоянно рожают. Всегда и везде. Однако зрелище все же привлекает внимание. Публика, все более многочисленная, созерцает роды как уличное представление. Перед индианкой лежит одеяло с полиэтиленовыми мешочками, множество специй и трав. Красный перец, толченый чеснок, майоран, шафран, ромашка, липовый цвет. Рядом с индианкой лежит еще банка с монетами и смятыми бумажками. В конце концов, думает он, индейцы снова будут править на этом континенте. Не перестают воспроизводиться. Индианка спокойна. Низенькая, широкая, с миндалевидными глазами, с уложенной на голове черной косой, напоминает глиняную статую. Превозмогает боль, терпит муки схваток. Тужится снова и снова. Тужится, и младенец начинает показываться. Тужится. Короткие судороги. Течет кровь и околоплодная жидкость. Тужится. Откусывает пуповину. Поднимает темного и синюшного ребенка.

Но не все бесчувственно смотрят представление. Одна беременная блондинка, возможно секретарша, падает в обморок. У одного мужчины закружилась голова, он отходит. Другие, спотыкаясь, отбегают, сдерживая рвоту. Один мальчишка ругается. Одна старуха протестует. Многие испуганно отступают. Кто-то вызывает «скорую». Человек из офиса остается перед индианкой-роженицей. Слышна сирена. Любопытствующие пропускают карету «Скорой помощи». Сирена. Врач выпрыгивает из кабины, двое санитаров — следом за ней. Достают носилки. Публика расступается перед санитарами. Врач склоняется над беременной блондинкой, которая не реагирует, мерит пульс, прикладывает стетоскоп, оборачивается, делает знак санитарам. На тротуаре все уже отвернулись от индианки. Беременная блондинка, врач и санитары завладели вниманием публики. Он один, невозмутимый, остался перед индианкой, глядит ей в глаза. Женщина завернула младенца в пончо, укачивает его. Потом достает газеты из сумки и, держа младенца одной рукой, подчищает вокруг себя, оттирает. Оттирает и смотрит на него. Ему не нравится, как женщина пахнет, но все равно улыбается ей.

Все наблюдают за врачом, которая осматривает беременную блондинку. Санитары укладывают ее на носилки, поднимают в машину и увозят.

Потом он вливается в рой мужчин и женщин, торопящихся исполнять рутинные обязанности, а над головами плывет колокольный перезвон ближней церкви.

16

Подходя к офису, покупает в киоске шоколадку. Упрекает себя — никогда не покупает их старичку. Не нужно сейчас думать о старичке. Сейчас он — другой. А у этого другого жалости нет. Жалость лишает твердости. Другой — выше жалости. Этот другой знает, что нищие, например, так же неприятны, как и полезны. Неприятны, потому что заступают дорогу, воняют и пугают: они — то, чем ты можешь стать хоть завтра. А полезны, потому что их присутствие позволяет быть человеколюбивым: достаточно малой милостыни, чтобы ощутить себя филантропом. Чужие трагедии притупляют собственные. В этом правда, говорит он себе, только никто не хочет признать, что это так. Как говорится, искренность имеет плохую прессу. Сосчитал сдачу, спрятал шоколадку. Он доволен.

Поднял голову. Небоскреб тянется вверх и теряется в облаках. Человека из офиса здание впечатляет. Положив свернутое пальто на руку, поправляет узел галстука, толкает вращающуюся дверь, и вот он уже один из спешащих через холл. Радость переполняет его. Но он должен быть осмотрителен. Он помнит — шеф. Любовная интрижка секретарши всегда заканчивается ужином с шефом, интимным ужином. Интимный ужин, хрустальные бокалы, изысканное вино. Потом, сверкая фарами, лимузин шефа мчится по ночной автостраде в мотель на окраине, а еще позже, когда запретное становится привычкой, — подарочки, квартирка. Представляет себе шефа, залезающего на секретаршу, сопящего на ней. Это все бабье — невольная ревность и сама любовь, повторяет он себе.

Ощущает себя секретаршей.

17

Этим утром, входя в офис, он понял, что сегодня кого-то уволят. Статный юноша ждал в пропускной рядом с главным входом в офис. Если встречаешь юношу или девушку у дверей в зал, знаешь — пришла замена кому-то. Новички ждут, готовы занять место и приступить к обязанностям, а персонал в испуге заполняет зал, задавая себе вопрос, кого же заменят, кто уволенная или уволенный. Напомаженный юноша в сером костюме, белой рубашке и синем галстуке вытянулся у входа как часовой.

Через мгновение, как только все займут свои места, динамик объявит имя уволенного или уволенной. Безразличный голос, как в аэропорту, официально сообщит, о ком идет речь. Служба безопасности, предотвращая любые проявления несогласия, окружит стол изгоняемой или изгоняемого.

Человек из офиса боится, что настал его черед. Не рассказала ли секретарша шефу, что вчера переспала с ним. Из мести могла рассказать. Или, изворотливая, могла заявить шефу, что он попытался заполучить ее. С женщинами никогда не угадаешь.

Он должен держать себя в руках. Может, и не его будут заменять через минуту. За годы в офисе, а это целая жизнь, перед ним прошел парад президентов, вице-президентов, директоров, заместителей директоров, управляющих, заместителей управляющих, начальников отделов, замначальников, менеджеров по уборке помещений, инспекторов, секретарш, телефонисток. Столько сменилось лиц… Каждая их смена, каждая реструктуризация, каждое разделение отделов, все перемещения нацелены на пресловутую рационализацию работы офиса, руководства и персонала. Заменяются столы, табло, мебель, ковры, компьютеры, программы, файлы, графики и формуляры. Любая смена стола, места показывает, что никто ничем не владеет. Как стол не принадлежит наемным работникам, так и сама их жизнь. В офисе они должны держаться за свое место, работая, а вне его должны соображать, как исхитриться, чтобы сохранить его. Каждая перемена, как ожидается, скажется повышением производительности. Совершенствование, сервис, динамичность — вот что звучит сверху каждый раз перед переменами. Перемены сводятся к неизбежной перетряске персонала, которая может быть массовой или частичной. Если увольняют всего лишь одного, стоит озаботиться. Ведь это предупреждение.

В любом случае не имеет смысла обсуждать приказ, полученный сверху. Никакие доводы не изменят приговор верховной власти. Это объясняет покорность, с какой уволенный встречает новую реальность.

Ни скорбное лицо, ни слезы не трогают службу безопасности, обступающую уволенного. Самые трагикомические сцены устраивают женщины. Царапают, кусаются. Службе безопасности требуется больше времени на них. В конце концов удается их усмирить и выставить вон. Тоже смешны новички: пытаются сопротивляться, будто мера может быть изменена. Как бы ни хватались за свой стол, попытки сопротивляться бесполезны. В игру вступает служба безопасности и моментально подавляет бунт уволенного. Бывает, что плачут, сучат ногами, дергаются, когда их тащат за руки-ноги на задний двор в автопогрузчик. Завершает дело лязг двери автопогрузчика.

А что, если пришла очередь сослуживца, тогда как — спрашивает он себя. Он бы порадовался, если б так. Воображает, как тот хватается за стол, отказывается двинуться с места, а служба безопасности тянет его вон. Тогда у того упадет тетрадь. А он не упустит возможности. Поднимет, спрячет. Молится, чтобы так случилось. Хотя молиться, чтобы навлечь на кого-нибудь беду, — это святотатство. Он мысленно читает «Отче наш…»

Динамики называют имя. Уволенный встает. Всего на расстоянии в несколько столов от его стола. Как и все, он избегает глядеть на него. Душа надрывается. Однако чужая беда и утешает. Коснулась другого. Теперь временное затишье. Как и все, косясь на уволенного, он думает, что, когда придет его час, уж он-то не будет валять дурака.

Через несколько минут пустой стол будет занят новичком, который ждал в проходной.

Бывалые, которые уже много увольнений видали, кажутся более покорными. Но они тоже не могут привыкнуть к возможности стать следующими. Хотя и притворяются, изображают спокойствие, им нетерпима мысль, что без них обойдутся, что их коснется повторявшаяся много раз беда. Вообще-то, когда увольняют, никто не может продолжать работу не тревожась. А тревога сама по себе опасна. Нервность может привести к ошибке в работе, а ошибка послужит причиной стать следующим или следующей. Бывает, когда замечают в проходной новенького или новенькую, им улыбаются, подмигивают, кивают, потому что новенький или новенькая могут стать соседями по столам и невыгодно не ладить с самого начала. Лучше быть подипломатичней, переждать какое-то время, пока не станет ясно, сколько там соперничества за соседним столом.

Сегодняшний уволенный в окружении службы безопасности стоит перед своим столом, слегка поглаживает его, как прощаются с гробом дорогого человека. Потом уволенный поднимает глаза. Все избегают его взгляда. Если увидеть слезы на его лице, сожмется сердце. Они не могут позволить себе жалости, раз нужно работать. Смотреть на уволенного — значит смотреть назад. То, что случилось с уволенным, не исправишь. Пусть его уводят. Пусть уж сразу исчезнет. А уволенный не хочет показаться поверженным в прах. Улыбается. Потом достает из ящика пластиковый пакет и начинает собирать личные вещи. Служба безопасности проверяет пакет и каждую вещицу. Только личные вещи: ни скрепкой больше. Его берут под руки, уводят. Еще не выйдя из зала, уволенный сталкивается с новеньким, идущим занять его место.

Когда казни заканчиваются, перемены обнаруживают свою истинную цель: чтобы все шло по-прежнему. Однако самые молодые, одурманенные повышением жалованья, принимают каждую перемену всерьез. Когда-то и он принимал перемены всерьез. Но сейчас его заботит только одно — чтобы не уволили. Крепче хватается за стол, склоняет голову и ждет, когда ветер стихнет.

Не может приписать сегодняшнюю подавленность только событиями ночи. Увольнение, которое произошло так близко, тоже угнетает. Да еще рабочая нагрузка увеличилась. Потому что уже давно в офисе для упрощения бюрократических процедур ликвидировали праздничные дни, уик-энды и отпуска. Был создан новый порядок ведения дел, только это нововведение привело к неожиданному результату: новые папки стали еще толще, толстеют изо дня в день, служащие не справляются. Миллионы дел не удалось перевести в компьютерную систему, а сама система часто выходит из строя по причине скачков напряжения из-за терактов. Такие вот дела. Те, кто не предан фирме, пополнят толпы бездомных бродяг. Служащие относятся с презрением к оборванцам, но в этом презрении читается ужас: завтра по воле начальства они сами могут стать этими ночующими на улице привидениями, в глазах которых тоже читается презрение, но другого рода — презрение тех, кто уже познал глубину своего падения.

Пора уже кончать с этими мудрствованиями. Хмурое утро за широкими окнами. Кислотный дождик усиливается, темное небо больше похоже на ночное. Офис освещается люминесцентными трубками, настольными лампами и светом мониторов. Сослуживец уже на своем месте, перебирает папки. Компьютер секретарши включен, но самой ее нет. Осторожно, повернувшись спиной к сослуживцу, кладет шоколадку на стол секретарши и, довольный, садится за свой компьютер.

Перед столами — кабинеты начальников всех отделов. Боссы общаются с персоналом с нейтральной теплотой, подразумевающей обращение на ты. Если кому-то нужно по какой-то причине покинуть свой стол, он забирает с собой бумаги, а то и целую папку. Никто не покидает рабочее место, не притворяясь до предела занятым. Это называется профессионализмом. А профессионализм исключает ошибку. По любой причине. Если собьется компьютер, виноват будет работающий за ним. То, что этим утром его подвела машина, не только неожиданность, а еще и сигнал, что дела идут не так, как он надеялся.

Он в отчаянии от неисправности компьютера, но еще больше — от отсутствия секретарши. Почему ее нет на месте? — спрашивает себя.

18

Мужчины и женщины уткнулись в свои компьютеры. Едва слышен стук клавиш. Время от времени — удар печати. И снова клавиши. Перед работой персонал посещает спортивные залы. Забота о здоровье и красоте пропорциональна боязни потерять место. Больной не приносит дохода. Неряшливый подозревается в безразличии. Эффективность — вот что востребовано от всех гордящихся принадлежностью к армии чиновников. Мужчины — рубашка и галстук. Женщины — блузка и юбка скромных цветов. Явно демонстрируют бодрость плоти. Человеку из офиса ясно, что иногда между ними вспыхивает искра влечения. Все понятно: после стольких часов взаперти прорываются инстинкты, они внезапно и неизбежно ведут к тайному спариванию, которое снимает напряжение. Когда кто-нибудь за перегородкой, в уборной обнаружит мужчину и женщину, двух мужчин или двух женщин, двух мужчин и одну женщину или двух женщин и одного мужчину, тяжело дышащих в жарком экстазе, он отвернется. Хотя и возникнет слух о связи, он никогда не дойдет до начальства, если дело не пойдет к свадьбе. А в этом случае одна из сторон должна отступиться во избежание того, чтобы супружеские конфликты не переместились в офис. За все годы в офисе у него не было ни одной интрижки. Никогда.

Старается расслабиться. Наконец-то и компьютер ожил. Он успешно мимикрирует под деловитость персонала. Мимикрировать легко, хотя своя внешность ему не нравится. Он знает: если остается на своем месте, то не из-за внешнего вида. В конце прошлого века ему, одному из немногих, удалось приспособиться к прогрессу информатики, когда появились компьютеры вместо калькуляторов и пишущих машин. Его быстрое приспособление произошло скорей от страха, чем от живости ума. Сохранил свое место благодаря покорности и, главное, хитрости, с которой хранил свое знание прежних приемов, свои дальние истоки. Стал необходим, как кладезь премудрости. Ему нравится, чтобы его так называли. Доказательство — фото на письменном столе: там он на офисном корпоративе получает от шефа бронзового Микки-Мауса, которого с удовольствием использует вместо пресс-папье.

Ждет, когда заработает компьютер. Чтобы успокоиться, точит карандаш, надписывает папку, ставит печать на нескольких бумагах. Собирается встать, забрать шоколадку со стола секретарши. Чувствует, что смешон. Взглянул на небо в окне: как изъеденная мышами корка. Опять эта тошнота. Спрашивает себя, хватит ли храбрости кинуться к окну головой вперед и прыгнуть в пустоту под звон битого стекла. Он думал и раньше о самоубийстве, но сейчас оно кажется неизбежным. Перетерпеть. Напрягся, челюсти сжаты. Думает: если не успокоится, закровоточат десны.

Секретарша выходит из кабинета шефа. Несет какие-то папки. Сегодня на ней синий костюм. Шагает решительно, элегантно. Она не секретарша, прямо-таки стюардесса. Обнаруживает шоколадку на столе и, обернувшись, заговорщически подмигивает человеку из офиса. Но он не поддастся обману: она идет из кабинета шефа. Плохо застегнута молния на юбке. Когда она кладет ногу на ногу, он замечает на одном чулке чуть видную морщинку. Незастегнутая молния и спущенный чулок. Два ясных указания на то, что случилось в кабинете шефа.

Она развернула шоколадку, откусила. Пробует. Лукаво, кончиком языка, облизывается. Со значением смотрит на него. Притворщица, думает он.

Оборачивается. Потому что сослуживец наверняка фиксирует эти жесты в своей тетрадке. В самом деле, когда он поворачивается, тот со своей улыбочкой, как мальчишка, застигнутый на проказе, прячет тетрадку.

Что компьютер снова заработал — хороший знак. Хотя он не знает, знак чего. Напрасно старается сконцентрироваться на работе. Бьет по клавишам как автомат. Со своего места она следит за ним. Ему чудится симпатия в ее глазах за круглыми стеклами очков, но это может быть и ловушкой. Поднимается, извиняется. Извиняться не за что, но все равно извиняется. Направляется к выходу, идет по коридору, входит в уборную, удостоверяется, что никого нет, запирается в кабинке.

Стоя, опершись рукой на изразцы, яростно мастурбирует.

19

Вернулся к своему столу. Возбужден. Секретарша сообщает, что шеф спрашивал его. Это она виновата во всем, что происходит в это утро, убеждает он себя. Вчерашнее — непростительно. Это не любовь. Это был секс. Только секс. А он как дурак пленился пронырой, которая использовала его, чтобы не быть в одиночестве после ссоры с любовником. Она просчитала, хитрюжка, что теряет при разрыве с шефом. Утром постаралась пораньше прийти в офис и помириться с шефом. Понятно: раскаявшись в ночном приключении, она захочет отделаться от него. Ее следующим ходом будет ускорить его увольнение. Нужно остерегаться этой бессовестной, которая сейчас нейтральным тоном, будто ничего не случилось, говорит ему, что шеф запросил чеки. Среди его служебных обязанностей чеки — одна из самых ответственных. Оценив стаж в офисе, его сочли достойным анализировать бюджет, учитывать выплаты. Вся бухгалтерия офиса проходит через его стол. Человек из офиса тщательно ее проверяет. Потом шеф едва проглядывает бумаги. Доверяя своему подчиненному, часто подписывает, не обращая особого внимания на содержание. То же случается и с чеками.

В кабинете шефа с огромными окнами, затемненными плывущими тучами, единственный свет идет от настольной лампы. Видны только огромные руки и внушительное кольцо шефа. Остальное тело в тени. Входящие в этот кабинет ощущают свою ничтожность. Так было и с секретаршей — думает он. Наверное, шеф воспользовался ее слабостью. Ощущает покорность девушки всем своим телом. Как шеф щупает это тело, спускает брюки, трусы, пригибает его вперед, на стол, голые ягодицы, и он, хватающийся за края стола, когда тот, с рукой на его шее и другой на поясе, входит в него.

У шефа на столе серебряная рамка на подставке: шеф с семьей перед загородным домом. Светловолосая красавица жена и их дети, тоже светловолосые. Мальчик и девочка. По фото видно, что семья занимает высокую социальную ступень. Не переставая представлять себя на месте девушки, когда шеф обладает ею, вниз головой, ничком на письменном столе, ощущая и себя пришпиленным в той же позе, с голыми ягодицами, с толстым брюхом шефа на себе, со спущенными брюками, с острой болью в заднем проходе, с придавленной к столу щекой, он разглядывает семейную фотографию. Постепенно им овладевает сладкое безразличие. Почувствовал ток спермы. Больше всего унижает, что истечение шефа детонирует и его собственное. Оргазм у шефа — вспыхивает и он сам.

Смотрит на семейное фото и закрывает глаза. Самое ужасное не то, что шеф залез на девушку. Самое ужасное, что она могла испытывать удовольствие.

Упрекает себя за мысли об этих свинствах. Влюбленный должен быть идеалистом, мечтателем. Спрашивает себя, какой же вид любви у него.

20

Шеф читает какие-то материалы. Не обращает внимания на подчиненного, стоящего перед его столом. Он покашлял: это его способ сообщить, что он здесь. Схватив папку с чеками, шеф даже не поднимает глаз. Не скоро, но наконец обращает на него внимание. Спрашивает навскидку, что он думает об этой его фотографии. Человек из офиса мямлит. Не приходит в голову, что сказать. Примерная семья, кажется ему. Он предпочел бы, чтобы шеф отчитал его за какую-нибудь ошибку, чем отвечать на такой обязывающий вопрос. Да пусть скажет, что видит на этом фото на самом деле, что думает о его семье — просит тот. Должно быть, шефу поручили новую чистку персонала. Прощупывает его, чтобы проверить, до чего дойдет его лакейство. Это он уже проходил — волны паники, когда фантастические слухи летают над столами, превращая сослуживцев во врагов. Каждый взгляд, каждый жест — знак тревоги. Предательство кружит над столами. Он знает, как удержать стол, пока не кончатся увольнения. Но расслабляться нельзя. Серийные чистки разражаются, когда совсем не ждешь.

Шеф берет в руки фото, любуется. Потом печально касается лысины и говорит, что у его детей волосы не выпадут. Удрученный шеф поглаживает лысину. Вот у детей такого не будет. Пусть вглядится в детей на фото. Сравнит волосы ребятишек и его лысину. У них есть волосы, говорит шеф. И они блондины. Много волос — и блондины. Шеф спрашивает, понимает ли он, почему у детей не будут выпадать волосы. Человек из офиса онемел. Ситуация деликатная. Как ни отвечай, он должен выглядеть не только непринужденным, но и отзывчивым, притом не опускаться до лизоблюдства. Наконец человек из офиса решился высказать мнение. Дети еще не испытывают того стресса, что у отца. Потому что, считает он, быть шефом, исполнять такую ответственную работу — изнурительно, вот что он думает.

Шефа ответ не удовлетворяет. Просит — не надо его жалеть. У детей много волос, светлых, совсем по другой причине. Импортные. Балканские. После кучи анализов оказалось, что его жена бесплодна. Они решились на усыновление. Предпочли детей с Балкан, не индейчиков. Они с женой выбрали светловолосых. Усыновление — акт милосердия, считает он. Говорит о благородстве шефа.

Но его похвала успеха не имеет. Шеф потирает лоб, залысины и печально улыбается. Может, потом решит избавиться от него как от свидетеля, подозревает он. Рассказал про детей, поясняет шеф, потому что считает его человеком разумным. Иногда, откровенничает шеф, чувствуешь себя таким одиноким. Одиночество власти. С этой минуты советует молчать об этом. Не проверив чеки, шеф подписывает их. А он ждет молча. Не знает, что сказать. Шеф возвращает ему папку с чеками, человек из офиса смотрит на него. Наверное, первый раз он выдерживает взгляд шефа. Надо что-то сказать, а в голове пусто. Какую-нибудь умную фразу, которая может послужить утешением в любой неприятной ситуации. У него всегда под рукой набор фраз: поговорки, афоризмы, высказывания знаменитостей. Они выручают, когда нечего сказать. Таким образом, сходит за человека здравомыслящего. Не менее здравого, чем сам здравый смысл — самый расхожий из всех смыслов, как утверждает чье-то изречение. Не стоит казаться находчивым, чтобы выйти из затруднения. Быть просто лаконичным, простым. Бормочет пословицу. Шеф смотрит на него. Смотрит и снова поглаживает свою плешь, раздумывает. Раздумывает и улыбается, улыбается и благодарит. Выйдя из кабинета, он чувствует, что рубашка прилипла к спине.

Секретарша подходит, спрашивает, все ли хорошо. А он, не зная, что такое «все» и что такое «хорошо», соглашается. Она спрашивает, не занят ли он, не пообедать ли им вместе. Опять опередила его. Сейчас, как никогда, нужно остеречься. Хотя по манере обращения она снова невинная девушка. Спрашивает себя: какая из двух настоящая — та, что была вчера вечером, или та, что заперлась с шефом совсем недавно.

Думает: все мы другие.

21

В полдень центр как муравейник. На выходе из здания их захватывает толпа. Свернули с авениды на пешеходную улицу. На каждом углу военные грузовики, бригады особого назначения, отряды в касках, бронежилетах, с газовыми гранатометами, пулеметами и боевыми псами. Кислотный дождь поредел, но погода все равно мерзкая. Хотя магазины, витрины сверкают огнями, кажется, что сейчас ночь. Это ощущение крепнет от прожекторных лучей вертолетов, которые нацеливаются то туда, то сюда, выискивая группы людей. Ведь четверо или пятеро могут стать началом демонстрации. То здесь, то там кучки людей вдруг возникают, кричат, бросают гранаты. Самые опасные — смертники, они могут войти начиненными взрывчаткой в банк, в министерство или ресторан. Тогда центр города становится полем боя. Под оглушающие взрывы и выстрелы толпа в панике ищет укрытия. Вопли, беготня, газы, вспышки, обломки, железяки, изувеченные тела. Если произойдут беспорядки, он потащит девушку в какой-нибудь подъезд и — нельзя не воспользоваться случаем, — страстно желая защитить, обнимет и поцелует. Но в этот полдень на центральном фронте столицы без перемен. И он не сможет проявить героизм. Приходится быть просто другом.

Город отсвечивает синевой. Подрагивают неоновые надписи, мигают светофоры, отражаясь в витринах. Дрожит свет между дымом выхлопных труб и поднимающейся пылью котлованов, где безостановочно снуют рабочие-индейцы. Шурфы, траншеи, проломы. В городе прокладывают новые линии подземки. Предки индейцев воздвигали пирамиды, а их потомки теперь роются под землей, замечает человек из офиса. Секретарша говорит, что он очень наблюдательный. Он доволен, улыбается. На мельтешение мужчин и женщин, на поток срывающихся с места машин накладываются сирены полицейских, голоса толпы, рев моторов, визг покрышек, крики бродячих торговцев, а иногда и музыка горцев в исполнении трио индейцев в пончо, с кеной, чаранго[2] и барабаном. Пора снова сворачивать на пешеходную улицу. Несмотря на многолюдность, в этом бетонном ущелье городские звуки слышны как со двора.

Вошли в какую-то едальню, украшенную цветами и искусственным папоротником в золоченых горшках, которые пытаются смягчить холод пластиковых стен, акриловых столешниц. Заведение в тропическом стиле. Размещенные на щитах фотографии фонтанов, десертных блюд и фруктов чередуются с дежурными меню и телеэкранами, на которых крутится хроника: грабежи, похищения, убийства, протесты, захваты зданий, буйная молодежь с надвинутыми капюшонами против танков, рейды, гранаты. В школе двенадцатилетняя девочка стреляла в учительницу и одноклассников. Человек из офиса прислушался. Нет, это не в той школе, где его дети. Посетители выстраиваются в очередь перед витринами и лотками с едой. Звон посуды и нервные голоса раздатчиц за витринами разнообразят фоновую музыку. Это болеро. Он даже слова помнит. Нашептывает девушке стихи о грехе и искуплении. Оба рядом, среди голодной толпы, разыскивают подносы и вилки. Затем предстают перед витринами, где их ждет еда. Ей — куриная ножка с тыквенным пюре. Ему — жареная телятина с картошкой. Наливают себе минеральной воды. В телевизорах — дороги, пастбища, нищета, машина «Скорой помощи», врачи. В электричке какие-то ребята отобрали у старика пенсию и выбросили его на рельсы. Старик попал под встречный поезд. Камера фиксирует искалеченный труп: торс отдельно, ноги по другую сторону, одна рука в нескольких метрах, ступня. Пожарники собирают части тела, складывают на носилки.

А теперь они за столом, лицом к лицу, едят и всматриваются друг в друга. Жуют и молчат. Подают друг другу бумажные салфетки, чтобы вытереть губы, перед тем как выпить воды. В ней, с ее очочками, в которых он видит свое отражение, сочетается наивность с озорной непринужденностью. Думает, такого взгляда не может быть у проныры.


За дальним столом увидели сослуживца. В одиночестве читает и, читая, пишет. Проглатывая кусок за куском мясную запеканку, похоже, записывает в тетрадь то, что читает. Заглядывает в книгу и пишет. Снова и снова. Оба — и он, и она — одновременно заметили сослуживца и молча наблюдают за ним. Ни один не отваживается что-то сказать. Он боится, что ей придет в голову пригласить его за их стол, но нет. Она остерегается сказать, что думает о сослуживце. Ее осторожность не напрасна, думает он. Известно, что любая сплетня о ком-то из офиса — трехъязыкое пламя. Оно жалит говорящего, жалит слушающего и жалит сам объект сплетни. Проигнорировав сослуживца, будто и не заметив его присутствия, напомнившего об офисе, они продолжают разговор. Но ушла непринужденность. Уверен, оба думают об одном и том же: тревога одна — появление сослуживца. Их видели вместе — повод для подозрений. А вдруг это не случайность, что сослуживец выбрал это заведение, чтобы пообедать.

Разговаривают о еде. Ей нравится японская кухня, ему — итальянская. То, что ей нравится японская, настораживает. Наверное, это шеф приобщил ее к японской, все уловки соблазнителя. Вспомнив о шефе, приходит в бешенство. Приходится отпить воды, чтобы вздохнуть посвободней. Она спрашивает, пробовал ли он таиландскую еду. Мотает головой. Дальше Китая он в гастрономических путешествиях не заходил. Уточняет — до Кантона. А мексиканскую? — спрашивает ее. Нет, не пробовала. Ей говорили, что она острая. Поясняет — плохо усваивает острую пищу. И краснеет: ее оперировали. Нет-нет, не нужно подробностей. Как-нибудь вечером пригласит ее во французский ресторан. Сказал и застыл в ожидании. Она режет ножку. Говорит, что видит в нем человека эмоционального. Он пленен ею, изощряется, чтобы выложить все, что знает из истории и географии. Например тальерини[3]. Их привез Марко Поло с Востока. Рассказал ей о путешествиях Марко Поло, потом отвлекся повествованием о Шелковом пути. Собирался уже отправиться на север, к золоту Сибири, но остановился. Спросил, не наскучил ли он. До крайней степени заинтересованная, она уверяет, что нет. Каждый день узнается что-то новое, ей нравится, что он так много знает. Он скромно опускает голову. Она и вообразить не могла, что так близко, за письменным столом, находится такой высокодуховный человек. Он польщен, просит не идеализировать его. Она спрашивает, умеет ли он готовить. Это хороший повод, чтобы поговорить о себе, о том, что несчастлив в браке, но прозвучит как типичное оправдание адюльтера. Она рассматривает его. Он не может выдержать этого взгляда: сгорает от стыда. Перевел взгляд на стол, где был сослуживец. Тот ушел, а он и не заметил.

Она признается, что обожает приправу карри и соевый соус. Помолчали. Помолчали и взглянули друг на друга. Взглянули и опустили глаза. Потом он глядел на телевизор, а она глядела на то, что смотрит он. Полиция отлавливает уличных мальчишек, а те сопротивляются. Деваха с ножом отбивается от женщин-полицейских, которые припирают ее к проволочной изгороди. Они дубинками усмиряют ее, надевают наручники, запихивают в патрульную машину. Камера фиксирует окровавленную голову, красный след на асфальте. Когда краткие новости заканчиваются, снова посмотрели друг на друга. Продолжают молчать. Никто не заговаривает о том, что произошло накануне.

Наконец он не выдерживает и начинает первым. Он думает, что нужно поговорить о вчерашнем. Такого, как вчера, признается он, не испытывал никогда в жизни. В телевизорах какие-то машины горят на обочине пустынной дороги, черный дым, раскиданные трупы между бегающими пожарными и санитарами. Она говорит ему, что не нужно смешивать случившееся с влюбленностью. Он возражает — любовь, хоть и нежданная, вполне реальна. С тех пор как они расстались на рассвете, только о ней и думал. А сейчас не знает, как бы снова встретиться с ней. По уши влюблен, такие дела. Она слушает его. Слушает и ест. Вот на тарелке уже только куриная косточка. От тыквенного пюре — ни следа. Он почти не ел, замечает она. Человек из офиса печально смотрит на свою тарелку. Мясо остыло. Она показывает ему на картошку. Пусть поест хотя бы картошки. Это любовь отбила аппетит, улыбнулся он. Понимает, что не стоило спешить с признанием в любви. Видит ее на коленях шефа. Она рассказывает про этот обед, про его признание. Изображает его. Любовники смеются. Над ним смеются. Еще смеясь, она становится на колени, расстегивает ширинку шефа и берет его член в рот. Шеф придерживает ее голову.

Что это, снова фантазии? — спрашивает он себя.

Пьет воду.

22

Улетучиваются минуты обеденного часа. Спрашивает себя, у него ли одного такое ощущение быстротекущего времени. Они встают, идут среди жующих, проталкиваются к кассе. Он спешит заплатить. Она возражает. Он настаивает. Пополам, предлагает она. Этот отказ может быть просто феминистским жестом, но это и отвержение. Он разочарован. Вдруг приходит в голову, что подарить ей цветы было бы в самый раз. Задается вопросом, какие цветы дарить. Но соображает: если сейчас подарит цветы, то в офисе, увидев ее с цветами, все будут сплетничать про это. Придется подождать. Вечером найдет другую возможность. Эту ночь он не упустит. Думая о ночи, произносит про себя это слово нараспев, как выпевают его исполнители болеро с Карибских островов.

Вышли на улицу. В небе — вертолеты. Раз летают так низко, значит, что-то случилось. Хватает ее за руку, и они торопятся поскорей добраться до офиса. Едва входят в холл, как взрыв за их спинами сотрясает все здание. Взрывная волна, грохот, закладывает уши. Он толкает ее к лифту. Бегом, кричит он ей, не останавливаться. Теракт произошел на улице, напротив. Крики, выстрелы, лай, рыдания, сирены, хаос. Персонал бросается к лифтам. Двери лифта закрываются, они зажаты внутри. Есть такие, что истерически смеются. Некоторых вот-вот вырвет. Кто-то обделался. Она благодарит его за инстинкт самосохранения.

Устраиваются за своими столами, берутся за работу. Сослуживца за столом нет. У человека из офиса появляется надежда, что того убили при теракте. Какое было бы облегчение, если бы взрыв его погубил. Вообразил пожарных и спасателей, собирающих останки сослуживца, сюда — руку, сюда — кишки, туда — ногу. Но нет, сослуживец немного погодя появляется. Стряхивает пыль с плеч и садится за стол.

Если Бог есть, он должен освободить его от этого типа.

23

С этого момента и до конца дня он должен сдерживать свою страсть. А еще — остерегаться взгляда сослуживца, взгляда, который он ощущает на своем затылке. Оборачивается. Похоже, сослуживец сосредоточился на работе. Отрывает взгляд от папки и снова шлет ему эту свою улыбочку.

Точно так же, как на рассвете, когда уходил из квартиры девушки и стал отсчитывать секунды, отделяющие его от новой встречи, так и сейчас начал отсчитывать их. Во рту пересохло, влажные ладони, сердцебиение. Усмирить желание, говорит он себе. Не получается. Хватает блокнот. Записывает каждую фразу разговора в едальне. Что она сказала, все, что она ему сказала. Каждую фразу можно по-разному истолковать. Пишет фразу за фразой. Еще записывает, как реагировала девушка: улыбнулась, вздохнула, промолчала. Обнаруживает: его заметки похожи на дневник. Вспоминает о сослуживце и его тетрадке. Его потрясает мысль о том, что он столько времени питал неприязнь к ближнему, а сейчас, вот только сейчас понял, что совсем близко, за соседним столом сидит человек, который мог бы стать другом. Как горячка, охватывает его желание повернуться к сослуживцу и все ему рассказать, открыть душу, поведать ему о своей опустошенности и еще, как он, отравленный ревностью, не доверял ему, считал врагом. Конечно, сослуживец, пораженный открытостью души, обнимет его. Но тут же возобладало благоразумие. Наверное, рано выставлять на всеобщее обозрение свою душу. Должно быть, и это всего лишь одна из его фантазий.

Потом из-за бумаг следит за девушкой. Чтобы остаток дня стал мукой, не хватает только, чтобы шеф позвал ее в кабинет. Прозвонил ее телефон. Она снимает трубку. Потом с несколькими папками уходит в кабинет.

Он считает минуты. Минуты складываются в часы, часы страданий. Персонал уже покидает офис. Сослуживец — тоже. Прощается: до свидания. Он чуть слышно отвечает. Был бы похрабрей, думает он, уже ворвался бы в кабинет и, даже если бы она стояла на четвереньках, а шеф — верхом на ней, он бы им задал: узнают эти двое, каков он на самом деле. Но, думает, как он им покажет, каков он, если и сам того не знает. В огромных окнах темнеет, офис опустел. Секретарша еще в кабинете.

Наконец решается. Думает — нельзя так унижаться. Он не может больше терпеть. Выключает компьютер. Берет пальто, надевает его и уходит: коридор, лифт, спускается. Тишина во всем здании. Мелкий дождик. После теракта защищенный бетонными блоками подъезд здания напротив — темная руина. Несколько рабочих собирают обломки в самосвал. Он идет обычной своей дорогой. На углу останавливается, поднимает воротник и заходит в телефонную кабину. Ругает себя, что не спросил у девушки номер ее мобильника. Снимает трубку, ждет гудка, опускает монеты, крутит диск. Выслушивает автоответчик офисного коммутатора, набирает внутренний номер шефа. Не отвечает. Что они там могут делать? Вешает трубку, звонит снова. Теперь на внутренний девушки. На другом конце телефон звонит, звонит и звонит. Все звонит, а он уже видит, что из здания выезжает машина. Это машина шефа. Автомобиль проезжает рядом с телефонной будкой. Он съеживается. Она, скорчившись, сидит в машине шефа.

Не выпуская трубки из рук, сползает на пол кабины. С прижатым к уху телефоном плачет, слушая безответные звонки в пустом офисе.

24

В последнее время к вечеру его одолевает тяжкая сонливость. Когда начинает клевать носом — встряхивается. Оглядывается. Никто не обратил внимания на его сонливость, быстротечный сон. Усталость. К счастью, никто ничего не заметил. За столом секретарши по-прежнему пусто. Многие сослуживцы выключают компьютеры, запирают на ключ ящики столов, прощаются до завтра. Но он — нет. Сегодня он не сойдет со своего места, пока она в кабинете. Он не потерпит больше такого унижения, как вчера, когда она уехала с шефом. Если думает уйти с шефом, им придется пройти мимо его стола. Тогда он вонзит в нее взгляд. Посмотрим, хватит ли у нее нахальства выдержать этот взгляд. Вникает в подборку документов, снова и снова проверяет чеки. Работа — это отдушина. Если б было возможно отделить голову от тела, отпустил бы гайки, исследовал бы свои системы, соединения. Представляет себя роботом, способным чинить самого себя, который, отвинтив голову и положив ее на стол, с помощью отверток и пинцета может разобрать одну деталь за другой, привести в порядок каналы, по которым, вероятно, течет желание. Безголовая механическая кукла чинит свой собственный механизм: кладет голову на стол, проверяет клапан, меняет сожженный предохранитель, заново соединяет два кабеля. Потом, приладив голову на место, ощущает удовлетворение: никакие желания, даже самые сумасшедшие, не помешают ее нормальной работе.

Отчаяние одолевает его. Невыносимо болит голова. Туман в глазах. Во рту пересохло, ладони влажные. Сердцебиение, тошнота. Медленно встает, с притворным спокойствием идет в туалет. Там расстегивает воротник рубашки, закатывает рукава, смачивает запястья, лицо, глотает аспирин. Всякий раз, когда такое случается, он не любит смотреть на себя в зеркало. Но потом, через некоторое время, ему нравится свое отражение: смутное самолюбование. Силен не тот, кто возвращает удары, а тот, кто их выдерживает, говорит он себе.

Прав он, тот, другой. Если его слабость — сила, он применит ее, чтобы вызвать сострадание и чтобы секретарша переменилась к нему. Девушке станет так жалко его, что она сдастся. Вспомнил о знаменитом слепом певце, его успехе у женщин. Слепой очаровывает их не своим пронзительным голосом певца из подземки, а слепотой. Недостаток стал силой. Но он-то не певец и не слепой. Он хромой. Не думает, что хромота хорошо смотрится в вальсе. Посмотрел на часы. Она все еще там. Они оба там.

25

Разбитым возвращается поздно ночью. Пока едет в подземке, единственным в этот час пассажиром, читает, как всегда, научный журнал. Если бы спросили, что же такого привлекательного в этих журналах, он ответил бы, что это поиск правды через эксперимент, мысль о том, что все не случайно, что есть законы, правила — логика, объясняющая все, что происходит во Вселенной. Все, что происходит под солнцем, должно иметь объяснение. Но вместо того чтобы успокоить его, любое объяснение порождает новую загадку. Накапливая информацию о любой категории явлений, все больше погружаешься в мучительные размышления. У меня рациональное мышление, убеждает он себя. Пример: когда признает, что он параноик, ему не стыдно, потому что в одной статье прочитал, что параноики разумны в своем бреду. Не напрасно все это с ним происходит. Но он пытается объяснить себе, почему все происходит именно с ним. Это несправедливо, по его мнению.

Если бы верил в астрологию, говорит он себе, жизнь была бы терпимей. Если быть уверенным, что судьба написана на небесах, что можно предсказать будущее, он мог бы опережать события, знать, какими будут последствия, где действовать, а где сидеть тихо. Но один эксперимент отнял у него эту иллюзию. Эксперимент, проведенный в Манчестере. Ученые проследили за развитием нескольких младенцев, родившихся в один день и час. Проследили в течение многих лет и пришли к выводу: каждый из младенцев, теперь уже подростков, получился не таким, как другие. Созвездия никак не повлияли на их жизнь. Каждого ждала своя судьба. Небо, и это было доказано, не ответственно за наши успехи и поражения.

Вот если бы поверить, что вся его боль имеет объяснение, размышляет он, засыпая.

Журнал падает из рук.

26

Однажды в сумерки в тишине опустевшего офиса он слышит за спиной шуршание ручки по бумаге. Потом ножки отставляемого стула скребут по полу. Сослуживец тоже задержался на работе. Спрашивает его, не хочет ли выпить кофе, он принесет. Человек из офиса колеблется. Почему бы и нет — думает он. С тех пор как понял, что и сам мог бы вести дневник, хотя и не стал это делать, сослуживец начал ему нравиться. Может, не будет ничего странного, если оба они в этой борьбе всех против всех и «спасайся кто может» окажутся родственными душами. Кто знает, какие напасти терзают сослуживца. Взглянул на часы. Говорит сослуживцу, чтобы не утруждался. И идет за ним к кофейному автомату. Их окутывает царящая здесь тишина. И хотя только они двое остались допоздна, все равно говорят тихо. Не знает, как начать доверительный разговор. А почему бы и не сразу, прямолинейно. Спрашивает сослуживца, не лучше ли в такой час быть с семьей, а не в офисе. Нет у него семьи, отвечает сослуживец. И замолкает. Потом со счастливым выражением лица говорит, что это сейчас нет семьи. Сейчас, подчеркивает, но скоро будет. Потому что они с невестой задумали уехать подальше от города, очень далеко, в Патагонию. Копят деньги, чтобы вместе начать новую жизнь в новых местах. Потому что Патагония лечит, дает избавление. В Патагонии можно начать с нуля.

Роется в бумажнике. Достает фотографию. Говорит: вот его невеста. Она рыжая, светлоглазая, угловатая, хрупкая, но — замечает — в своем стиле, может и чертенком быть. Она в темном комбинезоне автозаправщицы и в огромных черных перчатках. Стоит у бензоколонки. Темный комбинезон подчеркивает огненный цвет волос. Должно быть, с характером, замечает он. Видели бы, как она работает, говорит сослуживец, поняли бы, какая она. Заправляет горючее, замеряет масло, воздух в шинах, протирает ветровые стекла. В механике разбирается. Это тяжелая работа. Но ее не портит. Как бы ни была тяжела работа и как бы она ни устала, всегда так улыбается. Она все чаевые откладывает. Главное — характер, рассказывает сослуживец. Чтобы работать, нужно им обладать. А у нее и воля есть. Главное, что ему нравится в ней: она добивается всего, чего хочет. Человек из офиса возвращает фотографию. Кроме того что упорная, продолжает сослуживец, она еще привержена мистике. Может, упорство и мистика всегда рядом. С гордостью рассказывает о своей невесте. Ему тоже нелегко живется. Они снимают комнатку на окраине. Бывает, он экономит на автобусе и подземке, ходит пешком. Ходить полезно. А иногда не обедает. Тогда отправляется к автозаправке, которая недалеко от офиса, берет кофе в круглосуточном кафе и через витрину любуется девушкой, которая гнет спину перед автомобилями. Время от времени она от бензоколонки шлет ему воздушный поцелуй. Безумно любят друг друга. Как только скопят денег на старый грузовик, сделают из него дом на колесах и поедут на юг. Устроятся на казенных землях в долине среди гор и холмов, говорит сослуживец, построят хижину, заведут хозяйство, детей, много детей, будут жить дарами природы, и каждый сможет заниматься своим делом: она — хозяйством, а он будет писать. Потому что он пишет.

Рассказывает: он увлекся русской литературой. Выучил язык и даже кириллицей писать может. Спрашивает — читал ли он русских. Нет, человек из офиса русских не читал. Признается — нет, русских он не читал. Его восхищают научные журналы. Чем дальше продвигается наука в своих исследованиях человеческого существа, тем дальше удаляется от познания души. Потому что, приближаясь к истине, мы приближаемся к страданию. Вместо того чтобы внушать покой, научные журналы заставляют его ощущать себя микробом. Русских, восклицает сослуживец, он должен прочесть русских! У него глаза на мокром месте. Русские разбираются в правде души. Сослуживец, похоже, сейчас заплачет. Говорит, это и есть его мечта. Проникнуться духом русских. Мечта, о которой он не отважился рассказывать не столько из-за страха перед насмешкой, сколько из боязни подозрений.

Сослуживец замолчал. Текут слезы. Просит прощения, что заморочил его этой исповедью. И вдруг испугался. Пусть успокоится, советует человек из офиса. Ничего дурного в этой мечте нет. Он никому и не расскажет. У всех у нас есть мечта, есть секреты. Даже у него, такого ничтожного, есть мечта. И тоже не решается рассказать о ней. Может, потому, что рассказанные мечты, если мы не поднялись до их высот, выявляют, кроме нашего тщеславия, еще и скрываемое крушение надежд.

Не стоит расстраиваться, кивает сослуживец. Все люди нуждаются в чистоте, хотят глотнуть свежего воздуха.

В доказательство дружбы и как бы союза между ними и он расскажет о своей мечте. Человек из офиса сам удивлен, что говорит торопясь и волнуясь, словно его гложет вина. Хотя он не совершил никакого преступления. Влюбиться — еще не преступление. А он влюблен. Поражается самому себе, рассказывая сослуживцу о своей семейной трагедии, поражается, рассказывая о связи с секретаршей, поражается, признаваясь в о том, что мечтает сбежать с ней, поражается, говоря о том, что и ему здесь невыносимо. Тоже чуть не плачет. А рассказывая, начинает понимать, что не узнает себя, что это не он рассказывает, а кто-то другой. Другой.

Сослуживец обнимает его. Говорит, исповедь объединяет их. Погружение в исповедь — суть русской души. Успокаивает: пусть не боится. Он тоже не болтун, никому не скажет об услышанном. Обнявшись, оба плачут. Но плачут по разной причине.

Человек из офиса плачет от страха.

Нужно поскорей придумать, как избавиться от сослуживца.

27

Шагает в ночь. Заканчиваются улицы, начинаются необжитые места. Дальше — песчаные отмели.

Останавливается на берегу. Едва слышен шум волны, спокойный и монотонный плеск. Плывет айсберг в ночи. Он видит город в отражении на льду. Проплывая вдоль берега, лед обретает внушительные размеры. Однако он знает: только ничтожная часть льда видна на поверхности. Спрашивает себя, что же означает это явление дрейфующей ледяной горы.

Теряет представление о времени, проведенном в созерцании айсберга.

28

С того дня исповеди сослуживец обращается с ним так, будто они друзья с детства. Со своей мечтой о чистоте, думает человек из офиса, сослуживец, должно быть, много возомнил о себе. Что-то вроде святоши в борделе, один из одержимых, которые ходят по углям. Нет никого опасней таких вот чистеньких. Как городские партизаны. Благими намерениями вымощена дорога в ад. Ему отвратительно вспоминать об этой исповеди и о том, как сослуживец обнял его, словно отпуская грехи. Это была непростительная его ошибка. Потому что, открыв свои сокровенные чувства, теперь он рискует. Этот невинный младенец рано или поздно распустит язык. С той же искренностью, с какой рассказывал о своей патагонской мечте, завтра он может рассказать о его семейной трагедии, о связи с секретаршей. Может, и не кому-то из офиса, но уж своей рыженькой — точно. Предположим, расскажет своей невесте, конечно, преувеличивая свою роль. Рыженькая, такая же наивная, как он, тоже будет переживать, слушая историю, потому что несчастья других всегда утешают нас в несчастьях собственных. А так как рассказ о страданиях, выполняя свою моральную функцию, хорошо воспринимается и хорошо рекомендует рассказчика, она, в свою очередь, перескажет его подруге. И эта подруга, потешившись рассказом, перескажет его бог знает кому. Недаром говорят, что от английского короля нас отделяет только семь человек, и его сокровенные чувства бумерангом приземлятся в офисе и, замыкая круг, дойдут до ушей шефа.

Нужно набраться терпения, велит он себе. Найдется случай избавиться от сослуживца. Нужно выждать, как сейчас он ждет выхода секретарши из кабинета шефа. Ожидание — состояние не пассивное. Оно подразумевает серию действий, даже несущественных, которые что-то изменяют. Подлить чернил в штемпельную подушечку, отточить карандаш или разложить скрепки — все это может обострить чувства и побудить к размышлению. То же самое — пойти к кофейному автомату, взять пластиковый стаканчик, наполнить его, насыпать сахара, размешать. Ожидание — это покой обманчивый.

Мысли стучат в висках. Тревожное ожидание — это еще тяжесть в затылке, сведенные челюсти, боль в спине и пот, от которого мокнет воротник рубашки. Первые ночные летучие мыши — он их чувствует.

Думает: наверное, одиночество — худшее из зол. Может, и шеф чувствует себя одиноким. Девушка тоже чувствует себя одинокой. Его жена одинока. Выводок тоже одинок, а старичок — вспомнил он — старичок, наверное, самый одинокий. Только их одиночества не могут сравниться с его собственным. Возвращение домой после рабочего дня просто кишки у него выворачивает. Одно открытие мешает ему закончить написание протокола, отправку дела в другой отдел. Если история с секретаршей так выбила его из колеи, то это из-за страха одиночества. Только вместо того чтобы уменьшить страх, она его увеличила. Одиночество, привитое ему девушкой, — это одиночество необитаемого острова. Потому что одиночество влюбленных — разъедающее. Любовь откинула его в одиночество, к которому он не привык, к одиночеству понимания того, что мы всегда одиноки. Это только показалось ему, что кто-то может убежать от самого себя, стать меньше одним и больше другим — с другим человеком. На минуту поверил, что может стать другим. Но страх оказаться покинутым привел его к осознанию другого вида одиночества — потерянности. Верно, что теряется только то, чего не было. Одиночество влюбленного, постоянное ощущение утери гложет его.

Опять посмотрел на часы. Эти двое все еще в кабинете. Закрыл глаза. В этот час, помимо света на его и секретарши столах, офис погружен в пучину тьмы. А он мертвец, который медленно скользит в глубины среди рыбьих косяков и водорослей.

Откусывает заусеницу на левом безымянном, колеблется — выплюнуть или проглотить ее. В конце концов проглатывает, размышляя о времени, потраченном на эту операцию, малозначительность которой его пугает. Спрашивает себя — почему бы не вернуться пораньше домой. К домашнему очагу, как говорится. С горечью размышляет об этом термине. Однако остается вопрос — почему бы не вернуться к очагу с букетом цветов для жены. Вообще-то, утешает он себя, именно жена, если он заболеет, поставит ему градусник, приготовит чай с лимоном, позаботится о лекарствах. Хотя и то правда: она в этих заботах беспокоится прежде всего о жалованье, а не о его здоровье. Брак, семья — это убежище. Кто меньше, кто больше, но все мужчины и женщины, что хотят иметь семью, ищут всего лишь место, где спрятаться и хранить свои самые постыдные тайны. Спрашивает себя, что сделает жена, если он придет с цветами. Самое скверное — это если ей захочется. Он уж и не помнит, когда последний раз залезал на нее.

Она не столько гладит его, сколько трет. Ему противен ее вонючий рот. Она его лижет и слюнявит ему лицо. Его эрекция запаздывает, и она берет член в рот, прямо заглатывает. А потом ложится навзничь, затаскивает его на себя. Хорошо хоть сверху. Если бы наоборот, дело кончилось бы сломанным ребром или переломом бедра. Она держит его, поднимает, опускает. Он старается, чтобы не ослаб член. Не хочется даже и думать, что случится, если как раз сейчас ослабнет. Слышит голоса. Это час уборки.

Шум пылесосов. Если бы не уборщики, нагнулся бы у двери кабинета, заглянул бы в замочную скважину. Спрашивает себя — зачем уж считать секретаршу такой сукой. Во всех этих думах под сомнение ставится его мужество. Но, думает, в признании себя трусом что-то есть, определенная доля порядочности, которую ближние не всегда способны терпеть. Делает вывод: трус, который знает, что он трус, более честен, чем тот, кто слепо бросается в бой, чтобы скрыть свой страх. Он уже почти убедил себя в неотразимости этого аргумента, когда показалось, что кто-то над его плечом шепчет на ухо. Это другой. Трус — всегда трус, говорит ему другой.

Возражая, мотает головой. Огляделся. Не хватало только, чтобы уборщики увидели его спор с самим собой. Не стоит ему выступать против другого, тот всегда выставляет его на посмешище. Он согласен признать правоту другого, если тот оставит его в покое, с папками и чеками. Нет смысла размышлять на эту тему. Но другой, этот надоеда, настаивает. Его он обмануть не сможет. Никто не знает его лучше, чем другой. Он был и всегда будет свидетелем всех его уловок.

Один вертолет опускается ниже обычного. Рокот мотора оглушает. Прожекторы ослепляют. Лопасти рвут летучих мышей на части. Мотор, лопасти, прожекторы, испуганные мыши. Одна за другой разорванные летучие мыши превращаются в кровавые сгустки, разбивающиеся о стекла. Загипнотизированы вертолетом, обезумели, их ошметки разлетаются в свете прожекторов. И когда обезглавленная мышь ударяется о стекло, расплывается пятно крови. Окровавленные мыши разбиваются о стекло. Должно быть, это предвестие — то, как эти ночные существа слепо летят к своей гибели. От летучих мышей-самоубийц кружится голова.

29

Потом он, как в конце каждого дня своей жизни, выключает компьютер, раскладывает на место принадлежности, надевает пиджак, снимает с вешалки пальто. Смотрит на часы. Довольно. И так уже долго ждал. Еще минута — и с ног свалится. Если она выйдет из кабинета и застанет его здесь, поймет, что он слюнтяй. Лучше поторопиться, сразу исчезнуть. Он надевает пальто, когда она выходит из двери кабинета. Просит, чтобы подождал. У человека из офиса подкашиваются ноги.

Не проводит ли он ее, спрашивает она.

Он глупо улыбается.

Через несколько кварталов она берет его под руку. Слова и жесты следуют друг за другом, и ему уже кажется, что осуществляется сновидение. Ему горько думать, что трагедия сновидения не в том, что оно может осуществиться, а в пробуждении. Потому что как только сон завлечет, жизнь станет невыносимой, если оно не повторится. И ты станешь еще несчастней, чем тогда, раньше, когда не знал, какое оно, счастье.

Вот если бы совсем не думать, говорит он себе. Идут холодной туманной ночью. Обходят последних чиновников и первых бездомных, которые, спасаясь от полярных ветров, укрываются под навесами и в подъездах, кутаясь в грязные рваные одеяла, забираясь в картонные ящики. Некоторые располагаются прямо под освещенными еще витринами. Витрины. Одежда. Мебель. Белье. Электротовары. Посуда. Инструменты. Конфитюры. Косметика. Аудио. Игрушки. Ликеры. Амулеты. Домашние любимцы. Человек из офиса и секретарша рассматривают витрину ветеринара с собаками, кошками, кроликами, попугаями, разноцветными рыбками. Только что клонированы — завлекает афиша. Гарантия — два года.

Перед витриной магазинчика толкаются, смеются бездомные: ссора из-за коробки вина. Сначала вроде понарошку, игра, а потом — потасовка. Бродяжка дала затрещину одному из пьяниц. Завладела его вином. Тот ответил кулаком по носу. Бродяжка не удержала коробку. Лужа вина. Пьяница яростно пинает бродяжку. Остальные, ворча, закутываются в свои тряпки, а тот, шатаясь, распихивает компанию. Сбиваясь на ночь в кучу, пытаются сохранить тепло. Накрапывает дождь. Сегодня холодней, чем прошлой ночью. Ниже нуля.

Крепко держит девушку за руку. Проходят мимо лежащих. Старуха с лицом, покрытым коричневыми черными струпьями, протягивает изъеденную язвами руку за подаянием. Он увлекает девушку за собой. Нищенка спрашивает, неужто шлюшка так дорога, что не осталось ни полушки для несчастной старушки. Хор страшилищ радуется словцу. Старуха корчится от смеха.

Когда бродяги остаются позади, он спрашивает, какие фильмы ей нравятся. Комедии, отвечает девушка. Романтические комедии. Перечисляет любимые. Ему тоже нравятся комедии, но еще больше детективы. Особенно те, в которых с самого начала знаешь, кто преступник, и ждешь только, когда его раскроют. Хочет сменить тему. Потому что если девушка захочет пойти в кино, у него не хватит денег на билеты и затем на пиццу. Говорит ей, что его восхищают люди с чувством юмора, смеющиеся несмотря ни на что. Дело в том, что со временем на проблемы смотришь иначе. Время — то же самое, что расстояние, говорит человек из офиса. Чем дальше от нас проблема, тем менее она важна. Например, комедия — это трагедия плюс время. Она заинтересовалась, говорит, не знала, что он философ. Он возражает: во всех нас скрывается философ или артист, только не всем удается выразить свой талант. Вот и он такой же, с его годами в офисе, ответственностью, обязательствами, от которых всегда мечтал освободиться, чтобы жить согласно своим идеалам, дышать полной грудью. Например, говорит он, во времена Моцарта рабочий зарабатывал двадцать пять флоринов за год. А Моцарт зарабатывал больше тысячи флоринов за один концерт. Ему хотелось бы заниматься творческим трудом. Она признается, что мечтала стать актрисой. Но шанс упустила. Посчитала, что все актеры — голодранцы, и отступилась. А сейчас она все равно — голь. Так что пришлось умерить запросы. У всех в жизни бывает шанс. Упустишь его — пропадешь. Только пусть он не жалуется, утешает она его, ведь не так уж плохо быть доверенным лицом шефа, его правой рукой. Упоминание о шефе встревожило его. Интересно, почему она о нем заговорила. Никогда бы не подумал, что шеф его ценит. Он должен ей поверить, убеждает она. Она знает, почему он так говорит. Опять ревность. Представляет себе секретаршу и шефа, их обоих, издевающихся над ним.

Что же сказал ей шеф на самом деле? — спрашивает он себя. Почему он так посерьезнел? То, что он не художник, не значит, что у него как личности нет своих достоинств. Это так, соглашается он. Она права. Но вернемся к комедии, говорит он. Если ей нравится комедия, считает он, не стоит, пока они вместе, рассказывать о своих невзгодах с горечью, лучше делать это с юмором, смотреть вперед. По крайней мере он поступает так с той ночи, что они провели вместе, потому что тогда переменилась его жизнь. Говорит — сегодня был счастливый день. Руки у него при этом потеют. Она задумчиво молчит. Просит — не стоит сейчас о любви. Еще не время.

По сути, думает он, главная экзистенциальная проблема — память. Из-за нее человек не может забыть, кто он такой. Потому что иначе у него не потели бы так руки. Он хотел бы ничего не понимать. Понимание — это как вертолеты, облетающие город в поисках беспорядков. Несмотря на бдительность вертолетов, он не хочет слишком доверяться им, блуждая по пустынным улицам. Нужно быстро сообразить, куда повести девушку. Если к ее квартире — может случиться, что сегодня она не пригласит его зайти. Он не должен забывать о времени, которое она провела взаперти с шефом в кабинете. Он не может, не должен довериться полностью. Нужно подумать. Нужно быстро подумать. Нужно сообразить, куда повести секретаршу, чтобы побыть еще вместе. К тому же очень скоро центральные улицы станут ничейной землей.

Есть много мест, куда он хотел бы пригласить ее. Но ни одного доступного его карману. Нет, одно есть, говорит себе. Одно точно есть. И он спрашивает секретаршу, любит ли она детей. И она отвечает, что да. Признается: иметь детей — одно из самых сильных ее потаенных желаний. Тогда, если ей нравятся дети, ей должен понравиться кикбоксинг, бои между мальчишками. Она в восторге — ей очень нравится кикбоксинг. Уже много раз видела эти бои. Не стал спрашивать с кем. Как-нибудь вечером пригласит ее на соревнования по кикбоксингу. Сначала побеждали филиппинские ребята, но теперь, с развитием мирового спорта, и в нашем городе появились классные бойцы, и новые подрастают. Вот это бои! Мальчишки, несмотря на хлипкое еще телосложение, — сущие бестии. Их ловкость, реакция на ринге невероятны. Жаль, что этот азарт, как и многие прекрасные свойства детства, они с возрастом теряют. Боец может одним пинком разбить лицо сопернику, а другой, с той же отвагой, — откусить ухо и выплюнуть его в публику. Конечно, многие ребята ведут бои, но не становятся чемпионами и застревают на полпути, безмозглыми и изувеченными, не пригодными ни на что, но никто уже не отнимет у них этого молниеносного взлета, приблизившего их к блаженству и показавшего взрослым, как надо бороться за жизнь. Она говорит, что кровь не слишком ее впечатляет. Будь у нее сын, послала бы его заниматься кикбоксингом. Новому поколению будущее предстает таким неясным. Диплома менеджера и знания нескольких языков сегодня уже мало. Требуется воспитывать в себе бойцовские качества. Если она даст миру еще одну жизнь, то постарается, чтобы у сына хватило сил жить в этих асфальтовых джунглях. Не хочет, чтобы ее ребенок стал хлюпиком, дрожащим за свое место в офисе. Говорит — ее отпрыск не будет канцелярской крысой. Она постарается воспитывать его так, чтобы он после очередных увольнений не закончил жизнь, как эти подонки, что спят под освещенными неизвестно для кого витринами.

Его ранят эти слова. Убрал руку. Опустил голову. Она понимает, что обидела. Бормочет, что не хотела его унизить. Канцелярская крыса — это не про него. Он спрашивает, с кем она ходила на кикбоксинг. И сразу понимает, что этот вопрос не следовало задавать. Она всматривается в него, всматривается и молчит. Отвечает не сразу: меньше знаешь — крепче спишь. Уже поздно. Она устала.

Он замыкается в себе, и она спрашивает, что с ним, о чем он думает. Ну ладно, раз он зациклился, она скажет. На кикбоксинг с шефом ходила. Уточняет — два раза ходили, только два раза. Нет, пожалуй, три раза. Ее раздражает, что он требует объяснений. Да нет, он не просит объяснений, оправдывается он, просто любопытно. А если уж его так интересует, то в те разы они потом спали вместе. Что еще он хочет узнать? Может, хочет знать, удовлетворяет ли ее шеф? Да, она любит шефа. Спрашивает: он ведь это хотел узнать. Если нужны подробности, пусть спрашивает, не стесняется. Прямо, пусть прямо спросит.

Ему до смерти хочется знать, но говорит, что нет. Извиняется: не хотел терзать ее. Она вне себя. Говорит, посмотрим, дошло ли до него — ну не хочет она говорить о любви. Не хочет снова влюбляться. И вообще поздно разгуливать по центру. Она отказывается ехать на такси. К чему такое транжирство. Если поторопятся, еще успеют на последний поезд подземки. Вдруг сменила тон. Говорит с ним как с мальчиком: пусть будет доволен тем, что есть. Улыбается — и вчерашний бренди еще не допит.

30

Едут одни на последнем сиденье последнего вагона. Подземка в этот час опасна. Пустые станции. На следующей станции может ворваться банда бритоголовых с бейсбольными битами. Содрогания поезда в кишках города. Девушка почти кричит и едва перекрывает перестук колес. Шефа уже не поминает. Почему же не поминает? — спрашивает он себя. Чтобы не ранить. Из жалости. Когда она устала кричать, он прокричал одну из своих фраз на случай: поездка длится уж вечность. На каждой остановке, когда открываются двери, у человека из офиса замирает дыхание, пока они не закроются снова. Иногда оба с пересохшими глотками умолкают. Стальной грохот погружает их в это внезапное молчание. Тогда поворачиваются к окну. Ему не нравится ее отражение, потому что, когда открыт рот, в стекле видно отсутствие коренного зуба. Чтобы услышать друг друга, приходится кричать. Лица деформируются от натуги.

Двери открываются и закрываются на станциях. Поезд-призрак кажется невесомым и стремительным. Давно пора сменить настроение, особенно сейчас, когда осуществляется его мечта. Прижимаясь к девушке, чтобы лучше слышать, чувствует, что его гложет сомнение: в кого же из двух влюбилась она — в него или в него-другого.

Выходят. Щелчки турникетов. Эхо шагов. Только их шаги слышатся в переходах. На подходе к эскалаторам ночной холод пронизывает до костей. Блочные дома не так близко, как он рассчитывал. Пересекают забетонированную площадку. Здесь ночь еще темнее, туман еще гуще, а холод — резче. Самый близкий жилой дом — через квартал. Если он убьет девушку, никто ничего не услышит. Никто и ничего. Идеальное преступление. Просто одно из многих жестоких убийств в этом районе. Чтобы было похоже, нужно еще забрать деньги из сумочки. Полиция заподозрит уличных парней. А если его арестуют и сыщики начнут допрашивать, он ответит: убил, чтобы навсегда запомнить ее красавицей. Спрашивает себя, что это ему в голову взбрело. Потому что не хочет, чтобы иллюзия испарилась. Она смотрит по сторонам. Ей страшно. Говорит ему. Он и представить себе не может жестокость, царящую тут. Даже в своей квартире она не чувствует себя в безопасности. Если кто-нибудь заберется в ее квартиру и нападет, никакие соседи не придут на выручку. Те, что не спят и смотрят телик, услышав крики, запустят звук погромче. Те, что спят, проснувшись от воплей, перевернутся в постели и накроют голову подушкой. Страшась окружающей тишины, она предлагает перейти улицу и идти по противоположному тротуару, там светлее. Быстрей, просит она.

Уже виден освещенный киоск, желтый свет у блочного дома. Движутся силуэты: пьяные парни и девушки. Слышна музыка. Успокойтесь, говорит он ей. Конечно, ей спокойней рядом с ним, отвечает она, но лучше обойти позади автозаправки. Он возражает: за полквартала от автозаправки — автострада, и неизвестно, с кем придется встретиться под ее опорами. Он с ней, пусть не боится — говорит он ей. Выше голову. Подавляя страх, ведет девушку под руку. Подходят к киоску. Компания танцует. Будь что будет, нужно идти вперед. Он идет выпрямившись, ведя ее под руку.

Все никак не кончается их проход перед киоском. Пробираются сквозь пьяную компанию. Тела, дешевые духи, пот, алкоголь. Крашеные волосы и бритые головы, татуировки и пирсинг. Камуфляж и черные куртки. Он и она идут, не глядя по сторонам. Слышат музыку, хохот, шутки. Музыка и неистовство банды. Они слишком пьяны и накачаны наркотиками, чтобы заметить пару. Ему трудно поверить, что худшее позади.

Подходят к дому. Входят в квартиру, и она разувается. Для него это означает почти раздевание. Потом она выключает мобильник, приглушает автоответчик и исчезает на кухне.

Он опять рассматривает каждый предмет. Эти тарелки на стенах, фарфор, семейные фотографии, дипломы в рамках и плюшевые медвежата. Множество медвежат. Каждая деталь имеет значение, свою историю. И у каждой истории — своя тайна. Ему хотелось бы раскрыть все ее тайны.

Она вернулась с двумя бокалами, достала бутылку бренди. Эта женщина знает, чего хотят мужчины и что она может получить взамен, думает он. Нужно выпить, говорит она. Он следует за ней. Бренди обжигает. Спрашивает себя, которая из двух настоящая — вчерашняя или эта. Снял пальто, пиджак, ослабил галстук, хлебнул еще бренди. С надуманной развязностью восседая на диванчике, раскрыл крыльями руки, положив их на спинку. Ждет, что она сядет к нему. Но она все крутится. Поставила диск. Меланхолия фокстрота. Печаль сжимает его сердце, когда она садится на диванчик напротив него и кладет ноги на низкий столик. Она смакует бренди. Вызывающе посмотрела на него через бокал. Спрашивает, мастурбирует ли он.

Отвечает, что он любит ее. Уже сказала: никакой любви, отзывается она. Может, надо уйти, думает он. Она трогает себя. Спрашивает, не хочет ли он помастурбировать для нее. Он мастурбацией не занимается, возражает он. Предпочитает заниматься любовью. Не нужно о любви — просит она. Не сегодня. Любовь всего лишь одиночество. Упрашивает: пусть потрогает себя, ради нее. Настаивает: если захочет, она ему поможет. Подсаживается к нему, расстегивает ширинку, спрашивает, хорошо ли ему. Говорит — она тоже трогает себя. Пусть посмотрит, как это делается. Ласкают и разглядывают друг друга. Ее глаза наполняются слезами. Он притормаживает, ищет бумажную салфетку, но она просит его продолжать. Она плачет и ласкает себя. Пусть не отвлекается, просит она, не останавливается. Он тоже плачет. Но ему хорошо.

31

Три часа ночи на всех часах города. Три часа ночи на мокрых улицах. Три часа ночи в галереях, где лежат бездомные. Три часа ночи на станциях подземки. Три часа ночи на бетонированных площадках. Три часа ночи на пустых автострадах. Три часа ночи на догорающих обломках — следах последнего теракта. Три часа ночи в лагере повстанцев. Три часа ночи в казармах. Три часа ночи на взлетно-посадочных полосах. Три часа ночи в ангарах, где застыли вертолеты с лопастями, мокрыми от крови летучих мышей. Три часа ночи в спящих больницах. Три часа ночи в камерах полицейских участков и в переполненных тюрьмах. Три часа ночи в порту. Три часа ночи в правительственных зданиях. Три часа ночи в пустынном офисе. Три часа ночи в квартире, где спит его жена и весь выводок. Три часа ночи в квартире секретарши. Три часа ночи в элитарном поселке, где живет шеф со своими балканскими приемышами. Три часа ночи в комнатке, где поместились сослуживец и его невеста. Три часа ночи, а он вводит кулак в ее влагалище. Девушка тяжело дышит, выгибается. В эту ночь, в три часа, он еще раз убеждается, что не может жить без нее.

Пусть она и не говорит о любви, он думает, она его любит. Кажется, понимает ее: она боится новой любовной катастрофы. Как с шефом. Но шеф не может так отдаться ей, как он. Шеф, должно быть, произвел на нее впечатление своей успешностью. Театры, рестораны, подарки. А он зато решился рассказать девушке все постыдное о себе. Таким самоотречением он применил свою стратегию — завоевать ее жалостью к себе. Преувеличив свою искренность, он стал как бы ретушированной фотографией самого себя. Если она хоть немного дала увидеть в себе, это уже означает взаимность. А ведь секретарша взамен рассказала ему только моментальные снимки, хотя ему они кажутся главами романа. И он — его читатель. Его большой читатель. Введя сначала два пальца, потом все, потом кулак и раскрывая руку в ней, он думает, что в ее жидком извержении, в ее сладострастном выгибании она принадлежит ему, как никому другому.

Но его мучения продолжаются. Его ревность не испаряется. Каждый раз, когда она входит в кабинет начальника, он грызет ногти, смотрит на дверь, возвращается к своим исходящим и чекам, но глаза невольно обращаются к этой двери.

Иногда спрашивает себя, что произойдет, если он с извинениями осмелился бы неожиданно войти в кабинет. Спрашивает себя, что бы он сделал, если б застал ее сидящей на столе спиной к двери, раздвинув ноги, обхватив лысину шефа. Если б такое случилось, смиряется он перед собой, он бросился бы назад, робко извиняясь, прикрыл бы осторожно дверь и, выходя, призвал бы себя к сдержанности, возвратился бы к своему столу с разбитым сердцем. Исходящие бумаги, чеки.

Он проводит с нею несколько ночей в неделю, но его ревность не утихает. Почему бы не заподозрить, что остальные ночи она проводит с шефом? Отчего не думать, что девушка хорошо устроилась, поддерживая одновременно две связи: с шефом, получая за свои за услуги конкретную выгоду — плату за квартиру например. Должно быть, шеф оплачивает ее квартиру. И многое другое. В квартире девушки он ревизор. Расследует, не найдется ли подарков. Ревизует спальню, шкаф, ящики. Ревизует гостиную, комод. Ревизует ванную, аптечку, кухню. Вынюхивает присутствие шефа.

Иногда, когда она сотрясается в оргазме, он задается вопросом, кто научил ее той или иной ласке, той или иной позе, не был ли это шеф, с шефом она ведет себя так же или притворяется ледышкой.

Однажды, вернувшись домой под утро, пока жена и выводок спят, а ему не спится на диване, он включает телевизор и перебирает каналы. Застревает на конкурсе вопросов и ответов. Запертый в кабинете участник передачи, карлик, сердце которого подключено к каким-то проводам, волнуется. Провода, подсоединенные к компьютеру, контролируют биение. Закадровый диктор объявляет варианты ответов. Побежала секундная стрелка. Пульсации отмечают время. Чем более нервным становится участник, тем более ускоряются пульсации, а они сокращают время на ответ. На экране видны варианты и пульсирующая стрелка. Вопрос — о сексуальности и женской анатомии. Карлику предлагают различные варианты, чтобы он угадал ученого, первооткрывателя точки G, названной так по первой букве его фамилии.

Диктор за кадром называет имена, возникающие на экране: Гринвич, Грант, Гудмен, Гонсалес, Гутенберг, Гинзберг, Гутьеррес, Графенберг[4], Гольденберг, Гомес. Перед карликом — клавиатура, и если он ткнет правильную клавишу, высветится указанный им ответ и послышится симфоническая триумфальная музыка. Если ошибется, послышится хохот. Карлик сомневается. Громко звучит биение сердца. Карлик задумался. Закадровый диктор опять спрашивает, уже настойчиво, кто первооткрыватель точки G. Сердце карлика бьется оглушительно. Его глаза вылезают из орбит. На цыпочках он тянется к клавиатуре. Испуганно смотрит в камеру. Уже готов ткнуть пальцем куда попало. Но сдерживается. В конце концов, подпрыгнув, нажимает клавишу «Гутенберг». Взрывы хохота в звуковом фоне, а пристыженный карлик, обхвативший голову руками, кажется совсем лилипутом.

Чем он отличается от этого карлика? — спрашивает он себя. Выключает телевизор и отворачивается, утыкается лицом в спинку дивана. Спрашивает себя, сколько еще времени сможет терпеть. Другой злорадствует. Это твоя вина, говорит он ему.

Снова прав другой.

32

Жена будит его и отрывает от дивана. Приказывает отправиться прямехонько в спальню и раздеться. Он не противоречит. Медленно раздевается. Прикрывает член, мошонку. Она роется в ящике шкафа. Ремни, металлические пряжки. Приказывает немедленно лечь.

Что-то давно он такой непонятный, говорит жена. Посмотрим, не ищет ли на стороне то, что имеет дома. Говорит, сплошные сверхурочные и возвращения по утрам заставляют задуматься. Вообще-то как муж он выеденного яйца не стоит, а как отец — и того меньше, но при стольких катастрофах вокруг чего хватает в городе, так это вдовушек. Посмотрим, может быть, такая и прибирает его к рукам. Лучше открыть зонтик до того, как гром грянет. Привязывает его к перекладинам кровати. Шепчет: пусть не дрожит, должно понравиться.

Толстая, грубая — ему кажется, что видит такую впервые. Пушок под носом. Волосы на сосцах и в подмышках. Заросли на лобке. Давит его соски пряжками. Подсказывает — лучше ему постараться, вызвать эрекцию. Она наваливается вагиной на его лицо, забирает его член в свой рот. Прямо готова съесть его. Он, полузадушенный, раздвигает ягодицы жены и сосет. Кислый вкус на губах. Когда наконец проявляется эрекция, она избавляется от рубашки и вводит его себе. Ему стыдно, что эрекция такая продолжительная, какой никогда не было у него с девушкой.

Потом, с сигаретой в зубах, она говорит ему, что в последние дни у нее возникло желание. Так что завтра ему лучше вернуться пораньше. Конечно же, она подозревает, размышляет он. Теперь проблема — что сказать девушке. Как оправдать, что на этот раз не пойдет к ней. Догадался сказать, что один из сыновей, самый слабенький, заболел. Он расстроился, говоря ей о старичке. Девушка, похоже, поверила. Вернулся домой пораньше, а жена снова ждет. На следующий день в офисе приходится скрывать свое изнуренное состояние.

На неделе его мучает сильный гастрит с невыносимо кислой отрыжкой. Другое недомогание — постоянная головная боль. Еще бывают судороги, прямо-таки электрические разряды, которые корежат его ноги. Он не боится, что судорога застанет на рабочем месте, но вот в постели с девушкой… Но хуже всего эти внезапные позывы к мочеиспусканию, которые в последнее время одолевают его. На улице, в подземке, в кабинете шефа, за обедом с секретаршей. Приходится выскакивать и бежать на поиски уборной.

От сослуживца не скрылись эти походы в уборную. Однажды утром он подошел с этой его дружеской улыбочкой. Простата? — спросил его. Он ответил: не стоило пить много чая. Сослуживец посмотрел на него — что-то не заметил, чтобы он пил чай. Теперь человек из офиса взглянул на него с иронией: можно быть и понаблюдательней. Сослуживец замечает: это так по-русски — пить чай.

Потом отошел от стола, сходил в уборную, помочился, а выйдя оттуда, вошел в кабинет шефа. Сказал, что необходимо поговорить. Дело конфиденциальное. Говорит тихо, возбужденно. Сердце стучит как барабан. Шеф откинулся в кресле, просит успокоиться. Если что-то беспокоит и это зависит от него, не стоит волноваться. Шеф высоко его ценит. У человека из офиса холодные, влажные руки. Очень высоко — повторяет шеф.

Речь не о нем, шепчет человек из офиса. Речь о сослуживце.

33

Сегодня сослуживец запаздывает с обеда. Человек из офиса смотрит на свои карманные часы. Прошло полчаса, час, два. Сослуживец не возвращается. И никого, похоже, не беспокоит его отсутствие. Здесь незаменимых нет. Незаменимыми кладбище переполнено, если уж сослуживцу повезло, в наши-то времена, и он похоронен там. Человек из офиса подошел к столу за своей спиной, просмотрел стопку дел для отвода глаз, выдвинул ящики стола и наконец нашел тетрадку. «Русская тетрадь» — написал сослуживец на обложке. Человек из офиса сунул ее в папку и унес на свой стол. Огляделся. Никто не видел, как он прятал тетрадь. Никто не смотрел, когда он открыл ее и погрузился в чтение. Оказалось, это не дневник. Разные заметки. Некоторые — кириллицей. Заметки о литературе. Если он надеялся раскрыть секреты сослуживца, то напрасно. Если только секрет не записан этими закорючками. Пришлось признать: несчастный не имел секретов поинтересней своей убогой литературной мечты о Патагонии. Это был жалкий идеалист, бумагомаратель. Осознает: «был». Спрягает сослуживца в прошедшем времени. Соображает: не так уж это неправильно.

Уже седьмой час, персонал расходится, а он, как всегда, останется до ночи.

Сослуживец не появился.

Никогда больше не появится.

34

Отсутствие сослуживца начинает возмущать его. С каждым днем все больше раздражает. Особенно здесь, на работе, его отсутствие, вместо того чтобы помочь зарубцеваться чувству вины, воспаляет его. Мысли человека из офиса — это черви вины. Ничего бы не воспалилось, если бы он не донес. Если и стал доносчиком, пытается размышлять, то был вынужден обстоятельствами. Он бы не выдал сослуживца, если бы тот не вырвал у него признание. Сослуживец своим лицемерием хитроумно подтолкнул его. Потому что чем больше времени проходит, тем больше убеждается, что сослуживец сам того хотел. И еще постарался одурачить его этой зудящей виной. Человек из офиса отгоняет воображаемую муху. Через мгновение — еще одну. Придется поостеречься, чтобы этот жест, возникающий, когда он ввинчивается в размышления, не превратился в тик. Не хватало еще, чтобы в офисе его сочли сумасшедшим. И хотя он был не первым сбрендившим в офисе, не будет и последним, выбросившимся из окна. Ни первым, ни вторым, сумасшедшим или самоубийцей, он стать не собирается. А может, говорит он себе, самое полезное для душевного здоровья — взять быка за рога. Прокрутив эту мысль в голове, убеждается, что должен встретиться с девчонкой.

Он помнит название автозаправки, которую видел на фото, показанном ему сослуживцем. По справочнику нашел все ближайшие к офису автозаправки, составил список и обошел их одну за другой в обеденный час. Нашел ее на последней. Девчонка не улыбалась, как на фото, даже когда обслуживала клиентов. А должна, судя по рассказам сослуживца. Вероятно, угрюма из-за его отсутствия. Хотя наверняка скоро встретит заместителя, который и сотрет воспоминания. Женщины проворней мужчин. Времени уже нет, и он возвращается в офис. Обещает себе, что придет на следующий день.

35

На следующий день в обеденный перерыв садится выпить кофе в круглосуточном баре. Замечает: ненависть придает девчонке сексуальную значимость. Подводит итог: сейчас она более привлекательна, чем раньше. Это ему нравится.

Каждый день в полдень он устраивается в баре автозаправки, каждый день. Тот же столик, та же чашечка кофе, напротив окна. Она крутится в работе, не замечая слежки. Пока не встречаются на секунду их глаза. Обнаружила его. Но она, беспечная, делает вид, что ничего не заметила. Как сослуживец, когда он его заставал пишущим в тетради.

36

Однажды после обеда ему пришло в голову попросить шефа отпустить его пораньше. Персонал отпрашивается только в исключительных случаях. Нужно иметь серьезную причину, чтобы осмелиться на такую просьбу. Его случай особо бросается в глаза. Шеф поражен, что именно он пришел просить разрешения. Если что-то произошло, пусть доверится ему. Человек из офиса сначала хотел отговориться болезнью кого-нибудь из семьи. Но это аргумент истрепанный. Если изобретет что-то похожее на правду, на то, что действительно собирается делать — говорит он себе, — получится правдоподобней. Надо рискнуть. Шеф разглядывает его. Спрашивает, что с ним. Человек из офиса запинается, объясняет — у него затруднительное положение, он обещал. Шеф улыбается. Спрашивает, что за обещание. Может, впутался во что-то необычное? Он бормочет — свидание. Свидание… — повторяет шеф. В его интонации слышится нечто дружественное. Какая-нибудь юбка? — спрашивает шеф, прощупывая его. Он опускает голову. Шеф радостно вскрикивает. Хорошо получилось насчет свидания, говорит он себе, не поднимая головы. Потому что заодно шеф не заподозрит, что у него что-то с секретаршей. Свидание, повторяет он. Шеф смеется. Даже хохочет. Корчится от смеха: кто бы мог ожидать такого. Чтобы он, с его вечно униженным видом, заимел юбочные проблемы. Шеф встал, хлопнул его по плечу. Разве можно отказать, если такая проблемища. При той самоотдаче, которую служащий проявляет на работе, разве можно запретить ему релаксацию, говорит шеф. К тому же тряхнуть стариной полезно и для работы, говорит шеф. Потому что завтра она будет вдвое эффективней.

Выйдя из офиса, торопится. Смотрит на свои карманные часы. Почти бежит. Уже не важно, что заметят его хромоту.

Почти задыхаясь, добирается до бензоколонки как раз тогда, когда девчонка заканчивает работу.

Без униформы, без рукавиц, в черной куртке, джинсах и кроссовках она совсем другая. Еще больше девчонка. Особенно сейчас, когда она заходит в один из самых старых и грязных районов города. Небоскребы прошлого века, которые превратились в муравейники, где копошатся и множатся нищета, болезни и смерть. Узкие темные улицы. Жалкие бары, где в дверях или громила, или проститутка. Зловонные дома, нависающие над пьяницами и наркоманами. Время от времени она перепрыгивает через валяющихся на дороге. Клонированные псы вертятся вокруг тел. То и дело собачья свора набрасывается на лежащего, оспаривая друг у друга его плоть. С первыми лучами солнца проедет грузовик и увезет растерзанные тела. Сборщикам не важно, принадлежит ли тело уже точно перешедшему в лучший мир. Если такого застрявшего на этом свете подберут, он очнется в общей могиле и его испепелит кремационная печь на свалке. Но завтра еще не наступило. Человек из офиса шагает, давя стекло — именно так ощущаются под ногой шприцы. Девчонка скрывается в темноте. Наконец появляется под неоновыми вывесками. Бесстрастно увертывается от каких-то негров. Очевидно, ее не пугает этот район, где тебе за монету могут голову отрезать. Нужно набраться храбрости, чтобы блуждать в таком районе. Но она не заблудилась. Кажется, знает, куда идет. Поневоле сравнивает ее с секретаршей. Рыженькая — антипод секретарши.

Наконец заходит в бар. Никто не обращает на нее внимания. Те, кто не уткнулся носом в столик, застыли на своих стульях. Она садится у стойки. Закуривает. Спросила водки.

Он колеблется. Не знает, надо ли подойти. Есть свободное место рядом с девчонкой. Когда бармен спрашивает, что он будет пить, он просит то же самое, что и она. Он видел такую сцену в кино. Все, что нужно, твердит он себе, это исполнять роль.

Она заговорила, не глядя на него. Это вопрос — неужели мало, что задержали и допрашивали в казарме, до каких пор собираются следить за ней.

Он не агент, отвечает ей. Говорит, он из офиса. Сослуживец ее жениха. Вышел на нее, вспомнив о фото, которое тот ему показывал, фотографию на автозаправке. Говорил о своей патагонской мечте. Вот так и вышел на нее. А шпионил за ней, не решаясь на откровенный разговор, от страха. После исчезновения сослуживца он перепуган. Не сомневается, что его не в чем было подозревать, но в офисе любой может оклеветать другого, чтобы забраться на ступеньку выше. Такое могло и с ним случиться. Более того, после исчезновения сослуживца из-за близости их столов теперь и его могут заподозрить. Конечно, его не арестовали и не допрашивали, но при теперешнем положении вещей может и такое произойти.

Она приканчивает водку одним глотком. Просит еще одну. Говорит, что знает, кто он такой. Русский из офиса. Жених рассказывал о нем. Говорил — он такой русский, ну такой русский. Высоко его ценил. Она поворачивается, рассматривает его. Похоже, хороший человек, произносит рыжая.

Теперь она уже доверяет ему. Достает мобильник. Жмет на кнопки и передает ему. Просит — пусть послушает.

Человек из офиса узнает голос сослуживца. Говорит, наверное, на русском языке. Да, говорит она, это русский. Он оставлял ей сообщеньица на русском. И писал стихи кириллицей. Все, что у нее осталось, — этот голос в мобильнике. Если бы он хотя бы ребенка ей сделал, говорит, было бы за что держаться в жизни. Но нет. У нее никогда не будет детей. Даже от другого. Потому что после того, что с ней сделали на допросе, она не сможет иметь детей. После этого — никогда.

Он молчит. К рюмке не притронулся. Если выпьет — потеряет нить. Догадался вытащить тетрадь, отдает ей. Объясняет, что порылся в столе ее жениха до того, как его выпотрошили. И спас вот это, тетрадь. Вот из-за этой тетради он и искал ее. Теперь тетрадь принадлежит ей, будет не только голос, но и слово. Слово — это не тело, отвечает она. Слово не поцелуй. Слово не утешение. Да и голос в мобильнике не утешение. Девчонка не плачет.

Сказала — пусть оставит тетрадь себе.

Он колеблется.

Прощайте, говорит она. И берет не выпитую им рюмку. Выпила водку как воду.

Раскаивается, что разыскивал ее. Не нужно было впутываться туда, куда его не звали. Она уйдет из его жизни, как вошла, как второстепенный персонаж. Задает себе вопрос, до каких пор он сам будет второстепенным персонажем для всех.

Прощайте, говорит он.

И выходит.

37

С каких-то пор он начал грызть ногти. Сначала думал, скоро пройдет, но это стало манией. В одном научном журнале прочел, что наиболее эволюционировавшие виды используют зубы и лапы как оружие. Значит, испугавшись своей сдерживаемой жестокости и грызя поэтому ногти, на самом деле — делает вывод — он поедает собственную агрессивность. Однажды ночью, в кровати, секретарша замечает ему, что он грызет ногти. Он говорит, что делает это, чтобы не поцарапать ее во время фистинга[5].

Сменим тему, предлагает она, он не должен чувствовать себя виноватым. Он делает вид, будто удивлен. О чем это она? О вине, отвечает она и смотрит на него поверх круглых очков. Грызть ногти — это признак вины. Он все же не понимает, говорит ей. Пусть не чувствует за собой вины за то, что донес на сослуживца, ей он тоже казался подозрительным. Он уже собрался спросить, откуда она узнала, но не стоит спрашивать о том, что и так знает: от шефа. Она подтверждает: шеф рассказал. И он должен гордиться, что так поступил. Потому что шеф зачтет это сотрудничество. Говорит, она тоже гордится им.

А теперь, просит она, пусть сменит настроение и продолжит фистинг.

Влюбленность — это болезнь. Он болен секретаршей. А если это так, это и есть настоящий ключ к тому, почему он грызет ногти. Теперь понимает, почему подумывал убить ее и тут же твердо решил отогнать эти фантазии. Он понял: грызет ногти от страха. Задает себе вопрос — как можно любить того, кого боишься. Ведь он осознает: она, наверное, пострашней шефа. Но он никогда не отважится отделаться от нее. А не отважится потому, что уже знает — он не сможет жить без нее, даже если она клонированная сука.

38

Иногда он тайком уносит журнал в туалет. Сидя на унитазе, читает статью о конгрессе неврологов. Исследования пациентов с травмой коры лобной доли, у которых обнаруживается существенный недостаток гордости, стыда и раскаяния. Другим таким же, однако, трудно вменить в вину преднамеренность. Конгресс обсудил также вопрос об эмпатии[6] и нравственности, что связано с коллективным поведением. Эмпатия подталкивает нас к действию: если мы видим страдающего человека, его положение может вызвать у нас боль и активировать мозговые центры, связанные с опасностью. Хороший пример, говорится в статье, — то, что происходит в палатах с новорожденными не старше восемнадцати часов. Если младенец заплачет, остальные тоже начинают плакать.

Этот пример его умиляет.

39

Как-то вечером он предлагает девушке посмотреть кикбоксинг. Участникам предварительных боев не больше четырнадцати лет, они из беднейших слоев населения города. Каждая встреча заканчивается кровью. Так как финальная схватка — за звание чемпиона Южной Америки, в этот вечер публика в ожидании побоища входит в азарт. Стадион кипит, ревет. Они проталкиваются сквозь публику. Их места в партере, недалеко от ринга.

Сначала на ринг выходит претендент, местный мальчишка, носовая перегородка сломана, свирепый взгляд, белые штаны. Он поднимается с тренером и ассистентами, все они — еще ребята. Достаточно увидеть, как местный мальчишка имитирует удары кулаками и ногами, чтобы понять: не слишком приятно столкнуться с таким в переулке. Потом, раздвигая толпу, появляется чемпион в красных штанах, мальчишка-кореец, не менее угрожающего вида, чем его соперник. Свирепо улыбается. Звучит колокол.

Первые секунды боя. Сразу — в атаку. Мальчишка-кореец кажется непобедимым. По крайней мере при первом обмене ударами. Каждый его удар ногой попадает местному в лицо. Местному приходится отступать. Отирать кровь из ушей и отступать, заботиться о защите, готовить контрнаступление. Но кореец не дает вздохнуть. Местный мальчишка, прижатый к канатам, повисает на чемпионе. Едва судья разнимает их, местный набрасывается на соперника. Мальчишку-корейца удивляет реакция противника. Местный попадает ногой в скулу корейцу. Публика вскакивает и подбадривает его.

Девушка участвует в овации. Временами она поддерживает криками то одного, то другого. Ее восхищение всегда относится к сильнейшему. Она ни за кого не болеет, просто хочет видеть кровь. Раунды следуют один за другим. В этих поединках побеждает тот, кто уничтожит соперника. Нет правил, запрещающих хитрости. Бой длится, пока один из противников не грохнется без сознания в лужу крови. Девушка надрывается от крика. Издевается над местным мальчишкой с окровавленным лицом, ослепшим, не видящим соперника, а тот пользуется этим, выбирает момент и, наконец, наносит ему удар ногой с разворота, который сносит его на пол. Когда местный падает, кореец бьет его по почкам. Судья разнимает их. Начинает отсчет. Местный мальчишка поднимается и снова атакует. Оба тузят друг друга. Ни один, ни другой не сдается. Когда один падает, другой с улыбкой бьет его ногами. На этот раз упал кореец. Плохо соображая, отползает. Местный мальчишка поднял руки, торжествуя, и запрыгал, а судья снова начал отсчет.

Но мальчишке-корейцу удается подняться, он отчаянно бросается в драку. И драматически разворачивает ситуацию. Застает врасплох соперника и еще больше — публику. Стадион, кажется, рушится от шиканья, аплодисментов, свиста. Девушка кричит, не помня себя. Ее крик равен оргазму. Подумал — наверное, подмокла. Спрашивает себя, как примирить ту девочку со снимка первого причастия с этой самкой, заходящейся в крике, когда теперь мальчишка-кореец молотит по голове местного.

Выйдя со стадиона, девушка сникает. Он обескуражен ее молчанием, холодностью. Вспомнил о ее словах, сказанных во вторую их ночь про то, что, если она даст миру ребенка, сделает все, чтобы натренировать его для борьбы за жизнь и чтобы он не стал канцелярской крысой.

Спрашивает девушку, хорошо ли она себя чувствует. Она отвечает, что ей нужно вернуться в свою квартиру, побыть одной и подумать. Он предлагает проводить ее. Она отказывается. Уже поздно, говорит он ей, он не оставит ее одну. Она отвечает, что всегда выпутывалась сама. Что такое с ней? — допытывается он.

Она беременна, говорит она ему. А теперь, раз он уже знает, пусть оставит ее в покое. Если проблема в этом, отзывается он, он может стать частью ее решения. Она поворачивается к нему спиной. Приказывает не идти за ней. Отбегает, спотыкается, у нее отваливается каблук. И бежит дальше, хромая. Увидев ее хромоту, он подумал, что они созданы друг для друга. Не знает, идти за ней или остаться. Она исчезает в провале подземки. Смотрит ей вслед. Теперь он один на авениде. Сверху, из-под облаков, его высвечивает прожектор вертолета.

40

Уже давно искусствоведы пытаются установить дату создания Ван Гогом «Вечернего пейзажа при восходе луны». Известно, что полотно было написано в 1889 году, но когда именно, оставалось загадкой. Исследуя переписку Ван Гога с братом Тео и со своим другом Полем Гогеном, историки искусства сочли, что художник написал это произведение в мае, после того как отрезал себе ухо и добровольно поселился в приюте Сен-Реми-де-Прованс, на юге Франции. Там, из окна приюта, Винсент углядел этот пейзаж. А в сентябре брат Тео получил картину.

Человек из офиса читает эту историю в научном журнале. Он так заинтересовался, что рискует проехать свою станцию. Группа ученых техасского университета Сауз-Уэст, сообщает журнал, решила разгадать загадку датировки «Пейзажа при лунном свете». Возлагая надежды на астрономические расчеты, топографические карты, аэроснимки, климатические наблюдения и еще на свою смекалку, исследователи поехали на юг Франции, где определили место написания пейзажа. Рассчитав положение спутника Земли с помощью астрономического программного обеспечения, установили два возможных дня, когда полная Луна могла показаться над горизонтом такой, какой Винсент написал ее. Как и на картине, перед учеными предстала золотая пшеница. Тогда они определили точное время исполнения картины — 13 июля 1889 года, 21.08. Но что особенно их заинтересовало, именно это сейчас интересует человека из офиса, — это то, что меньше чем через месяц Луна должна будет занять на юге Франции то же положение, которое вдохновило Винсента.

Он закрывает глаза. Вспоминает первую ночь с девушкой. Если бы вся Солнечная система могла по его воле повторить пространство, время, вращение Земли, тогда он был бы другим. А насчет другого, думает он, так все мы другие. С каждым разом все больше убеждается, что и секретарша — тоже другая. Днем — одна, профессионал, сама сердечность. Ночью — скользкая бабенка, которая приходит в экстаз, засовывая ему в задний проход розовый фаллоимитатор. Он падает лицом вниз на плюшевых медвежат, которых она насобирала на диванчике. Не ему судить девушку. Разумней пересмотреть собственное поведение, говорит он себе. Да кто он такой? — спрашивает он себя который уж раз и утешает себя: все люди разные. Теперь улыбается и соглашается. Выступают слезы, затуманивающие плюшевых медвежат.

Отреагировав на это видение, задается вопросом: отчего же она не обращает на него внимания, не разговаривает с ним, избегает его? Однако оставляет ей послание на автоответчике. Что готов взять на себя ответственность, если он отец. С радостью примет свое отцовство. Потому что с тех пор, как влюбился в нее, он стал другим. А раз он другой, то и сын будет сыном другого. Наверняка родится мальчик. Чемпион по кикбоксингу — говорит ей на автоответчик. В офисе, подойдя к ней, шепотом спрашивает, он ли отец. Даже если нет, готов дать младенцу свою фамилию. Не важно, если речь идет о сыне шефа. Он все равно будет его любить. Вообще-то, говорит он, шеф не такой уж плохой. У шефа свои проблемы. И спрашивает, знает ли она, что дети шефа — приемыши. Она даже не смотрит на него. Говорит, занимался бы своими делами. Но ведь он хочет узнать, настаивает человек из офиса. Должен знать.

41

Мучается фантазиями ее убийства. Все, что происходит с ним в последнее время, — по ее вине. Если бы не влюбился в секретаршу, не пропал бы сослуживец, не пытали бы рыжую и оба жили бы своей мечтой заселить Патагонию. Желание убить секретаршу крепнет. Но ее смерть будет означать еще и смерть новой жизни, которая могла бы изменить жизнь их обоих. Так он думает каждый раз, когда видит себя душащим девушку. Его руки сжимаются на ее шее. Она в конвульсиях, кожа становится фиолетовой. Царапает его. Он хочет вырвать ей глаза, но не ослабляет хватку, пока ее тело не обмякло. Что больше всего угнетает — это открытые глаза трупа. Он знает, что этот взгляд не исчезнет из памяти, последует за ним, куда бы он ни направился, где бы он ни прятался.

В довершение всего на этих днях у него начались неприятности с головой — перхоть и выпадение волос.

Перхоть и выпадение волос угнетают его. Утешает себя: такова жизнь, посреди драмы нас отвлекают мелкие неприятности. И эта второстепенная напасть становится главной. Другой отражается в витрине аптеки, входит внутрь и спрашивает что-нибудь для волос. Интересуется тонизирующими средствами, лосьонами — и ценами, конечно. Самые действенные лекарства — самые дорогие. Другой не обращает внимания ни на цены, ни на то, как повлияет эта трата на его бюджет. Важно одно — сохранить волосы. Не хочет стать лысым, как шеф. Другой решает за него. Другой отважно составляет план. Ежедневно он передает шефу чеки и ждет, чтобы он их подписал. Иногда шеф подписывает, разговаривая по телефону. Не всегда получается одинаковая закорючка. Но он изучил все ее варианты. Может подделать так, что не заметят разницы. С чеком и чемоданчиком отправляется в банк, получает сумму. Затем входит в турагентство. Вот такой план. Очень простой.

В этот вечер возвращается домой пораньше. Жена и выводок спят. Закрывает все окна и включает газ. Жаль ликвидировать старичка. На минуту останавливается, смотрит на спящего, поправляет одеяльце. Кажется, старичок — это уж слишком. Но забрать его с собой не может: старичок будет обузой. Точно знает — никакого багажа. Все-таки вина отягощает. Другой убеждает: на милосердии далеко не уедешь.

Утром следующего дня вертолеты, кажется, летают еще ниже. Взглянув вверх, он может различить нацеленные на него стволы. Хотя взрывы привычны, он должен принять меры предосторожности. Вовсе не нужно, чтобы какой-то теракт порушил его план. Вероятно, следовало взять такси. Но тогда рискует застрять в пробке. Входит в банк. Кассир с козырьком на лбу рассматривает чек. Речь идет о крупной сумме. Должен посоветоваться с управляющим. Секунды превращаются в минуты. Другой сохраняет спокойствие. Наконец управляющий просит следовать за ним. Проходят коридор, зарешеченные двери. Вооруженный охранник в конце. Управляющий отдает приказ. Открывается последняя решетчатая дверь. Гигантский сейф.

Через несколько минут входит в турагентство с чемоданчиком, набитым деньгами. Рекламный агент предлагает различные отпускные варианты. Он слушает, листает брошюры. Купит билет на имя секретарши. В Мехико. Она должна дождаться его в Мексике. А он поедет по земле: автобус до границы с Бразилией. В Бразилии — другой автобус. Сначала — в Сан-Паулу, потом — в Рио. Будет часто менять города. Переправится через Амазонку, а там — вверх, на север, по Тихоокеанскому побережью двинется на встречу с девушкой.

И там, где для меня найдется ложе,

гнездо сложу ей, будем зимовать.

Я на чужбине затерялся тоже:

Зачем я, Боже, не могу летать?[7]

Соломенная шляпа, темные очки, черные усы, цветастая рубашка, белые брюки и туфли, всегда с чемоданчиком в руке, под обжигающим солнцем, идет по пустынной в час сиесты улице. Песня слышится из таверны. Посетителей не много, уткнулись носами в столы. В углу смуглая девчонка с косами играет на гитаре. Между перебором струн слышится гудение мух.

Спрашивает бутылку мескаля[8]. Оглядывается вокруг. Уже не нужны ему деньги. Понимает: чтобы оказаться здесь, не стоило делать того, что сделал. Не стоило запутываться с девушкой в безнадежной страсти, которая привела к беременности. Не стоило во имя этой страсти отнимать жизнь у жены и выводка. И красть не стоило. Вспоминая каждый из этих поступков, чувствует усталость. Спрашивает себя, не было ли то, что он делал ради счастья, верхом несчастий. Теперь он понимает, что счастье было не там, где он его искал. Может быть, счастье — в желании быть счастливым. Этот стол, эта девчонка, песня о ласточке. Теперь имеет значение только прохлада таверны, мескаль и песня. Срывает накладные усы. Проведя рукой по лбу, замечает, что капельки пота окрасились краской для волос. Снимает очки. Понимает, что судьба посылает ему сигнал. Сигнал — в бутылке. И этот сигнал — червяк.

Приканчивает бутылку и проглатывает червяка. Червя вины. Девчонка допела песню. Он подходит к ней. Уже не маскирует хромоту. Отдает ей чемоданчик. И уходит.

Опять на солнцепеке. Говорит себе: все, что он хотел, — это стать другим. Но он не другой, он все тот же, всегдашний, застывший на сиденье пустой подземки и в темноте, пробудившийся от вызванного усталостью сна, со слипшимся ртом и тошнотой оттого, что проглотил червя. Только теперь, проснувшись в темноте, с сильно бьющимся сердцем, он понимает: уснул в последнем поезде, уже проехал конечную станцию, и сейчас один в лабиринте туннелей и путей, где поезда застывают в неподвижности до утра. Попался. Выхода нет: проведет ночь здесь, в подземелье, арестантом этого лабиринта.

Даже света нет, чтобы почитать научный журнал. Ноги замерзли. Дрожит. Чихает.

42

Даже в такую ночь, когда льет как из ведра, вертолеты по-прежнему кружат над зданиями. Дождь стучит в окна офиса.

Не сидится за столом. Молнии освещают столы-гробы. Оглядывается на стол позади. Время от времени раскрывает тетрадь. Прочитывает несколько строчек и тут же прячет ее в ящик. С тех пор как сослуживец пропал, его стол остается пустым. Раз нет замены, думает он, это должно иметь объяснение. С одной стороны, эта пустота может означать, что там, наверху, сокращают расходы и в самый неожиданный момент может случиться новое сокращение персонала. С другой — это отсутствие стало почти осязаемым, превратилось в кару: с тех пор как сослуживец пропал, он вспоминает о нем все чаще, а иногда ощущает, как, невидимый для других и видимый ему одному, тот наблюдет за ним точно так же, как делал при жизни. Тогда он внезапно поворачивается и вместо сослуживца видит другого, пишущего в тетради. Сожалеет, что не отделался от другого как от сослуживца. Потому что ради избавления от другого придется сначала отделаться от самого себя.

Но есть и иное объяснение. Пустой стол — постоянный знак власти шефа, одна из его макиавеллиевских уловок, на этот раз предназначенная только ему одному, напоминающая о том, что он доносчик. А известно: доносчик гораздо подлей тех, кто, как сослуживец, своей жалкой сельской мечтой пытается сказать «нет». Такое объяснение опровергает слова секретарши, что шеф ценит его еще больше с тех пор, как он донес на сослуживца. Теперь он убежден: шеф не заменит сослуживца, пока он, замученный своей подлостью, не бросится наконец в стекла и не сгинет в ночи, разбившись вдребезги. Представляет себя: вид отсюда, сверху — сгусток крови на асфальте. Не одна и не один покончили с собой, бросившись сквозь стекла. Как и летучие мыши, они были четвертованы лопастями вертолетов.

Направился к вешалке, надел пальто. Ему уже наплевать на печальное состояние его пальто.

Ее беременность еще не заметна. Правда, и срок невелик. Но может быть, это просто задержка. Ложная тревога. Или уловка? С того вечера, когда они побывали на кикбоксинге, она с ним не разговаривала. Каждую ночь он бродит, не выбирая дороги, кружит, блуждает, рискуя попасть под осколки гранаты, наткнуться на клонированных собак, на перестрелку, на облаву или оказаться в полиции как подозреваемый. Выйдя из офиса, начинает кружить. Холод, сырость, усталость и озноб резко выделяют его хромоту. Не торопится домой. Иногда ночью, на ходу, замечает себя в витринах, а другой, отраженный, иронически поглядывает на него.

На улице — потоп. Ветер превращает дождик в водопад. Переходит улицу под гудки. Уже промок. Темнота. От штормового ветра — обрывы электросети в разных концах города. Громы и молнии перемежаются с грохотом бомбы в соседнем квартале, на последнем этаже посольства. Светофоры не работают. Легковушки и автобусы сбиваются в пробки. Когда разражается такая буря, по мере наступления темноты целые районы города гаснут. Все бездомные бросаются грабить и убивать. Если хочешь вернуться домой, нужно поспешать. Сейчас или никогда. Многие чиновники уходят пораньше или остаются в своих конторах. Лучше уж работать всю ночь не смыкая глаз, чем ради отдыха в собственной кровати рискнуть встречей с грабителями, которые прочесывают улицы и авениды. Полиция и армия устраивают охоту на всех без исключения. После такой штормовой ночи утром обнаруживаются штабеля трупов: мужчины, женщины, старики, дети. Неистовство не знает исключений. Но он не торопится в свою квартиру. Уже промокшим добирается до противоположного тротуара и укрывается в портике. Отсюда виден вход в здание, где он работает. Хочет убедиться, не выедет ли она в автомобиле шефа. Она выходит. Выходит через главный подъезд, торопясь и одна. Замечает, что он следит за ней. Что идет за ней. Походка нервная. Останавливается у входа в подземку. Он закрыт. Значит, движение остановлено. Она пересекает авениду, увертываясь от легковушек и грузовиков, бронетранспортеров и мотоциклов, машин «Скорой помощи» и патрульных машин. Она убегает. Он преследует. Оступается — хромота виновата. Тонет в потоке машин. Брызги из-под колес хлещут по лицу. Скоро, когда девушка поймет, что нет способа добраться до дома, когда каждая авенида — поле боя, на каждом углу — засада, ей, отчаявшейся, придется присоединиться к нему.

Ее силуэт едва прорисовывается сквозь ливень. Сворачивает в переулок. Хромота мешает ему бежать быстрей. Поскользнулся. Она исчезает. Хоть глаз выколи. Темнота пугает. А еще смрад. Делает шаг по переулку, еще один. Самосвалы, ящики, мусоросборники. В переулке дождь шумит еще громче.

Удар приходится в спину, валит с ног. Зрение отключатся. Открывает глаза. Опрокинут в лужу. Секретарша — перед ним. В руках — железный штырь. Обеими руками держит его. Не нужно резких движений, говорит он ей, беременным это вредно. Она взмахнула штырем, он вовремя уклонился. Штырь ударяется о цемент. Он поднимает руки вверх, защищаясь от следующего удара. Но не успевает.

После дождя — завеса мороси. Когда приходит в себя, выбирается из переулка, держась на стены. На авениде движение поредело. На углу дежурят бронетранспортеры. Изображая спокойствие, направляется к следующему перекрестку. Повторяются его ночные хождения. Угадывает силуэты людей, слышит крики. Часто рядом гремят выстрелы. Крик от боли. Кто-то падает.

Когда очнулся, не помнил, как дошел до дома. Лежит лицом вниз на полу. Выводок собрался вокруг, рассматривает его как умирающую мошку. Вокруг — слюнявые рты. Один тронул его носком, чтобы проверить, жив ли еще. Жена спугнула выводок. Построила толстяков и отправила в школу. Потом занялась им. За руку оттащила в ванную, под горячий душ. Пускает холодную воду, чтобы взбодрить. Приказывает проглотить таблетки аспирина. И допить кофе. Жена чистит брюки, пиджак, пальто. Пока он сидит с чашкой кофе на стуле, в трусах, она гладит его одежду. Ругает его и грозит утюгом.

43

Этим утром он как робот с поломкой в моторе. Опрокинутое лицо, как и у тех, кто не выспался и не побрился. Насмешки, ухмылки. Все смотрят на него. Наверное, знают, что его часы сочтены. Неясный, призрачный гул голосов доходит до его стола. Девушка по-прежнему безразлична. Он примирился с болью разлуки, это единственное, что осталось у него. Боль сохранит ему телесную память о ней.

Затем опять ночь. Бродит по улицам, шагает без остановки. Холодно. Ветер подхватывает водяную пыль. Но он не останавливается. Ходьба помогает сохранить тепло. Губы шевелятся, что-то шепчет. Но не сам с собой разговаривает. Спорит с другим. Гневно возражает. Он против всего, что говорит другой. Этот другой виноват во всех его несчастьях. Хотел бы избавиться от него, но не знает как. Подходит к порту, когда возникает идея: способ избавиться от другого — броситься в воду с булыжником на шее. Утонув, утопит и другого. План хорош, но есть в нем и серьезный недостаток: он еще не хочет умирать. Сама идея, понимает он вдруг, это идея другого, который хочет избавиться от него. Другой решил его убить, но он не предоставит ему такого удовольствия. Пусть он посредственность, но не идиот.

Этот участок порта превратился в модное местечко. Доки были модернизированы, молы превращены в причалы для парусников, катеров, яхт. Импортные кабриолеты и лимузины тормозят и срываются с места в свете ресторанов, баров, ночных клубов и дискотек. Неоновые вывески изображают цилиндр с тростью, игральные кости, карты, туфли на шпильках, красные губы. Когда приоткрываются двери, из каждого заведения, каждого клуба рвется праздничная музыка. Смех, хлопки вышибаемых пробок, ритмы танца. Парковщики, охранники в строгих костюмах, бандитского вида шоферы, стоящие в дверях телохранители — все сплошь элегантные обезьяны. Кто-то смеется над ним. Это другой. Снова начинает проклинать другого.

Из клуба выходит блондинка. Меховая накидка не мешает увидеть сверхоблегающее черное мини-платье со стразами и декольте. Она смеется, повиснув на руке седого толстяка в смокинге, который годится ей в отцы или деды. Пара ждет, когда подгонят машину. Думает: наверняка роскошное авто с шофером. Старикан в смокинге достает сигару. Накидка блондинки распахнута, ему видно, как она рассеянно теребит колье. Интересно, сколько оно может стоить.

По мнению другого, с такой драгоценностью он смог бы решить кой-какие проблемы. Повторяет: кой-какие. Жалованья не хватит, чтобы заплатить за эти камни. Погасил бы все свои долги этими камешками. Секретарша смотрела бы на него иначе, если бы он подарил ей хоть один. Хоть один из этих камней. Но он не хочет слушать его. Если бы решился, настаивает другой, можно было бы завладеть этим украшением. Всего лишь подойти к блондинке, влепить оплеуху старикану в смокинге, сорвать колье и быстро скрыться в тумане. Ему уже надоело слушать другого. Вот теперь он покажет этому другому, каков он на самом деле. Старикан в смокинге откусывает сигару. Блондинка с ребячливой улыбочкой повисает на нем.

Он срывается с места, толкает старикана, тот падает. Блондинка застигнута врасплох. Он дергает колье. Несколько камней срываются, но он бежит с теми, что зажал в руке. Проклятия старикана. Бежит. Крики блондинки. Бежит. Свисток. Бежит. Если обернется — пропал. Бежит. Колющая боль в груди. Бежит. Не хватает воздуха. Бежит. Сводит ногу. Бежит. Кричат — стой. Бежит. Выстрел в ночи. Бежит. Еще выстрел. Бежит. Свинец рикошетит, совсем близко. Бежит. Полицейский встал поперек дороги. Валит его с ног. Бьет по голове стволом пистолета. Падает лицом о мостовую. Руки в наручниках — за спиной. Надраенные сапоги охранников. Блики на мокром асфальте, камни из колье. Колет в носу, а почесать не может.

Думает, что скажут в офисе, думает о девушке, думает о жене, думает о выводке, думает о старичке. Упрекает себя за то, что всегда последним вспоминает старичка. Представляет себе камеру в комиссариате, косящихся на него арестантов. Полицейские сирены. Вой покрышек. Хлопанье дверей патрульных машин. Черные кожаные сапоги. Удар в печень. Тошнит. Его поднимают за волосы, кладут на радиатор автомобиля, обыскивают, вынимают удостоверение. Свет фонаря, по радио патрульной машины проверяют, привлекался ли он раньше. Не привлекался. Полицейские что-то говорят о судье. Он не сразу понимает, о ком речь. Оказывается — о старикане в смокинге. Старикан — судья.

Его допрашивают. Где живет, где работает. Отвечает, почти плача. Уговаривает себя сохранить хоть немного достоинства. Другой, который наблюдает за ним из-за полицейских, насмешливо смотрит на него.

Подъезжает черный лимузин. Опускается стекло, и человек из офиса видит судью и его подружку. К судье обращаются «ваша честь». Простите, умоляет человек из офиса. Сочится слезами — ваша честь, это впервые. Это из-за нужды. Приходится кормить много ртов… Всхлипывает — пожалейте. Встает на колени — ваша честь. Полицейский дает ему подзатыльник. Но он не перестает умолять.

Судья кивнул головой. Лимузин скрывается в тумане. И его освобождают. Не стоило стараться, смеются полицейские. Камни ничего не стоят. Дело не в том, что судья проявил снисходительность, а в том, что украшение — дешевая подделка. Повезло ему, говорит полицейский. Не стоило раздувать скандал из-за бижутерии, подаренной «ночной бабочке».

44

В одном научном журнале он читал об эксперименте, проведенном в институте неврологии сознания. Эксперимент подтвердил существование вида безумия, проявляющегося неожиданно и длящегося приблизительно семь минут. Но, подчеркивают специалисты, выявлены случаи, когда пациенты, перенеся семиминутный шок, под его впечатлением повторяли поступки, совершенные во время приступа. Боязливые люди превращались в импульсивных игроков. Выдающиеся управленцы однажды утром, поднявшись, чтобы отправиться на свое предприятие, прыгали с балкона пентхауса. Солдаты в бою с повстанцами разворачивались и расстреливали своих товарищей. Домашние хозяйки неожиданно покидали кухню и пускались в дорогу в поисках эмоций. Хирурги посреди операции втыкали скальпель в пациента. Пилоты с улыбкой на лице решали погрузиться в глубины океана со всем экипажем. В общем, ду́ши в порыве вдохновения и озарения ступали на дорогу без возврата.

Далее шла подборка примеров, один несообразней другого. Ему неприятно было читать. Спрашивает себя, не была ли его влюбленность следствием такого неожиданного безумия. Попытка кражи колье указывает на явный симптом того, что разум может подвести. Рядом с ним шагает осмотрительный другой. И соглашается. Это верно, что во всякой любви присутствует компонент безумия, говорит он другому, но то, что он чувствует теперь, соответствует логике. Всю жизнь мечтал о любовной истории, и начиная с этого события бешено завертелось бы его существование. Вот только, говорит он себе сейчас, влюбленность не подтолкнула пока к безвозвратному шагу. Ничто не отличает ее от вульгарной супружеской измены. Думает — ничто.

Его терзает неуверенность. Спрашивает себя, не должен ли он испытать стойкость своей любви. Почему бы и нет. А теперь, когда подземка останавливается на станции греха, он выходит из вагона. Вообще-то станция названа именем одной святой девы, которой среди многих прочих достоинств приписывается способность возвращать девичью честь потерявшим ее.

Решив положить конец сомнениям, поднимается на поверхность и оказывается в квартале греха. В отличие от других районов города в этом квартале свет не гаснет никогда. На этих улицах не отличишь дня от ночи и никто не обращает внимания на социальное положение тех, кто приходит сюда в поисках удовольствий. Здесь можно увидеть и кабриолет, который едет не спеша, и бабулю, собравшуюся распродать свои лотерейные билеты по разумной цене. Шлюшки и малолетние геи торгуют, помимо наркотиков, еще и своим телом. Вообразите себе наркотик, даже самый опасный, уничтожающий — здесь можно его найти. Вообразите себе наслаждение, даже самое извращенное — здесь оно есть, доступно потребителям. Человек из офиса читал однажды, что человеческое воображение в отношении чудовищ ограниченно. Такие потребители и сами ими являются. Но они считают себя не чудовищами, а пользователями. Тот, кто пришел покупать, знает, чего хочет. А мальчишки продают это и знают, что можно получить взамен. Цены разные — начиная с простого совокупления и быстрого облегчения от одной дозы до удовольствий, которые могут включать в себя частичное увечье или смерть. Сделка заключается с кем-то постарше. Это может быть брат, кузен, отец, с ним договариваются об эротической забаве и ее цене. Если клиенту потребуется забава, которая будет угрожать жизни ребенка или потребует его смерти, тогда договариваются об особом тарифе и заполняется формуляр, который определяет, кто будет бенефициаром детской страховки.

Заходит в красную зону. Хотя он уже бывал здесь раньше, во время приступов тоски, но никогда из боязни подхватить заразу не решался заказать услугу. Разглядывает девчонок и мальчишек и не может не думать о старичке. Не надо бы думать сейчас о старичке. Надо думать об этой девчушке, которая предлагается ему. Должно быть, нет и шести лет, но по ее улыбке можно вообразить себе все, что можно сделать с этим ротиком из пунцовых лепестков. Подавляет искушение. Проходит мимо. Сталкивается с мальчиком. Вообще-то он не может понять, какого он пола. Прекрасный экземпляр андрогинчика[9]. Или андрогиночки. Думая об этих уменьшительных, спрашивает себя, почему именно детству отдаются уменьшительные имена. Не являются ли эти детишки, вот как эта безногая, что объезжает его на доске с подшипниками, вовсе не детьми, а товаром. Рассуждает: если те, кто ищет на этих улицах удовольствий, потребители, то детей — долой угрызения совести — нужно назвать товаром. И ничто из этого не имеет отношения к любви.

Потому что один из признаков любви — ощущать себя ребенком. Ребенок не безумец. Просто он не отвечает за свои поступки. Ни секретарша, ни он сам не ответственны за соединившее их притяжение. Они как дети. Беззащитны перед всемогущей силой, которая поглотила их как торнадо. Они не решали влюбиться. Просто так случилось. По крайней мере с ним. Любовь в его случае вне его власти. Он не потребитель и не товар, ребенок — говорит он себе. Вдруг стало стыдно бродить по этим улицам.

Мысль о том, что кто-то может заметить его здесь, приводит в ужас. Этот кто-то потом расскажет в офисе, что обнаружил его походы по этой части города. Сердце чуть не выскакивает из груди при мысли, что подумает секретарша, когда ей перескажут. Торопится в подземку. Но его останавливают полицейские сирены, визг тормозов патрульных машин, оружие, направленное на него. Поднимает руки вверх. Все вокруг бегут, и большие, и маленькие, а он остается один на тротуаре перед порношопом.

Поднимает руки. Кричит, что ничего не сделал. Что проходил мимо. Что он не из этих выродков, которые тут бывают. Но полицейские по-прежнему целятся в него. И тогда он понимает, что кто-то приставил холодный металл к его виску. За его спиной, как за щитом, укрылся парень с автоматом. Он хочет повернуться, но парень, перекрашенный в блондина брюнет, придавливает ему шею, бьет стволом. Огромный автомат кажется игрушечным. Парень приставляет ствол к затылку. У человека из офиса подкашиваются ноги.

Раньше, в прошлой жизни, это значит до того, как влюбился в секретаршу, часто по ночам он ходил кругами, оттягивая возвращение к домашнему очагу, если только можно так назвать его логово. Ему нравилось блуждать по центральным улицам, выбираться на окраины, рисковать, воображать свою храбрость в случае нападения. Однажды его напугал один трансвестит. Когда человек из офиса сказал, что секс ему не нужен, тот стукнул его по голове, отнял деньги и снова бил, потом бросил, избитого, в подъезде. В другой раз его прижали к стенке несколько таких. Надавали оплеух, хватали за яйца. А в кутерьме один из них хапнул у него бумажник. Самое скверное не потеря нескольких купюр. Самое скверное — потеря удостоверения личности. Если заявит в полицию, подумал он, что его ограбили трансвеститы, полиция усомнится в его мужественности. Выдумал другую историю. Один мальчишка, врал он, направил на него пистолет. А у него упало давление, и он потерял сознание. Дальше не помнит. Когда очнулся, пошел не разбирая дороги. Шок. Ничего больше не помнит. Так заявил в караульной службе. Самое главное было — получить удостоверение личности.

45

Дрожат коленки. Он слабеет, уже не держат ноги. Зубы выбивают дробь. Рот пересох.

Полицейские целятся прямо в него. Парень, удерживая его одной рукой, приказывает ему отступить. Медленно отступать назад. Человек из офиса и парень подаются назад, а полицейские продвигаются за ними. Парень смеется, ситуация забавляет его. Убить или умереть — говорит парень. И смеется. В этом — вся жизнь, думает человек из офиса. Убить или умереть. Всегда это знал. Ему трудно поверить, что парень может так просто резюмировать философию экзистенциализма. Наверное, это ангел спустился с неба, чтобы донести до него эту весть. Думает: это вестник. Может быть, и старичок был вестником и принес послание, которого он в тот раз понять не смог.

46

Он не знает, сколько времени провел здесь, с подгибающимися ногами, выбивающими дробь зубами, пересохшим ртом, потными подмышками, поднятыми руками. И желанием помочиться. Вся его жизнь была такая. С тех пор как помнит себя, живет со стволом, приставленным к виску. Терпеть невыносимо.

Теряя сознание, падая, чувствует, что весит не больше подушки. Погружается во мрак. Издалека слышатся выстрелы.

47

Сидит на асфальте, спиной к колесу патрульной машины. Испачкан кровью. Руки, лицо, пальто. Пусть не тревожится: кровь не его. Парень лежит в нескольких метрах, мертвый, в красной луже. Витрина порношопа разбита выстрелами. Куклы и эротические приспособления сброшены вниз. Розовые огни магазинчика преувеличивают яркость крови, вытекшей из трупа и добравшейся по тротуару до решетки водостока.

Полицейский в штатском помогает ему подняться. С трудом удерживает равновесие. Человек из офиса думает, что нужно предъявить ему свой документ. Пусть шагает отсюда, приказывает ему полицейский. Здесь ничего не было. Никто ничего не видел. У всех у нас бывают неприятности. На следующий день все забывается. Забыть — полезно. Нельзя все время жить памятью, говорит он ему. Человек из офиса спрашивает, какое преступление совершил парень. Это не его дело, отвечает полицейский. И велит идти домой. Полицейский кажется ему человеком хорошим. Нельзя осуждать людей за их работу. Конечно, у него есть семья, жена, дети. Конечно, его любят, уважают и восхищаются им. Значит, вернувшись после работы домой, полицейский находит любовь.

Убить или умереть — услышал он от убитого парня. Храбрец. А вот его девиз — подчиняться и выживать. Думает о старичке. Сравнивает убитого парня со старичком. Так похож на него старичок. С самого рождения он, такой крошечный, хилый, инкубаторский, так стойко выносил страдания. И несмотря на недели, проведенные в инкубаторе, когда каждая секунда казалась последней, он выжил. Старичок никогда не станет таким, как этот парень, который дал изрешетить себя пулями. И сам он таким не станет. Пугливые они оба, думает он. Но тут же убеждает себя, что это не так. В его случае речь идет не о том, чтобы подчиниться и выжить. Если он столько времени продолжает жить, это не из-за трусости, а из-за страстного желания, из-за надежды на вселенской важности событие — любовь. Потому что любовь, он это знает, в конечном счете откроет новые перспективы существования. Он влюблен. Любовь спасает от униженности. Любовь — это энергия, которая, даже когда человека шатает, направляет его в сторону подземки. Думает: любовь позволяет увидеть вещи с другой стороны. То, что с ним, ни в коем случае не приступ внезапного помешательства. У него это любовь. Любовь, твердит он себе. Любовь. Негромко произнося это, чувствует, что ему это нашептывает любовь к секретарше.

Уходит. И чем дальше отходит, тем менее кровавыми становятся его следы.

48

Шагает в ночи, погружаясь в туман. Думает, что Бог, если он есть, должен вспомнить о нем. Он не заслуживает такой жизни. Если только Бог не испытывает его. Надежда умирает последней. И теперь он ждет чуда. Чуда, которое не только спасет душу, но еще и устроит его жизнь.

Пылающий крест возникает на его пути. Крест, его сияние. Храм. Слышит орган и хор. Детские и женские голоса поют Quando corpus morietur[10]. Идет им навстречу. На фоне песнопения — хриплые возгласы с бразильским акцентом. Проповедь — в своем ритме. Irmâos[11] — призывает громыхающий голос. Вопрошает: как карает Бог за наши грехи? Но произносит: карает Deus[12] за наши pecadus[13], Пастырь отвечает себе: не допуская нас. Когда грешим, Бог не допускает нас к любви. Божественная любовь не то, что зовется желанием. Желание — всегда плотское и эгоистичное. Вещает: желание — источник всех бед. Пастырь приводит пример: прежде чем осудить связь с женой ближнего, Священное Писание осуждает само желание. Не возжелай! Желание власти, желание славы, желание мести — любое желание будет наказано. Но раскаявшимся Господь дарует спасение:

Искуси меня, Господи, и испытай меня; расплавь внутренности мои и сердце мое[14].

Пастырь рассказывает, что родился в сельве, там, где дьявол, подобно зверю, таится в засаде. Вера увела его от греха. Вера увела его от пьянства и наркотиков. Вера увела его от игр и секса. Вера дала ему новую жизнь, когда он вошел в храм света. Если мы все обратим взоры к небу — и он посмотрел вверх, — небо откроется нам. Если покаемся, небо откроется нам. Если все исповедуемся, небо откроется нам. Если соединим наши руки в молитве, небо откроется нам. Если помолимся, небо откроется нам, пролив божественный свет на землю.

Вера, кричит пастырь. И паства вторит: вера! Вихрь голосов обволакивает человека из офиса.

Благоговейно входит в храм. Пастырь простирает к нему руки:

Утомлен я воздыханиями моими; каждую ночь омываю я ложе мое, слезами моими омочаю постель мою. Иссохло от печали око мое[15].

Прихожане остолбенели, расступаются. Это не лишнее, если обратить внимание на пятна крови на нем. Но кровь, похоже, подстегивает проповедническую страсть пастыря. Подзывает его к амвону. Пусть исповедует свои грехи перед братьями и покается, как уже сделали все присутствующие здесь.

Грех — божественного происхождения. Спрашивает, чем были бы мы без греха. И отвечает себе: ничем. Быть на земле — значит быть во грехе. Пли не быть. Мы, творения Божьи, между грехом и небытием выбираем грех.

Пастырь прокладывает себе дорогу между поющими и молящимися. Несмотря на печать скорби на их лицах, несмотря на скромность их одежд, вера сделала неуязвимыми этих мужчин, женщин и детей. Человек из офиса уже ощущает себя таким же прихожанином. Вот теперь он почувствовал, что он — другой. И ему нравится этот возникающий другой. Добродетель очищает его. Полное духовное обновление — твердит пастырь. Только его бразильское произношение безбожно коверкает эти слова. Взгляд пастыря рентгеном пронизывает его.

Здесь между нами есть тот, кто бил свою жену и детей, кто переодевался в женское, чтобы тешить свою плоть, кто отдал все за кокаин, кто обокрал старуху мать. Пастырь называет грех, а грешники вскрикивают, прося прощения. Пастырь подходит к грешнику. Тот падает на колени. Пастырь благословляет его. Потом называет новый грех и благословляет следующего. Если бы слово Писания не имело Божественной силы, не являлся бы еженощно в храм новый прихожанин.

Пастырь говорит о нем, это он — новый прихожанин. И как сила Божья привела его в храм, так просветит его слово Писания. Пастырь пересказывает пророка Иону. Во чреве кита Иона молился Богу:

Во время бури ты бросил меня в море, волны твои окружили меня и погрузился я в глубины. И я сказал тогда: утону на глазах твоих, но опять увижу святой храм твой. Объяли меня воды до души моей. Бездна окружила меня. Водоросли запутались в голове моей. Однако молитва моя дошла до храма святого твоего, Боже. Бог приказал киту, и кит изрыгнул Иону на сушу[16].

Ведь священное слово написано для того, чтобы быть сказанным, — так объяснил пастырь. А раз будет сказано — он станет другим. И другой, поведав о своих грехах, спасет душу от дьявольского огня. Пастырь принимает его с распростертыми объятиями. Звуки органа сотрясают храм. Обняв его, пастырь пригибает ему голову, заставляя встать на колени. Его рука как клещи. Ничего общего между этой когтистой лапой и приторносладкой миной пастыря. Все мы ждали чуда сегодня, говорит пастырь. И чудо свершилось. Вот оно — наш новый брат. Мы должны приветствовать нового брата, раскаявшегося брата, посланного нам Богом, чтобы доказать, что он есть. Это чудо. Во всем храме царит небесная энергия, говорит пастырь, охватывая руками мужчин, женщин и детей, которые затягивают песню, приятную, как журчание ручейка.

Он, новый брат, должен устыдиться своего прошлого, советует пастырь. И тащит его к амвону. Там стоит лохань с водой. Он должен очиститься от пороков, говорит ему пастырь. Человек из офиса моет руки. Но пастырю этого мало. Хватает его за затылок и погружает голову в воду. Он должен выложить все, кричит ему пастырь. Должен предаться покаянию и сознаться во всех своих низостях, гнусностях, слабостях и проступках. Должен назвать свои грехи, один за другим, перед братьями и сестрами. Снова и снова окунает его голову в лохань. Его братья и сестры тоже свинячили в земном свинарнике, а теперь, благодаря светоносной силе Неба, Божественной волей возродились. Пусть не боится, говорит ему пастырь, склоняясь над ним. Человек из офиса снова ощущает тиски на затылке. Пусть покается и сознается, долбит ему пастырь. Так навис над ним пастырь, что он вдыхает его дыхание, теплый, земляничный ветерок.

Он дрожит. Пастырь встряхивает его. От этого встряхивания кажется, что начинаются судороги. Если он хочет стать возрожденным братом, то должен бояться не покаяния, а небесной кары, которая страшней кары людской. Потому что Deus суров. Пусть сознается, приказывает ему. Голос ревет в его ушах. Плачет, скрывая лицо руками, спазмы корежат его желудок. Его слезы, толкует пастырь, — это знак искупления. Пусть покается и сознается — требует, давя на затылок. Рука пастыря бросает его на колени, но он высвобождается. В храме воцарилась тишина. Тишина такая, словно ее можно потрогать. Пастырь глядит на него. Все на него глядят. Поднимается не спеша. Пастырь смотрит на него и ждет. Все смотрят на него и ждут. У пастыря красные глаза. Красные глаза у правоверных. Их рты — пасти. Их зубы клацают. Он побежал. Позади голос пастыря называет его отступником. Правоверные хотят задержать его. Хватают за пальто. Но он не останавливается.

Бежит. Бежит и снова теряется в тумане.

49

Последний поезд приходит пустым. На последнем сиденье последнего вагона он что-то бормочет. Сбивчивая речь. Машет рукой, будто гоняет мух. Снимает пальто, пиджак, ослабляет галстук. На четырех лапах, с его хромотой, он похож на больную собаку. Подвывая, прогуливается по вагону. Точно клонированный пес. Наконец-то, говорит он себе, не нужно никому давать отчет о своих поступках. Боится, что это еще один сон. Но слишком уж реален. Его голова стучит об окошко.

Не знает, происходит это теперешнее вчера или завтра. Теперешнее расплывается. Сегодня — это еще и завтра. Даже хуже: эта поездка в подземке происходит послезавтра.

Дергаются веки, когда двери открываются. Торопится сойти. Посмотрел на руки. Они грязные. Если они грязные — соображает, — значит, ходил на четырех лапах. Это был не сон. Смущен, вытирает ладони о пальто. Эскалатор.

Входит в дом. Проходит мимо лифта: лучше подняться по лестнице. Поднимается на четырех лапах. Но перед дверью квартиры вынужден вернуться в человеческий образ. Задыхаясь, встает на ноги, ищет ключи. Войдя в полутьму, раздевается догола. Его человеческая суть осталась на улице, здесь он — собака. Одолевает желание залаять, но сдерживается. Еще не совсем особачился, говорит себе. После пробега по квартире голым, на четырех лапах, его представление об этом месте меняется. Собака руководствуется инстинктом. А в его новом состоянии инстинкт проявляется лучше всего в обонянии. Он — вынюхивающая собака, на четырех лапах, обегающая все углы жилья. Даже привыкши к неопрятности жены и выводка, он никогда не думал, что столько грязи может скопиться на полу, в углах. Крошки, окурки, косточки персиков, фантики, пробки, пух, пакетики от чая, бигуди, скорлупа, жвачка, один тампон. Даже куриные кости. Мусор. Куда бы ни сунул нос, везде нечистоты.

По-прежнему вынюхивая, входит в темноту комнаты выводка. Здесь зловоние сгущается, соединая смрад обуви с вонищей одежд. Радиатор спекает все запахи в единую вонь. Выводок спит в испарениях. Думает: этот запах — от него. Это запах его бытия.

Зажигается свет. Что он здесь делает? — спрашивает жена. Что он здесь делает голый и на четвереньках в такой час ночи? Может, хочет, чтобы она надела ему ошейник и намордник? И еды положила в миску. Может, выгулять его по улице, чтобы смог задрать ногу под деревом, — говорит она ему. Но юмор недолог. Пусть не притворяется психом, чтобы прогулять работу. Ее-то он не обманет. Если хочет, чтобы забрали в психушку, то прежде, чем на него наденут смирительную рубашку, она ему такую взбучку задаст, что не потребуется никаких электрошоков, чтобы привести в чувство.

50

Одному человеку из офиса снится, что он уснул в последнем поезде и видит себя собакой. Собака засыпает. А проснулся уже последний пассажир, который нечаянно задремал в последней подземке. Наяву действительность ужасней, чем до сна. Потому что, проснувшись, он снова человек. Этой ночью, проснувшись в глубине последнего вагона последней подземки, ощутил, что его судьба уже написана. Спрашивает себя, что трудней: разбудить спящего или такого, как он, бодрствующего, которому снится, что он бодрствует.

Этой ночью — опять холод, едкая изморось. Этой ночью опять время от времени прожектора вертолетов сверлят темноту. Тенью среди теней возвращается домой. Жена и выводок спят. Открывает газ. Шелест газа, наполняющего квартиру. Кончить дело разом, закрыть досье — ему кажется забавным сопоставить то, что делает, с бюрократической процедурой.

Бросив последний взгляд на квартиру, ощущает странную меланхолию. Почему-то жаль избавиться от страданий. Несомненно, жалость — от его отношения к старичку. Но решает — это лучшее, что может сделать для него. Хочется быть скорей веселым, чем печальным, но это трудно. Теперь он, ставший наконец другим, сочувствует тому, кем был недавно. Закрывая дверь и спускаясь по лестнице, он уже совсем другой.

Теряется в ночи. Ему кажется, что хромает меньше, шаги — легче. Он невесом. На ходу смотрит на свое отражение в витрине. Не похож на человека, истребившего свою семью. Конечно, не правы те, кто утверждает, что лицо — зеркало души. У убийцы может быть добродушное лицо, взгляд проповедника, кроткий вид. Всю жизнь он был боязливым, старался быть незаметным. А теперь, хотя он другой, его черты не изменились. Перед витриной примеряет разные улыбки. От той, что кажется ему блаженной, до той, что считает порочной. Спрашивает себя, какой будет отныне его настоящая улыбка.

Усталость. Скорей психологическая, чем физическая. Удивлен, что так реалистично увидел во сне убийство. Тем не менее реальность сна заставила понять, что массовых убийств не требуется для осуществления главной части его плана. Сейчас он расскажет о нем девушке.

51

Кровь из телевизоров не пачкает. Во всяком случае, не физически. Морально — пачкает. Но совесть может быть непромокаемой, и некоторых не трогает такая картинка. То же самое с огнем. Взрыв, крики о помощи. Но огонь не распространяется: это нетеплопроводное ощущение. Если только ты не такой чувствительный, чтобы метаться в жару от этих картин. Таких неженок вообще нет. Если телекадры и вызывают жар, то только от многочасового сидения перед «ящиком».

Проходя мимо магазина с телевизорами на витрине, человек из офиса видит ту самую автозаправку в тот момент, когда она взлетает на воздух. Черный столб дыма над огненным шаром. В огне — бензоколонки, машины, мини-маркет, круглосуточный бар, мужчины, женщины, обломки пластика, металла и куски плоти.

Текст на экране сообщает, что это эксклюзивная съемка, девушка, работавшая на автозаправке, заранее сообщила о том, что сделает. Записала себя на мобильник, говорила прямо в камеру. Спокойно шевелит губами. Витрина мешает услышать голос, но, должно быть, он такой же тонкий, как ее губы.

Он узнает размноженную на всех экранах девчонку. Это рыженькая. Девчонка и все одинаковые ее близнецы на экранах обращаются к нему.

52

Он поговорит с ней. Скажет еще раз: ему не важно, что обретающий жизнь во влажной темноте ее чрева ребенок не его. Откроет ей свой план. Если он разыскал ее, скажет он ей, это потому, что рядом с ней чувствует себя человеком. Секретарша сотворила чудо, заставив ощутить себя лучше, чем он есть. Если бы это было не так, он не смог бы разработать такой надежный план.

В следующем квартале киоск, желтый мигающий свет под блочным домом. По мере приближения все громче звучит кумбия. Различает танцующих ребят и девчонок. Все пьяные. Он уже не боится пройти перед киоском, пройти сквозь эту компанию.

Идет решительно, готов к бою. Хотел бы, чтобы девушка увидела его со сжатыми кулаками, грудь вперед, твердый шаг. Как гладиатор — говорит себе. Отрыгивания. Ругательства. Гладиатору наплевать на смех, звучащий под музыку. Проходит сквозь компанию, но никто его и не замечает. Замедляет скорость, идет неторопливо, с горящими мужеством глазами. Толкнул танцующую девушку, но она и не посмотрела на него.

Испуган, что компания его не замечает. Если его нет для других, значит, нет и его мужества. Делает вывод: раз нет мужества, значит, это еще один сон. Мучает мысль, что эта ночь может оказаться опять видением. Остановился перед блочным домом, высматривая свет в ее окне.

Два коротких звонка на домофон. Ответа нет. Ждет. Жует заусеницу на левом указательном пальце. Снова один звонок, подлинней. Спрашивает себя, сколько времени прошло между двумя короткими и длинным звонками. Потоптался у дверей. Нужно было подождать. Теперь отсчитал по часам три минуты. Снова звонит: один, два, три и один — подлинней. Отсчитал пять минут. Пять долгих минут. Спрашивает себя, дома ли она. А если дома, почему не отвечает. Может, она с кем-нибудь еще? Подумал о шефе. Говорит себе: она беременна от шефа. Шесть минут. Беременна от шефа, и тот убеждает ее сделать аборт. Ожидание невыносимо. Восемь минут. Может, уже сделала аборт. Что объясняет стену непонимания между ними.

Ставит цель: перестать волноваться. Гнать мрачные мысли. Оправдывается: если решился в такой поздний час нарушить покой девушки, то причина тому благородная — любовь. Разве любовь не оправдывает его? — задает себе вопрос. И отвечает: нет чувства возвышенней этого. Но снова сомневается. А не является ли любовь чистым эгоизмом, не любит ли он девушку, потому что она, обманываясь, в свою очередь заставляет его считать себя лучше, чем есть. Думает: обычно это и есть причина, по которой влюбляются. Один влюбляется, потому что другой дает ему возможность казаться себе лучше, чем он есть на самом деле. В любви не важен другой. Важно, что другой заставляет нас чувствовать. Без другого мы — ничто.

После таких рассуждений, говорит себе, не стоит снова звонить на домофон. Надо уйти.

Но снова звонит.

53

Какой-то парень появляется в холле, идет к двери, открывает ее, но, увидев человека из офиса, останавливается. Красив по-цыгански: всклокоченные волосы, синие подглазины и небритые скулы. Беспорядок в одежде говорит о последствиях бурной ночи. Вопрос — не с ней ли провел ночь этот парень. Вообще-то, говорит он себе, он мало что знает о ней. Вернувшаяся подозрительность заставляет ревниво оглядывать незнакомца, который и сам не доверяет ему, со свирепым видом рассматривает, не спеша распахнуть перед ним дверь, пока он не сказал, на какой этаж и к кому направляется.

Лифт поднимается медленно. Как и в первое свое появление в этом коридоре, ему показалось, что в этом спящем улье есть что-то траурное. За каждой из выходящих в коридор дверей — мертвые души. Эхо его шагов. Думает — теперь самое время отступить. Не трусить, велит ему другой. Пусть бьет ногой в дверь этой шлюхи. Но он не хочет: вот-вот сдадут нервы, поэтому лучше уйти. Слишком поздно. Звонок — как ночная цикада.

Старается прихорошиться — распахивает пальто, поправляет галстук. Почти незаметное движение в глазке. Улыбается. Ждет. Недовольный, хриплый голос спрашивает, что ему надо в такой час, как это пришло ему в голову, что он себе вообразил.

Она приоткрывает дверь. Моргает. Не причесана, подтеки помады. У него снова возникает желание. Пожалуйста, это срочно, ему нужно нечто сказать. Умоляет ее — пусть сжалится. Ему не стыдно унижаться. Он только на минутку. Она снимает цепочку и пропускает его. Уточняет — только на минуту. Он согласен.

Полумрак. Девушка садится на диванчик, он — напротив. Лицом к лицу. Он заговорил не сразу. Огляделся. Расписные блюдца на стенах, статуэтки, салфетки и скатерти под вазонами с искусственными цветами, множество плюшевых медвежат, ковер с восточными мотивами. И дипломы в рамках: преподавательницы английского языка и коммерческого эксперта. Фотография девочки в белом платье для первого причастия: четки, перламутровый медальон, руки в молитвенном жесте. Вдруг обращает внимание: на низком столике два бокала с остатками бренди.

Вспомнил о парне, который только что вышел из подъезда, когда он хотел войти. Почему не заподозрить, что тот был с ней. Размышляет, стоит ли сейчас допрашивать девушку. Кто же она такая, хотел бы узнать. От кого беременна. К чему отрицать, что она могла скрывать другую, порочную жизнь. Определение «порочная» справедливо, если вспомнить мурло типа, что выходил из подъезда. Кто такой этот тип? Напоминает себе, что она никогда не была пай-девочкой с фотографии первого причастия. Разве не проявила она во время любовных встреч болезненный интерес к сексуальным вывертам. Он закусывает нижнюю губу: ничего не будет спрашивать. Даже единственный вопрос обернется сценой ревности. Только одна манера поведения допустима — просительная. В конце концов два бокала бренди ничего не значат.

Девушка замечает его взгляд, обращенный на бокалы, и, опережая любые вопросы, просит не вмешиваться в ее жизнь. Он не спорить пришел. Говорит: он пришел спасти ее. Потом поправляется: они спасутся оба. И ребенок, которого она носит под сердцем, — тоже. Она отвечает, что не нуждается ни в каком спасении. Она и сама со всем справится. До сих пор справлялась, справится и дальше. Сама. Он собирался было ответить, что не так уж и справилась, раз была история с шефом, но прикусил губу, сдержался. Говорит, что пришел с открытым сердцем. Говорит — завтра, вернее сегодня, потому что уже за полночь, в офисе произойдет нечто из ряда вон выходящее. Нечто исключительное, оно перевернет их существование. Она молчит. Он настаивает — она должна верить в него. Пожалуйста, пусть выслушает. Если бы он не любил ее, не пришел бы в такой час, перед исключительным событием, чтобы открыть ей то, что задумал. Пусть только послушает. Держа руки в карманах пальто, чувствует себя героем триллера. Шагает вокруг журнального столика и диванчиков, раскрывая свой план: подделка подписи, бегство, пляж, дайкири, пальмы. Шеф всегда обращался с ним как с лакеем. Но он не лакей. Особо подчеркнул, подмигнув: и не канцелярская крыса. В деталях описывает, как осуществит свой план. Такой план не может провалиться. Улыбается как победитель. Спрашивает, не хочет ли она сыграть в таком кино. Она будет звездой, он клянется.

Девушка смотрит на него. Смотрит и молчит. Ожидание невыносимо. Уверяет — за всю жизнь ей не представится такой возможности. Не понимает, почему она так отстраненно смотрит на него. Неужели и эту сцену он видит во сне.

Если она еще не уверена в своих чувствах к нему, не стоит беспокоиться. Со временем полюбит. А с капиталом, который они заполучат, у нее будет все. Настаивает: план великолепен. Теперь или никогда. Просит, со слезами на глазах. Рыдает — ну пожалуйста. Теперь или никогда.

Сзади чья-то рука легла на его плечо.

54

Может, еще чего скажет, спрашивает шеф. Он в майке, застегивает брюки. Повторяет: значит, скоро в офисе произойдет нечто из ряда вон выходящее…

Ребенок, которого она носит, — не его, говорит она ему. Он — от шефа. Что это он возомнил, говорит шеф. Из ряда вон выходящее здесь то, говорит шеф, что он будет отцом. И не балканских малышей, а по-настоящему отцом своих сыновей. Близнецов. Отправим их в частный колледж, говорит она. Научатся кикбоксингу.

Шеф приказывает ему убираться. Выталкивает его из квартиры, толкает из коридора, сталкивает с лестницы. Бьется о каждую ступеньку: спиной, головой, ногами, вывихивает руку. Выкатывается в холл первого этажа. Со лба течет кровь. Шеф распахивает дверь.

И он, хромая, вступает в ночь.

55

Завеса предрассветного тумана. Светает. Вдали — взрыв. Потом сирены. Новый день города. Два наркомана-мотоциклиста застрелили министра. Почти в тот же час двое мальчишек и одна девочка установили в школе базуку и прикончили учителей и учеников. Два вертолета вынуждены были вмешаться, чтобы ликвидировать стрелявших. В рамках борьбы с терроризмом армия окружила поселок бедноты. После продолжительного боя арестовано несколько сот человек. Затем солдаты облили поселок напалмом. Взрывное устройство в подземке уничтожило целый поезд с пассажирами и заблокировало туннель. Правительство заявляет, что борьба с терроризмом успешно завершается, экономика переживает период процветания, инфляция минимальна, что за последний месяц повысился индекс потребления. Сегодня вечером будут проведены новые соревнования по кикбоксингу. Билеты уже распроданы. Срочное сообщение: снова пожар в доме престарелых. Количество погибших приближается к пятидесяти. Прогноз погоды на сегодня: облачно, кислотные дожди. На сегодня предсказано также полное солнечное затмение. По словам астрономов, оно произойдет в полдень. Луна и солнце окажутся на одной линии. При этом тень накроет весь регион, солнце скроется и наступит темнота. Будет темно, как ночью в полнолуние. Но никто не обратит особенного внимания на это явление. Уже давно в городе трудно отличить день от ночи.

Для него сейчас — это всегда, а всегда — это ночь. Идет. Бредет по улицам. Идет. Иногда оборачивается, чтобы проверить, не идет ли за ним другой. Нет. Он идет. Другого уже нет. Он один. Идет один. Подходит клонированная собака, рычит на него, обнюхивает и уходит. Он не существует даже для собак. Когда думает о вчерашнем, думает о позавчерашнем, думает о том, на что надеялся, когда надеялся. Сейчас уже не надеется.

Человек из офиса идет. Идет, засунув руки в карманы пальто.

Не знает, где ему упасть и умереть.

Послесловие переводчика

Роман аргентинского писателя Гильермо Саккоманно был издан в 2010 году в Испании и получил там сразу престижную премию «Biblioteca breve». Мнение членов жюри было единодушным, хотя каждый заявил о своем личном впечатлении от романа. Хосе Мануэль Кабальеро Бональд: «Необыкновенное деяние романиста: начертать очень простыми средствами сложную траекторию одной жизни». Рикардо Менендес Сальмон: «Произведение мощное своим посылом и непревзойденное в том, о чем умалчивает. Триумф романного искусства». Роса Монтеро: «Благодаря отточенной и обжигающей, как раскаленный нож, прозе этот пугающий роман отваживается на создание нового мира, глубоко волнующего и внушающего тревогу. Незабываемая книга». Элена Рамирес: «Простой историей, написанной с удивительной сдержанностью, сделать так, чтобы у читателя перехватывало дыхание и сердце рвалось из груди — в этом и состоит подлинная писательская виртуозность. Есть о чем подумать до и после чтения этого романа».

Так отозвались о романе испанские писатели. А чем интересен этот роман нам, русским читателям? Прежде всего тем, что это свидетельство искреннего увлечения русской литературой XIX — начала XX веков, как не устает повторять сам автор, который во многих интервью называет свое произведение «русским». Гоголь, Достоевский, Чехов ощущаются на каждой странице романа. Но это вовсе не подражание, даже не продолжение традиции, это глубинная основа, на которой автор строит свое новаторское произведение. Наверное, придется признать, что тему «маленького человека», такую важную для русской литературы, закрыл писатель аргентинский. Оказывается, изменился сам «маленький человек». Мы сочувствовали оставшемуся без шинели Акакию Акакиевичу и прочим униженным и оскорбленным, но уже смеялись над Хамелеоном и унтером Пришибеевым. У Саккоманно же мы находим нечто совершенно новое, его «герою», который подобно Акакию Акакиевичу ходит в потертом пальто, невозможно сочувствовать, хотя и он жертва бездушного общества. Но такой человек и сам не остановится перед подлостью, предательством и даже убийством.

Роман, задуманный еще во времена диктатуры военных и не раз переписанный, отличается почти детективной остротой сюжета и новым осознанием миропорядка. Новизна отразилась и на форме повествования. Это поток отстраненного сознания, писатель как бы держит на ладони своего героя, изучая его образ мысли, его отношения с другими персонажами романа, весь роман написан от третьего лица, человек из офиса даже не имеет имени, — более того, у него есть возникший в его воображении двойник, который тоже «он», они вступают в спор, но аргументы одного трудно отличить от доводов другого — и это автор делает намеренно. Язык романа отличается крайним минимализмом, нет ни одного лишнего прилагательного, ни одного словесного украшения — он четок, как судебный протокол, фиксирующий не самые приятные события жизни людей и общества. Именно поэтому тут нет прямой речи, которая заменяется как бы цитатами.

Персонажи романа живут в реальном и одновременно фантастическом времени и мире. Узнается, конечно, Буэнос-Айрес, его подземка, его улицы — авениды, остающиеся безымянными, как и все его обитатели. Но по этим улицам громыхают танки в поисках террористов, бегают стаи клонированных собак, о стекла небоскребов разбиваются летучие мыши, в небе патрулируют боевые вертолеты, а день не отличается от ночи. Это город под властью железной пяты, где жить, казалось бы, невыносимо, но человек из офиса живет. Он приспособился. Единственное, что его не устраивает, — это собственная незначительность, никчемность. Не придаст ли ему уверенности в себе любовь к женщине? Но и любовь в этом мире — такая же обманка, как товары в порношопах. Искать спасения в вере? Или надеяться на бегство в далекие края? Но оказывается — решать не ему.

Юрий Грейдинг

Примечания

1

Кумбия — колумбийский народный танец. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Кена, чаранго — музыкальные народные инструменты индейцев кечуа и аймара (сопоставимые с флейтой Пана и гитарой).

3

Тальерини — одна из разновидностей итальянских макаронных изделий.

4

Эрнст Графенберг (1887–1957) — немецкий гинеколог, описавший особую зону во влагалище, стимуляция которой приводит к оргазму.

5

Фистинг (от англ. fisting) — вид сексуальной практики с введением пальцев или кулака в вагину.

6

Эмпатия (греч. empatheia — сопереживание) постижение эмоционального состояния другого человека.

7

Песня «Ласточка» была написана в изгнании мексиканским композитором Нарсисо Сарраделем в 1866 г. Стала самой популярной у мексиканцев песней на тему тоски по родине. Пер. Марии Фаликман.

8

Мескаль — крепкий мексиканский алкогольный напиток из сока агавы.

9

Андрогин — существо, соединяющее в себе признаки мужского и женского пола.

10

Когда плоть умрет (лат.). Слова заключительной строфы католического песнопения «Stabat Mater dolonosa» (лат.). — «Стояла мать скорбящая».

11

Братья (португ.).

12

Бог (португ.).

13

Грехи (португ.).

14

Пс. 26(25):2.

15

Пс. 6:7.

16

Иона 2, 4-11.


home | my bookshelf | | Человек из офиса |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу