Book: Метаморфоза



Метаморфоза

Людмила Леоновна Стрельникова

Метаморфоза

Глава 1

Метаморфоза

Я пришёл к знакомым в разгар ссоры.

Евгений открыл мне дверь, и по его лицу я сразу понял, что он находится в крайнем раздражении, конечно, вызванном не моим визитом.

На моё приветствие он так гаркнул: «Здравствуй», что его можно было перевести как «Проваливай к чёрту». Но я человек не очень щепетильный, и к тому же, прежде чем уйти, должен понять, за что меня гонят, и действительно ли я этого заслуживаю.

Без всякого приглашения я снял туфли, надел домашние тапочки и спокойно вошёл в гостиную, где ссора как раз достигла своего апогея. Хозяин, позволив мне войти, тотчас же забыл о моём существовании, как будто впустил в комнату порцию свежего воздуха или кота. Хозяйка, машинально ответив на приветствие, тоже не обращала на меня никакого внимания, поэтому я скромно занял угол дивана и стал наблюдать.

Мои приятели — молодые супруги, Евгений и Валентина. Не прошло и года, как они поженились, а у них уже возникла странная идея — развестись.

Я не знал, с чего началась ссора, очевидно, как всегда бывает у молодых, с пустяка, но одна обида обычно суммируется с множеством предыдущих, так что если посидеть смирно, не вмешиваясь, но и не давая ссорящимся убить друг друга, можно выяснить основную причину размолвок.

— Ты мне не указывай, что делать, а что не делать, — возбуждённо говорил Евгений. — Я сам себе хозяин.

— Ты не хозяин, а балбес! — разъяренно возражала Валентина. — Ты до сих пор не отремонтировал розетку. Хочешь, чтобы меня током убило? Ты ничего не умеешь, тебе бы только целыми днями есть. Кран уже год, как течёт, а ты не знаешь, в какую сторону его подкрутить. Руки у тебя дырявые.

— У меня руки? — Возмущению молодого супруга не было границ, глаза буквально горели раскалёнными углями от вопиющей несправедливости. — Ты лучше на свои посмотри. Я уже месяц рубашку не снимаю, тебе лень постирать. Ногти боишься испортить. А обед какой варишь?! Им только тараканов травить.

— Такого, как ты, и мышьяком не отравишь, всё переваришь. Обжора! Знала бы, что столько ешь, ни за что бы за тебя не пошла. До свадьбы только мороженое ел, и на день хватало, а сейчас по ведру картошки съедает, и всё ему мало.

— Я же работаю. Как ты не понимаешь? Мне калории нужны, — продолжал разъяренно отстаивать свои права муж. — У меня работа физическая, посчитай, сколько она требует калорий.

— Нет, ты обжора, и скрывал это от меня, — вопила раскрасневшаяся супруга.

Волосы её растрепались, глаза метали уж если не молнии, то разряды высокого напряжения. Сейчас трудно было сказать, какова она — симпатичная или не симпатичная. Все разъярённые люди страшны, а краски ярости непривлекательны.

— А ты — лентяйка! Ты тоже скрывала от меня, что полы вымыть не можешь.

— Полы мыть и выбивать половики — мужское дело, — орала Валентина. Евгений не уступал и ещё громче возражал:

— Ты ещё скажи, что и обед варить — мужское дело. А что женщинам остаётся? Глаза пялить в телевизор?

— Порядочные, мужья сейчас всё делают, — сверкая всеми тридцатью двумя зубами, приводила неоспоримые доводы Валентина. — Вон у Муравьёвых муж и полы моет, и стирает, и гладит, и по магазинам ходит, и…

— Они месяц, как поженились, — яростно перебил Евгений, — пусть с год поживёт, я посмотрю, что он через год будет делать. Я тебе в первую неделю тоже пыль вытирал. Забыла? Память у тебя короткая. А на второй день после свадьбы борщ сварил. Не помнишь? Ты такого ни в жизнь не варила.

— Один раз каждый дурак сварит, а ты попробуй каждый день вкусно готовить. Здесь столько ума надо, чтобы меню изобретать. Взяла на свою шею тунеядца, лодыря и обжору.

Евгений заорал истошно: — Замолчи! — и, схватив горшок с каким-то хилым растением, собрался грохнуть его в знак протеста о пол.

Я, оставаясь для них незримым, как невидимая рука провидения, осторожно взял горшок из его рук и отставил в сторону. Он не заметил, куда исчез цветочный горшок и потянулся за транзисторным приёмником. Я также незаметно спрятал его за спинку дивана. Но ярость, бушевавшая в молодом сердце, требовала разрядки. Когда он потянулся к декоративной тарелке, висевшей на стене, я сунул ему в руки журнал «Иностранная литература», и он, даже не заметив подмены, с размаху трахнул им о пол под аккомпанемент брани жены.

— Бей, бей, — воодушевляла она. — Ты только разрушать можешь, а сделать что-нибудь или приобрести — у тебя ума не хватает.

— Замолчи, или я перебью всю посуду, — он с остервенением грохнул о пол вторым журналом, подсунутым мной, очевидно, представляя, что это графин для воды, к которому он тянул руки.

Жена не унималась.

— Ты оболтус, ты хоть что-нибудь достал? Если бы не я, ты бы сейчас сидел в пустой квартире.

Руки Евгения, как гильотина, замерли над телевизором.

— Ребята, ребята, хватит! — заорал вдруг и я благим матом, решив, наконец, обратить на себя внимание.

Появление третьего громкого голоса в их славном дуэте, озадачило молодых супругов. Они замолчали и изумлённо уставились на меня, не помня, каким образом я проник в их квартиру. Моё внезапное появление в комнате временно заставило замолчать обоих, а я воспользовался тишиной, чтобы обратить её в прочное перемирие.

— Друзья, у вас гость, а вы скандалите. Гость требует к себе внимания. Я со вчерашнего вечера ничего не ел и чаю не пил. Валечка, напои меня хоть кипяточком без заварки. У меня жены нет, так что я ни на что не претендую: достаточно кипятка и сухаря месячной свежести.

Валентина бросила на мужа торжествующий взгляд: вот, мол, насколько неприхотлив холостой человек, — и отправилась на кухню.

Мы с Евгением с обезьяньей прытью бросились к столу, так как оба испытывали ужасные муки голода. Я по причине того, что дома целыми днями был занят опытами, постоянно недоедал. Но зато мои страдания были компенсированы долгожданным открытием. Именно с ним я поспешил к приятелям, чтобы поделиться радостью. Молодые же супруги день начали со ссоры, поэтому им тоже было не до завтрака, и упоминание о нём явно вызвало положительные ассоциации у обоих.

Не успели мы усесться за стол, как в дверь позвонили. Из кухни донёсся повелительный голос жены:

— Женя, открой.

— Без тебя знаю, — огрызнулся супруг и пошёл открывать.

Я тоже из любопытства выглянул в прихожую.

На пороге стоял сутуловатый суховатый мужчина с интересной плешью на голове: на самой макушке — лысина, а вокруг, как венок — кудрявые волосы. Именно лысина больше всего и привлекла моё внимание, так и казалось, что мужчина надел на голову венок из колечек. Лицо у него было гладким, только под глазами висели большие голубоватые мешки, и веки глаз тоже были как бы слегка припухшими. Но на носу сидели красивые дымчатые очки, так что припухлость глаз не особенно портила общий почтенный вид.

— Врача вызывали? — сразу же спросил мужчина, как только дверь перед ним распахнулась.

— Врача? Кажется, нет, лично я не вызывал, — замялся Евгений. — Минуточку, сейчас жену спрошу. Валентина! — позвал он.

Она тотчас же не замедлила появиться рядом. Я продолжал выглядывать из проёма гостиной, любуясь оригинальной лысиной, как произведением искусства природы.

— Ты вызывала врача? Вот врач пришёл, — Евгений невежливо указал на мужчину пальцем.

— Нет, не вызывала.

— У меня здесь записано: «Улица Пирогова, дом три, квартира семь, Розова», — врач ткнул пальнем в тетрадь.

— Ах, Розова, — обрадовалась Валентина. — Это же Варвара Ивановна, старушка этажом ниже. У неё первая квартира. — Она заглянула в тетрадь и подтвердила: — Конечно, это она. Здесь единица записана, как семёрка.

Врач внимательно вгляделся в цифру и пробормотал:

— Возможно.

— Вас проводить? — предложила свои услуги молодая женщина.

— Нет, спасибо, найду сам.

Врач застучал каблуками по лестнице вниз. Валентина отправилась на кухню, а мы снова уселись за стол.

Через некоторое время торжествующая хозяйка принесла нам, кроме хорошо заваренного чая, яичницу с колбасой и варенье. Я тотчас же отметил её старания.

— Тебе везёт, Евгений: тебе жена подаёт горячий чай и даже яичницу, — в добродушный тон мне удалось искусно вплести сожалеющие, унылые нотки старого холостяка. — А вот мне такие шикарные завтраки только снятся. — Молодая супруга опять торжествующе взглянула на мужа. — Просидишь всю ночь со своими опытами, — продолжал я усмиряющим тоном, — утром с ног валишься, сил нет завтрак приготовить, да и есть так захочется, что чай некогда подогревать. Схватишь холодной водички с сахаром, найдёшь в шкафу, где-нибудь в углу, чёрствую корочку, погрызёшь — и дальше за работу.

Евгений слушал меня, насупившись, но это не помешало ему положить себе в стакан шесть ложек варенья и украсить свою тарелку самым внушительным куском яичницы.

С молодыми супругами всё было ясно: они не желали понимать друг друга, не желали видеть, что нужно одному, что — другому, и мне внезапно пришла в голову идея.

— Вы что, собираетесь разводиться? — задал я вопрос прямо в лоб.

Евгений неопределённо пожал плечами. После того, как я обрисовал свой холостяцкий завтрак, а на его языке приятно таяла сочная яичница, разводиться ему, очевидно, было не по вкусу.

Валентина же, наоборот, сразу затараторила:

— Конечно, разводиться. Только разводиться. Я с ним больше мучиться не собираюсь. Если он сейчас, в пору своих сил, лодыря гоняет, под старость вообще мне на шею сядет.

Она обидчиво поджала губы. Сейчас, когда ярость прошла, и лицо озаряло только чувство обиды, моя приятельница выглядела привлекательной, представляя собой миловидную блондинку с хорошенькими голубыми глазками и аккуратным розовым ротиком.

Её супруг, в отличие от неё, был брюнетом с тёмными пышными, слегка волнистыми волосами, красивыми тёмными глазами, волевым лицом и маленькими усиками, придававшими его лицу особую выразительность. Если Валентина обладала тонкой хрупкой фигурой, то у Евгения было атлетическое сложение: широкие плечи, крепкие мускулы, стройные сильные ноги, так что молодые супруги дополняли друг друга.

— Ребята, у меня одна интересная идея, — обратился я к ним. — Не знаю, согласитесь вы или нет, но, по-моему, моё предложение будет лучше, чем ваш развод.

Они уставились на меня выжидающе, и по их взглядам я понял, что никому из них в действительности не хочется разводиться, что они пока ещё любят друг друга, но, как говорится, характеры у них за год не притёрлись, и поэтому в семье постоянно возникали всякие прения и конфликты.

— Сегодня, точнее вчера ночью, я закончил серию интересных опытов, закончил благополучно. — Лица моих друзей загорелись любопытством. — Хотите, я продолжу опыты на вас? — задал я неожиданный вопрос.

Оба недоумённо переглянулись.

— Смотря какие, и что от них ожидать, — ответил Евгений.

— Если они не повредят моему здоровью, я согласна, — заявила решительно Валентина, чтобы опять же противопоставить себя мужу.

Я попробовал объяснить, в чем будет заключаться эксперимент.

— Дело в том, что мной открыт новый гормональный препарат, позволяющий мужской организм преобразовать в женский и наоборот — женский в мужской.

— Это что же, вы собираетесь сделать из меня мужчину? — изумлённо округлила хорошенькие глазки моя приятельница.

Евгений только выжидающе замер, и, кажется, у него перехватило дыхание.

— Да, — подтвердил я. — С помощью моего препарата можно из тебя сделать мужчину, а из Евгения женщину.

Валентина рассмеялась:

— Мой муж — женщина. Ой, как забавно! Нет, это просто замечательно.

Супруг покосился на неё несколько недовольно.

— Ничего смешного. Это же — открытие, наука! Кстати, а для каких целей вы изобрели такой препарат? Кому он нужен?

— Видите ли, моя бабушка, когда я был маленький, всегда восклицала: «Ах, лучше бы у меня была внучка. Тогда у меня была бы спокойная старость, и я не боялась бы отравиться или взорваться, насыпав себе в чашку вместо сахара химикаты. Как я мечтала о внучке, и мои мечты, увы, не сбылись. Судьба лишила меня радости». Она пробовала одевать меня в платье и привязывать бантик на голову, но я их, к её огорчению, сбрасывал. Вот на этой основе много позднее у меня и возникла идея изобрести такой препарат, который бы, воздействуя на гормональные железы, перерождал человека, тем более, что в жизни неоднократно наблюдалось частичное перерождение одного пола в другой, я не раз читал об этом в журналах. Многие родители хотят иметь мальчика, а родится девочка, — и наоборот. Влиять на генетику — дело сложное, я пошёл более простым путём: влияние на железы внутренней секреции, выделяющие гормоны, которые в дальнейшем преобразуют наш организм, то есть мой препарат влияет на человека после того, как он родится, когда детали тела готовы, и надо изменить только отдельные из них. Это проще, чем лезть в генетику, о которой нам пока почти ничего неизвестно, и влиять на хромосомы, когда наука не даёт конкретной информации, что несёт каждая из них для будущего организма. А готовый человек — это уже машина, состоящая из конкретных готовых деталей, известных связей и биохимических реакций. Достаточно заменить одни конкретные детали на другие и, зная взаимосвязь их, получишь нужный результат. Допустим, родился мальчик, а хотят девочку, ввели ребёнку препарат — и через некоторое время получили девочку. Представляете — пол по заказу. К тому же, некоторые взрослые люди недовольны своим полом тоже; им кажется, что если бы они были противоположного пола, то добились бы в жизни гораздо бо́льших успехов. Это я слышал собственными ушами и не раз. И ещё одно преимущество моего препарата для любителей всяких новшеств и острых ощущений — прожил, допустим, тридцать лет мужчиной, надоело, захотелось новых впечатлений от жизни — принял препарат — и живи себе женщиной сколько угодно, пока не надоест.

— А если не понравится, назад в свой пол вернуться можно? — задала вопрос Валентина.

— Конечно. Препарат действует в любом направлении, и существующее перерождает в противоположное.

— А это больно? — подал голос Евгений.

Мужчины, как известно, боятся боли больше, чем женщины, поэтому эта сторона волновала его сильнее, чем Валентину.

— Ничуть, — постарался заверить я. — Несколько неприятных ощущений не более, чем при насморке, и вы совершенно другой человек.

— Забавно, но боязно, — задумался Евгений.

— Ничего страшного, — стал убеждать я, — Зато без моего препарата вы не научитесь понимать друг друга. Я предлагаю вам побывать на месте другого, прочувствовать его права и обязанности. Это, по-моему, лучше, чем трепать нервы друг другу или разводиться.

— Соглашайся, Женя, — стала уговаривать супруга. Предстоящее превращение казалось ей заманчивым, она любила всё необычное.

С Евгением пришлось повозиться, мы долго уговаривали его, теперь уже вдвоём, убеждали, приводили десятки аргументов, и, наконец, он согласился.

Эксперимент решили начать в выходной день. Предварительно оба должны были уволиться с работы, так как все изменения должны были происходить не на глазах тех, кто с ними был уже хорошо знаком. Они не могли вернуться на рабочие места в прежнем виде, а излишние вопросы и объяснения были нам нежелательны. На полное перерождение уходило не менее месяца, после чего должна была начаться новая жизнь. В связи с тем, что с людьми опыт проводился впервые, перерождение, то есть метаморфозу, решили провести без свидетелей, без любопытного постороннего глаза. Предварительно я подготовил молодых супругов к тому, что с ними должно произойти, подвёл, так сказать, под них теорию, после чего перешёл к практическим действиям.

В назначенный день я сделал обоим инъекции. Валентина приняла укол с радостью, настроение у неё было праздничным. Евгений же, наоборот, до последнего момента колебался, перерождаться в женщину ему не хотелось, он и мужчиной чувствовал себя неплохо. Тогда Валентина обвинила его в трусости, и последнее подействовало. Он молча подставил мне крепкие бицепсы и отвернулся.

На какое-то мгновенье мне стало жалко эту крепкую загорелую руку, но, вспомнив, что Валентине укол уже сделан, я решительно вонзил ему иглу в мышцы. «Мира не может быть без понимания друг друга», — успокоил я себя. Собственно говоря, в препарате я был уверен на сто процентов, так что опасения были излишни. Итак, с этого дня началась метаморфоза.



Глава 2

Первую неделю Валентина, чуть ли не каждый час подбегавшая к зеркалу, разочарованно сообщала мне, что ничего интересного в себе не находит. Я разъяснял, что пока организм мобилизует силы, происходят внутренние модуляции, внутренняя перестройка биохимических процессов, от которых полностью зависит всё наше естество.

Евгений тоже поглядывал на своё отражение, но с опаской. Когда он приближался к зеркалу, лицо его делалось напряжённым, как будто он готовился получить прямой удар в лоб, но, не обнаружив в себе никаких перемен, веселел и отходил.

Валентина стала уже поговаривать, что препарат не действует, но на второй неделе она вдруг радостно воскликнула:

— Ой, у меня усики пробиваются и пушок на щеках. — Она повернулась к мужу и стала смеяться: — У тебя усы и у меня — усы. Мы с тобой на одной стадии развития. Что будешь делать, если я превращусь в мужчину, а ты такой и останешься?

— Женюсь вторично.

— Нет, мы вместе женимся, и свадьбу сыграем в один день, чтоб дешевле было: как-никак средства пойдут из одного бюджета.

Когда они отшутились, я торжествующе сказал:

— Итак, препарат действует, да ещё как действует. Скорости протекания процессов нормальные, самочувствие превосходное, настроение отличное.

В то время, как у жены на лице начала появляться растительность, у мужа она стала пропадать, усы выпали, щетина на щеках поредела и вскоре исчезла совсем. Одновременно начали происходить и другие заметные изменения — переформировка фигуры. Бицепсы, прекрасные бицепсы Евгения, которые поигрывали при каждом движении, стали таять на глазах, руки приобретали мягкие полукруглые формы. Мне казалась — его сила трансформировалась в жир. Это было для меня ново. Но я продолжал наблюдения за супругами.

Пошли и другие изменения. Вскоре невооружённым взглядом стало видно, что Евгений превратился в красивую брюнетку, высокую, сильную, хорошо сложенную, с очаровательными черными глазами в ореоле густых ресниц, ярким, резко очерченным ртом, прямым аккуратным носом.

Валентина же стала симпатичным блондином, стройным, несколько изящным, но я решил позаботиться о наращивании её мускулатуры и заставил заниматься спортом, в частности гантелями и гирями. Черты лица оставались тонкими, в хорошеньких глазках вместо мягкости и игривости появился холодноватый и решительный блеск, под носом топорщились пшеничные усы, движения стали резкими и менее осторожными. Волосы у неё на голове оставались длинными, и я посоветовал сходить в парикмахерскую укоротить их. Она попыталась возразить, что сейчас модно юношам носить длинные волосы, однако я, как старший, настоял на своём, и Валентина отправилась приводить голову в порядок.

С именами дело обстояло просто, так как у них были имена, которые одинаково подходили как женщинам, так и мужчинам. Поэтому Валентина стала Валентином, а Евгений — Евгенией. Мы же для удобства и по старой привычке будем называть их по-прежнему, а посторонние пусть зовут их так, как они им представятся.

В парикмахерской Валентина села в кресло перед зеркалом и небрежно бросила:

— Под канадку.

Пожилая парикмахерша проворчала:

— Ишь, как зарастают, потом два часа как овцу стрижёшь, а платят копейки.

— Мамаша, постарайтесь, а я уж отблагодарю, — вдохновил парикмахершу молодой посетитель.

Через полчаса голова его выглядела, как на картинке журнала мод, и довольный, он сунул парикмахерше в карман купюру, заплатив также и по соответствующей квитанции, так что оба разошлись довольные друг другом.

Валентина в приподнятом настроении шагала по улице и ловила на себе любопытные и прочие взгляды. Кажется, девушкам она нравилась, и у неё вдруг возникло жгучее желание познакомиться с какой-нибудь приятной молодой особой.

«Что скажет муж? — подумала она. — А при чём тут муж? Муж теперь я. Вопрос — что скажет жена? А жёны молчат, когда не знают». Впереди замаячила стройная брюнетка. «Какая хорошенькая фигурка. Интересно, какое у неё лицо?»

Девушка, словно что-то почувствовав, оглянулась. Она оказалась довольно симпатичной и сразу же понравилась Валентине, которая улыбнулась ей. Незнакомка ответила приветливым взглядом. Тогда молодой человек прибавил шаг и поравнялся с девушкой.

— Не скажете ли, какая завтра будет погода? — спросил он.

— Слушайте радио. Я, к сожалению, не синоптик.

— А я думал, у вас есть бабушка, и у неё ревматизм, а ревматизм очень чувствителен к изменениям погоды.

Девушка засмеялась. Потом они шли и болтали. Валентина не заметила, как они свернули, на их улицу — и сверху, с балкона, чей-то голос угрожающе заорал:

— Валентин, ты где это застрял?

На балконе, подбоченясь, в скромном домашнем халате и фартуке стоял Евгений. Его огромная фигура выглядела внушительной, хотя сила мышц и переплавилась на жировые отложения.

— Извините, меня ждут. Кстати, как ваше имя?

— Таня.

— До следующего раза, Таня, — и Валентина юркнула в подъезд.

— Ты с кем там крутился? — подозрительно спросил Евгений.

— Шла со знакомой, нам было по пути.

— Не забывай, что ты женат.

— Я выходила замуж за мужчину, а ты женщина, так что могу считать себя вполне свободным.

— Я тебе покажу свободу, — и перед носом Валентины вырос огромный кулак.

— Ладно, уж и пошутить нельзя, — примирительно проговорила Валентина и, покосившись на весомый «аргумент», взялась за гантели.

Евгений занял место у зеркала. Он долго и внимательно рассматривал себя и, наконец, сделал вывод:

— Нет, мужчиной я всё-таки был лучше. Мужчин усы украшают и борода. А что может украшать женщину? Тряпки?

— Дарю тебе свои бусы, — великодушно заявила Валентина.

— Жди, так я и буду вешать на себя всякое барахло… Да, а глаза у меня, между прочим, красивые, и ресницы длинные, густые.

Тела моих приятелей переродились гораздо быстрее, чем души, с психикой дело обстояло труднее. Она перестраивалась гораздо медленнее. Они прекрасно помнили, какими были раньше, и память позволяла сравнивать, сопоставлять, делать какие-то заключения и открытия для себя. Без памяти о прошлом, без сравнений открытий быть не могло. Так что это, возможно, являлось положительной стороной перерождения.

Сделав своё дело, я отошёл временно в сторону, не мешая молодым людям, у которых началась новая жизнь, воспринимать мир под противоположным углом зрения.

Мир в любой конкретный момент постоянен в своём проявлении, различен он только в наших восприятиях, и сколько на свете людей, столько и точек зрения на каждую конкретную ситуацию. Такое разнообразие объясняется, прежде всего, индивидуальностью нашей психики, сознания, личности, поэтому те же самые явления, что раньше мои приятели воспринимали с одной точки зрения, теперь стали восприниматься ими с другой.

Новая жизнь молодых супругов началась с поисков работы. Евгений по профессии был токарем, поэтому он отправился на механический завод.

В отделе кадров пожилая дама в очках несколько недоверчиво оглядела его с ног до головы и спросила:

— Вы — токарь пятого разряда? Такая молодая — и такой высокий разряд?

— Да. Что тут такого, было бы старание, а разряд будет.

Она ещё раз окинула девушку недоверчивым взглядом, не зная, что в этом теле пребывает мужской опыт, потом пробурчала под нос, уже, видимо, только для себя:

— Ну да, при такой комплекции, конечно.

Когда она начала проверять анкету, заполненную поступающей, брови её странно поползли вверх, и она недоумённо ткнула пальцем в строчку.

— Что это вы тут пол написали мужской?

— Ах, простите, забыла, то есть задумалась, загляделась в окно на интересного мужчину, и рука сама вывела не то, — стал оправдываться Евгений.

— Надо быть внимательной, так вообще можно и не свою фамилию написать. Как же вы собираетесь работать? У нас в цехе все мужчины. А вы ещё до цеха не дошли, а уже загляделись.

Она осуждающе покачала головой. Евгений на её замечание деланно засмеялся и попытался отшутиться:

— Я надеюсь, что не все красивые.

В первый же день работы молодая симпатичная брюнетка сразу же привлекла к себе внимание мужского коллектива. Работая за своими станками, они то и дело посматривали на новенькую. Евгений же по привычке работал с размахом. Детали так и отлетали из-под его рук. Дневную норму он перевыполнил.

— Ну, даёшь, красавица, — остановился около него какой-то рыжеволосый детина. — Так ты всем нам расценки посбиваешь. Нельзя же так сразу: за один день — и месячную норму. Ты откуда такая шустрая?

Подошли ещё двое парней и мужчина лет пятидесяти. Один из них пошутил:

— У неё тут, наверно, половина брака.

Пожилой взял из кучи обработанную деталь и, прищурив глаз, внимательно осмотрел.

— Высокий класс, — сказал он неторопливо, со знанием дела. — Что, пятый разряд?

— Пятый, — с гордостью подтвердила новенькая.

— Как звать-то? — спросил рыжеволосый детина.

— Евгения.

— А меня Сергей. Это наш передовик производства, Иван Иванович, — он указал на пожилого мужчину. — Рядом Володя, — рука его остановилась на добродушном парне с приятной улыбкой и огромными залысинами. — А это Михаил Николаевич, — рука уткнулась в коротышку с круглым животиком и энергичными жестами. Даже когда говорил не он, а кто-то другой, руки его жестикулировали в такт чужой речи, как у дирижёра, управляющего оркестром. — От лица нашей бригады приглашаем вас в кафе-мороженое с целью передачи опыта по уничтожению сладкого. Надеюсь, и в еде вы не отстанете? Согласны?

Евгений замялся.

— У меня жена не любит, когда после работы задерживаешься.

— Жена? — рыжеволосый захохотал, приняв сказанное за шутку. — Если жена, то пусть ждёт, лишь бы мужа не было. Муж-то у тебя есть?

— Муж тоже есть, — Евгений запутался: сначала забыл, кто он такой, потом попытался сказать правду, но получилась нелепица. Трудным оказалось каждую минуту помнить, что ты женщина и соответственно этому многое меняется на противоположности. Но остальные присутствующие сказанное приняли опять за шутку, и тот же рыжеволосый Сергей постарался расшифровать сказанное по-своему.

— Ребята, если у неё и жена есть, и муж, значит это родители. Всё в порядке, идём в кафе.

Новенькой ничего не оставалось, как тоже засмеяться и принять приглашение, подумав про себя, что, оставайся он мужчиной, ему пришлось бы самому, по местному обычаю, приглашать коллег в пивную, как это было принято в рабочей среде, а тут обойдётся мороженым, и не он угощает, а его.

В кафе Сергей занял место рядом, и когда ели мороженое, не спускал глаз с Евгения, смеялся, острил и даже положил руку на спинку его стула, так что тому, чтобы не прикасаться к ней, приходилось всё время держать корпус слегка наклонённым вперёд. Потом они зашли на стадион показать новенькой высший класс игры в футбол. Мяч достали у знакомого тренера и, рисуясь перед девушкой, стали гонять его по полю.

Евгений с Иваном Ивановичем стояли рядом с воротами и наблюдали за игрой.

Футболисты, делая невероятные прыжки и манёвры вокруг мяча, носились по полю от одних ворот к другим, опережая друг друга, каждый старался показать прекрасный дриблинг — ведение мяча в беге, когда мяч почти не отрывается от ноги; старались блеснуть великолепным набором финтов, пасовкой и необыкновенной техникой удара по воротам ногами и головой.

Сергей сделал пас левому крайнему, и мяч неожиданно упал к ногам Евгения. Долго не раздумывая, по привычке, он размахнулся и так поддал ногой, что мяч, описав дугу, улетел за центральную линию поля. Игроки только рты раскрыли.

— Вот это удар! — восхищённо выдохнул Володя.

Сергей, не веря глазам, сбегал за мячом и, положив его на траву перед ногами Евгения, попросил:

— Попробуй ещё.

Девушка не стала заставлять просить себя дважды, она размахнулась — и опять мяч улетел на другую половину поля.

— Ох, ты и даёшь, — следя глазами за полётом мяча, восхитился Сергей.

— Чепуха, хотите — покажу вам удар Лобановского или «сухой лист»? — Футболисты переглянулись: о таком ударе они слышали впервые, но чтобы не выглядеть некомпетентными, загалдели:

— Покажи, покажи. Интересно.

— Кто из вас станет на воротах?

— Я, — вызвался Володя, — я мячи хорошо беру. Вратарь побежал к воротам.

Евгений стал в угол поля так, что перед его лицом оказалась боковая сторона ворот, и, разбежавшись, закрутил ударом ноги мяч с такой ловкостью, что тот, облетев штангу и вратаря, влетел в ворота. Володя успел только вытянуть руки и схватить пустой воздух.

— Вот это подача! — ахнул Сергей.

Михаил Николаевич открыл от удивления рот, а Иван Иванович только удивлённо крякнул.

— Где это ты так научилась? Девчонки же не играют, — полюбопытствовал Володя.

— Брат у меня тренер, мальчишек тренировал и меня научил.

— Может, сыграешь с нами? — предложил Сергей.

— Форму не захватила, в другой раз, — указывая на туфли на каблуках и на юбку, ответил Евгений.

Со стадиона он пошёл один, убедив остальных, что провожать его не стоит, потому что ему нужно зайти в магазины за продуктами.

На прощанье Сергей крепко, с особым уважением пожал ему руку и несколько задержал в своей, отчего новенькой стало неловко, и она поспешила поскорей скрыться из их поля зрения.

Рыжеволосый проводил её зачарованным взглядом.

— Вот это девушка! — только и мог он вымолвить восхищённо. Выйдя на главную улицу, где располагались магазины, Евгений заглянул в огромное витринное стекло, в котором отражался как в зеркале, и лёгким движением руки поправил волосы. Отражение ему нравилось, а звучащие в ушах восхищённые возгласы ребят поднимали настроение. Плавной лёгкой походкой, слегка покачивая бёдрами и напевая чуть слышно песенку, он двинулся вдоль улицы. Тут же за ним увязался какой-то тип, который буквально пожирал его глазами. Заметив преследователя, Евгений пошёл ещё более выразительно. Тип приблизился и почти наседал ему на пятки. Но на пути попалась булочная, и внимание Евгения переключилось на хозяйственные нужды, он вспомнил, что должен купить хлеба, молока и любимой колбасы. Пришлось зайти в один магазин, затем в другой. И преследователь временно затерялся.

Неожиданно взгляд Евгения остановился на витрине с женскими украшениями. Бусы, кольца, перстни, колье и диадемы мерцали необычной притягательной силой, привораживали взгляд. Шаг его замедлился, и он остановился у витрины, полюбовался, но не удовлетворился созерцанием, жгучее желание, неизведанное ранее, влекло внутрь магазина.

«Пожалуй, зайду, — решил он. — Никогда ведь не был».

Здесь, на витрине под стеклом, драгоценности и бижутерия сверкали ещё ярче и соблазнительнее. Он долго рассматривал золотые вещи, затем перешёл к бижутерии, решив, что она выглядит ничуть не хуже, а цена подходящая. Непонятное чувство владело им, разжигая внутри необъяснимое желание — владеть хотя бы одной из разложенных перед ним безделушек. Желание было равносильно тому, как если бы ему хотелось есть или пить, и он понял, что если сейчас не купит себе что-нибудь, то получит душевную травму.

«Я же никогда в жизни ничего себе не позволял такого, — оправдывал он себя. — Подумаешь, куплю одну. Буду любоваться».

И, не справившись с соблазном, он выбрал брошь в виде цветка с гранёным стеклом под тёмный гранат. Из магазина он уходил в приподнятом настроении, маленькая безделушка разливалась в душе светлой радостью.

Случайно оглянувшись, он заметил опять того же типа, пленившегося его походкой. Оказывается, провожатый, маскируясь, продолжал волочиться сзади и терпеливо поджидал Евгения возле каждого магазина. Евгений свернул в проулок, тип последовал за ним. Тогда он сделал ещё один крутой поворот, тип не отставал. Улица была почти безлюдна. Евгений оглянулся, озарил своего преследователя обольстительной улыбкой и пошёл выписывать ногами такие кренделя, что преследователь вытаращил глаза до такой степени, что за его глазные яблоки стало страшно. Евгений так изощрялся, так затейливо семенил и подпрыгивал, что лицо типа вытягивалось от удивления всё больше и больше, и если бы обольстительница внезапно не прыгнула в сторону и не исчезла за забором, лицо приобрело бы такие остаточные деформации, что родные узнали бы его только при предъявлении паспорта.

В самом радужном настроении Евгений вернулся домой. Валентины пока не было. Он достал брошь, приколол на кофточку, покрутился минут пять перед зеркалом, затем спрятал покупку в дальний угол шкафа и принялся причёсывать волосы. Сначала зачесал их назад, открыв лоб, потом сделал чёлку, затем расчесал на прямой пробор.

«Что-то я стал много перед зеркалом вертеться, а раньше и не заглядывал, — отметил он про себя. — А почему бы и не повертеться? Не знаешь, с какой физиономией живёшь, на что люди каждый день смотрят».

Позвонили. Пришла Валентина.



— Что так поздно? — не забыл сделать замечание Евгений.

— Ждала на свежем воздухе, когда ты ужин приготовишь.

— А чего его готовить: молоко, хлеб, колбаса — всё готово.

— Я думала, ты что-нибудь горяченькое приготовишь.

— Когда бы я успел! Я по магазинам бегал, только что пришёл, — возмутился Евгений.

— Ладно, давай холодное, — согласилась Валентина.

— А чего это ты в грязной обуви в комнате ходишь? — заметил Евгений, взглянув на ноги жены.

— Забыла, — безмятежно ответила она и, вернувшись в прихожую, переобулась в домашние тапочки.

— Будешь полы мыть сама, мне надоело за тобой убирать, — напустился Евгений. — Да и вообще, надо быть поаккуратней, чего вещи свои разбрасываешь: брюки на одном стуле, рубашка на другом. Вешай в шкаф.

Он поднял её брюки, чтобы в сердцах швырнуть их ей в руки, и почувствовал, что они слишком тяжелые. Запустив руку в карман, он вытащил оттуда большую шестерню, подшипники. Полез в другой и извлёк кучу всяких железок.

— Что это такое? — он грозно взглянул на жену. — Ты зачем таскаешь в карманах всякий хлам, они же будут все грязные.

— Не тронь! — Валентина бросилась к железкам, поспешно сгребла их на столе в кучу и с гордостью сообщила: — Собираюсь велосипед смастерить, подбираю детали. Самой сделать дешевле, чем покупать. Сколько денег сэкономлю! На них себе новые джинсы куплю.

— Ты же в технике ничего не понимаешь.

— Раньше не понимала, а теперь понимаю, у меня — прозрение. Смотри — это будет цепная передача, а это спицы, втулки, — с радостью стала показывать она.

— Давай ужинать, — перебил её Евгений, — мне железки на работе надоели, а ты и дома их суёшь. Лучше скажи, мне на прямой пробор идёт?

— Какой прибор? — не поняла Валентина.

— Не прибор, а пробор, — Евгений указал на волосы.

— А-а, это! — она пренебрежительно махнула рукой. — Как корове седло.

На лице Евгения отразилась обида. Тогда она поспешила его утешить.

— Зайди в парикмахерскую и завейся. Поверь моему прошлому женскому опыту, кудри тебе будут лучше.

— Ты думаешь? — лицо Евгения просветлело, и уже повеселевший, он принялся накрывать на стол.

За ужином он не выдержал и похвалился:

— За мной сегодня один тип увязался, почти до самого дома преследовал.

Валентина посмотрела на него оценивающим взглядом и сурово посоветовала:

— Ты с такими типами поосторожней. А вдруг маньяк.

— Боже, что я, мужчин не знаю! — воскликнул патетически Евгений.

— Уверена — не знаешь, — настаивала Валентина и, слегка наклонившись вперёд, таинственно зашептала: — Ты не знаешь их с той стороны, с какой знаю их я. Не оставайся с ними наедине. Наедине они знаешь какие? Ого-го! — и она многозначительно подкатила глаза кверху.

Валентина собиралась сообщить ему ещё что-то нравоучительное, но в прихожей разлился весёлой трелью звонок, и она отправилась открывать, ворча:

— Кого это в такой поздний час?

Возмутительницей спокойствия оказалась соседка — Соболева Татьяна Сергеевна, дама лет тридцати пяти, незамужняя, средней комплекции, слащавой наружности с претензиями на неотразимость.

Увидев Валентину, она опешила и замерла в дверях на полуслове. Соседка только что вернулась с юга, где отдыхала, и решила поделиться впечатлениями с соседями. Но вид Валентины, короткие волосы и особенно усы её изумили и озадачили: вроде бы та же соседка, но почему-то вид какой-то мужской и взгляд не женский.

— Ах, вы, наверно, брат Валечки, — догадалась она и сразу же просветлела от своей догадки.

— Да, близнец, — подтвердила Валентина.

— Очень приятно познакомиться, очень рада. Татьяна Сергеевна, — соседка радостно протянула руку.

Но когда они вошли в комнату, она опять на время остолбенела и потеряла дар речи. Если в прихожей она увидела соседку в мужском виде, то в гостиной перед её глазами предстал сосед в женском обличии. Молодые супруги тоже замялись, не зная, как выйти из создавшегося положения.

— У вас что, маскарад? Вы разыгрываете меня? — вымолвила, наконец, обиженно Татьяна Сергеевна, переводя глаза то на одного, то на другого.

— Не понимаю, что здесь странного. Это близнец Евгения, — нашлась Валентина и продолжила развивать идею, поданную самой соседкой. — Видите ли, мы — парные близнецы. Моя сестра, Валентина, очень похожа на меня, только она женщина, а я мужчина. А у Евгения имеется сестра-близнец, это — она. Случилось так, что мы встретились, полюбили и попарно поженились. Вкусы у близнецов, как вы, наверно, читали, одинаковые, поэтому моя сестра влюбилась в её брата, а я — в его сестру. — Татьяна Сергеевна продолжала удивляться, но по мере объяснения лицо соседки делалось спокойнее, приходя в норму. — Так мы и поженились попарно. А две недели назад надумали поменять место жительства, — продолжала Валентина неприятное сочинение на вольную тему. — Мы жили в деревне, надоело, решили переселиться в город, а им захотелось деревенской тишины. Так что временно мы поменялись, и у вас несколько другие соседи.

— Так бы сразу и сказали, теперь всё ясно, — пришла окончательно в себя соседка и сразу приняла независимый вид. В один момент она освоилась с новой парой, видя в них старых знакомых в несколько иной интерпретации, и стала обращаться к ним по-свойски. — Я сама обожаю перемены, съездила на юг, думала развеяться, но, увы — лучше бы поехала в деревню. Валечка… Ах, извините, я по старой привычке. Как же мне вас называть?

Валентина, стараясь выглядеть непринуждённо, беспечно махнула рукой.

— Называйте, как удобней, можно как наших близнецов. Всё равно ведь будете путаться.

Татьяна Сергеевна засмеялась:

— Точно, точно, у меня прямо язык не поворачивается называть вас по-другому. Вот она — сила привычки.

Евгений, не обращая внимания на гостью, убрал со стола посуду и, достав маникюрный прибор жены, занялся своими ногтями.

Валентина, слушая соседку, расстелила на столе газеты, разложила на них металлические детали и стала внимательно рассматривать на листке какую-то схему.

— Что вы собираетесь делать? — поинтересовалась Татьяна Сергеевна и пододвинула свой стул к столу.

— Попробую собрать велосипед.

Соседка изобразила на лице великий интерес.

— Неужели сможете? Для меня такие вещи непостижимы. Валентина ничего не ответила, углубившись в работу, а Татьяна Сергеевна принялась с увлечением рассказывать о юге.

На следующий день Евгений проснулся со странным желанием приготовить хороший обед. Ещё не встав с постели, он мысленно планировал, что именно приготовить на первое, что на второе, какие из продуктов имеются в наличии, какие следует докупить.

— После работы задержусь, зайду в овощной, — предупредил он жену. Вечером, когда он явился домой с тремя полными сумками овощей и радостно объявил: «А вот и я», — никто не ответил и не вышел навстречу.

Евгений оставил сумки в прихожей и вошёл в комнату. За столом, сосредоточившись и отрешившись от мира, сидела Валентина, перед ней — груда всяких мелких деталей. Он не понял бы, откуда они, если бы ни пустой корпус транзисторного радиоприёмника, валяющийся на полу.

— Ты зачем сломала мой приёмник? — зашумел он, — Ты же в радиотехнике ничего не смыслишь.

Она смерила его презрительным взглядом и убийственным тоном сообщила:

— Во мне инстинкт к технике проснулся. Не мешай, — и снова погрузилась в провода и транзисторы.

Обескураженный Евгений постоял, похлопал ресницами, не зная, что сказать на такой довод, потом вздохнул, вспомнив, что сегодня утром в нём тоже проснулся инстинкт к приготовлению пищи, и, захватив сумки, отправился на кухню тоже удовлетворять свой инстинкт. Пока он возился с продуктами, Валентина разобрала окончательно всё до самой последней детали и долго с удовольствием созерцала аккуратно разложенные предметы.

Позвонили, пришла опять Татьяна Сергеевна. Жила она одиноко, поэтому по вечерам от нечего делать шастала по соседям. Появление новой пары рядом очень её заинтересовало, особенно вызвал интерес блондин. Она обожала светлые тона и в вещах, и в людях.

Увидев, что сосед в комнате один, она обрадовалась и подставила стул рядом. Впрочем, молодой человек не обращал на неё внимания. Впустив соседку в дом, он возобновил работу над приёмником, который предстояло теперь собрать.

— Это тоже детали от велосипеда? — любезно поинтересовалась Татьяна Сергеевна.

— От приёмника, — буркнула нехотя Валентина.

Соседка наигранно захихикала.

— Как я сразу не поняла. Там же крупные детали, а здесь мелочь. А что, велосипед вы уже раздумали делать?

— Нет. Но пока не хватает колёс и рамы. Когда всё будет, тогда и соберу, — ожесточённо крутя проводки, ответила Валентина.

— Какая у вас симпатичная рубашка, — польстила Татьяна Сергеевна, желая перейти на более удобную для себя тему, но лесть осталась незамеченной.

Радиолюбитель был всецело поглощён миниатюрным конденсатором. Соседка взглянула на детали, которые не вызывали у нее ни эмоций, ни мыслей и решила, что созерцать молодое лицо соседа куда приятнее, чем нагромождение каких-то непонятных штучек, и с блаженной улыбкой впилась взглядом в его профиль.

— Как вы похожи на сестру. Поражаюсь, до чего чудотворна природа.

— Что тут чудотворного — генетика.

— Да, конечно, — согласилась соседка. — Я бы тоже мечтала иметь брата-близнеца. Женщины всё-таки не то, не то.

— Почему же не то? Женщины тоже ничего, — спокойно возразил радиолюбитель, соображая, куда поставить очередную деталь.

— Для вас, может, и то, но для меня — не то, — томно вздохнула Татьяна Сергеевна. — Вы слишком молоды, чтобы разбираться в людях. А то, что вы знаете свою жену — это ничего не говорит. По одной женщине о многих не судят.

— А я и много видел, — сквозь зубы процедила Валентина, в зубах она держала медный проводок.

— Где вы могли в вашем возрасте видеть много женщин! — почти с материнской лаской произнесла Татьяна Сергеевна недоверчиво, уверенная в полном неведении своего молодого соседа, и неотразимым движением поправила причёску.

— В бане, — не задумываясь, брякнул её молодой собеседник, выплюнув изо рта проволоку и пытаясь пальцами закрепить катушку фильтра на основании.

— Где? — брови соседки изумлённо поползли вверх.

— В бане, — занятая своим делом, без всякой задней мысли повторила Валентина и тут же осеклась, сообразив, что сказала не то.

— В какой бане? Как вы туда попали? — всплеснула руками Татьяна Сергеевна.

Пухлые веки её раскрылись широко, а брови продолжали висеть под самыми волосами.

Надо было как-то выкручиваться, и Валентина, стараясь держаться как можно непринуждённее, сочинила:

— Я раньше сантехником работал, краны ремонтировал. А тут вдруг в бане — авария, горячая вода перестала поступать, женщины все намыленные стоят, а ополоснуться нечем. Понимаете? Что делать? — Глаза Татьяны Сергеевны пытались вылезти из орбит. — Тогда-то в этой критической ситуации и вызвали меня. Я зашёл, исправил краны — и полный порядок.

— А женщины что? — взгляд соседки требовал нескромных подробностей.

— А что женщины? — пожал плечами собеседник. — Смыли мыло и пошли домой.

Он вновь углубился в работу.

Татьяна Сергеевна заёрзала на стуле, сжигаемая любопытством, но боязнь выглядеть нескромной мешала ей задавать наводящие вопросы, и она собралась было переключиться на новую тему, но тут из кухни выглянул Евгений в нарядном переднике, раскрасневшийся от плиты, и обратился к Валентине:

— Сбегай-ка в магазин. У меня лавровый лист кончился.

— Вари без него.

— Не тот вкус получится.

— Я не претендую на особый вкус.

— Нет, ты сходи, потом попрекать будешь, что невкусно готовлю.

Валентина неохотно встала и, захватив кошелёк, отправилась в магазин. На улице уже стемнело, зажглись фонари. Сунув пачку лаврового листа в карман, она возвращалась быстрым шагом, не терпелось снова приняться за приёмник. На улице никого не было, в этот час все сидели у телевизоров.

Вдруг из темноты раздался пронзительный крик, из-за угла к ней навстречу метнулась испуганная девушка, вцепилась в рукав и стала умолять:

— Помогите, скорей. Моего знакомого бьют хулиганы. Они убьют его.

Валентина заколебалась.

— Что вы стоите! — взволнованно трепала её за рукав девушка и, поняв, что прохожий боится, с упрёком бросила: — Вы же мужчина.

— Да, но я не умею драться, Никогда в жизни не приходилось.

— Боже мой! При чём тут — умею, не умею. Вы же мужчина. Одного вашего вида будет достаточно. Ах, если бы я была мужчиной!

Последнюю фразу она произнесла с особым выражением, и фраза подстегнула. Да, если бы она была мужчиной — и Валентина, больше не колеблясь, побежала за девушкой.

Хулиганов оказалось трое. С разбегу, ни о чём не думая, Валентина врезалась в комок дерущихся, сразу уловив, кого бьют и кто бьёт. Разобраться не составляло труда, потому что один из них валялся на земле, и на него сыпались удары остальных.

— Ах, гады! — взревела Валентина, молниеносно воспылав ненавистью к несправедливости, и с яростью стала сыпать удары направо и налево, пуская в ход и руки, и ноги.

Как она сокрушала врага, трудно вспомнить и рассказать достоверно, но после драки в нагрудном кармане своей рубашки вместе с лавровым листом она обнаружила чей-то зуб, а в крепко сжатом кулаке — пучок чьих-то курчавых волос. Изо всей драки ей запомнились только два коротких эпизода, когда какому-то слишком экспрессивному товарищу она заткнула пасть своей туфлёй и кого-то, не сдержавшись, по старой женской привычке укусила за нос, потому что этот нос оказался перед самым её лицом и мешал видеть других.

Она не смогла бы оценить, профессионально ли вёлся ею бой, или в нём оказалось больше самодеятельных элементов, но помощь подоспела вовремя. Упавшему удалось подняться и присоединиться к ней, дальше они отражали удары вдвоём.

Было ли ей больно во время драки, она тоже не могла бы ответить, потому что ощущала только нестерпимую ярость и изо всех сил работала всеми четырьмя конечностями. Хулиганы не выдержали такого отчаянного натиска и бежали.

Домой Валентина вернулась с огромным синяком под глазом, в разорванной рубашке, без туфли, но с пачкой лаврового листа, с чьим-то выбитым зубом в кармане и с блаженной улыбкой на распухших губах. Впервые в жизни она одержала победу в рукопашном бою.

Татьяна Сергеевна, продолжавшая упорно дожидаться за столом своего соседа, пришла в ужас:

— У вас опять другое лицо!

— Что случилось? — испугался Евгений.

— Спас человека или от больницы, или от морга, — с гордостью пояснила Валентина. — Хулиганы напали на одного, так я помог разделаться с ними. Вдвоём против троих — и наша взяла.

— Какой вы самоотверженный, — восхитилась соседка. — А я так боюсь драк!

Евгений, сбегав на кухню, принёс мокрое полотенце, чтобы приложить к глазу, но на синяк уже ничто не могло повлиять, даже чрезвычайное заседание Ассамблеи ООН. Синяк выглядывал из-под глаза с наглой ухмылкой, всем своим видом заявляя: «Я существую. Вам остаётся только примириться со мной». Но Валентину заставили лечь на диван и на всякий случай приложить к глазу мокрое полотенце.

Выходить из драки победителем — величайшая радость; впервые она испытывала в груди торжество, веру в собственные силы и способность защитить слабого.

Пока она упивалась своей победой, в подсознании помимо её воли зрело решение, как распорядиться своей судьбой дальше. Если неожиданно она открыла в себе такие способности — способности бороться со злом, то их необходимо было использовать на благо общества.

Надо заметить, что, будучи женщиной, Валентина работала швеёй на трикотажной фабрике, и теперь, уволившись с прежнего места, долго раздумывала, куда устроиться. Швейное дело, возня с тряпками почему-то опротивели. Она пробовала, как и Евгений, устроиться на один завод, но там её встретили довольно странно. Не успела она переступить порог отдела кадров, как молодая высокомерная девица монотонным, как с магнитофона, голосом прокрутила:

— Женатых, судимых, моложе восемнадцати и старше пятидесяти не берём.

От такого приёма любая женщина сбежала бы сразу, но в Валентине при мужской настойчивости оставалось женское любопытство, и поэтому она поинтересовалась:

— Почему женатых не берёте?

— Сам не соображаешь? — девица смерила молодого человека презрительным взглядом и, видя, что ему до самой пенсии не разгадать эту загадку, смилостивилась и пояснила: — Женатым требуется комната, а мы жилплощадью не располагаем.

— А остальных почему не принимаете?

— Ты очень любопытен, а наш завод как раз не для любопытных. Понятно?

Валентине стало ясно, что такие жёсткие условия не для неё, и она поспешила оставить девицу в одиночестве. Вопрос, куда лучше устроиться на работу, остался не решённым. Участие же в драке сразу определило дальнейший выбор профессии.

Пока она лежала на диване с мокрым полотенцем на глазу, Татьяна Сергеевна, сидя рядом, соболезнующе разглагольствовала, посылая в здоровый глаз Валентины сочувственные улыбки.

— Как трудно сейчас человеку с благородным сердцем. Везде приходится встревать, мимо беспорядка не пройдёшь, а беспорядок-то на каждом шагу: там, смотришь, молодёжь в автобус впереди старухи лезет, там — в магазине без очереди норовят проскочить, кассирша сдачи не досчитывает, продавец обвешивает. Вон у Варвары Ивановны перстень бриллиантовый пропал, всё на месте, одного перстня нет. Значит, кто-то из своих знакомых спёр… ах, простите — стащил. И разве же на это можно порядочному человеку смотреть и не вмешиваться? А вмешаешься — вот результат, — она указала на прикрытый полотенцем синяк. — Только полицейским и ходи над, всеми, чтобы совесть пробуждать. Хулиганы полицейскую форму, как огня боятся. А что? Форма — дело хорошее. И сам в ней хорош, и никто не обидит, — ласково рассуждала соседка, словно в чём-то убеждала пострадавшего. — Работа — на свежем воздухе, и живая — целый день бегаешь, бегаешь, сам такой стройный становишься.

Вот тут-то, на последних словах, Валентина вскочила с дивана и, отбросив полотенце, воскликнула:

— Решено, буду полицейским!

Глава 3

Работа сразу понравилась, увлекла. Первую неделю привыкала к новенькой форме, изучала, какое впечатление производит на окружающих. Оказалось — самое большое произвела на Татьяну Сергеевну. На второй неделе послали в ночное дежурство. С непривычки показалось страшновато. Евгений тоже было вызвался помочь подежурить за компанию, но Валентина сказала ему, что это дело не женское, и пусть он лучше варит суп. Евгений остался хозяйничать на кухне, а Валентина отправилась в обход по своему участку.

Полицейскими не рождаются, полицейскими становятся. Приходится побеждать в себе слабости, недостатки, прежде чем выработается настоящая боевая хватка.

На улице кругом темно, жутко, фонари горят подозрительно, за каждым тёмным пятном мерещатся рецидивисты, редкие прохожие кажутся грабителями, вышедшими на «дело»; каждая серая кошка — чёрная, в общем, жуть с первого раза.

Подозрения заставили Валентину втянуть голову в плечи так, что сзади казалось, что фуражка лежит на плечах, а голова куда-то исчезла. Но от страха, как только не деформируешься, лишь бы незаметней выглядеть, чтобы из-за угла кто кирпичом не двинул по хрупкому скелету. Валентина осторожно кралась вдоль улицы и к каждому углу дома приближалась, как к дулу пулемёта, готовому выстрелить. Миновала только два квартала, а весь лоб вспотел от напряжения. На третьем квартале смекнула, что безопаснее ходить посредине дороги — по осевой линии. Там хоть и машины шныряют справа и слева, но форма заставляет шоферов смотреть на окружающий мир трезво, да и прохожие далеко. «Нет, что ни говори, — решила Валентина, — а дорога в ночное время — самое безопасное место. Если хулиганы на тебя набросятся, всегда можно успеть убежать и такие скорости на ровной трассе можно развить, что ни одна собака не догонит». Простому прохожему этого не понять, так как в худшем случае, по неопытности, он попадёт под машину, в лучшем — под штраф, потому что — кто же ему разрешит разгуливать посреди дороги. А в полицейской форме — гуляй, сколько хочешь, и даже другим, в частности водителям, от этого великая польза, так как при виде формы они такими примерными становятся, такими вежливыми и тактичными, что кажется — нет на свете профессии более дисциплинирующей людей, чем вождение.

Время перевалило за полночь, опустела и проезжая часть. Одна Валентина шагала в свете фонарей, поглядывая по сторонам.

Впереди показалась «скорая помощь», машина стояла на обочине, и снизу, из-под колёс торчали ноги шофёра. Рядом в белом халате прохаживался врач и курил сигарету.

Подойдя поближе, Валентина поинтересовалась:

— Авария?

— Да, что-то мотор забарахлил, — ответил врач.

— Больной, наверно, ждёт не дождётся. Может позвонить, помощь прислать?

— Нет, мы закончили дежурство, так что торопиться некуда.

Врач стряхнул пепел с сигареты, и Валентина заметила, как из рукава белого халата выскользнули часы и, блеснув золотой змейкой, шлёпнулись на асфальт.

— Часы уронили, — тут же предупредил полицейский.

Врач наклонился, выругавшись довольно деликатно.

— Тьфу ты, последние часы разбил, — он приложил их к уху. — Ну конечно, не идут. Не везёт сегодня. Сначала машина сломалась, теперь часы.

— Советую отдать в мастерскую на улице Зелёной, там быстро ремонтируют, — посоветовал полицейский и продолжил обход.

Так она продежурила целую неделю, охраняя ночной покой города, — и ни одной царапины на теле, ни одного синяка под глазом не появилось; да и тот, что был, мигом прошёл. А от хорошего спокойного дежурства и первые страхи пропали, уверенность появилась в себе. К концу третьей недели Валентина получила задание доставить извещение по одному адресу.

В целях скорейшего выполнения поручения она решила воспользоваться общественным транспортом и как раз угодила в час «пик», когда народ с работы домой так и валил. Кое-как влезла в автобус, он был битком, но пассажиры удивительно хорошо были настроены друг к другу, теснились, уплотнялись, чтобы лишнего человечка вместить. Валентину до того уплотнили, что она почти вмялась в какую-то огромную толстую особу, которая мало того, что весь проход заняла, ещё и на её маленькую ногу наступила своей огромной лапищей и даже не заметила, что под ней что-то есть.

Валентина попыталась высвободить ногу и заёрзала.

— Хулиган, — сразу зашипела особа. — Что вы меня щекочете?

— Я не хулиган, а полицейский, — шёпотом ответила Валентина и по требовала: — Сойдите с моей ноги.

На очередной остановке пассажиры снова так уплотнились, что голова милиционера стала покоиться на пышной груди особы, и всё потому, что он оказался по сравнению с ней мал ростом. Тут ещё сверху кто-то ей на голову поставил тяжёлый портфель, так как только вверху и оставалось для него свободное место.

Автобус опять тронулся. Валентина покосилась на особу одним глазом — во второй глаз вписалась резная брошь дамы — и стала оправдываться:

— Извините, но обстоятельства вынуждают…

На последнее особа не рассердилась, а, наоборот, даже подобрела, и в глазах её появилось сочувствие к молодому человеку. Через две остановки сочувствие переросло в симпатию, а ещё через три остановки — в любовь. Восемь остановок проехали вот так, тесно прижавшись друг к другу. Дама смотрела на милиционера сверху вниз с нежностью, а он косил на неё вверх одним глазом, потому что смотреть больше было некуда.

На десятой остановке Валентина поняла, что до самой конечной ей не выбраться из автобуса без чьей-либо помощи, и тогда она, мигнув особе свободным глазом, загадочно прошептала:

— Гражданка, выйдем на минуточку.

Дама сразу зарделась от счастья и, неожиданно оторвав стража порядка от пола, как танк прорвалась к выходу. Этого Валентина только и ждала.

На улице дама поставила свою ношу на ноги и, скромно потупив маленькие глазки, замерла в ожидании чего-то, щемящего сердце.

Милиционер же, приложив руку к козырьку, бойко и оптимистично отрапортовал:

— Благодарю за оказанную помощь. Каждый честный гражданин должен поступать на вашем месте так же, — повернулся на сто восемьдесят градусов и, чеканя шаг, отправился дальше.

А дама долго стояла на прежнем месте и с сожалением смотрела вслед стройному милиционеру.

Через месяц Валентина полностью освоилась с новой профессией, с новым коллективом и, придя однажды домой, с гордость сообщила:

— Завтра иду на охоту.

— Какую охоту? — не понял Евгений.

— Обыкновенную. Будем стрелять уток.

— Ты же стрелять не умеешь. И вообще — откуда в тебе эта средневековая дикость?

— Почему не умею? А в тире в прошлом году кто стрелял? — напомнила жена. — Я из трёх раз один попадала. Тебя тогда из тира было не вытащить, а меня теперь из лесу не выманить. Я каждый сезон на уток буду охотиться.

Евгений окинул её долгим задумчивым взглядом и сказал:

— Если бы сам стрелять не любил, не пустил бы. Ладно, порезвись, пока мужчина, а я, между прочим, вязать научился. Хочешь, шарф тебе свяжу?

— Вяжи, вяжи. Эх, поохотимся завтра, — мысли Валентины были взбудоражены предстоящим событием. — Сержант мне обещал своё ружьё захватить, у него два. Что бы только на себя одеть поприличнее? — и она стала рыться в шкафу.

Евгений, не обращая на неё внимания, уселся на диван и взялся за спицы. Валентина металась по комнате, собирая рюкзак и приговаривая:

— Уток, говорят, в этом году много. Сержант в прошлое воскресенье ходил — семь штук принёс… Так, а где же мои тёплые носки? Резиновые сапоги я, пожалуй, твои надену, можно на двое носков натянуть. Пойдём по болоту, у твоих подошва шире, меньше будет проваливаться.

— А мохер, говорят, теплее шерсти, — вставил своё Евгений. — Жаль, что дорогой.

Каждый думал о своём, полностью переключившись на интересы другого пола.

— Вяжи, вяжи, — подбодрила Валентина. — Будешь хорошо вязать, тёплые носки закажу. Мне теперь на охоту толстые нужны, тонкие в сапогах быстро протираются до дыр.

— Ты же сама носки прекрасно вяжешь.

— Вязала, — поправила жена, — Теперь мне такими мелочами заниматься некогда. Охота — вот моё призвание. Мужское дело — дичь приносить, семью кормить. — Порывшись в шкафу, она достала огромные брюки и, приложив к ноге, обратилась к мужу: — Слушай, брюки я тоже твои надену. Мои — узкие, в них не присядешь.

— Надевай, — милостиво разрешил Евгений и похвалился: — Я вчера в кружок кройки и шитья записался. У нас теперь такая экономия в семье пойдёт. Платья буду шить сам. Это почти на треть сэкономит расходы на одежду.

— А я уток буду приносить, а зимой зайцев. Мясо бесплатно будет. Так, стоит ли мне консервы на завтра брать или лучше яиц отварить да колбасы сухой захватить? — решал свои проблемы охотник, стоя перед раскрытым холодильником.

— Зачем бутылку в рюкзак суёшь? — вдруг возмутился Евгений. — Ну-ка, положи на место.

— С утра ж холодно, а мы по болоту пойдём, ноги в ледяной воде будут. Чтоб не простудиться, подогрев требуется.

— Будете за утками, как лоси, носиться, не замёрзнете, — категорично заявил Евгений. — А промокнете, у костра погреетесь. Спички захвати. Да не вздумай курить. Я терпеть не могу, когда женщины курят.

— Я пока — мужчина, не забывай. Захочу — и буду курить, — озлилась жена. — Что за жизнь — рюмки не выпей, папиросу не закури. Сам-то пробовал. Нравилось.

— Нравилось — разонравилось. Я тебе по своему опыту говорю — не кури. Удовольствия на грош, а вреда — на всю жизнь. У меня сейчас дыхание чище стало и зубы побелели. Между прочим, мужчины у нас на работе говорят мне: «Евгения, какие у тебя красивые белые зубы».

— Я не собираюсь их скалить. Так что мне и жёлтые сойдут.

Взгляд Евгения остановился на Валентине, не предвещая ничего хорошего, и она смирилась:

— Ладно, уж, обойдусь. Где только мой складной нож?

Рано утром, когда ещё не забрезжил рассвет, и утро напоминало ночь, новоиспечённый охотник отправился с тремя коллегами на охоту.

Сержант, как и обещал, принёс второе ружьё и, показав, как оно заряжается, передал вместе с патронами Валентине. Она повесила его через плечо и сразу же вообразила себя заправским охотником, хотя до этого видела охоту только на экране телевизора. В душе появилось какое-то чувство собственного достоинства, граничащее с величием фараона. Но это всё промелькнуло мгновенно и растворилось в команде сержанта:

— Пошли.

Двигались цепочкой друг за другом. Впереди — сержант, плотный, кряжистый мужчина, за ним два лейтенанта и последним — рядовой полицейский, то есть Валентина. Сейчас, правда, все были одеты по-охотничьи; на первых трёх — длинные болотные сапоги, старые гражданские брюки, брезентовые непромокаемые куртки. По сравнению с ними костюм Валентины выглядел несколько мешковатым, так как в последний момент помимо сапог и брюк мужа она прихватила и его пиджак, потому что в нём имелось много карманов, удобных для складывания всяких мелочей типа спичек, соли, складного ножа и патронов.

Шли долго. Перешли поле, перелесок, за перелеском начиналось болото. Когда под ногами неприятно зачавкало, и под подошвой сапог почва стала напоминать мягкую губку, Валентина почувствовала внутри неприятный холодок, в душу закрадывался страх. Между перелеском и болотом проходила широкая канава, наполненная чистой прозрачной водой. Сержант остановился у её края и сказал:

— В прошлом году не было. Значит, болота взялись осушать.

— Утки исчезнут, — заметил один из лейтенантов.

— Да. Но зато — сколько плодородных земель прибавится, — возразил сержант, поводил носком сапога по чистой воде и предложил: — Хорошо бы какое-нибудь бревно через канаву перекинуть. Воды здесь по пояс, не перейдёшь.

Валентина, стоявшая сзади всех и, следовательно, ближе всех к перелеску, сразу же заметила ствол молодой осины, валявшийся поблизости, и попыталась притащить. Двое лейтенантов отправились искать ствол потолще. Сержант палкой принялся измерять глубину, выискивая, где помельче, на тот случай, если кто свалится. Потрогав, принесённый Валентиной ствол, он покачал головой.

— Этот не пойдёт. Меня не выдержит. — Он повернулся в сторону перелеска, зорким глазом оглядел деревья и, указал влево: — Видишь за тем кустом отличное бревно? Принёс бы.

— Бревно хорошее, но я не лошадь, — сердито ответила Валентина.

Бревно даже издали выглядело таким огромным, что вряд ли бы его дотащили даже четыре человека.

Сержант хмыкнул неопределённо, почесал за ухом, что-то соображая, и затем посоветовал:

— Спортом нужно больше заниматься. Ты бы в секцию какую-нибудь спортивную записался.

— Я дома с гантелями и гирей занимаюсь.

— Мало. Самовоспитание — не то. Запишись в секцию самбо или дзю-до.

Подоспевшие лейтенанты приволокли толстое бревно, все дружно ухватились за него, поставили сначала вертикально, затем толкнули в сторону канавы, и оно, взметнув брызги, легло поперёк.

— Вот это мост, — удовлетворённо крякнул сержант, стирая рукавом с лица брызги.

За канавой простиралось уже самое настоящее болото с кочками, островками камыша и воды.

Прыгая с кочки на кочку, охотники, стали продвигаться вперёд. Валентина старательно смотрела под ноги, боясь промахнуться. Болото пугало, как всё неизвестное.

Сержант скакал впереди по кочкам так уверенно и так резво, точно всю жизнь ходил не по асфальту, а по болоту. Справа от него Валентина увидела серый пень и взяла курс прямо на него, решив, что рядом почва должна быть более твёрдой, но не успела приблизиться, как пень повернулся и так сверкнул круглыми глазищами, что она чуть не свалилась в воду. Сердце замерло, но решительная рука охотника сорвала с плеча ружьё и выстрелила прямо промеж глаз птицы. От выстрела, однако, свалился в воду не пень с глазами, а сержант, оказавшийся всего в трёх метрах от загадочного пня, а пень с шумом сорвался с места и полетел к ближайшим камышам.

Валентина бросилась к сержанту, барахтавшемуся в воде, и помогла вылезти на кочку.

— Чего стреляешь! Не видишь, что я рядом. Мог в меня попасть, — заорал сержант, как только под ногами его появилась опора.

— Вы в стороне были. А она тут — в трёх шагах. К тому же, я попадаю редко, в вас бы ни за что не попал, — попыталась оправдаться Валентина.

— Те, кто редко попадает, всегда попадают не туда, куда нужно, — заявил уже примирительным тоном сержант.

— А кто же это был?

— Выпь, болотная выпь.

Дойдя до места, где, по мнению знатоков, в камышах водилось много уток, сержант указал начинающему охотнику на крошечный островок в два квадратных метра и приказал:

— Стой здесь и ни шагу без нас. Уток стреляй, потом соберём. А мы пойдём подальше.

Валентина осталась одна. Она присела и замерла, прислушиваясь, не летят ли утки. Солнце взошло и начало припекать. Молодой охотник ещё не приступил к охоте, а на него самого уже начали охотиться комары и мошки, то и дело приходилось отмахиваться от них широкими рукавами пиджака.

Но вот послышалось кряканье. Охотник замер, забыв про наседавших насекомых, в голубом небе замаячили утки, они летели прямо в сторону крошечного островка. Сердце трепетно забилось. Валентина приподняла ружьё, прицелилась, раздался выстрел, второй, третий.

Утки зашумели, загалдели, одна из них стала падать.

— Ура! — забыв обо всём на свете, заорала Валентина и бросилась в ту сторону, куда упала дичь.

Она мчалась уже не по кочкам, а напрямик по воде, взметая тучи брызг, пока не споткнулась и не полетела вниз. Холодная вода моментально охладила охотничий азарт и пыл, напомнив, что вокруг болото и что она совершенно одна, Жуткий страх охватил всё её существо. Она отчаянно забарахталась в воде и почувствовала, как пластичное месиво крепко охватило её ступни и стало засасывать вниз. В голове, как и полагается в этот ужасный момент, промелькнула вся её короткая жизнь и тут же с омерзительными подробностями всплыла последняя сцена смерти — как её молодое тело засасывает грязь. Это утроило её силы, она с остервенением рванулась вперёд, но чем сильнее барахталась, тем сильнее увязали ноги, будто попали не в грязь, а в клей, намертво приставший к сапогам.

«Утону!» — ужасающая мысль промелькнула молнией в мозгу. — «Позвать на помощь? Но я же мужчина. Борись!» — приказывала она себе, но трясина упорно медленно засасывала.

Метрах в полутора от неё рос куст. Недаром говорят, что в критические моменты человек становится столь изобретательным, что способен сделать величайшее открытие и, уж если не мирового масштаба, то хотя бы такое, что куст служит не только для выделения кислорода, но и может спасти человеку жизнь. При взгляде на него неудачливого охотника сразу же осенило, что надо делать.

Валентина сорвала с ружья один конец ремня и, держась за него, бросила двустволку на куст, приклад зацепился за ветки, но она так поспешно потянула за ремень, что ружьё сорвалось, и она окунулась лицом в воду, сделав несколько отрезвляющих глотков. Забросив ружьё вторично на ветки, она потянула за ремень осторожней.

На этот раз оно зацепилось прочно, и руки приобрели опору. За ноги тянула смерть, за руки — жизнь. Только сейчас Валентина оценила в полной мере свои занятия спортом. Слабые руки, возможно бы, не выдержали, а сильные упорно отвоёвывали тело из плена трясины — и жизнь пересилила. Сапоги прочно увязли в болоте; но они были велики, и ноги свободно выскользнули из широких голенищ. Вместе с ними остались в болоте и брюки мужа. Тут Валентине не повезло: она так отчаянно боролась с трясиной, что верёвка, которая поддерживала брюки, лопнула, и они поползли вниз. Однако руки продолжали упорно держаться за ремень, так что было не до них и не до утки. Валентина даже забыла, в какое место та упала. Наконец, она вылезла на крошечный островок возле куста и жалобно огляделась по сторонам. Болото показалось страшной ловушкой смерти: утки были приманкой, на которую смерть ловила незадачливых охотников.

— Эге-гей! — протрубил неудачливый охотник, сложив ладони рупором.

Вначале никто не отозвался, потом слева издалека послышался чей-то голос. Она опять крикнула:

— Эге-гей! — и стала ждать.

Вскоре к ней на всех парусах примчался сержант, и она с удивлением увидела, что грузный мужчина как легчайший паучок-водомерка промчался по тому месту, где она только что так ужасно тонула. Это привело её почти в шоковое состояние. Когда сержант подбежал к кусту, оба некоторое время молча и непонимающе смотрели друг на друга: сержант видел полураздетого сотрудника и не мог понять, куда девались его сапоги и брюки, а Валентина никак не могла понять, почему он не застрял там, где она чуть не распрощалась с жизнью. Первым пришёл в себя сержант, так как он повидал на своём веку и не такое.

— Ты чего орал? Кто тебя ограбил?

— Тонул, — коротко пояснила Валентина.

— Ты тонул? Здесь? — сержант указал пальнем себе под ноги и неожиданно захохотал: — Здесь даже если захочешь — не утонешь. Тут грязи по колено и не больше. Иначе пошёл бы я сюда рисковать.

Глаза утопавшего стали круглыми, как у улетевшей выпи.

— Но я же чуть не утонул, у меня сапоги засосало и брюки.

— Не засосано, а по всей вероятности ты их втоптал в грязь, раз тонул, — ответил сержант с ударением на последние два слова и насмешливо добавил: — Ну и охотничек попался: то других топит, то сам тонет.

Домой Валентина вернулась, когда стемнело, в довольно странном виде: босиком, сверху и снизу надето было по пиджаку (сержант пожертвовал свой), в один пиджак всунуты руки, в другой, в рукава — ноги. Оба пиджака, аккуратно застёгнутые на все пуговицы, очень гармонировали друг с другом, и Евгений просто опешил от такой гармонии.

— Что, новую моду открываешь? — только и спросил он.

— Твои брюки и сапоги оказались слишком велики, — невозмутимо ответила жена. — В следующий раз одену свои. Мне, пожалуйста, горячего супа, — попросила она супруга. — Весь день всухомятку ел, да ещё замёрз, как собака.

Пока неудачник-охотник переодевался в новые брюки и чистую рубашку, Евгений подогрел ужин.

Умывшись, чистая и аккуратная, Валентина уселась за стол и с наслаждением вытянула ноги.

— Набегалась сегодня по кочкам, как гончая. — Потом попробовала суп, поставленный перед ней супругом, и похвалила: — Делаешь поразительные успехи в кулинарии.

— Не только в кулинарии.

— А в чём ещё?

— В швейном деле. Изобрёл шов «куриная лапка».

— Что-что? Это на почве куриного супа, что ли?

— Это — потайной шов для соединения двух деталей. И вообще, у меня сплошные новшества. Суп, ты думаешь, из чего?

Валентина внимательно посмотрела на содержимое тарелки, поводила в ней ложкой и предположила:

— Крупа какая-то на мясном бульоне. Еще чего-то плавает. Если бы ты не положил сюда сметану, было бы виднее.

— Во-первых, это не сметана, а кефир. Крупа — лягушачьи икринки, заводского консервирования, а «чего-то» — это болотная трава.

Жена чуть не подавилась очередной ложкой, лидо её вытянулось и побелело.

— Ты кормишь меня лягушачьей икрой?

— Ты же утку не принесла.

— Утка была, но она утонула, — призналась Валентина. — Извини меня, но таких изобретений больше не делай, — она отодвинула тарелку. — День сегодня какой-то рискованный: то в болоте чуть не утонула, то дома муж эксперименты на тебе ставит. А на второе у тебя, что?

— Ёжик под соусом.

— Какой ёжик — из риса?

— Настоящий, колючий.

— Да ты что, с ума сошёл? — возмутилась Валентина. — Я прихожу голодная, как волк, а он мне живых ёжиков предлагает. Ты что, нормальной пищи приготовить не можешь?

— Но тебе же понравилось, ты хвалила, а как узнала, из чего суп, так стала возмущаться. Я считаю, главное в еде — вкус и калорийность. Надо разнообразить продукты питания, — стал убеждать Евгений. — Всё, что плавает, летает, ползает — съедобно. Главное — научиться его обрабатывать.

— Нет, такие изобретения мне не по вкусу, — решительно заявила Валентина. — Выдумывай, какие угодно швы, а пищу вари из нормальных продуктов.

— Вечно ты все мои начинания на корню рубишь, — тяжело вздохнул Евгений. — А я собирался завтра рагу из пауков приготовить. Целую банку наловил, — и он кивнул головой в сторону окна.

— Там, на подоконнике, в пол-литровой банке копошилась бурая масса, от которой волосы вставали дыбом.

— Выбрось немедленно эту гадость. Ты что, хочешь, чтобы я поседела на двадцать лет раньше? Смотреть на них не могу без содрогания. Выбрось, — и она так отчаянно замахала руками, что Евгений поспешил схватить банку и вынести её в мусорный ящик.

— Прекрати эксперименты, ты не в столовой. Не забывай, что так можешь отравить главу семьи.

Стараешься, стараешься — и всё плохо, — недовольно проворчал супруг. — Сама забыла, как недавно пыталась накормить меня борщом c мухами.

— Она туда случайно попала, а ты специально изощряешься. Между прочим, ни одна женщина на это не способна. Это в тебе твоё прошлое мужское начало говорит. Мужчин к изобретениям всегда тянет.

— Дорогая, я думаю не о том, что́ новое изобрести, а как тебя вкуснее накормить. Наоборот, во мне работает женское начало — я только и думаю, как тебе угодить.

Ничего себе — угождает лягушачьими лапками, — усмехнулась Валентина. — Ты лучше бельё в прачечную завтра отнеси. Нечего одеть после дня охоты.

Евгений промолчал, но на следующий день, засунув бельё в сумку, послушно отправился в прачечную самообслуживания. Раньше он помогал сюда приносить жене бельё, но дальше входных дверей не заходил, а теперь приходилось испытать данный процесс самому.

В стиральном зале находилось несколько женщин и двое мужчин. Евгению указали номер свободной машины, и он стал загружать в неё бельё. Соседом по машине слева оказался жилистый мужчина с недовольным лицо, справа — седовласая женщина с доброй улыбкой.

«О, слева — дьявол, справа — ангел, — подумал он. — Что-то будет весёлое.»

Не показывая вида, что пользуется машиной впервые, Евгений непринуждённо загрузил бельё, захлопнул крышку и нажал красную кнопку слева. Бельё почему-то не закрутилось.

Жилистый мужчина читал газету, но один глаз его периодически, как маяк, сканировал своим лучом пространство зала. Соседка справа разговаривала с какой-то блондинкой. Спрашивать у них, почему не работает машина, показалось неудобным, и Евгений изо всех сил принялся нажимать на кнопку дальше и готов был уже трахнуть её кулаком, как неожиданно жилистый мужчина так гаркнул над его ухом, что оглушил:

— Ты чего балуешь, чего чужое бельё рвёшь?

— Кто рвёт? Я свою машину запускаю.

— Какую свою? Ты мою включаешь. Думала, не вижу? Десятый раз уже кнопку нажимаешь. Вон как мотор работает — как сердце перед инфарктом. Вредительница!

На шум подошла соседка справа и её собеседница.

— Чего расшумелись? — спросила она, обращаясь к ним, как к детям. — Чего не поделили?

— Она моё бельё в порошок стёрла, — запальчиво выкрикнул мужчина. — Десять раз на кнопку нажала. Я заставлю её заплатить за всё бельё, пусть на нём хоть одна дырка появится.

«Точно дьявол», — пронеслось у Евгения в голове, но и в нём самом тоже что-то закипело, забурлило, как в чайнике на огне, стала разбирать злость, и, не сдержавшись, он заорал: — Нужна мне ваша машина, я свою не могу включить.

— Подождите, подождите, всё ясно, — стала успокаивать женщина, — Девушка здесь впервые, она перепутала кнопки. Надо нажимать не те, которые слева, а вот эти, справа, — она прикоснулась к кнопке справа, и машина Евгения тоже спокойно заработала.

Но жилистого мужчину это не удовлетворило, и он раздражённо закаркал:

— Пускают тут всяких, ничего в технике не разбираются, а лезут. Таким только в корыте стирать.

— Что? Это кто в технике не разбирается? — Евгений покраснел от возмущения и угрожающе стал надвигаться на мужчину, готовый вцепиться ему в шевелюру, но женщина схватила его за руки и мягким проникновенным тоном матери принялась убеждать:

— Успокойтесь, голубушка, успокойтесь. Не стоит обращать внимание на брюзжание мужчин, они так устают на работе, потом всё свободное время разряжаются.

— Знаю я, как они устают, лодыри несчастные, — продолжал распаляться Евгений. — На работе дурака валяют и здесь людям работать не дают.

— Кто «дурака валяет»? Ты что, ослепла? Я же стираю, — ещё больше возмутился мужчина на несправедливое обвинение.

— Голубушка, берегите свои нервы. Мужчин вы не переспорите, уверяю. Вы же женщина! Будьте благоразумны. У мужчин никакой выдержки, а у нас она должна быть железной.

— Поубавила бы я ему шевелюру, а то что-то зарос слишком. Да уж ладно, покажем ему наше женское благоразумие, — успокаиваясь, проворчал Евгений.

— Правильно, голубушка, правильно. Нам, женщинам, нужно в любой ситуации оставаться на высоте, — учила соседка справа.

«Попробуй тут оставаться на высоте, — подумал про себя Евгений, — руки так и чешутся. Был бы мужчиной, обязательно отучил бы его раздражаться по пустякам. Бедные женщины, хочешь — не хочешь, приходится сдерживаться».

Далее всё прошло благополучно, бельё приобрело свежий вид и вновь вернулось в сумку.

Возвращаясь домой, он воспользовался общественный транспортом. «Посижу, отдохну после стирки», — решил Евгений, заняв свободное место на сиденье.

Через две остановки в автобус вошла молодая дама с ребёнком. Рядом с Евгением сидел молодой человек. Евгений не двинулся с места, твёрдо помня, что первым уступает своё место мужчина, а он пока — женщина. Дама продолжала стоять, одной рукой держа ребёнка, второй прочно вцепившись в поручень. Это была молчаливая атака. Секундное психологическое давление — и молодой человек, не выдержав, встал и предложил:

— Садитесь, пожалуйста.

— Спасибо, — поблагодарила женщина и заняла освободившееся место рядом с Евгением.

«Как хорошо, что я женщина, — облегчённо вздохнул Евгений, — хоть тут воспользуюсь своими преимуществами», — и он с наслаждением вытянул ноги, пытаясь полностью насладиться сидячим местом. Оказывается, вокруг шло постоянное деление мира на мужское и женское, чего он раньше никогда не замечал. И только сменив пол, он увидел, какими преимуществами пользуются одни и какими — другие, какие недостатки у слабого пола, и какие — у сильного, из чего сделал вывод, что истина познаётся в сравнении.

Домой он вернулся отдохнувшим. Когда он вошёл в гостиную, первое, что увидел, — спину Валентины, голова ушла в корпус телевизора, и оттуда раздавались подозрительные бряцающие звуки, по которым можно было судить, что что-то от чего-то отрывают.

— Ты что делаешь? Мы же за него не весь кредит выплатили, — завопил супруг.

Хорошо, что в данный момент он был женщиной, и ему дозволялось брать высокие ноты, не роняя собственного достоинства.

Валентина в свою очередь ответила спокойно и сдержанно, не роняя мужского достоинства:

— Наш телевизор невозможно смотреть — сплошные полосы по экрану.

— Так это же, наверно, из-за антенны.

Валентина почесала затылок, подумала и согласилась:

— Ладно, проверю и антенну, — и снова с головой ушла в телевизор.

— Как хорошо, что у нас нет автомобиля, — утешил себя Евгений.

— Чего, чего? — переспросила жена. Внутри послышался грохот, какие-то детали посыпались вниз.

— Я говорю: хорошо, что у нас нет автомобиля, — громко повторил супруг, — нам бы он обошёлся за двойную цену.

— Ты на что намекаешь? — голова жены опять выросла на плечах.

— Я напоминаю, что ты до сих пор не собрала велосипед и радиоприёмник, а уже влезла в телевизор.

— Я, может, новую вещь изобретаю, а деталей не хватает. И вообще, не ограничивай мои творческие возможности.

— А что ты всё на меня всё взвалила? — рассердился супруг. — Обед готовлю я, глажу я, убираю я. Думаешь, если большой, так мне любая нагрузка под силу?

Жена смерила его долгим взглядом и усмехнулась:

— Я была вдвое меньше, и ты валил на меня то же самое.

Супруг закусил губу и отвернулся. Выяснение отношений продолжалось и в новой форме.

Позвонили. В комнату вплыла соседка — Татьяна Сергеевна.

— Здравствуйте. Я Валентину принесла настенные часы отремонтировать. Он любит в механизмах копаться.

— Да уж, проснулась любовь к технике, — недовольно буркнул Евгений и, подойдя к соседке, взял часы, повертел и предупредил: — Только он их так вам починит, что потом ни одна мастерская в ремонт не прилет.

— Ничего, — беспечно отмахнулась соседка, — они у меня без дела висят. Пусть Валентин порезвится.

Мастер-самоучка оторвался от телевизора и тоже подошёл, к говорящим, чтобы выяснить, достаточно ли интересна для его интеллекта предлагаемая вещь. Пока он рассматривал часы, Татьяна Сергеевна не сводила с него глаз и, наконец, восторженно воскликнула:

— Как вы, однако, походите на свою сестру.

— Вам давно бы пора привыкнуть, Татьяна Сергеевна, что близнецы походят друг на друга, как две капли воды, у них даже прыщи одинаково вскакивают, — сурово заметил Евгений, которому не нравилось усиленное внимание соседки к его супруге.

— Да, вы знаете, — вспомнила Татьяна Сергеевна, — разговаривала с Варварой Ивановной, она утверждает, что у неё украли перстень, и она не знает, на кого думать, потому что никто никогда не видел, куда она его прячет. Кто же мог его украсть?

— Положила куда-нибудь и забыла. У старушки начался склероз, — возразила Валентина, оставив часы на столе и продолжив то ли ремонт, то ли ломку телевизора. В данном случае трудно было отличить одно от другого.

— Я ей сказала то же самое, — подхватила радостно Татьяна Сергеевна, — но она меня уверяет, что украли, потому что перстень у неё постоянно лежал в одном месте.

— Странно, один перстень украли и больше ничего не тронули, — пожал плечами Евгений. — Воры обычно работают с большим размахом. Нет, точно — у старушки начался склероз, и пусть она никому голову не морочит.

Однако молодые супруги рано поспешили поставить Варваре Ивановне диагноз: исчезновение перстня не относилось к случайным явлениям, а имело вполне закономерный характер и являло собой звено в цени последовательных событий, которые впоследствии коснулись и их. А пока — они жили мирно и верили, что у старушки начался склероз.

Духовное перерождение продолжалось, и мои приятели находили в себе новые и новые перемены, менялись их взгляды, менялись привычки. У Евгения, например, появилось отвращение к вину, сигаретам и беспорядку, меньше тянуло доказывать правоту кулаками, самое большее, на что он был теперь способен — это пощёчина. На пивные палатки и бары, где постоянно толкались любители горячительных напитков, глаза его не смотрели, видя в них рассадники легкомыслия и пороков. Вместо пива его тянуло на лимонад, вместо сигарет — на конфеты и вместо женщин… — на мужчин. Да, как ни странно это показалось ему на первых порах, но былой интерес к прекрасному полу, когда он не мог пропустить взглядом ни одну привлекательную девушку, полностью пропал. Мужчины тоже не вызывали особых симпатий. Евгений чувствовал себя женщиной замужней, порядочной, и поэтому вокруг были просто хорошие люди. Сами же мужчины иногда засматривались на высокую, статную девушку, но войти в контакт побаивались, с опаской поглядывая на широкие плечи и огромный кулак. В общем, Евгений стал для себя образном добропорядочности, мы не говорим — для других, потому что, как говорится, на вкус, на цвет, а, аналогично, и на критерии порядочности одинаковых взглядов не существует. Как бы то ни было, но Евгений чувствовал себя вполне умиротворённым. Правда, в одно из ближайших воскресений случилась с ним неприятность, но опять же, она только в очередной раз доказала ему, что женщиной жить спокойнее.

Надо отметить, что устроившись на новую работу, он попал в очень дружный, сплочённый коллектив, который раз в месяц устраивал какое-нибудь массовое мероприятие. На этот раз коллектив принял решение — покататься на катере. Катерок арендовали небольшой, как раз такой, чтобы уместилась вся их бригада. Намечалось доплыть до лосиного острова, порыбачить, развести костёр, сварить уху — одним словом, занятия самые простые и самые приятные. Помимо Евгения, из женщин поехало трое чьих-то жён и десятилетняя дочь одного из рабочих.

Речка была неширокая, но глубокая, так что катера и лодки плавали по ней свободно. Дул лёгкий ветерок, небо отливало голубизной, предвещая ясный день.

Рыжеволосый Сергей занял место, как обычно, рядом с Евгением и шутил:

— Женечка, я с тобой хоть на край света. И почему ты так рано вышла замуж, не могла годик-другой подождать, пока меня встретишь. За такой женой, как за каменной стеной. У тебя что ручка, что ножка, как припечатает к стенке — папа с мамой не узнают. Под твоей охраной так бы до старости спокойно и прожить.

Рядом сидящие коллеги улыбались шуткам холостяка. Сергей поглядывал на них озорно и острил с большим вдохновением. Евгений добродушно улыбался и помалкивал. Настроение у пассажиров было самое выходное, так что улыбки порхали с лица на лицо, как бабочки с цветка на цветок.

Но спустя час налетел шквальный ветер, поднялись волны, катер закачало, замотало, скорость движения сократилась почти вдвое, так как плыть приходилось против ветра.

Погода последние годы поражала своей непостоянностью, причудами, а порою и злобой. То летом в июне выпадал снег, то зимой температура поднималась до пяти градусов тепла или, наоборот, падала до минус сорока пяти. Ветра обрушивались внезапно, бушевали краткий миг, но с такою остервенелостью, что выворачивали столетние дубы с корнями. Погода капризничала, а почему именно — учёные пока объяснить не могли. И на этот раз она также вспыхнула по неизвестным причинам яростью, разбушевалась. Плыть стало невозможно, решено было повернуть назад.

Женщины запищали:

— Домой, домой! Нас перевернёт.

Брызги то и дело окатывали сидящих, так что они в одно мгновенье вымокли и замёрзли.

Домой так домой — катер начал разворачиваться, но капитан попался неопытный: как только судно повернулось бортом перпендикулярно к основному потоку воздуха, так и ветер, и волна ударили в него с такой силой, что пассажиры, не успев ничего предпринять и даже не успев испугаться, очутились в воде.

Первым вынырнул капитан и сразу же заорал:

— Держитесь за борт, все — за борт! Мужчины, помогайте женщинам.

Евгений плавал отлично. Вынырнув, он тотчас же подхватил барахтавшуюся рядом девочку. Их обеих отбросило метров на пять, остальных ещё дальше.

— Держись за шею, — приказал Евгений и, когда ребёнок крепко ухватился за него, поплыл к катеру.

Волны захлёстывали их с головой, вода попадала то в рот, то в нос, тогда он приказал девочке отвернуться от волн и полностью потащил её на своей спине. Доплыв до перевернутого судна, он и девочка, ухватились за мокрый борт. Катер сильно раскачивало, волны норовили захлестнуть и оторвать от спасительного предмета. Руки то и дело соскальзывали, особенно у ребёнка, и тогда Евгений приказал ей снова держаться за его шею. Его ногти почти впились в дерево катера, а девочка полностью повисла на нём.

Остальные тоже подплыли и окружили судно. Так они болтались около получаса, не надеясь уже добраться до берега. Ветер не стихал. Многие мужчины могли бы рискнуть переплыть реку и добраться до берега, но как оставить женщин и тех, кто плавал плохо? Поэтому в критический момент все проявили максимум выдержки и благородства. Своим присутствием сильные укрепляли дух физически слабых.

— Лодка! Справа лодка! — вдруг радостно заорал Сергей.

Глаза потерпевших кораблекрушение с надеждой впились в приближающихся спасителей. Время потекло особенно медленно. Шквальный ветер продолжал дуть с прежней энергией, лодка упорно приближалась. Двое молодых людей, сидевших в ней, не обращая внимания на порывы и волны, изо всех сил гребли к ним. Лодку удалось подвести к катеру с подветренной стороны, и двое смельчаков скомандовали:

— Сначала женщины, дети и кто плохо плавает, остальные во вторую очередь.

Евгений осторожно посадил в лодку ребёнка и помог влезть другим женщинам, намереваясь сам ждать второй очереди, но мужчины стали и его подталкивать в лодку.

— Лезь, лезь. Ты же женщина, А мы уж подождём.

Евгений перевалился через борт, уселся на дно рядом с девочкой и подмигнул ей.

— Что, испугалась?

— Я сразу не успела, а потом вы меня держали, и я не боялась, — тихо признался ребёнок.

Парень, сидевший на вёслах, передал им курточку:

— Накройте девочку.

«Как, оказывается, выгодно иногда быть женщиной, — подумал Евгений, — их спасают в первую очередь, можно сказать, я уже спасён».

Высадив терпящих бедствие на ближайший берег, парни отправились за мужчинами. Спасители, как выяснилось позднее, оказались рыболовами. Они заплыли на своей лодке подальше от города и приступили к ловле чуть ниже по реке, когда налетел ветер. Чрезвычайное происшествие случилось у них на глазах. Рыболовы видели, как плыл катер, как потом перевернулся, и, ни минуты не колеблясь, ринулись спасать людей. Никто не пострадал, приключение окончилось благополучно, и Евгений, вернувшись поздно вечером домой, с гордостью рассказал Валентине о случившемся.

— Сиди дома, нечего шляться по рекам. Утонешь, а потом кто обед будет готовить? — пошутила Валентина, стараясь за шуткой скрыть истинное волнение за мужа, но он обиделся.

— Значит, я тебе нужен только для кухни?

— Почему же, и для уборки квартиры тоже, — продолжала шутить Валентина.

Евгений взглянул на неё сердито и отправился в ванную париться. Когда через час, раскрасневшийся, с мокрыми взъерошенными волосами, он уселся на диван и взялся за книгу, Валентина объявила:

— А я завтра иду в баню. Договорились вместе с сержантом и лейтенантом организовать небольшой пикничок в полуэкзотической обстановке.

Супруг уставился на неё недоумевающе.

— В какую баню? Тебе что, ванной мало?

— При чём тут ванная? Сейчас мода такая — ходить по трое в сауны и пить там пиво. Ты кино «С лёгким паром» смотрел? Фильм дал такую рекламу банному бизнесу, теперь пиво пьют только в банях, в барах не модно.

— Это что же, с мужиками и в мужское отделение? — на лице мужа отразилось такое вопиющее негодование, что не заметить его могла только жена.

— А ты хочешь, чтобы мы втроём отправились в женское? — запальчиво возразила супруга.

— Мне было бы спокойнее, — заверил Евгений.

— Кто нас туда пустит, ты что, спятил? — она постучала пальнем по лбу, призывая мужа к более энергичной умственной работе. — Я же сейчас — мужчина и должен идти в мужское отделение.

— Ты нахал, который пытается воспользоваться личным положением для прикрытия своих развращённых взглядов, — закричал вне себя от гнева Евгений, и перед носом Валентины вырос огромный кулак как самый убедительный аргумент в период любого спора. — Вот, видела! — он внушительно потряс кулаком, — так что не хами. Мало тебе одной ванны, поставлю две и принесу банку пива, а в баню ты пойдёшь только с таким веником, — и кулак внушительно затрясся в воздухе.

— Ох уж, эти супружеские обязанности, сплошные ограничения, — недовольно воскликнула Валентина и, сердито хлопнув дверью, уединилась на кухне, скорбя о погибших планах.

Супруг, оставшись один, задумался над поведением жены. Если в нём после метаморфозы проснулась самокритичность, и поведение сделалось более уравновешенным и образцовым, то в жене наблюдались странные всплески негатива, её внутренний мир переживал бурные перемены, она бросалась из одной крайности в другую, готова была испробовать десятки соблазнов, вторгнуться в самые непонятные для неё ранее сферы жизни и самоутвердиться каким-нибудь открытием или изобретением. Она вспыхивала — и тут же остывала, строила — и не достраивала, хваталась за несколько дел — и быстро разочаровывалась во всех сразу. Мысли её стали обрывочными, беспринципными, она постоянно с головой погружалась в непонятные для Евгения дела, и сам он для неё отошёл на второй план, сделавшись чем-то неодушевлённым и малоинтересным для неё. Евгений жил вдумчиво, спокойно, созерцающее; она металась и в собственных мыслях, и в делах, и Евгений начал подумывать, что пора усилить своё влияние на супругу, точнее крепко взяться за её воспитание, пока она в образе мужа совсем не отбилась от рук. Взяться решил со следующего же вечера, как только вернётся с работы, но на следующий день, как только переступил порог дома и заглянул в комнату, откуда доносились голоса — его словно ошпарило кипятком. Кровь бросилась ему в голову, и он лишился дара речи. Картина, которая открылась глазам, потрясла его до такой степени, что временно и он забыл о своей уравновешенности, щёки его запылали, а сердце бешено заколотилось.

Первое, что он увидел в комнате, — была соседка Татьяна Сергеевна, чинно восседавшая на стуле у стола, а рядом перед ней, на коленях — Валентина. И хотя он хорошо помнил, что обе они по природе своей — женщины, но в данный момент Валентина представляла собой мужчину, и от неё можно было ожидать всё, что угодно, вплоть до обольщения соседки.

Евгений замер в замешательстве. Если, учитывать прошлое, то не стоило ревновать женщину к женщине. Если же учитывать настоящее, то для ревности был самый подходящий момент. Пока он колебался, вцепиться ли в причёску Татьяны Сергеевны или попортить волосы Валентины, та вдруг с колен встала на четвереньки и поползла влево, уткнувшись носом в пол, затем полезла под стул, на котором сидела Татьяна Сергеевна. Поведение её было непонятным и странным.

Прислушавшись, он услышал, как соседка с умилением говорила:

— Оно же такое крошечное, вы его не найдёте. Не утруждайте себя.

Тут только до Евгения дошло, что жена что-то ищет на полу. Действительно, на столе лежали разобранные ручные часы соседки, которые были такими крошечными, что в первый момент он их не заметил. От сердца сразу отлегло, лицо приняло естественный цвет, и он уже смело и радостно вошёл в комнату, бодро спросив:

— Ты опять что-то изобретаешь? Своё переломал, за соседское взялся.

Валентина вылезла из-под стола и, сосредоточенно думая о своём, ответила без тени улыбки:

— Колесико от часов закатилось куда-то. Магнитом поискать, что ли?

— Где ты магнит возьмёшь?

— Из приёмника.

— Лучше полы помой. Когда моешь, знаешь, сколько всяких интересных вещей находишь.

— Что вы! Не стоит из-за такого пустяка беспокоиться, — вмешалась Татьяна Сергеевна.

— Без колесика часы ходить не будут, — вздохнула Валентина.

— Не расстраивайтесь, — успокоила соседка мастера-самоучку. — Если у всех есть часы, зачем мне личные. Я могу спросить время у других, будет повод обратиться. А дома по радио каждые полчаса время сообщают.

— Татьяна Сергеевна, я прошу вас — не давайте ему ничего, — взмолился Евгений, — мы с вами не рассчитаемся до конца жизни.

Разве вы не видите — он всё ломает. Пользы от него пока — никакой. Вы лет через двадцать к нам заходите — к тому времени он, может, чему-то и научится.

— Я ничего не ломаю, а изобретаю велорадиотелевизор, — с гордостью заявила Валентина, поднявшись с пола.

— И что же это за абракадабра? — насмешливо поинтересовался супруг.

— Очень интересная вещь: впереди телеэкран, сзади — радио, вместо звонка — часы будильник, и всё работает от энергии движения колёс.

— А крыша над головой у твоего изобретения будет? Под проливным дождём аппаратура заржавеет.

— Точно. Я о крыше не подумал. В самом деле, без неё радиоприборы могут испортиться.

— Помой лучше полы, если хочешь найти колесико, — напомнил Евгений.

Валентина послушно поплелась в ванную за тазом и шваброй. Появление таза с водой в гостиной не послужило для соседки сигналом к уходу домой. Она продолжала твёрдо сидеть на прежнем месте, и Валентине пришлось покружиться со шваброй вокруг неё, а потом предложить пересесть на диван. Когда Татьяна Сергеевна выполнила просьбу, она передвинула стул в сторону и сразу радостно воскликнула:

— Колесико! Закатилось под ножку стула.

— Видишь, я же говорил — столько полезного на полу находишь, когда их моешь.

Валентина неопределённо вскинула бровями и продолжила наводить чистоту.

— Вы знаете, как вашему мужу идёт милицейская форма. — Татьяна Сергеевна повернулась к Евгению, выруливая на любимую тему. — Когда видишь его на улице, глаз оторвать нельзя. Такой стройный, подтянутый, шаг так чеканит — прямо врождённый милиционер… — и далее понеслась в том же духе обычная болтовня от скуки.

Но так как Татьяна Сергеевна не относилась к числу людей, которые в четырёхчасовом разговоре могут сказать что-нибудь умное или интересное более того, что видели собственными глазами, то не стоит утомлять себя дальнейшим выслушиванием её речей. Перенесёмся лучше на два дня вперёд, когда случилось происшествие, которое сделало её любимца — Валентина — почти героем и заставило соседку восторгаться им с ещё большим откровением. А случилось не что иное, как пожар.

Глава 4

Не может у нас народ спокойно жить, постоянно где-нибудь что-то случается. Дежуря в своём районе, молодой милиционер заметил в одном из частных одноэтажных домов дым, а вскоре и языки пламени в окне. Улица была пустынна. Валентина тут же вызвала пожарную команду и вернулась к дому, вокруг стала собираться зеваки. Кто-то беспокойно убеждал:

— Пожарную надо бы вызвать. Пожарную.

Но никто не трогался с места, завороженный красочным зрелищем.

— Товарищ полицейский, пожарную надо, — обратилась к нему старушка, как только он приблизился.

— Вызвали. Сейчас будет, — по-деловому отчеканил Валентин, не зная, что делать. Оставалось только командовать: — Близко не подходить. Отойдите подальше.

Пожарные между тем задерживались, а пламя разгоралось буквально по минутам.

Странные противоречивые чувства боролись в Валентине: если бы она оставалась женщиной, она могла бы спокойно дожидаться вместе с другими приезда пожарной команды, но она была сейчас представительницей сильного пола и испытывала двойной долг: как мужчина и как милиционер, долг вмешиваться и не дожидаться, пока вещи в доме сгорят дотла. Беспокойство охватывало её всё сильнее.

Тайный голос — голос самосохранения шептал: «Ты родилась женщиной и умрёшь женщиной, не стоит рисковать, крыша может рухнуть. Тушить пожары — дело мужское. Пожарная скоро приедет. Наберись терпения».

Между тем к милиционеру приблизилась женщина преклонного возраста, очевидно соседка, потому что она знала, кто находится в доме, но не очень волновалась.

— Товарищ милиционер, — обратилась она к нему по-старому, в доме — собачка, болонка. Чудесная собачка. Может сгореть.

Сзади послышался чей-то голос:

— Ой, в другой комнате огонь. Пропало нажитое.

И Валентина не выдержала. Вырвав из забора палку, разбила стекло — и сразу оттуда повалил густой чёрный дым, языки пламени лизнули занавески. Ни о чём не думая, молодой полицейский прыгнул в комнату. В лицо пахнуло жарой и едким дымом. Не зная, как имя собаки, она позвала её так, как если бы предлагала ей косточку:

— На, на, на!

На человеческий голос из дальнего угла послышалось повизгивание, и вскоре в дыму заметался белый силуэт. Половик, лежавший на полу, горел, и собака не могла через него перескочить. Тогда Валентина отбросила его в сторону и. бросилась к животному… Дым разъедал глаза, першил в горле, пламя норовило ухватиться за одежду. Схватив собаку, она сделала два огромных прыжка к проёму и выбросила собаку в окно, затем повернула назад, рванула дверцы бельевого шкафа, горящего снизу, и через окно стала выбрасывать вещи. Она совсем задыхалась, когда в проёме появилась голова пожарного, и властный голос заорал:

— Вылазь, тушить будем.

Пожарный помог выбраться наружу, а в это время в другое окно уже хлестала мощная струя воды.

Часть вещей удалось спасти. Прибежавшая хозяйка благодарно жала молодому полицейскому руку и лепетала:

— Огромное спасибо. Вы и собаку спасли, и вещи.

Я обязательно напишу о вас в газете, вы — настоящий герой. Буду требовать, чтобы вам дали медаль.

— Я выполнял свой долг, — скромно ответила Валентина.

Медаль она, конечно, не получила, так как за спасение собак пока медали не придумали, но в местной газете о ней написали, и она долго ходила с гордо поднятой головой, уверенная, что именно перерождение в мужчину всколыхнуло в ней целую кучу талантов и патриотических чувств, спавших в ней как в женщине. Вдохновлённая поощрением, она стала ещё ревностнее следить за порядком и ещё усиленнее изобретать радиотелевелосипед, тайно помышляя вообще навсегда остаться мужчиной, чтобы увековечить своё имя каким-нибудь изобретением, или каким-нибудь подвигом.

«Поймать бы настоящего матёрого рецидивиста, — мечтала она, — Вопрос только — где он.»

Но случай представился. И в этом нет ничего сверхъестественного: бывает так, что определённые периоды жизни скучны и ничем не примечательны, за несколько десятилетий не случается ни одного происшествия, и, наоборот, за один год их может произойти столько, сколько не случалось за целую жизнь. Для Валентины наступил именно такой год жизни, поэтому не было ничего удивительного в том, что произошло дальше. А дальше случилась неприятнейшая история с Евгением.

Вечером, как обычно экспериментируя на кухне с продуктами, он изготовил совершенно новое кулинарное блюдо из семян укропа, клевера, тыквы, растительного масла, выжатого им из листьев крапивы, и красного перца. Сотворив нечто новое, он решил испытать своё творенье на себе и съел небольшой кусочек. Спустя полчаса лицо его побелело, губы помертвели, голова закружилась, и едва усевшись на диван, он пролепетал трагически:

— Кажется, я отравился.

Валентина сразу испугалась.

— Что ты съел?

— Своё новое блюдо.

Она моментально поняла, что жизнь супруга в опасности, и вызвала «скорую помощь».

Медицина отреагировала молниеносно. Спустя десять минут молодой привлекательный врач в белом халате осматривал пострадавшего, затем сделал ему промывание желудка и пришёл к странному выводу:

— Вы знаете, — сообщил он, глядя на Валентину задумчиво, — у вашей жены не отравление, у неё будет ребёнок.

Хотя сообщение было сделано негромко, но Евгений, поднявшийся с дивана, рухнул на него вторично, как от удара грома, а Валентина остолбенела на несколько минут. Врач снова привёл в чувство упавшего, а Валентине сунул под нос нашатырный спирт, отчего столбняк прошёл, но ясность мышления долго ещё не возвращалась.

Врач ушёл не попрощавшись, а молодые супруги долго молча осмысливали услышанное: Евгений лёжа, Валентина стоя. Возможно, она стояла бы так до самого утра, но тут вдруг супруг запричитал на диване самым разнесчастным женским голосом:

— Бедный я, несчастный! Умру и пенсии не увижу. Что же со мной будет? И зачем я согласился на этот дурацкий эксперимент? Разве плохо мне было мужчиной, никаких забот себе не знал, ел досыта, пил вволю, и чего мне этой проклятой новизны захотелось? Пропади она пропадом. Тебя послушался, уговорили дурака. Пропащий я человек!

От таких душераздирающих причитаний Валентина обрела прежнюю ясность мышления и, как полагается мужчине, от слов перешла к делу:

— Чего испугался? Идём к нашему химику. Он что-нибудь или схимичит, или придумает.

Они заявились ко мне в самый неподходящий момент, когда в лаборатории произошёл сильный взрыв, мои пробирки и препараты превратились в груду хлама, реактивы перемешались, и сам я в порванном халате, со всклоченными волосами и чёрным лицом выглядел неприглядно.

— Проходите, — пригласил я их в комнату, куда разрушительная сила взрыва не достала.

Они осторожно ступали на осколки колб и пробирок, валявшихся на полу, и растерянно оглядывались. Дым продолжал усиленно заволакивать помещение. Я открыл створку окна, после чего обратился к ним:

— Вижу, что у вас тоже что-то случилось в тот самый момент, как у меня произошёл взрыв. Выкладывайте. Чем могу — помогу. А мне теперь тоже хлопот не оберёшься. И сам не пойму, как это произошло. Всегда был так осторожен — и вдруг на тебе. Но ничего, разберёмся. А у вас что? Выкладывайте, с чем заявились.

— Беда у нас, — обидчивым голосом пожаловался Евгений. — Не знаю, как сказать, но у нас только что был врач, мне стало плохо, и он сказал…. — он запнулся, но собрался с духом и выпалил: — …что у меня будет ребёнок.

— Ребёнок — это прекрасно, он бывает у каждой нормальной супружеской пары. Ребёнок скрепляет семью, — заверил я, хотя у меня самого детей не было. Честно говоря, занятый мысленно анализом взрыва в лаборатории, я не сразу уловил причину их волнения.

— Но ребёнок будет у меня, — Евгений сделал ударение на последнем слове и пронзил меня проникновенным взглядом.

Я продолжал не понимать ситуацию, и тогда он напомнил:

— Я же был мужчиной, вы, может, забыли. А сейчас — женщина, и у меня будет ребёнок.

— Ах, да, да, да, — виновато проговорил я, — Конечно, теперь мне понятны ваши опасения. Надо же, как всё некстати. Два несчастья в один день. Понимаю, чего вы от меня ждёте. Я бы мог вам помочь, если бы вы явились на день раньше. Но, к сожалению, моя лаборатория только что взорвалась, все препараты уничтожены, а чтобы приготовить новый, потребуется минимум год, — и я безнадежно развёл руками.

— Что же делать? Пропадать? — воскликнул отчаянно Евгений.

Я поднапряг свои ораторские способности, понимая, что в данной ситуации может спасти только сила убеждения, и принялся внушать.

— Ты в опасности не более, чем любая женщина. Тебе совершенно нечего бояться. Даю стопроцентную гарантию. И потом, ты зря так огорчаешься, поверь — ты единственный в мире мужчина, которому стало доступно таинство природы — рождение человека. Ты стоишь в преддверии невероятного — в тебе зарождается новая жизнь. Что есть более непостижимого для человеческого ума, чем организация неживой материи в живую, неодушевлённой — в одушевлённую, создающую разум. Ты представляешь, что такое — создание нового разума? — Евгений отрицающе покачал головой, и я продолжил: — Природа создавала его миллионы лет, это — совершенство, верх её творения, и она доверила плоды своих миллионных трудов тебе. Ты должен гордиться этим! Конечно, ты не сможешь постичь всего умом, но зато каждый день будешь наблюдать в себе таинственные преобразования, таинственные организации новой жизни. Сама природа открыла тебе великую тайну, и ты должен ею гордиться. За тобой пойдёт лучшая половина человечества. Во имя будущего лучшие умы не жалели своих жизней, и ты пополнишь ряды новых испытателей, расширишь границы возможностей человека. Разве ради нового не стоит идти на риск?

Мои вдохновенные слова произвели на молодых супругов должное впечатление.

— Так вы уверяете, что ничего страшного? — уточнил Евгений.

— Уверяю.

— Значит, рискнуть?

— Риска здесь никакого, так что живите и радуйтесь. А я займусь восстановлением моей лаборатории. Надо же мне опять изготовить свой препарат, чтобы через год вернуть вас к первозданному виду.

Успокоенные, они ушли, а я углубился в расчёты, пытаясь определить, где же вкралась ошибка, и почему произошёл взрыв.

Молодые, продолжая оставаться нахмуренными и озабоченными, обнявшись, зашагали по тёмной улице. Со стороны пара выглядела несколько странно: высокая статная девушка с широкими плечами обнимала за узенькие плечи невысокого изящного полицейского, едва достававшего ей до плеча. Какой-то взлохмаченный парень с засунутыми в карманы руками, обгоняя их, оглянулся и насмешливо хмыкнул, на что Валентина резко ответила:

— Катись, катись отсюда.

Евгений, как обычно в решительные минуты, погрозил ему кулаком, и тот постарался поскорее исчезнуть из их поля зрения.

— Видишь, как они сейчас на нас смотрят, — проговорил грустно супруг. — А что будет, когда исчезнет моя талия?

— Зря расстраиваешься, дело-то временное. Будем чаще гулять с тобой на свежем воздухе, я буду приносить тебе соки. Если хочешь, поделим обязанности по-честному: ты подаришь мне мальчика, а я тебе — девочку, — утешала, как могла, Валентина.

— А если получится или две девочки, или два мальчика?

— Не забывай о препарате.

На следующий день, дежуря в отделении полиции, Валентина приняла по телефону два сообщения о квартирных кражах.

— Товарищ следователь, две кражи в южном районе, улицы — Первомайская и Заозёрная, — доложила она старшему по званию.

Следователь открыл карту города и поставил на ней два чёрных флажка.

— За два месяца — шестая кража, — заметил он. — Места совершенно разбросанные по городу. Обычно одна шайка действует в определённом районе, наиболее ей известном. Предположить, что действуют несколько не связанных друг с другом групп, или, если одна, то встаёт вопрос — как одной шайке удаётся обслуживать весь город? — Он задумался, потом обратился к сотруднику: — Вы записали, на какую сумму похищения?

Тот протянул ему лист, на котором были указаны интересующие суммы.

— Что брали? — вновь поинтересовался он.

— Золото и деньги.

— Это уже интересно. В других районах брали то же, значит, почерк один. Это уже упрощает задачу. Едем на место кражи. Составим протокол. Захватите сержанта.

Поездка на место ничего не прояснила.

На Первомайской улице дверь открыла дородная дама в длинном шёлковом халате. Несмотря на то, что по заявлению из их квартиры украли всё золото, в ушах и на шее у неё висели золотые вещи, и следователь послал милиционеру многозначительный взгляд, но дама, как только впустила их в комнату, поспешила сама дать объяснение по поводу украшений.

— Я сообщила в полицию, что у меня украли всё золото, которое оставалось в квартире, но я постоянно ношу часть драгоценностей на себе, и как раз то, что в день кражи было на мне, осталось в семье.

— Вы из близких людей никого не подозреваете? — задал вопрос следователь.

— Нет, что вы, к нам приходят только старые знакомые, очень проверенные люди. За них я могу ручаться.

— Из чужих в последнее время кто-нибудь заходил? Вспомните.

— Нет, из чужих — никто. Забегала только моя подруга, но она ходит ко мне с незапамятных времён.

— Кто-нибудь из знакомых знал, где вы храните драгоценности?

— Да, конечно. Почти все старые знакомые знали, я не скрывала.

— Перепишите мне их фамилии и адреса.

Дальнейшие расспросы и осмотр ничего не дали. Пострадавшие утверждали, что никого не подозревают и что в последнее время никого из чужих у них не было.

Пролетела неделя, следствие не сдвинулось с места. Валентина, собственно говоря, к следствию не имела никакого отношения, расследованием занимался следователь. Но полицейский всегда должен быть бдительным, тем более, что в городе участились кражи. Просматривая как-то фотографии разыскиваемых рецидивистов, Валентина остановилась на одном интересном лице, остановилась именно потому, что оно отличалось от других интеллигентностью, внутренней утончённостью и видимой культурой.

— Какие мужчины становятся преступниками. И чего им не хватает? Наверное, из хорошей семьи, родители приличные были, жил в достатке. Всё имел, не хватало ему только тюрьмы, — раздумывала она, разглядывая черты лица, и чем дольше вглядывалась, тем более они казались ей знакомыми. Где-то она видела человека, похожего на него. Она заглянула в дело.

«Среднего роста, худощав, глаза большие, серые, способен менять внешность…» — прочла она и снова перевела взгляд, на фотографию. Из всего лица самыми знакомыми казались глаза. «Где же я их видела? Где? Нет, глаза могут быть похожими у нескольких людей сразу, по ним не определишь». Она отловила фотографию с досадой на себя: — «Девичья память так и осталась. Если бы я с самого рождения или хотя бы с детства была мужчиной, память наверняка была бы идеальной. Почему-то про мужчин не говорят — „юношеская память“. Я же оригинал — мужчина с девичьей памятью. Ладно, довольствуйся хоть тем, что ты оригинал», — утешила она себя.

Последующие два дня ничего нового не принесли. На третий день, не успела Валентина переступить порог своего дома, как к ней бросилась взволнованная Татьяна Сергеевна.

— Валентин, как я вас жду! У меня несчастье — меня обворовали. В полицию не заявляла, думаю, надо предварительно с вами переговорить. — Впервые глаза и её лицо выражали не слащавость, а растерянность и возмущение: — Прямо не знаю, что делать. Я женщина одинокая, знаете, как трудно мне наживать вещи.

— Взяли золото и деньги, — с поразительной проницательностью уточнил молодой полицейский.

— Да, — лицо соседки выразило крайнее удивление, — А откуда вам известно?

— Производственная тайна, — Валентина почувствовала себя Шерлоком Холмсом. — Пройдёмте на место преступления. Евгения, пойдёшь в качестве свидетеля с нами, обратился он к супруге.

Все трое направились к соседке. Зайдя в комнату, полицейский не стал снимать даже фуражку, чтобы выглядеть посолиднее и вселить в растерянную душу потерпевшей уверенность, что преступник будет пойман, зло не уйдёт от возмездия. В комнате царили чистота и порядок, как и после прошлых краж, в других местах, что вводило несколько в заблуждение. Обычно грабители, не зная, где находятся золотые вещи и деньги, при поиске переворачивали всё к верху дном, устраивая страшный беспорядок. Здесь же все вещи оставались на своих местах, все, кроме золота и бумажных купюр, то есть грабитель хорошо знал: места их хранения. Кроме того, аккуратно изъяв интересующие его предметы, он тем самым не сразу наводил хозяев на мысль, что в их доме совершилась кража. Проходило несколько дней, а иногда и недель, прежде чем хозяйке требовались деньги или украшения, и она обнаруживала пропажу. Если преступник и оставлял какие-то следы, то за несколько последующих дней они окончательно пропадали для следствия.

Полицейский тщательно осмотрел комнату. Евгений тоже озирался по сторонам, пытаясь найти хотя бы окурок или какой-нибудь иной предмет, помогающий следствию раскрыть преступление, но напрасно.

Валентина на всякий случай поинтересовалась:

— Вы не убирались в квартире после того, как обнаружили кражу?

— Что вы! Я же смотрю кинокартины и прекрасно помню, что улики надо оставлять. Поэтому вещи я не трогала. Как они были, так и остались.

— Да, но у вас так было всегда, — несколько разочарованно вздохнула Валентина, обводя в который раз комнату пристальным взором. — А где деньги лежали и золото?

— Кольца и серьги — здесь, в шкатулке, — хозяйка открыла дверцу серванта. — А кошелёк с деньгами рядом.

— И всё — на самом видном месте, — укоризненно произнесла Валентина. — Как откроешь сервант — сразу всё бросается в глаза: и кошелёк, и шкатулка, тут и искать не нужно — берите, экономьте время на поиске.

— Но у меня с роду никого не бывает, — развела руками Татьяна Сергеевна. — Разве только вы иногда заходите да Варвара Ивановна. А в основном я чаще по гостям хожу, когда скучно.

— Надеюсь, меня вы не подозреваете? — с наигранной бравурностью спросила Валентина, хотя почувствовала себя после высказывания соседки в роли подозреваемого: когда в чьём-то доме что-то пропадает, и оказывается, что кроме тебя там никого не было, поневоле начнёшь испытывать неловкость за себя.

Но Татьяна Сергеевна, однако же, поверила в непогрешимость стража порядка и замахала руками.

— Что вы, что вы! Какой может быть разговор о вас.

— Жена тоже отпадает, я за неё ручаюсь, — заявила Валентина. Евгений засмеялся. Он настолько был уверен в собственной честности, что подобное заявление показалось ему смешным.

Если же задуматься серьёзно, то кто может оставаться уверенным в своей честности, если никогда не знал соблазнов? Интересно, как поведёт себя честный человек, если останется один на один с кучей драгоценностей и будет знать две вещи: во-первых, что в данный момент он совершенно один, и, во-вторых, что если он даже и возьмёт часть, пропажу не обнаружат, и никто его не заподозрит? Честность проверяется на соблазнах так же, как доброта — на добрых поступках, а не на добрых помыслах. Но мой приятель по наивности пока этого не подозревал и верил в себя, как верят, впрочем, многие.

— Остаётся Варвара Ивановна, — продолжала вести следственную нить Валентина. — Но ей семьдесят четыре года. Зачем ей это? — раздумывала она.

— Что ж, и в таком возрасте можно нагрешить. Может, она собирается устроить себе пышные похороны на чужие средства, тем более, что своих не стало, — пошутил Евгений.

— А у Варвары Ивановны тоже ведь украли перстень, — вспомнила Татьяна Сергеевна.

— Значит, в нашем доме вторая кража, — заключила Валентина. — Получается, что вор дважды бывал в нашем подъезде. Кто-то же должен был его видеть. Когда вы в последний раз надевали свои украшения? — обратилась она к соседке, пытаясь выйти из тупика.

— Месяц назад.

— И больше не прикасались?

— Нет. Незачем было. А соседка меня пригласила в филармонию. Вот и понадобились украшения — я полезла, а их нет.

— Месяц назад. Значит, их могли украсть и не сегодня, а месяц назад? — пробовал мыслить логически новоявленный следователь.

— Могли, — подтвердила соседка.

— И деньги могли месяц назад исчезнуть?

— Могли, — снова покорно кивнула Татьяна Сергеевна, — На мелкие расходы я оставляю в сумочке небольшую сумму, а излишки откладываю в кошелёк.

— Ваше невнимание очень осложняет следствие, но ничего, распутаем, найдём и вернём, — ободрила Валентина, задумчиво походила по комнате и спросила: — Так кого же вы видели в последние два месяца? Вспомните, кто заходил к вам, кроме нас троих, возможно, какое-нибудь служебное лицо; газ приходили проверять или электросчётчик.

— Служебные лица? Да, они были, — обрадовалась пострадавшая. — Из домоуправления приходили, переписывали, в каких квартирах горячая вода плохо бежит; почтальонша телеграмму приносила, врач заходил, я неделю болела, вызывала на дом. Из телеателье мастер приходил, телевизор чинил; портниха два раза была, мне примерку делала.

— Вот это уже следствию интересно, — сразу оживилась Валентина, стараясь выражаться как можно солиднее. — Указанные личности мы установим, отдыхайте. Всего хорошего.

Валентина и Евгений поспешили распрощаться, чтобы надоедливая соседка не увязалась за ними. Хотелось отдохнуть и мысленно проанализировать имеющиеся факты. Вернувшись домой, полицейский переоделся в домашнее спортивную форму и сел ужинать.

— Ты что, думаешь сама расследовать кражу? — спросил Евгений супругу и, не дожидаясь ответа, начал отговаривать: — И не думай. Дело ответственное, не для твоего ума. Люди специально учатся, чтобы расследовать преступления, а ты — самозванец.

— Рассуждаешь, как все женщины, — запальчиво возразила Валентина. — Тебе бы только, чтобы я дома сидела да телевизор смотрела. А мне деятельность требуется, понимаешь — деятельность… Она собиралась добавить ещё что-то, но в эту минуту в комнату без стука и звонка ворвался я, благо дверь они забыли закрыть, иначе бы, занятый собственными мыслями, я с разбегу разбил бы о неё себе голову.

— Друзья, друзья! — закричал я с порога истошным голосом, напугав обоих. — Несчастье, у меня опять несчастье!

— Снова лаборатория взорвалась? — приподнялся мне навстречу удивлённый Евгений.

Я плюхнулся на стул с такой безнадёжностью, что он, еще не зная, в чём дело, поспешил меня утешить:

— Не беспокойтесь, лабораторию вы восстановите, мы поможем. А если вы переживаете относительно нас, так мы запаслись терпением, подождём.

— Вас обокрали? — подозрительно спросила Валентина, настроенная уже только на кражи.

— Хуже, — с отчаяньем вымолвил я. — Целая авантюра.

— Успокойтесь, съешьте тарелочку супа, — мягко предложил Евгений, пододвинув мне тарелку с очень подозрительным содержимым.

Я собирался было возопить: «Какой может быть суп, когда гибнет лаборатория и многолетние труды!» — но чувство голода, которое проснулось во мне сразу же при виде аппетитно накрытого стола, возопило во мне громче и заглушило мои первоначальные намерения. Став благоразумным, я решил сначала поесть и успокоиться, а затем перейти к объяснению. Суп, несмотря на подозрительный вид, оказался очень вкусным, и я попросил добавки. Когда и вторая тарелка опустела, по моему телу вместе с теплом разлилось олимпийское спокойствие, и я уже без всяких возгласов, пугающих моих приятелей, стал рассказывать:

— Помните, друзья, тот день, когда вы пришли ко мне с сообщением, что у вас будет ребёнок? — они кивнули. — Буквально минут за десять до вашего прихода в лаборатории произошёл взрыв, уничтоживший мои препараты и аппаратуру. После взрыва я занялся исследованием своих записей, чтобы проверить формулы. Возможно, предполагал я, какой-нибудь химический элемент вызвал взрыв в соединении с одним из компонентов воздуха. Герметизация, к сожалению, у меня слабовата, собирался усилить — не успел. Я проверил в тетради страницу за страницей и вдруг обнаружил провал — три вырванных листа, именно те, которые давали завершающий этап опытов. Видите ли, — стал пояснять я, — новый препарат получается поэтапно, в результате серии преобразований одного вещества в другое. Путём соединения известных всем химических веществ я получаю новое вещество, его соединяю с другим химическим элементом, получаю следующее. На основе этого нового делаю далее, и так двадцать последовательных реакций, в результате которых и синтезируется мой препарат. Конечно, тут участвуют ещё два важных фактора — температура и давление. Об этом у меня, к счастью, записано не было, последнее, как ключ к тайне, я всегда хранил у себя в памяти. И вот три наиболее важных листа из моих трудов исчезли бесследно. Это заставило меня внимательно обследовать помещение. Хорошо, что я так увлёкся проверкой записей, что оставил лабораторию в таком виде, в каком вы её и застали после взрыва. К тому же, убирать что-то я побаивался по той причине, что проверив теорию, должен был тщательно исследовать всё, что осталось от моих препаратов. Дальше мне пришлось обратиться к журналу наблюдений, там точно записано — где какое вещество лежало, в чём и в каком количестве. По этому журналу, учитывая силу взрыва, направление и возможное смещение химических веществ и препаратов, я внимательно исследовал всё, что осталось в помещении, и пришёл к выводу, что взрыв случился не по моей вине и вовсе не потому, что произошла какая-то не предвиденная мною химическая реакция. Я обнаружил в своей лаборатории следы пороха.

— Пороха?! — в один голос удивлённо воскликнули мои приятели.

— Да, пороха, — подтвердил я.

— Значит, кто-то специально пытался уничтожить вашу лабораторию, — выдвинула версию Валентина.

— Нет, ошибаетесь, не уничтожить, а скрыть следы преступления. Я выяснил, что мой новый препарат исчез, а не взорвался со всем прочим. Он хранился у меня здесь же, в шкафу, в пустом металлическом отделении. Шкаф пострадал от взрыва, но ни на его стенках, ни на стенах лаборатории и вообще нигде поблизости я не обнаружил никаких следов препарата, ни десятой доли миллиграмма, хотя все прочие вещества, все до одного, были мной зафиксированы.

Евгений и Валентина взирали на меня с необычным волнением.

— Препарат украли? Но для каких целей?

— Очевидно, для тех же, для которых я его и предназначал. Только в корыстных руках любая полезная вещь превращается в источник огромных доходов или огромного вреда.

— Деньги? — удивилась Валентина. — На вашем препарате наживать деньги? Разве это возможно?

— Да, миллионы, — назвал я цифру, от которой у обоих моих друзей открылись рты. — Мне не хотелось бы сообщать о происшествии в милицию. Я должен бы своё открытие сразу запатентовать, опубликовать, а я начал сразу экспериментировать на вас, понимаете, мне бы спасибо не сказали. Но тут я вспомнил, что Валентина стала полицейским и, вероятно, успела, поднабрать кое-какой опыт, поэтому и пришёл к вам за помощью. Думаю, разберёмся сами.

— Да, конечно, разберёмся. А что тетрадь? — вспомнила Валентина. — Почему преступник не забрал её полностью или не бросил в лабораторию, чтобы она взорвалась со всем прочим?

— Думаю, он не уничтожил её только потому, что она ему должна понадобиться в ближайшее время. А вот почему он её не взял всю сразу с собой, а вырвал только три листика — объяснить не могу.

— Кому же могла понадобиться ваша тетрадь? — задумался Евгений.

— А кто бывал у вас в последнее время? — задала свой коронный вопрос, усвоенный от следователя, Валентина.

Я задумался и стал рассуждать вслух:

— К себе в лабораторию посторонних людей я не пускаю. Там были только вы.

— Опять мы, — засмеялся Евгений.

Я взглянул на них удивлённо.

— А что, вас ещё где-то обвиняют?

— Представляете, у нашей соседки произошла кража, и когда Валентина спросила, кто у неё был, она в первую очередь указала на нас.

— У неё тоже какое-нибудь изобретение украли? — поинтересовался я, надеясь уловить связь между двумя кражами, но ответ меня разочаровал.

— Золото и деньги исчезли.

— Нет, конечно, воры здесь разные. Интеллектуальные воруют изобретения, а более примитивные — золото и деньги… Так кто же ко мне заходил, кроме вас? — поднапряг я память, вспоминая события, предшествующие взрыву. — Весь месяц я сидел в комнате, на улицу выходил только в магазины за продуктами. Нет, кажется, никого не было. В этом месяце точно не было, но месяца два назад меня схватил радикулит, не мог встать с постели и вызвал врача по телефону. Да, врач приходил два раза.

— Врач? — лицо Валентины ожило, и она, навалившись грудью на стол, чуть не попала локтем в пустую тарелку. — Убери, — бросила она Евгению и впилась в меня глазами. — Какой он из себя?

— Молодой, волос рыжий, кучерявый, пышные бакенбарды, брови густые, тоже рыжеватые. Одет как обычно.

— Секунду, я сейчас сбегаю к Татьяне Сергеевне, её тоже навещал врач, — возбуждённо проговорила Валентина и помчалась к соседке.

Мы молча ждали. Минут через десять она вернулась с некоторым разочарованием на лице.

— Нет, по её описанию врач совершенно другой.

— Какой другой? Ты уж расскажи, — потребовал Евгений.

— Тёмный, волосы не очень густые, борода клинышком, зубы золотые. Больше она ничего не запомнила.

— А молодой или старый?

— Молодой.

— Единственное, что сходится в двух кражах — это молодость врача, — заметил я. — Однако, молодость тоже мажет колебаться у отдельных лип от двадцати до сорока лет.

— То, что у соседки и у вас был врач — уже подозрительно, — обратилась ко мне Валентина.

Я неуверенно пожал плечами.

— Возможно совпадение. Заболели-то мы случайно, не сговариваясь. Если бы не болели, и врачей бы не вызывали. Первопричина в нас самих, а. кражи могли произойти независимо от того, вызывали мы врача или нет.

— Врачи здесь ни при чём, по-моему, мы встали на неверный путь, — категорично заявил Евгений. — Во-первых, они совершенно разные, во-вторых, у нас тоже был врач. Ты забыла, когда мне стало плохо? Я хорошо помню — тоже молодой, сероглазый врач был. Но у нас ничего не пропало.

— У нас нечего красть, — усмехнулась Валентина, — золота нет, денег тоже. Итак, след остановился на тетради. Кстати, где вы её храните?

— В лаборатории, в письменном столе.

— Так просто такую вещь! — изумилась она.

Я пожал плечами, мол, что же тут такого? Все так делают. Но видя, что моей мимики не достаточно, добавил:

— Я пятнадцать лет занимаюсь опытами, и никто у меня ничего не брал.

— Пока у вас не было изобретения — и красть было нечего, — сделала резюме Валентина и посоветовала: — Тетрадь немедленно нужно спрятать, мне кажется, она в опасности.

И мы втроём помчались ко мне в лабораторию. Не снимая обуви, ринулись к столу, где хранилась тетрадь, я рванул ручку ящика на себя — он пискнул и выехал вперёд, обнажив пустое дно. На какое-то мгновенье все мы замерли, поражённые своей догадке. Она сбылась.

— Опоздали, — с ужасом выдохнул Евгений. — Теперь нам никогда не вернуться к первоначальному виду.

Ничего не ответив ему, мы с Валентиной присели на корточки и тщательно обследовали пол, пытаясь обнаружить следы обуви. Пролазив полчаса безрезультатно, мы с трудом приняли вертикальное положение и заняли места на стульях.

— Следов нет. В нашем распоряжении остаётся только логическое мышление, — заключил я, и три мозга усиленно заработали; каждый — насколько позволяла его фантазия и жизненный багаж.

Зазвонил телефон. Я вышел в прихожую, поднял трубку, и тут мой взгляд упал на валявшийся на полу коричневый пузырёк с моим новым препаратом. Он закатился под ножку тумбочки, на которой стоял аппарат, так что выглядывало только круглое донышко. Стеклянная пробка валялась у другой ножки, а содержимое пузырька — коричневые кристаллики — частично высыпались и только благодаря своему одинаковому с полом цвету были нами не замечены. Не помню, кто мне звонил и что я отвечал, потому что сердце моё радостно забилось, в комнату я влетел радостный, победоносно поднимая над собой пузырёк.

— Улика! Как мы сразу не подумали о прихожей. Обследовать нужно, оказывается, не только лабораторию, где украли, но и весь путь, где мог пройти преступник. Когда я, друзья мои, направился к вам, чтобы сообщить о результатах исследования взрыва, то обнаружил у себя в кармане пузырёк с этим химическим реактивом, Я поставил его на телефонную тумбочку рядом с аппаратом и отправился к вам. А сейчас, когда мне позвонили, вижу — пузырёк валяется на полу и содержимое рассыпано. Кто-то в спешке его смахнул на пол.

Я торжествующе переводил взгляд то на одного, то на другого, но в их глазах таилось непонимание.

— Что это нам даёт? — не выдержав, спросил Евгений.

— Дело в том, что порошок, попадая на тело человека, оставляет на коже чёрные точки, как от взрыва пороха, — пояснил я. — Их ничем не смыть и не вывести, держатся они около полугода, потом исчезают. Так что по этим точкам и будем искать преступника.

— А если реактив попал на одежду? — засомневалась Валентина.

— Одежда не мешает, он пробивает мягкие ткани, так что на коже обязательно останутся следы.

Лица моих друзей просветлели.

— Нам нужно опросить старушек и детей, которые постоянно торчат во дворе дома, не видели ли они кого-нибудь подозрительного, выходившего из подъезда, — предложила Валентина.

На следующее же утро мы начали опрос.

Старушки ничего интересного нам не сообщили, а вот дети на вопрос, не останавливались ли возле нашего подъезда какие-нибудь машины, охотно рассказали, что останавливались две машина — красненькая и синяя, мы поняли, что «Жигули», и у соседнего подъезда останавливалась зелёненькая с крестиком. Мы стали уточнять.

— «Скорая помощь»?

— Нет, зелёненькая с крестиком на боку, — пояснила девочка лет шести.

— А крестик какой — синий или красный?

— Красный, как мой бантик, — ответила та же девочка.

Стало ясно, что останавливалась машина, на которых в нашем городе разъезжают врачи по вызовам к больным.

— Опять врач, — воскликнул Евгений оживлённо. — Третий раз на нашем пути попадается врач.

— Пожалуй, именно его и нужно взять за ориентир, — заметила Валентина, и наши поиски начались.

Глава 5

В первую очередь, осуществляя план поиска, мы познакомились под разными предлогами со всеми врачами «скорой помощи», затем с врачами поликлиники, обслуживающей наш район, точнее, знакомилась Валентина и сообщала результаты нам. Выдавая себя за больного, она терпеливо жаловалась то на печень, то на глаза, то на уши, то начинала хромать, то у неё появлялись подозрения на рак или начальную стадию туберкулёза. Врачи терпеливо выслушивали жалобы и выписывали рецепты или всевозможные процедуры, или направления на обследование. Иногда Валентине надоедало выступать в роли больного, и она заскакивала в какое-либо помещение узнать, не попала ли по ошибке её карточка в чужой кабинет. Врачи проверяли лежавшие у них на столе истории болезней и сообщали, что нет. Пока они рылись в карточках или осматривали её, она усиленно озирала их кожу на всех доступных для глаза местах, так что осмотр был двусторонним: пока врачи изучали «больного», он изучал их.

Однажды на приёме у невропатолога ей показалось, что на руке у врача, прикрытого рукавом белого халата, какие-то точки или пятнышки. Когда невропатолог начал водить молоточком перед глазами пациента, тот сосредоточил свой взгляд не на кончике молоточка, а на его руке.

Врач приказал:

— Смотрите на кончик молотка.

Пациент на секунду взглянул, куда ему указывали, и вновь перевёл взгляд на кисть руки.

— Смотрите на кончик молотка, — сердито повторил невропатолог.

В ответ пациент вдруг схватил его за руку, бесцеремонно задрал рукав халата кверху и, обозрев всю руку, уткнувшись в неё чуть ли ни носом, остановился на больших ручных часах и как ни в чём ни бывало сообщил:

— Захотелось узнать, сколько времени, не решился вас беспокоить. Дай, думаю, сам посмотрю, который час. Боюсь на работу опоздать.

Невропатолог смотрел на него оторопело и, по всей вероятности, даже забыл, что делать дальше, Тогда Валентина решила дать ему совет:

— Я вообще-то алкоголик по призванию, так что молоточек вы зря перед глазами крутите, у меня глаза на него не реагируют. А к человеку нужен индивидуальный подход. Вы вместо молотка бутылку возьмите и поводите. Уверяю вас — мои глаза за ней на все триста шестьдесят градусов забегают, к горлышку намертво припаяются.

После такого заявления невропатолог не стал выписывать Валентине успокоительных микстур, а направил к наркологу. Обследование руки невропатолога показало, что крапинки — всего лишь мелкие родинки, кожа его оказалась весьма склонной к появлению разнокалиберных родимых пятен.

Вскоре не осталось ни одного врача, у которого бы она ни побывала на приёме, но чёрные точки на коже ни у кого обнаружить не удалось. Мы приуныли. И тут мне в голову пришла мысль, что врач после того, как препарат и тетрадь попали в его руки, чтобы замести следы, мог уволиться и перейти в новое учреждение. Моя мысль несколько приободрила нас, и мы продолжили поиск. Сначала я узнал, сколько врачей уволилось за последние два месяца и переписал их фамилии. Их оказалось трое: Сергей Бакин, Степан Михайлов и Юрий Воблов.

Наш город обслуживали три поликлиника, одну мы обследовали, оставались две. Поиски затягивались. Чтобы ускорить обход врачей, Валентина перестала записываться на приём, а забегала во все кабинеты с одним и тем же вопросом — не попала ли её карточка по ошибке к ним на стол. С этим вопросом она побывала даже у главного врача и его зама. Опять же, ничего интересного для себя мы не нашли.

В третьей поликлинике обход решили начать с новеньких, работающих не более двух месяцев, и в случае, если встреча с ними ничего не даст, продолжить обход оставшихся врачей. Ни одного с фамилией, выписанной у меня в районной поликлинике, среди новеньких не оказалось. Но нас это не тревожило, так как фамилию могли сменить. Среди новых специалистов было трое мужчин и одна женщина. Валентина начала с мужчин. Но они не оправдали наших надежд. Двое только что прибыли из института, третий был слишком стар, чтобы обнаружить в себе какую-либо живость и интерес к бурной жизни грабителя.

Опасаясь повстречаться с кем-нибудь из знакомых, надо заметить, что Валентина, пользуясь методами самих преступников, стала маскироваться тоже, считая, что врага лучше бить его же оружием. Вряд, ли он заподозрит в своих методах других: человек всегда сам себе кажется умнее и хитрее, чем остальные. Вторую поликлинику она обходила, завив волосы под модного эстрадного певца и обрамив, таким образом, своё лицо ореолом светлых и упругих пружин. Русые усы были дополнены бородой и широкими бровями. Перед осмотром третьей поликлиники пришлось перекраситься в жгучего брюнета, изменив цвет волос на голове, а также цвет усов, бровей и ресниц. Чтобы придать коже смуглый цвет, она целую неделю старательно загорала у меня под кварцевой лампой, так что можно било подумать, что она сменила не только внешность, но и национальность. Обход совершался исключительно в гражданской одежде, которая тоже разнообразилась, играя не маловажную роль в изменении внешнего вида.

На приём к женщине-врачу Валентина явилась, когда та уже закончила работу и снимала халат. Валентина ворвалась в кабинет запыхавшаяся и с умоляющим лицом стала просить:

— Извините, пожалуйста. Не задержитесь ли на пару минут? Не успел записаться, примите без карточки.

— У меня рабочий день закончился десять минут назад, — возразила врач, — Приходите завтра.

— Примите. До завтра я не доживу, — болезненно морщась, жалобно стонал молодой человек.

— А что у вас? — поинтересовалась врач.

— Сердце. — Валентина страдальчески схватилась за левую сторону груди. — Периодически оно у меня останавливается совсем, а периодически так болит, что жить хочется больше и больше. Страшно умереть. Представления не имею, какие лекарства для сердца принимать. Выпил одно, а потом оказалось, что оно от желудка. Вы мне только капельки выпишите, чтоб я не отравился, а больше ничего и не надо.

— Хорошо, присаживайтесь, — согласилась врач и, не надевая халата, села за стол выписывать рецепт.

Декольте платья явно обнажило прелести молодой женщины, так что Валентина не знала, куда девать глаза, почувствовав себя мужчиной и чуть не забыв, зачем явилась к ней в кабинет. Чтобы не смущаться нескромностью молодой женщины, пациент опустил глаза, в поле зрения его тотчас попали ноги врача, и тут он чуть не вскрикнул от радости — на левой икре женщины чернели крошечные чёрные точки. В химическом происхождении их не приходилось сомневаться.

— Принимать только при появлении болей в сердце по двадцать капель, — пододвигая рецепт молодому человеку, порекомендовала она.

Валентина внимательно всмотрелась в серые глаза женщины, они показались ей знакомыми, где-то она видела их. Но где?

— Что вы меня так изучаете? — передёрнула недовольно плечами врач.

— Где-то я ваше лицо видел, — улыбнулся беспечно пациент.

Женщина шутливо засмеялась.

— Не знаю, не знаю, где вы могли видеть моё лицо. Вроде бы я всегда ношу его при себе.

— Большое спасибо, — Валентина сунула рецепт в нагрудный карман пиджака и покинула кабинет.

На следующий день она принесла мне фотографию молодого человека, разыскиваемого милицией как опасного рецидивиста.

— Взгляните, — обратилась она ко мне, протягивая фотокарточку, — вы никогда не встречали этого человека? Не обращайте внимание на лицо в целом, обратите внимание на. глаза, потому что в оперативной сводке вместе с приметами указано — «способен изменять внешность».

Я долго изучал фотокарточку, глаза тоже показались мне знакомыми, хотя с уверенностью можно было заявить, что в целом точно такое лицо мне встречать не приходилось.

— Не могу припомнить: вроде бы видел, а вроде бы и нет. Возможно, действительно — глаза мне знакомы.

— Точно такие же глаза я обнаружил на липе молодой женщины-врача вчера в кабинете. На правой ноге у неё чёрные точки, такие, о каких вы говорили. Только мы ищем мужчину, а нашли женщину. Может, у неё есть брат, и они действуют заодно? — предположила Валентина.

— Не забывай, что преступник завладел моим препаратом, и у него для перерождения было достаточно времени.

— Неужели он так смел, что без всяких рекомендаций мог испытать на себе неизвестный препарат? — удивился Евгений.

— Рецидивистам смелость не занимать, — ответил я и предположил: — Но трансформация могла произойти и случайно, достаточно мизерной дозы, чтобы началось перерождение. Так что, возможно, препарат попал в организм не преднамеренно, а дальше всё пошло абсолютно как у вас. Смена работы и фамилии объясняется этим же.

— Неплохо бы вам самому увидеть её. Вы же помните того врача, который навещал вас во время болезни радикулитом?

— Да, лицо его я хорошо запомнил.

— Может, рискнёте посетить её, убедиться собственными глазами?

— Но если это одно и то же лицо, он меня узнает.

— А мы вас замаскируем так, что комар носа не подточит.

На следующий же день я сидел в кабинете врача, жалуясь на боль в животе. Вид мой был не узнаваем: голова сверкала как бильярдный шар — чего только не сделаешь ради науки, мне пришлось пожертвовать волосами; сбрив их, на лицо наклеил усы и бороду, а в рот засунул пластмассовый шарик, чтобы несколько изменить свою дикцию.

Врач уложила меня на кушетку и стала осматривать живот, периодически надавливая то в одном, то в другом месте. Я же не спускал с неё глаз. Когда она взглянула на меня, и наши взгляды встретились, мне пришлось сделать ей комплимент.

— Ваше внимание так приятно, что я готов пролежать на этой кушетке весь свой отпуск. Не согласитесь ли посетить со мной ресторанчик? — предложил я, уверенный, что она откажется.

— Спасибо, по ресторанам мне разгуливать некогда, — ответила она и, бросив: — Лежите! — полезла в шкаф, достала оттуда марлевый пакет и, подойдя ко мне, неожиданно набросила его на моё лицо со словами: Вам понравилось, так лежите.

Инстинктивно я рванулся вперёд, женщина навалилась на меня всем телом, достаточно было сделать два вздоха, чтобы туман заволок глаза, и я провалился в какую-то бездну. Мир для меня исчез.

Очнулся я в полном мраке. Мне почудилось, что я в каком-то склепе, пахло сыростью, землёй, воздух был затхлый. Подо мной на полу лежал старый матрас. Я протянул руку, мои пальцы пробежали по полу и стенам, они были бетонными и сырыми. Голова кружилась, противно поташнивало.

С трудом поднявшись, я обошёл помещение, тщательно ощупывая всё, что попадалось под руки, и заключил, что нахожусь в подвале. К этому выводу привело меня отсутствие в помещении окон и прочих проёмов, не удалось обнаружить даже двери, а это натолкнуло на мысль, что я мог попасть сюда только сверху. Кроме матраса, на полу ничего не оказалось, и я вернулся на прежнее место, решив, что лучше отлежаться, прийти в себя и наметить план действий.

«Где я, и что со мной собираются делать? — мелькало в голове. — Неужели меня узнали? Как же выбраться отсюда? Нет, делать изобретения проще, чем решать такие головоломки».

Прошло, очевидно, очень много времени, потому что я страшно проголодался и замёрз, по крайней мере, мне показалось, что миновало дня два. Я согревался, периодически прыгая и делая зарядку, но требования желудка удовлетворить было нечем, и я уже мечтал о зачерствелой корочке, как о величайшем деликатесе. «Кажется, меня собираются уморить голодом, а лучшее оружие против него — кусок колбасы. Как же быть? Голыми руками бетон не расковыряешь».

Пока я думал и метался в бетонном мешке, наверху послышались шаги, крышка подвала жалобно заскрипела, и в мою темницу проник поток света, обнажив серое, мрачное помещение площадью не более шести квадратных метров. Вверху обрисовался яркий квадрат — люк в подвал. Из него, как с небес, спустилась деревянная лестница, и в светящемся проёме возникли огромные пятки. Очевидно, так ждали явление Христа с небес, как и я ждал прихода своего тюремщика, хотя был уверен, что ничего хорошего от визита не получу, но однако же надеялся — а вдруг удастся войти в нормальный контакт и вырваться на свободу. Вниз спустился здоровый чернявый детина, совершенно не божеской внешности, с длинной физиономией, крепкими лошадиными зубами и маленькими колючими глазками, выглядывавшими из-под широких бровей.

— Привет. Как житуха? — довольно оптимистично осведомился он, и у меня сразу отлегло от сердца — убивать не будет. — Заскучал, небось. Надеюсь, не чихаешь и не кашляешь, а то вызову врача на дом, — продолжал балагурить детина, остановившись напротив меня.

Я продолжал сидеть на матрасе.

— Зачем заперли? — задал я встречный вопрос парламентёру. — Не понятно, за что посадили без суда и следствия. Что надо?

— Ты — деловой. Сразу суть ему подавай, — детина оскалил лошадиные зубы.

— Зачем играть в прятки, говорите, зачем взяли?

— Хорошо, будем говорить, у нас тоже нет времени сюсюкать. В общем, дело вот в чём: мой шеф спёр у тебя тетрадь и сказал, что в ней не хватает каких-то параметров.

— Всё хватает, — отрезал я. — Это у него шариков в голове не хватает.

— Не оскорблять! Нас не проведёшь. Шеф консультировался с одним знающим человеком, так вот он утверждает, что не хватает. Так что — выкладывай. Скажешь сейчас, через два дня выпущу, и гуляй себе.

— А если не скажу?

— Займёмся твоим воспитанием. Дурь из головы выбивают ремнём, но кроме ремня у нас есть много способов развязать язык. Церемониться не станем. Так что думай.

— Чего тут думать! — вспылил я и вскочил на ноги. — Всё в тетради. Это заявляю я, автор. Неужели кто-то чужой способен разобраться в моём изобретении лучше, чем я. Передай шефу — пусть дураков не слушает. Я пятнадцать лет вёл записи, а записывают, между прочим, для того, чтобы не забыть, у меня память плохая, и я записывал всё со скрупулёзной точностью. Можешь передать своему шефу, что зря меня держите.

— Ладно, передам, — детина не знал, что говорить дальше. Видимо, умственные способности его были ограничены, поэтому требовалось наставление шефа.

Он полез наверх, когда я вспомнил:

— Слушай, ты, как там тебя? А поесть мне чего-либо нельзя? И пить хочется. В тюрьме, между прочим, кормят.

— Ладно, снабдим, пообещал он.

Детина принёс мне, как лошади, кастрюлю вареной в мундирах картошки, две буханки чёрного хлеба и ведро воды.

— Ешь поменьше, — напутствовал он, — Когда приду в следующий раз — неизвестно.

Проём над головой погас, крышка захлопнулась, я остался в полной темноте и с остервенением накинулся на картошку. Ел прямо в кожуре, отломив от буханки кусок хлеба. Казалось, что зараз съем целую кастрюлю, но уже после десяти картофелин почувствовал, что наедаюсь и способен управлять чувством голода дальше, поэтому остановился и пришёл к умозаключению, что как только захочется есть, буду съедать по две картофелины и маленькому кусочку хлеба. Но оставаться в подвале становилось опасно и для здоровья, и для жизни. Нужно было искать выход из данного положения. Холод проникал в подвал всё больше, и моя стриженая голова начинала замерзать.

«Схватишь так воспаление мозгов — и прощай мои открытия, — думал я. — Если бы находиться в каменной башне, можно бы как-нибудь продырявить стену или сломать решётку в окне и спуститься вниз, пустив матрас на верёвки. А куда выберешься из подвала? Кругом земля. И матрас не поможет. Свяжешь верёвку, но вверху у люка нет никакой ручки, не за что зацепиться. Да, положение безвыходное». Сделав такое заключение, я растянулся на матрасе и уснул.

А в это время мои приятели били тревогу. Из поликлиники я не вернулся. Они прождали меня день, ночь, пробовали звонить в квартиру — безрезультатно, никто не отвечал. Я для них исчез непонятным образом. В поликлинике через медперсонал удалось узнать, что одному больному в кабинете Жанны Эдуардовны Шелестовой сделалось плохо, больной потерял сознание, и «скорая помощь» увезла его в больницу. Обегав все стационары, Валентина не нашла меня и вернулась домой удручённой.

— Мы остались без головы, — тяжело вздохнув, сообщила она супругу. — Лев Алексеевич пропал бесследно. Увезли на «скорой помощи», а куда — неизвестно.

Они уже смирились с мыслью, что навсегда останутся в том виде, в каком я их сотворил, но мириться с моим исчезновением не собирались.

— Будем искать вдвоём, — уверенно заявил Евгений. — Не думаю, чтобы они убили его, скорее всего, спрятали для своих целей.

— А если убили как свидетеля? Раз он не вернулся, значит, его узнали, несмотря на наш маскарад.

— Только дурак способен убить учёного, препарат которого не удалось получить самому. Сначала его нужно получить, наладить производство, а потом уже избавляться от свидетелей. Я так понимаю, несмотря на то, что на слишком высокий интеллект не претендую, — высказал своё мнение Евгений. — Значит, они должны его спрятать, чтобы он им не мешал или даже заставить его самого показать, как изготавливать препарат. С чужого языка запомнить легче, чем самому разбираться в чужих конспектах.

— Нужно следить за врачихой: куда ездит, где бывает. Она обязательно должна навещать его. Хорошо бы провести в её квартире обыск, — предложила Валентина. — Думаю, препарат и тетрадь она не решится прятать далеко от себя — они представляют огромную ценность и должны быть постоянно под её надзором.

Разыскать, где живёт Жанна Эдуардовна, не составило труда, достаточно было обратиться в отдел кадров. Затем мои приятели переписали расписание её приёма в поликлинике — время, когда она не могла попасть домой. Ключ к квартире подобрали методом проб и ошибок. Когда предварительная работа была завершена, осталось самое главное — найти то, что украдено.

Ровно в семь утра Евгений и Валентина стояли в подъезде противоположного дома и через окошко на лестничной площадке наблюдали за домом, в котором жила врач. В половине восьмого она вышла из подъезда и неторопливо направилась на работу. Ровно в восемь, когда начался приём больных, они оставили своё укрытие и направились к её дому. Ключ заскрежетал в замочной скважине жалобно, словно жалуясь на то, что вынужден повиноваться чужой воле, но всё-таки своё дело выполнил — дверь распахнулась, и они очутились в квартире Жанны Эдуардовны.

Как ни странно, но одинокая женщина обладала огромной четырёхкомнатной квартирой, что обещало осложнить поиски. Вся квартира, прекрасно обставленная, удивляла роскошью и, как казалось, была не по карману даже для одинокого мужчины.

Внимание моих приятелей привлёк кабинет, так они назвали комнату, обставленную очень по-деловому, не известно только, какими делами можно было заниматься здесь человеку без особых увлечений и талантов. С одной стороны, стену комнаты занимала «стенка», рядом — кожаное кресло, двухтумбовый стол, на нём — оригинальная настольная лампа. У противоположной стены стояли пять мягких стульев и стеклянный шкаф — такой, какой обычно можно увидеть в процедурных и кабинетах врачей. Если говорить точно, то стенки шкафчика были выполнены не из обычного оконного стекла, а из небьющегося органического. В нём на прозрачных полках размещались аккуратно расставленные флакончики и коробочки с лекарствами. Каждый врач имеет право держать у себя на дому такой шкафчик с лекарствами, мало ли кому понадобится оказать экстренную помощь.

Валентина, конечно, начала обследование именно с него, надеясь в какой-нибудь из коробочек обнаружить новый препарат. Евгений занялся осмотром мебели, простукивая, прослушивая и выискивая подозрительные нестандартные пустоты.

Проверив все лекарства, Валентина разочаровалась — препарата на полочках не оказалось.

Где искать своё в чужой квартире? Она обвела взглядом комнату, которая показалась ей нагромождением вещей, вгоняющих в тоску, но поиск нужно было продолжить, и Валентина присоединилась к супругу, помогая ему обследовать мебель. За первый день удалось проверить две комнаты, за второй — две оставшиеся, потом кухню, ванную и прочее. Через четыре дня они пришли к выводу, что поиск нужно повторить, потому что тетрадь так и не удалось обнаружить, а Валентина продолжала настаивать, что она находится в квартире.

Как только у Жанны Эдуардовны заканчивался приём, за ней начиналась слежка, но врач упорно никуда не выезжала, посещала только больных и магазины, так что им никак не удавалось выйти на мой след. А между тем в моей голове зрел план собственного спасения.

Детина долго не приходил, я доел последнюю картофелину, отправил в рот последнюю крошку хлеба и глоток воды, а он всё не появлялся. Согласно задуманному плану я разодрал ногтями по шву матрас так, что получился мешок, и стал ждать, прислушиваясь, не зашумит ли кто наверху. Сколько дней длилось моё заточение, трудно сказать: постоянный мрак в подвале лишал возможности следить за течением времени. Без еды стало совершенно скучно, так как поглощение пищи было единственным для меня занятием и развлечением. Моё уныние готово было перейти в безнадёжность, когда наверху послышались долгожданные шаги, заскрежетал люк, и темница осветилась верхним светом. Я вскочил. В эти минуты решалась моя судьба, и от того, как буду действовать, зависело, выберусь я на свободу или, возможно, жизнь для меня закончится в этом тёмном подвале.

В проёме появилась деревянная лестница и поползла вниз. Пульс мой стал чуть выше нормы, но я оставался хладнокровен. Вслед за лестницей вверху обрисовался силуэт огромных сапог. Высота подвала достигала четырёх метров, но этого было достаточно, чтобы хотя бы временно оглушить противника. В тот момент, когда всё его тело повисло на лестнице, я изо всей силы рванул её в дальний угол, точно рассчитав, в какой именно, чтобы, падая, она стряхнула с себя моего врага. Подсечка оказалась такой, что сначала падал детина, а сверху на него — лестница, но так как она была длинной, то должна была упереться в противоположную стену. Мой расчёт был точен — она остановилась, а детина грохнулся на пол. Я стремглав бросился к нему и набросил на упавшего матрас, как бы засунув его головой в мешок. После этого, схватившись за лестницу, попытался опереть её на край проёма. Она оказалась тяжёлой, я торопился, лестница раскачивалась, никак не достигая верха. Детина внизу орал и драл на себе мешок, одурев от неожиданности. Он не столько ушибся, сколько запутался в матрасе от страха и суетливости движений.

Наконец, мне удалось установить лестницу вертикально, и я с проворностью кошки взметнулся по перекладинам вверх. На моё счастье детина приехал один, и мне не пришлось дважды вступать в сражение и напрягать свои скудные физические возможности.

Глава 6

Как оказалось, меня держали на летней даче. Небольшой деревянный домик с погребом внутри послужил мне временной тюрьмой. Вокруг стояли такие же крошечные дачные домики. После тёмного подвала глаза сильно резало, пришлось их максимально прищурить, оставив щёлочки. Справа от дач пролегала дорога, на ней стоял «газик» с брезентовых верхом, очевидно, тот, на котором приехал мой тюремщик. Никаких признаков города поблизости я не заметил.

Сзади послышалось сопенье — из погреба вылазил детина. На раздумья времени не оставалось, я бросился к машине. До сегодняшнего дня, кроме трёхколёсного велосипеда, мне не приходилось водить никакой транспорт. Но чего не сделаешь с испугу, тем более что мне не раз приходилось пользоваться услугами такси, так что глаз невольно ловил, как шофёр заводил «Волгу», и теперь виденное ранее живо всплыло в памяти. Я включил зажигание, нажал одновременно на все три педали внизу, и машина рванула с места в тот самый момент, когда хромая и потрясая в воздухе кулаками, ко мне подковылял детина.

Как я мчался вперёд, трудно сказать, мою машину мотало из стороны в сторону как самого заправского пьяницу, но такой зигзагообразный способ передвижения меня вполне устраивал, потому что преследователь быстро отстал. Я наслаждался быстрой ездой, упивался движением, мне казалось, что машина летит, как на крыльях; навстречу свободе, подпрыгивая и нервно вздрагивая от неверной руки водителя. За окном стремительно неслись поля и холмы, небо распахивало голубые дали, ветер вырастал сзади невидимыми крыльями. Я чувствовал, что сейчас взлечу птицей и, действительно, взлетел — машину ни с того, ни с сего понесло в кювет, и она грохнулась на бок. Ликование закончилось. К счастью, я не пострадал, полёт завершился благополучно, оставив только небольшие синяки и царапины. До центральной дороги оставалось метров триста. Оставив машину, я домчался до трассы, остановил первый попавшийся грузовик и выяснил, что нахожусь в двадцати километрах от города.

К моим приятелям я заявился, как всегда, неожиданно и, как всегда, страшно голодный.

— Лев Алексеевич, живы? — они с радостью бросились ко мне. И я впервые почувствовал в их объятиях, что дорог им, как родной человек.

— Друзья мои, я, кажется, целую неделю не ел, накормите, иначе сейчас упаду.

Пока Евгений разогревал обед, я умылся и переоделся в чистое бельё, услужливо предложенное Валентиной. Допоздна мы рассказывали друг другу о том, что произошло за последние дни. Ночевать я остался у них, так как возвращаться в лабораторию было опасно.

— Значит, вы ничего не нашли? — задумчиво переспросил я моих приятелей.

— Ничего, — развела руками Валентина. — Может, и тетрадь прячут где-нибудь на даче в тайнике?

— Нет, — покачал я головой. — Не походит. Строение хлипкое, случись пожар — сгорит не дача, а миллионы. Думаю, тайник где-то дома. Найти необходимо немедленно. После моего побега они начнут действовать решительнее.

— Я намерен повторить обыск, — с готовностью отозвался полицейский.

На следующий день вдвоём с Валентиной мы отправились в гости к Жанне Эдуардовне, естественно, в отсутствие хозяйки, чтобы наш визит лишний раз не обеспокоил её. Я решил осмотреть квартиру свежим глазом.

Рассматривая потолок после того, как пол был изучен с точностью до квадратного сантиметра, я обратил внимание на мощную люстру, примыкавшую к потолку широкой полукруглой чашей. Чаша показалась подозрительной, и я решил заглянуть внутрь. Но когда мы сняли люстру, нас заинтересовала не чаша, а открывшееся под ней отверстие. По величине оно имело точно такой диаметр, чтобы в него пролезла рука. То, что в плитах перекрытия имеются цилиндрические пустоты, известно каждому строителю и многим любознательным гражданам. Диаметр их не превышает ста шестидесяти миллиметров. Люстра обычно подвешивается к крюку, просунутому в отверстие плиты, а отверстие сообщается с шестиметровой цилиндрической пустотой, пересекающей плиту внутри из конца в конец. Конечно, на дыру можно было бы и не обращать внимания, если рассуждать, что, когда крепили крюк, могли по неосторожности вышибить из плиты лишний кусок бетона, но нас интересовало в данный момент всё, поэтому я сунул руку в пустоту и стал шарить. Вскоре мои пальцы натолкнулись на стальной стержень с загнутым концом. На всякий случай я потянул за него, и вдруг вниз золотистой змейкой соскользнула проволока, унизанная золотыми вещами: кольцами, серьгами, цепочками, часами.

— Ого, вот это шашлык, — восхитился я.

Глаза Валентины разгорелись восхищёнными огнями.

— Какие богатства!

— Да, но, к сожалению, они принадлежат чужим людям. — Я осторожно водрузил люстру на прежнее место. — Теперь ясно: грабил квартиры и украл мои конспекты один и тот же человек. Драгоценности нашли, но где же тетрадь?

— Если при первом обыске мы пропустили такие вещи, будем надеяться — найдём и её, — обнадёжила меня Валентина.

Мы с новой энергией принялись искать тайник. Находка нас вдохновила.

— Не проверить ли нам там? — Валентина указала на вентиляционную решётку над газовой плитой в кухне.

— Она хорошо заделана в стене, начнём снимать — посыплется извёстка, станет заметно, что в квартире кто-то побывал, — засомневался я.

— Будем рисковать, нам терять нечего, — Валентина полезла под потолок, внимательно осмотрела решётку и попросила: — Мне бы отвёртку. Кажется, она снимается.

Я подал отвёртку. Как истинные взломщики, мы захватили с собой некоторые инструменты. Осторожно отвернув бинты, Валентина сняла решётку и засунула руку в вентиляционный канал. Она старательно ощупала боковые стенки, чуть ли не по самое плечо уйдя внутрь, я нетерпеливо наблюдал внизу. Вдруг на лице её вспыхнула искра надежды. Сунув руку куда-то вверх каната, она вытащила завёрнутый в полиэтиленовый мешок рулон. Сердце моё взволнованно заколотилось. Предчувствие не обмануло — в мешке лежала тетрадь, а в ней — коробочка с новым препаратом. Затаив дыхание, мы открыли её. Внутри мерцали сине-зелёные кристаллики.

— Есть! — радостно выдохнул я и, поспешно засунув коробочку во внутренний карман, приказал: — Ставь решётку на место, уходим.

В наружной двери неожиданно послышалось щёлканье замка. То ли в прошлый раз мои приятели сработали нечисто, оставив следы, то ли врачихе стало известно о моём побеге, и она пришла проверить квартиру в неурочный час, то ли заявилась по своим личным планам, но внезапный приход требовал от нас действий. Молча переглянувшись, и поняв друг друга с полувзгляда, мы спрятались по обе стороны двери и замерли в ожидании.

По тому, как свободно, без всякой осторожности вошла Жанна Эдуардовна в квартиру, стало понятно, что предыдущее наше посещение осталось незамеченным и в дом её привели другие причины. Это облегчило наши дальнейшие действия. Когда Жанна Эдуардовна направилась в кухню, мы набросились на неё сзади; повалили, заломив руки за спину, она не успела даже пикнуть. Как-никак, а двум не тренированным в драках мужчинам легко справиться с одной, пусть даже хорошо тренированной, женщиной, если атака совершается неожиданно. Право подержать её прижатой к полу лицом вниз я предоставил молодому полицейскому, предполагая, что ей, как женщине, будет приятнее чувствовать себя в руках молодого победителя, нежели старого, а сам отправился за бельевой верёвкой, которую ранее мы обнаружили в кладовой.

Жанна Эдуардовна вела себя совершенно беззвучно, пока мы её связывали, хотя могла бы воспользоваться своими правами женщины, чтобы истошно орать и звать на помощь. Но, видимо, ей свидетели были излишни так же, как и нам, поэтому она предпочла молчать.

Связанную даму мы перетащили в её любимый кабинет и усадили на стул посреди комнаты напротив окна. Сами уселись за двухтумбовый стол. Я, как наиболее старший, позволил себе занять более мягкое место — кресло, Валентина села рядом на стул.

Жанна Эдуардовна видела, что перед ней гражданские лица и не задавала никаких вопросов, давая нам право первого хода, чтобы по нему разгадать, как вести себя дальше. Но, к сожалению, в отличие от неё мы были не игроки, а припёртые к стене обстоятельствами энтузиасты-любители, поэтому сразу начали с главного, точнее, начал я.

— Жанна Эдуардовна Шелестова, — я заглянул в свою записную книжку и прочёл: — «Бывший — Сергей Алексеевич Бакин, образование — медицинское, тридцать два года, тюремная кличка, как, впрочем, и детская, — „Cерый“». Как видите, личность вашу мы установили. Теперь покажем, что нашли в вашей квартире. Принеси, — обратился я к Валентине.

Через минуту на столе лежали проволока, унизанная золотыми вещами, и тетрадь.

Спокойное лицо Жанны Эдуардовны, или точнее, Сергея Алексеевича, побелело от злобы, глаза превратились в узкие щели, готовые испепелить нас ненавистью. Он никак не ожидал, что украденное будет найдено. На нас посыпалась грубая брань, закончившаяся словами:

— Плевать я хотел на вас и на всё остальное. Думаете, взяли с поличным? Не докажете. Вы могли мне всё это подложить, так как хотите припаять дело.

— Ничего мы не собираемся к вам припаивать, — резко прервал я её. — Хочу напомнить, что только чистосердечное признание может облегчить вашу участь.

— Какую? — нагло засмеялась Шелестова.

— Видите ли, Жанна Эдуардовна, в тюрьме, я думаю, мужчине легче, чем женщине, хотя бы исходя из эстетических соображений и из того, что женщина — натура более тонкая, чем мужчина, поэтому сейчас в наших руках решить, кем вы войдёте в тюрьму — Жанной Эдуардовной или Сергеем Алексеевичем. На раздумья даём три минуты, вы у нас и без того отняли очень много свободного времени, поэтому приходится навёрстывать упущенное.

Я посмотрел на часы, и мы стали ждать.

Жанна Эдуардовна вся позеленела, продолжая испепелять нас взглядом. Однако выбор есть выбор, надо было решать. Чувствовалось, что она не на шутку разволновалась, глаза её стали скакать то на нас, то на золото, то на тетрадь, то на дверь. Душа её, как женщины, была в смятении и не знала, что выбрать — молчание или пойти на компромисс. А вот Сергей Алексеевич, недавно составляющий её прошлое, быстро понял, что наказания не миновать, слишком весомы улики, остаётся только выбрать — в какой форме это наказание принять. И он сделал выбор, достойный мужчины, в этом надо отдать ему должное.

— Дайте порошка! — прохрипел он.

— Порошок мы вам дадим, — уверил я, — но сначала удовлетворите наше любопытство, ответьте на несколько вопросов…Вы — квартирный вор, я буду обращаться к вам как к мужчине, имея в виду ваше прошлое. Для каких целей вам понадобилась моя тетрадь и препарат?

— Не дадите ли промочить горло двумя глоткам коньяка? — попросил Сергей Алексеевич; горло у него, очевидно, действительно от волнения пересохло, и поэтому он так неестественно хрипел.

Я смилостивился и кивнул Валентине:

— Принеси стакан воды.

Жанна Эдуардовна, — нам лучше именовать её так потому, что перед нами пока сидела женщина, говорящая от мужского лица, — так вот, Жанна Эдуардовна хмуро усмехнулась стакану воду и сообщила:

— Я водой не привык смачивать горло. Откройте бар, там у меня коньяк.

Валентина, проверявшая «стенку» и прекрасно знакомая с её содержимым, сразу же отыскала коньяк и, налив рюмку, поднесла к губам Жанны Эдуардовны. Она выпила, облизала губы и начала, приободрившись:

— Дураку понятно, для чего нужна ваша тетрадь. У меня на неё было несколько видов. Воспользоваться, к сожалению, успел только одним. Во-первых, для такого человека, как я, любящего менять форму и острые ощущения, препарат даёт громаднейший плюс — менять не только внешность, но и пол. Как хорошо быть то мужчиной, то женщиной. Замечательно! Вводишь в заблуждение людей и полицию. Без вашего вмешательства ей никогда не удалось бы разгадать тайну моей метаморфозы. Во-вторых, за большие деньги я бы мог как врач, менять пол желающих и детей у родителей. Новая медицинская услуга населению — прекрасный источник большого заработка, можно озолотиться. Как говорят умные люди, не в деньгах счастье, а в их количестве. По всей вероятности, тогда бы я оставил квартирные кражи и занялся более благородным делом. И, в-третьих, я мог бы продать ваше изобретение знающим людям за границу, А уж они смогли бы наладить широкое производство препарата по всемирной сети, а это дало бы дополнительные ресурсы живой силы — стало бы возможным увеличить численность солдат вдвое. От реализации таких планов я стал бы магнатом где-нибудь в Канаде или Мексике. Как видите, ваша невзрачная тетрадь стоит всех этих побрякушек, — она кивнула в сторону драгоценностей. — Я вполне мог бы обеспечить себя и своих наследников вплоть до четвёртого колена.

Жанна Эдуардовна замолчала. Видя, что варианты её исчерпаны, я поинтересовался:

— Как вы узнали о препарате?

— На лица у меня идеальная зрительная память. Как-то я ошибся адресом по вызову больного и попал к вам. Вот она, — Шелестова указала на Валентину, — старательно объяснила мне, что в тетради с адресами больных номер квартиры «единица» походит на «семь», поэтому я перепутал и попал не туда. Я хорошо запомнил девушку, её мужа. Вы, — она обратилась ко мне, — выглядывали в этот момент из комнаты. Вид у вас был чрезвычайно любознательный, так что я не мог ни обратить внимания и на вас. А несколькими месяцами позже я опять попал в вашу квартиру уже по вызову и так как прекрасно маскировался: у меня были усы, борода и прочий артистический реквизит и грим, что вы меня не узнали. Зато я узнал девушку и молодого человека и был удивлён их перевоплощению. Они как бы поменялись телами. Я то — врач, и мне все эти тонкости хорошо заметны. Вот здесь у меня и возникло подозрение о смене пола у молодых людей.

— Но ведь могли быть противоположные пары близнецов, — напомнил я.

— В нашей медицинской практике такого не встречалось, так что увиденное меня сразу же заинтересовало. А так как в первый раз вас было трое, естественно, я заинтересовался третьим лицом, решив, что оно — главное; узнал, где оно живёт и кто по профессии. Хотя это не мой район обслуживания, но я стал за вами охотиться, — признался он мне. — Я долго думал, как попасть к вам в квартиру, и мне повезло — вы заболели раз, потом второй раз. И я как врач легко проникнул в вашу квартиру. Там познакомился с лабораторией, содержанием тетради, нашёл препарат, подстроил взрыв.

— Почему вы взяли не всю тетрадь, а только три листка? — поинтересовалась Валентина.

— Не хотелось, чтобы кражу обнаружили сразу. С течением времени, как известно, следы, даже если они остаются, постепенно исчезают, стираются, затаптываются. Для меня было важно выиграть время. А так как тетрадь постоянно находилась в столе на виду, я решил взять для себя самые главные страницы, с конечным результатом опытов, и по ним, идя от обратного, восстановить цепную реакцию до самого начала. Однако когда я взялся за формулы, ничего не получилось — моих медицинских знаний не хватило на решение поставленной задачи. Но поняв, насколько открытие интересно и выгодно для меня, я решил пойти на риск и изъять у вас оставшуюся тетрадь. На этот раз пропажа была обнаружена сразу же, поэтому я и сижу сейчас перед вами. Тетрадь не оправдала моих надежи: как удалось выяснить с помощью знающего человека, в ней не хватало нескольких параметров. Так или иначе, моя личная встреча с вами была неизбежна, — Жанна Эдуардовна вновь обратилась ко мне. — Я собирался нанести вам визит в ближайшее время, но вы опередили меня и посетили мой кабинет сами. Всё складывалось как нельзя лучше. Я узнал вас с первого взгляда, хоть вы и изменили внешность. Дальше вы знаете, как развивались события. Жаль, я доверил вас дурню Ивакину. Победа была так близка, — Жанна Эдуардовна разочарованно проскрежетала зубами и, заёрзав на стуле, попросила: — Нельзя ли ослабить верёвки?

— Придётся потерпеть, — ответила Валентина, — Знаете, сколько нам пришлось терпеть, ползая на четвереньках по вашим комнатам.

Шелестова криво усмехнулась.

— Как вам удавалось находить золото в чужих квартирах? — поинтересовалась Валентина чисто профессионально, чтобы расширить свои практические познания.

— Обыватели не отличаются изобретательностью в выборе мест для хранения дорогих вещей; держат их обычно в шифоньерах, сервантах, тумбочках, причём всё лежит откровенно открыто, даже деньги. Народ стал доверчив, верит в честность, а мы на их доверчивости куём себе капиталы. Стоит раз побывать в квартире, чтобы по обстановке определить, есть ли в доме драгоценности и лишние деньги и в каком месте их искать. Так что в следующее посещение больше пяти минут не требуется, чтобы очистить закрома.

— Да, ваша основная профессия способствовала вашему хобби, — заметил я. — Кто, как не врач, имеет доступ в любой дом. Не понимаю только, как при вашей гуманной профессии можно было встать на путь грабежа?

Жанна Эдуардовна злобно рассмеялась.

— Не стройте из себя ребёнка. В медицине меня привлекала не гуманность, а возможность ничего не делать. Выучил несколько наименований лекарств — и выписывай всем и каждому от разных болезней, а выздоровление больного — это уже дело рук его собственного организма. Выздоровеет больной — нам плюс; умрёт — так медицина от летальных исходов не застрахована. Работать врачом совершенно не то, что стоять у станка, возиться с машиной или потеть где-нибудь на конвеере. Белый халат, чистый отдельный кабинет, хорошенькая медсестра, абсолютное равнодушие к страданиям своих пациентов — и, уверяю вас, вы будете чувствовать себя вполне счастливым. А если к этому приплюсовать интересное хобби, вроде моего, жизнь приобретает особый колорит. Послушайте, неужели у вас нет желания жить лучше? Поражаюсь ограниченности ваших интересов. Неужели вам не хочется иметь больше, чем имеете?

— Представьте себе — кет, — холодно ответил я. — У нас с вами разные тенденции существования: у вас главное — потреблять, а у нас — отдавать.

— Глупо сажать человека в тюрьму только за то, что он пробует хорошо жить, — пренебрежительно скривила губы Жанна Эдуардовна.

— Хорошо жить за счет кого-то — это паразитические замашки, а мы с паразитами боремся. Вшей, клопов вывели и воров, уверяю вас, выведем, пообещал я. — Ладно, с вами всё ясно. Сходи за дежурной машиной, — обратился я к Валентине.

— А порошок? Вы обещали до прихода милиции дать мне порошок! — вскричала испуганно Жанна Эдуардовна, и попросила: — Позвольте переодеться в мужское.

Я достал коробочку, отсыпал сине-зелёные кристаллы в чайную ложку и сунул в рот Шелестовой. Она облизала губы и попросила запить, пришлось подать стакан воды.

Когда Валентина ушла, и мы остались одни, моя пленница поинтересовалась:

— Золото сдадите?

— Конечно. Меня драгоценности не интересуют — побрякушки.

— А тетрадь? — в глазах её затрепетал непонятный хищнический огонёк.

— Своё открытие я тоже передам людям. Оно делалось во имя их блага и принадлежит им, — с уверенностью произнёс я и, вынув тетрадь из кармана пиджака в знак доказательства, что не собираюсь утаивать его больше от кого-либо, положил вместе с золотыми украшениями в стеклянный шкаф с намерением передать всё сразу в руки правосудия.

Порошок я оставил у себя, он мне должен был понадобиться в скором времени для возвращения к первоначальному виду моих друзей.

Молча мы сидели напротив друг друга, каждый думая о своём. Солнце переместилось и стало светить прямо в окно, заливая комнату ослепительным светом и поигрывая на драгоценностях сотнями золотистых лучиков. Шелестова поглядывала в сторону шкафа, и на лине её невольно отражалось сожаление.

— Не подадите ли даме рюмочку коньяка как последнюю радость в жизни? — попросила она.

— Обойдётесь. Радостей у вас было больше, чем достаточно, — холодно ответил я.

В прихожей требовательно зазвонил звонок.

— Кажется, приехали, — облегчённо сообщил я задержанному.

Оставаться один на один с преступником, даже связанным — дело не очень приятное, поэтому звонок меня обрадовал. Жанна Эдуардовна, наоборот, метнула в сторону двери злобный взгляд и в напряжении замерла на стуле.

Когда я открыл дверь, вместо Валентины и милиции на лестничной площадке стояла старушка.

— Не скажете, где живёт Коновалов? — задребезжала она тоненьким старческим голоском.

— Нет, — я собрался захлопнуть дверь, но она снова застрекотала настойчиво.

— Как же вы его не знаете? Мне сказали, он тут проживает. Такой махонький, хроменький, кажись левая нога короче правой, а может — наоборот. А на голове, тут вот, нет волос, а тут есть, — она ткнула костлявым пальнем в мою голову для точного определения места плеши.

— Не знаю я Коновалова, спросите у кого-нибудь другого, — стал отрицать я.

— Как же не знаете? — не верила старушка. — У него вот тут, над бровью, бородавка.

Она смотрела на меня с таким удивлением, как будто афиши с фотографией её Коновалова были развешены на каждом углу, и его знали все собаки, кроме меня.

— Я никого не знаю, потому что не живу здесь, — рассердившись, отрезал я.

— Как не живёте, если выходите и открываете мне дверь? — возмутилась старушка и пригрозила мне пальцем. — Нет, вы живёте и вредничаете. И Коновалова знаете, но не хотите старому человеку уважить.

Разозлившись, я попробовал объяснить:

— Я здесь случайно, зашёл в гости, а хозяева ушли в магазин, вот мне и приходится открывать двери вместо них.

Но моё сочинение вызвало у неё подозрения относительно моего пребывания в чужой квартире, и она угрожающе пропищала:

— Ну-ка давай паспорт сюда! Сейчас проверю, что ты тут делаешь.

— Откуда у меня паспорт, если я здесь случайно, — выкрикнул я, и последняя капля злости помогла мне, пренебрегая вежливостью, захлопнуть дверь перед её носом.

— Я сейчас полицию вызову. Я вызову… — понеслось за дверью.

Но я, уже не слушая, направился к моей пациентке, мысленно проклиная назойливую старуху. Когда я перешагнул порог кабинета, то остолбенел — тетрадь в стеклянном шкафу догорала кровавым пламенем. Дым метался за оргстеклом и, находя щели, стал просачиваться в комнату тоненькими струйками.

Я бросился к шкафу, но было поздно — белые страницы превратились в чёрный пепел, обложка скрутилась, поблёскивая последними искрами. Я с ненавистью повернулся к связанной. Жанна Эдуардовна сидела на стуле вполоборота к окну, и злорадная улыбка поигрывала на её губах, она торжествовала. Взглянув на её руки, я всё понял — ей удалось снять с ручных часов увеличительное стекло и, развернувшись к окну так, чтобы солнечный свет попадал на линзу, направить луч сквозь неё на стекло шкафа прямо на тетрадь. И пока я разговаривал с надоедливой старушкой, та загорелась. Если бы не назойливость старухи, задержавшей меня на лестничной площадке, подобного бы не произошло. Но всё — дело случая. Мой пятнадцатилетний труд сгорел. Нужно было начинать работу заново.

Вместо эпилога

После этого злосчастного дня прошло три года.

Надышавшись удушливыми газами в лаборатории, так как опять барахлила вентиляция, я решил проветриться. Как обычно в минуты отдыха я зашёл к моим приятелям и застал их всем семейством за ужином. У меня как-то всегда так удачно получалось, что без всякой задней мысли я попадал или к обеду, или к ужину.

— А вот и наш Лев Алексеевич пришёл, — радостно воскликнула Валентина, обращая внимание двух славненьких малышей на моё появление.

Одному исполнился только год, второму было уже два с половиной. После рождения Евгением сына я дал им остатки препарата, и они вернулись к своему первозданному виду. Вскоре и у Валентины родилась дочь, как они того и желали. Мальчика назвали Валентином, дочь — Евгенией в память о своём былом перевоплощении, которое пошло, действительно, им на пользу. Больше мне не приходилось слышать, как они спорят или попрекают друг друга в чём-то, молодые супруги были счастливы и очень внимательны друг к другу, к детям и ко мне.

Не успел я усесться за стол, передо мной сразу же появилась тарелка горячего супа и ароматное рагу.

Крошечный Валентин взобрался ко мне на колени. Отец собрался было забрать его к себе, чтобы не мешать гостю есть, но я возразил:

— Пусть сидит, он мне не помешает.

Мальчик прижался к моей груди и затих на руках, прислушиваясь, о чём разговаривают взрослые.

— Как сегодня ваши опыты? — поинтересовался Евгений. — Есть ли что-нибудь новенькое?

— Пока топчусь на одном месте, — вздохнул я. — Никогда не думал, что так трудно вспоминать, даже стал сомневаться — можно ли изобрести второй раз то, что однажды потерял.

— Не отчаивайтесь, первый раз вам на изобретение понадобилось пятнадцать лет, а пока прошло только три года. Так что ваше открытие впереди, — утешила меня Валентина.

Мои друзья старались всякий раз приободрить меня, когда я, усталый и всклоченный, приходил к ним. Но ни под каким предлогом я бы не стал прекращать свои опыты. Какие бы разочарования или, наоборот, соблазны лёгкой жизни ни стояли на моём пути, они не заставили бы меня отказаться от цели всей моей жизни. Я упорно шаг за шагом продвигался вперед. Конечно, я понимал, что моё открытие вовсе не какое-то сверхоткрытие, но надеялся, что оно пойдёт на пользу уж если не всем, то хотя бы некоторым и, возможно, поможет выровнять количество мужчин и женщин на нашей планете, а следовательно, увеличит и число супружеских пар.

Анализ поведения Евгения и Валентины после применения препарата показал, что изменение гормонов ведёт и к изменению поведения человека. В каком полу, мужском или женском, человек более эффективен, в том бы мог по своему желанию приносить большую пользу обществу. Желающие изменить поле своей деятельности могли бы вполне воспользоваться моим препаратом. Если женщине или мужчине по каким-то причинам кажется, что в противоположной фазе они вели бы себя по другому, они получали бы возможность попробовать свои силы в новом образе. Любители новых ощущений тоже были бы рады моему препарату.

Маленькое открытие при правильном применении может принести большую пользу, точно так же, как и при неправильном — огромный вред.


home | my bookshelf | | Метаморфоза |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 1.5 из 5



Оцените эту книгу