Book: Травень-остров



Алексей Семенов

Травень-остров

Автор искренне благодарит Андрея Леонидовича Мартьянова и Марину Михайловну Кижину — моих друзей, без которых эта книга не состоялась бы, и Марию Васильевну Семёнову — основателя проекта и консультанта.

…Края пергаментной Ойкумены свернулись

в трубочку на огне,

Но смысла не было, не было ни в ней, ни извне.

Из песни Олега Медведева

Предварение

Второе письмо Эвриха Иллирия Вера, смотрителя анналов Истории Обитаемого Мира книжного хранилища при тетрархии города Лаваланга, что в Аррантиаде, к божественному басилевсу аррантов, Царю-Солнцу Каттону Аврелиаду, ныне благополучно царствующему

Слава тебе, о басилевс!

Как и было сказано мною, неустанно трудились скрипторы, и вторая часть списков древних хронистов, донесших память и свидетельства о днях Последней войны, приведена теперь к виду, достойному вполне, дабы предстать пред взором твоим.

Манускрипт сей, писанный на добром весьма пергаменте, что до сей поры с большим искусством выделывают в краю народа вельхов, лежащем на восходных берегах Длинной Земли, как зовется сия земля среди сегванов, принадлежит, если верить автографу, венну Зорко, сыну Зори (ибо у народа этого принято, называя свое имя, называть рядом имя матери своей, но отнюдь не имя отца) из рода Серых Псов, каковой род обитал не столь давно на берегу великой реки Светынь.

Описанному в манускрипте сем не склонен был бы я доверять как истине, если бы не многочисленные глоссы и схолии, что приложены к сему списку, и если бы не безусловная непротиворечивость сего списка первому, представленному тебе, о Лучезарный. Их присутствие и содержание, а равно и то, что манускрипт сей составлен на восьми языках, свидетельствует неоспоримо о том, что автор сего, сиречь Зорко, был мужем достойнейшим и преисполненным учености. Большая часть глав оной рукописи писана божественным языком великой и благословенной Аррантиады, но есть и записи, сделанные по-саккаремски, и по-нарлакски, и по-сольвеннски, и на языке калейсов. Иные же записи, содержащие в себе повести о древнем или мифы и сказки, а равно священные тексты, выполнены письменами веннов, вельхов и сегванов.

Однако, как ни достоверно выглядят помянутые записи, все же хочу предостеречь и тебя, о Пресветлый, и тех, кто будет знакомиться с этим трудом впоследствии, и нижайше прошу прислушаться к сему предостережению, пусть оно есть и пребудет лишь моим скромным мнением, недостойным внимания мудрейших.

Скажу, что тот, кто предпочитает повести о событиях и деяниях, о коих достоверно известно, что они произошли, сочтет список этот невнятным сборищем легенд и вымыслов; тот же, кто более привечает в сердце своем зыбкие очертания миров, созданных силою воображения, посетует на слишком частые отсылки к вещам и событиям, в подлинности коих нет оснований сомневаться. Описанным событиям, всенесомненно, не должно было бы происходить столь невероятным образом, и вместе с тем ослепительному полету вымысла препятствуют то и дело упоминания обстоятельств весьма обыденных. Осмелюсь предположить лишь, что не стоит смущаться подобным отсутствием единства в изложении, зане разве не есть сны наши, видения и грезы суть знамения, ниспосланные богами, и не в них ли таятся ключи к смыслу того, что сопутствует нам в продолжительности жизни нашей?

Список, исполненный упомянутым Зорко, доказывает с убедительностью, что предположение мое верно. Но стоит ли доверяться безоглядно тому, что сказано в единственном списке, дошедшем до нас лишь волею счастливо сложившихся обстоятельств, об авторе коего списка известно нам только то, что в этом списке содержится? Не лучше ли остаться верным здравому смыслу и следовать ему, почитая не оставляющих нас богов и уповая на их волю и милость?

Посему осмеливаюсь предоставить тебе самому, о Величественный, судить об истинности изложенного здесь, и свидетельствую лишь, что невозможно заключить о чем-либо в этой повести, что этого не было никогда, равно как о многом нельзя сказать, что сие когда-нибудь было. Сердце же мое говорит мне, что свет истины, исходящий от богов, пролит и на это творение разума и рук человеческих, а посему оно достойно твоего царственного внимания.

Если сочтешь ты, о Величайший, список сей небезынтересным, то вторая, необработанная пока ныне часть хроник Зорко, сына Зори, венна из рода Серых Псов, будет представлена тебе, лишь только ты возжелаешь.

Да хранят тебя боги, о Великолепный!

Подписал собственноручно

Эврих Иллирии Вер

Лаваланга, 12-й день месяца Агнца

1582 года по счету от начала эпохи Черного неба

Пролог

Нетопырь описал неправильный круг и скрылся снова в темноте приречной рощицы. Сосновая ветка, протянувшаяся над водой, лениво качнулась. Чиркнув по зарослям камыша, блеснуло серебряной звездочкой в лунном луче колечко и кануло в темную воду с едва слышным плеском. Кругов видно не было.

Для двоих на берегу ращепа зверек остался такой же незамеченной тенью, как и все иные тени уходящей теплой ночи. Если бы кто сказал им, что это минует последняя теплая ночь месяца зарева, они вряд ли удивились бы. Знаемый как пять пальцев низкий и пологий скат у мелкого неширокого потока обрывался теперь, казалось, в черную долгую дыру, откуда студено веяло зимой. В эту самую дыру и кануло колечко, брошенное без трепета душевного и без надежды. Да так уж было заведено. Не им и отменять.

— Ровно осень, — молвила она, зябко поводя плечами и кутаясь в шерстяной платок.

— Осень и есть, — отвечал он. Ее рука — теплая и мягкая — безвольно лежала в его ладони. Другой рукой он касался шероховатого, пахнущего смолой и спящим сейчас солнцем соснового ствола. То же сделала и она, и круг замкнулся. Незлобивое дерево силилось превозмочь дрему да отдать им хоть частичку своей вековечной спокойной мудрости. Но суетным людским душам невнятно было неспешное, отрешенное созерцание и слушание близкого окружения и слабых голосов издалека. Все было им внове, и всякое чувство являлось резко и странно. И разлука, коя дереву виделась всего лишь удалением кого-то из виду и поводом поразмыслить о другой возможной встрече через несколько десятков зим, для них была лезвием тяжкого стального меча, разрубившим нитки жизней для новой, совсем другой вышивки, где вместе им уж не виться.

— Я днесь на росстань ходила, — продолжила она. — Петуха взяла черного, нашего. Все ждала, пока вихрь с полудня придет.

— И что? — Он беспомощно улыбнулся: что толку вихри пытать? Все одно ясно: завтра в путь.

— Был вихрь. Один. Я перед вечерей успела, пока не видит никто. Все тихо было, а потом как налетит! — Увлекшись рассказом, она расправила плечи и подалась вперед, а глаза ее широко распахнулись, живо представляя приключившееся. Он почти не слушал, а только смотрел. Ночь была темна, но отражение лунного луча на воде отбрасывало слабый отсвет даже сюда, под сень древесную, и он мог видеть ее. Видеть, чтобы запомнить такой надолго.

— Только стояла трава ровно и вдруг вся как волной пошла! И боярышник зашумел… А вихрь у того самого куста, где я стояла, и закружился.

Она остановилась перевести дыхание. Ночь молчала, забыв о всяких дневных вихрях.

— Успела? — спросил он.

— Успела, — кивнула она в ответ, и серебряные кольца, украшавшие ее виски, качнулись тихо. — Черный трепыхаться стал: вихря, должно быть, забоялся. Думала, помешает, да я и промахнусь. Только обошлось: прямо попала!

— Не жаль тебе вихрь ножом ранить? — вдруг спросил он.

— А? — не поняла она и, торопясь, продолжила: — Так вот, а он вьется, шелестит, будто и впрямь бормочет что-то. Я и спрашиваю: «Отвечай, вихрь, какова зима станет?»

— Ответил? — полюбопытствовал он и подумал: «Интересно, что сочинит?»

— Я не поняла сначала: шипит, шуршит, ни единого слова не разберу, — искренне продолжила она. — А потом он будто притих и похолодел вроде. И ясно так слышу: «С-снеш-шь…» И замерло все. Даже петух затих.

— А дальше?

— Дальше… — вздохнула она. — Дальше домой пошла, да поскорее. Холодно мне стало. И жутко там, на росстани, будто бы и нет никого, а словно глядит кто в спину. Глядит и ухмыляется недобро. Хорошо, Клычка встречать прибежал, а то я уж и забоялась. — Она опустила взгляд, помолчала, потом снова посмотрела прямо ему в глаза. — Ты ведь любишь, когда снег. Правда?

— Люблю, — отвечал он. — За снегом все плохое остается. Будто сон видел — и вот проснулся.

— Хороший сон был, — подхватила она. — Просыпаться жутко. Может, замиришься еще с ведунами?

— Я с ними и не вздорил, — пожал он плечами. — Все уж говорено. Меня другое тревожит: на тебя косо глядеть станут. Думаешь, никому не ведомо, где мы с тобой ночь ночуем?

— А и пускай. Что они со мной сделают? Хворостиной пороть станут? Так я не малая уж, стерплю.

— За что терпеть-то? — усмехнулся он, мягко перебирая тонкие ее пальцы.

— Перестань, — оборвала она неожиданно резко. — Скромный больно! Я тебя не за то люблю, что боком ходишь, себя стесняешься.

— Нет?! — притворно удивился он. — А за что?

— За то, что не такой, как иные. За то, что по-иноземному басни складно читаешь. За то, что меня с Клычкой на холстине написал, а после с матерью рода да с ведуном ругался, когда они все сжечь велели.

— Да, жаль, сожгли, — покачал он головой. — А ведь получилось тогда…

— Сожгли? — хохотнула она. — Ведун потом целый день плевался, да чародействовал, да нежить худым словом поминал: никак найти не мог, куда мазня нежитская подевалась. Искал, да все зря! Пустую холстину краской обляпал, да и спалил, а потом еще хвалился.

— Так цела, значит, работа?! — Он так и прянул встречь ей, схватив оба ее запястья. — Где?

— Так я тебе и скажу, — тише обычного молвила она, довольная его порывом. — Вот вернешься, тогда и увидишь. Заодно и сравнишь, не стала ли хуже. Может, и не пригожусь тебе.

— И я не за то люблю, что себя хаешь. Мать рода тоже вот страшилась, будто я тебя тем сглазил, что такой красивой написал. Красоту добрая работа не сгубит, худое слово только. Я вернусь, тогда и напишу тебя. Еще лучше напишу. Вот такой, какая ты сейчас есть…

Дыхания их слились в одно, и самоцветного блеска Чигирь-звезда оком двуединой души смотрела на ничуть не изменившийся от того мир.

Хроника 1

Супротив журавлям

Глава 1

Черный пес

До снега, правда, было еще далеко, но поспешить следовало. Северное лето коротко, и холодные сырые ветры с далеких Сегванских островов быстро пробирались к самому сердцу глухих лесов на Светыни, погоняя бесконечные вереницы хмурых растрепанных туч, засевающих землю мелкими стылыми дождями. Ни в ту ночь, ни на сеногнойки, ни даже на репный праздник Зорко в дорогу так и не двинулся: нельзя было оставить вервь, не завершив главных полевых трудов.

Лишь два дня спустя, когда журавли на болотине уже сговаривались, каким путем отправиться им за моря, за горы в теплые страны, в мреющем свете густо-красной утренней зари, разливавшейся от восхода по кисейным дымчатым облачкам, непоседа молодец с плетеным коробом на спине уже мерил первые версты старой серой дороги, пластом легшей по сухоречью, где многие века назад катила свои воды Светынь. Никаких бесед, конечно, журавли по топям не вели. Они уж который день, повинуясь одним только им ведомому чутью, тянулись к полудню, оглашая стынущую в тени землю прощальным кликом. Путь Зорко лежал почти в противоход птичьим стаям, на полночь и закат. Там, за лесами и долами, на берегу бескрайнего моря красовался торговый Галирад, стольный град сольвеннский.

Зорко не впервые был в лесу один-одинешенек. Прежде ему доводилось ездить к соседним поселениям веннов по разным делам, и ничего страшного никогда не случалось. Лихие люди встречались дальше, в сторону Галирада, где часто проходили купеческие обозы. У веннов же грабителям делать было нечего: и не наворуешь, и головы лишишься. В лесных вервях свято чтили заповеданное Правдой, а уж воевать в чащах венны были мастера, и даже большой разбойничий отряд выследили бы и уничтожили, самое большое, за седмицу.

Но теперь главные ярмарки отшумели, и дорога, вливающаяся где-то впереди в густое плетение таких же дорог, была пустынна, и только ветры тревожили ее непримятую колесами пыль. Впрочем, однажды этому пути еще предстояло оживиться, когда повезут на торги репу и другое слетье. Но сидеть в печище дольше Зорко уже не мог. Вроде его и не выгоняли из рода, но и видеть его в одной верви с собой никто не хотел. Никто, кроме самых близких друзей. И еще Плавы.

Зорко разменял уже пятую версту, когда вышел к месту, где к торной дороге примыкала еще одна, поуже и позеленее. Это был лесной путь к большому Нечуй-озеру. Некогда и оно было руслом Светыни, а ныне лежало себе покойно в крутых берегах и неизменно доставляло окрестным печищам полные неводы рыбы. Но человек, даже если он шибко работящий, всегда мечтает, чтобы невод сам ему ловил. Вот и ходили по зиме на берег того озера слепые, траву нечуй-ветер искать. У кого та трава есть, и ветер на воде всегда остановит, и судно от бури спасет, и неводу накажет, чтобы тот сам рыбу промышлял, — и все исполнится. Отыскивали слепцы место, где, казалось, вонзались в глаза острые-преострые мелкие иглы, и бросались ничком на снег, и хватали траву эту невидимую зубами. Да все впустую: изникала волшебная трава вмиг, только жесткий снег в рот набивался. Зорко и сам наблюдал, как это происходит, и веселился вместе с другими ребятишками. Только потом, много позже, ему стало жалко этих слепых. А один из его сверстников, попавший под молнию как-то в поле, сам тоже ослеп, оттого и теперь ходил в темный мороз на Нечуй-озеро искать траву нечуй-ветер, а добывал только пустой снег. И уже над ним втихую потешались пострелята.

У росстани выпрыгивал из-под камня родничок, а рядом была срублена слега, чтобы путник, притомившийся дорогой, мог спокойно напиться и отдохнуть. Сейчас на перекрестке было пусто: рыбари жили прямо в избушке на озере, коптили там рыбу, а в этот ранний час как раз были заняты ловом. Зорко по привычке направился к роднику и тут замер. У слеги, постукивая нервно по земле длинным мохнатым хвостом, сидел изрядной величины черный, густой средней шерсти пес, похожий на волка, и, казалось, поджидал кого-то.

Вот это была новость! Серые Псы, из коих происходил Зорко, были родом не самым многочисленным по Светыни, но и не из самых малых. Однако же; всех собак в печище, а уж тем паче больших, Зорко знал. Этот зверь молодцу знаком не был, и, значит, получалось, что Зорко, сын Зори, уже не единственный путник на этой дороге.

Подойти запросто к такой собаке не всякий бы решился, но Зорко хотел пить, да и нож на поясе у парня был длинный. Если и кинется зверь на него, отбиться сумеет. Да и пес никчемный вовсе, коли без приказа на каждого встречного бросается.

Но для порядка — мало ли, хозяин поблизости — Зорко все же позвал:

— Эй, добрый человек! Не твоя ли собака тут у родника скучает?

Ответом была тишина, только дятел прервал на несколько мгновений нужную свою работу и поглядел лукавым птичьим оком на шумливого двуногого бездельника.

Но добрый человек не отозвался. А пес давно уж почуял незнакомца, но с места не двигался, только тянул настороженно морду и ноздрями шевелил, стараясь получше поймать исходящий от Зорко запах. Венн подошел ближе и остановился в четырех локтях от собаки. Зверь был и вправду велик, но, конечно, поменьше лесного волка. Шерсть у пса была гладкая, блестящая, но густая, с подшерстком, и жесткая: это Зорко сразу определил, трогать зверя не понадобилось. Значит, не привык пес к сплошной деревянной крыше, а всю жизнь провел под дырявой небесной. Ошейник на нем был из доброй кожи, которую и на ножны пустить не стыдно, с тиснением. Зорко попытался прочесть знаки-буквицы, спрятанные искусно в узоре из папоротников и вересков, да не сумел: незнакомы они были вовсе.

«Вот так-так, — помыслил Зорко. — Это прямо у дома по лесам чужак ходит, из дальних краев?! Да когда же такое последний раз случалось?»

Он постарался припомнить и нашел, что не случалось. К слову сказать, чужаков на дорогах стало больше: где-то в большом мире будто бы валун в озеро грянули, и пошли оттого большие круги. Докатились эти круги и до веннских лесов. С окраин лесной страны, где чащи межевались с Вечной Степью, проходили коротким сухопутным путем на полночь обитатели восточных побережий: поморские вельхи, огнепоклонники-маны и гвиниды, родичи как вельхам, так почему-то и далеким нарлакцам. И еще калейсы, коих принимали радушнее прочих: они хоть и не слишком походили на веннов или сольвеннов, но почитали тех же богов, называя их на свой лад.

Шли не на праздник, не на торжище, не просто на поиск новых земель и угодий: уходили от войны. Вечная Степь, что веками лежала безмятежно где-то на далеком полуденном восходе и даже лепестком не шевелила в невозмутимой задумчивости своих курганов, вдруг разом вся пришла в движение, извергнув откуда ни возьмись летучие конные отряды, что, как волки-оборотни, возникали из бескрайних ковылей, хватали добычу и пропадали, будто таяли в жарком полуденном мареве. Худо приходилось всем: и тем, кто селился по берегу, и лесовикам, и тем, кто оседлал предгорья. На всем длиннющем рубеже степного края запылали красным жадным пламенем пожары, и не было силы унять неизловимые конные стаи. Но то, как говорили переселенцы, было лишь начало. Слухи, коими мир полнится, доносили, будто в сердце степи раскрылись ворота в исподнюю страну и грядет оттуда великое и жестокое воинство, пред коим всякий падет, и вся земля будет им завоевана.



Так или нет, а веннов покуда никто не трогал. Да и беглецов было не так много, чтобы тревожиться всерьез. А и не всякий слух — правда. Однако же поодиночке горемыки-беженцы не ходили. А этот явился, да так, что и застава на торном пути — печище Серых Псов стояло на Светыни, в стороне от дороги, чтобы счастье из дома не ушло, — его не приметила. Не успел Зорко шагнуть за порог, как большой мир заставил его покинуть привычную стежку родового быта и поступить по-своему, а не по-завещанному.

Зорко осторожно, но без излишней опаски подошел к собаке, протянул раскрытую ладонь. Пес принюхался недоверчиво, ворчать не стал. Тогда Зорко тихонько коснулся широкой песьей груди, почесал слегка. Пес не воспротивился, продолжая внимательно следить за молодцем. Глаза у собаки были небольшие, карие и колючие, но не злые. Смотреть, однако, в них приятности не было: пес запросто выдерживал взгляд человека, и Зорко, дабы не сорвать зверя, принялся осматривать траву подле себя, чтобы отыскать хоть какие следы.

Следы обнаружились тут же, в сажени справа: примятая сапогами трава — человек был немал ростом, да не слишком тяжел, а обувь носил добрую, дорогую. Хлебные крошки, еще не высохшие капельки воды — пил из берестяного ковша. Вот на сырой земле бороздка: такую могли оставить ножны висящего на поясе меча. Зорко оставил пса и пошел разматывать хитрый свиток, оставленный пришельцем. Следы выходили из леса. И было это совсем недавно. Вряд ли незнакомец стал бы ломиться напрямки через чащу, хотя подлесок здесь был не шибко густой. Зорко знал все тропки на десять верст вкруг печища и запутаться не мог: мужчина — след был явно не женским — пришел со стороны обширной поляны, бывшей гари, случившейся от молнии. Каким путем явился к слеге пес, венн, честно говоря, не приметил, но собака могла бежать вовсе в стороне от хозяина.

На поляне все было по-прежнему: горечавка, гирчовник, болиголов, кипрей, бодяк да буйная густая крапива. Уж по ней-то ходить никто большой охоты не испытывал, потому широкий след отыскался легче легкого. Посредине поляны след оборвался, будто человек с неба свалился прямо сюда. Песий же след так и не отыскался.

Зорко побродил еще ошую да одесную, только ничего приметного не встретил. Даже если неизвестный был великим прыгуном и мог бы разом махнуть от опушки на середину поляны, все равно повдоль древесной стены не нашлось ни единой отметины о пребывании человека.

«И впрямь с неба свалился, — Зорко оставалось только руками развести. — Будто встречник: с вихрем прилетел, порыскал да обратно вихрем оборотился».

Зорко пошел обратно несолоно хлебавши. Был он предупрежден о всяких дивах, которые в мире есть, но столкнуться с ними в пяти верстах от порога никак не рассчитывал. Оставалось, правда, сомнение в чудесности происходящего: уж черного пса он своими руками трогал — пес как пес, ничем не особенный.

Когда несколько растерянный Зорко опять вышел к росстани, собаки там уже не было. Только красивый ошейник да несколько черных жестких шерстинок лежали у слеги.

«Оборотень! — была первая мысль венна. — Чур меня!»

Однако, поразмыслив, Зорко пришел к выводу, что с ним самим ничего худого, что обычно бывает от оборотня, не приключилось. Да и в самом деле, про все ли чудеса земные людям ведомо? Старик калейс, что захворал поздней осенью и отстал от своего обоза, оставшись зимовать у веннов, рассказывал, как рыбаки-калейсы ходят на морскую путину. И ничего колдовского вроде они не творили, а слушалось все равно как небылица. И наоборот, гость удивлялся и языком цокал забавно, когда ему объясняли даже самые нехитрые лесные уловки и заповеди. «Не все, что странно, приносит зло» — это было главное, что запомнил Зорко из речей старика. По весне дед дождался купеческого обоза с соотечественниками и уехал, научив Зорко за зиму своему языку и любви к никогда не виданному морю.

Вот и сейчас Зорко замешкался только в первый миг. После, не увидев, как и ожидал уже, никаких следов того, что пес ушел с прежнего места обычным для собаки способом, венн напился вкусной студеной воды и без опаски подобрал ошейник. Буквы действительно не походили ни на сольвеннские, ни на письмена калейсов, а схожие узоры видел парень разве что у вельхов поморских. Может, у лесных вельхов такие есть?

Поняв, что далеко сегодня не уйдет, если так вот начнет рассуждать, сидя на слеге, Зорко затолкал ошейник в короб: пускай полежит до Галирада, там объяснят. Потом призадумался: черные собачьи шерстинки блестели на траве у ног. Не слишком, но все же сведущий немного в кудесях, Зорко знал, какую силу имеет волос в руках сильного чародея. Шерсть волчья идет на худые чары; собачья, значит, на добрые. Собрав все шерстинки до единой, Зорко бережно сложил их в кожаную ладанку, а ее спрятал в кошель на поясе.

«Пес не простой, — решил венн. — Я тоже Пес, да не из обычных. Глядишь, и пригодится…»

Родник журчал в камнях, и народившееся солнце уже разогнало предутреннюю дымку. Давно уже не было на слеге Зорко, ничуть не позабывшего за всеми странностями благодарно поклониться ключу, когда из леса, с противоположной бывшей гари стороны дороги вышел большой черный пес с карими глазами и длинным мохнатым хвостом. Зверь принюхался, осмотрелся, зарысил к слеге, снова принюхался. Потом отыскал на траве отвязавшуюся с пояса Зорко бисеринку, коими пояс был расшит, осторожно слизнул ее с земли, спрятал в пасти и быстро ушел обратно в лес.

Глава 2

Правда меча

Шел Зорко и днем, и ночью. Темнота леса не страшила его: те опасности, о которых он знал, венн старался упредить. А те, о коих не ведал, могли нагрянуть равно и ночью, и днем, чему черный пес у росстани был сугубым примером. Иногда он останавливался на ночлег, отходя от дороги шагов на двести, отыскивая прибежище меж корнями дуба или сосны — добрых и надежных гостеприимных деревьев, устраивая себе ложе из травы и травой же и плащом-вотолой укрываясь. Иной раз устраивал дневку, складывая нехитрый шалаш или закрывая ветками, травой и лапником удобную сухую рытвину.

Дорога тянулась и тянулась сквозь леса, проходя временами берегом озерца и мочажины, перебираясь мелким бродом или по мостам через ручьи и речушки, спешащие к Светыни, проходя краем невеликих болотцев и обширных марей.

Лес в зареве-месяце, да и в начале рюеня, от бескормицы сгинуть не даст. Наоборот, всякая тварь перед лютой зимой дожировывает. Медведь, хозяин лесной, и тот еще в берлогу не залег. Зорко не был первым в роду охотником и векшу за сто шагов в глаз не бил, но птицу — куропатку або тетерку — добыть мог. А надо ли одинокому путнику больше? Хитрые грибы к осени тоже устали играть в прятки, и, чуть в сторону от наезженной полосы твердой земли, их можно было как рыбу неводом загребать. Рыба тоже была ленивая, жирная, сонная. Воды начинали стынуть, и прямо с берега, если вододержа была достаточно прозрачна, можно было видеть, как рыбы, пошевеливая плавниками, плавно и степенно ходят меж донных трав, словно коровы по пастбищу, выбирая еду повкуснее. Пользуясь нехитрой снастью, Зорко ловко выдергивал на берег окуня. Каково же тому было оказаться вдруг не в своем неторопливо текущем куда-то пелесово-зеленом мире со стеклянным колышущимся небом, а разом за облаками! Впрочем, что там думал окунь, Зорко доподлинно не ведал, поскольку ни возразить, ни вообще сказать чего-либо подобный собеседник не мог. А вот водяной мог, да еще как, и Зорко не забывал приносить ему щедрые — по сравнению с запасом еды, взятой им в дорогу, — требы. Неплохи были и коренья, и клубни и луковицы всяческих растений, испеченные на углях костра. Был у Зорко и запас муки для ячменных лепешек. Чего не хватало, так это парного молока и сыра, но и без них можно было потерпеть до ближайшего печища.

А вот в печища Зорко попадать не спешил. А ну спросит кто-нибудь, — а ведь непременно спросят! — куда, дескать, идешь, добрый молодец? И что отвечать? Хорошо, если сверстник или мальчишка, а если женщина, что в матери годится, или кудесник? Не врать же в глаза! А что отвечать? Из рода его не выгоняли, да он и сам не выходил, а получается, что уже и порознь Зорко, сын Зори, со всеми Серыми Псами. Как объяснить такое веннам, Зорко не знал. От калейса-старика он слыхал, что у иных народов — у тех же калейсов, у вельхов, даже у собратьев сольвеннов, не говоря уж о нарлакцах, — давно уж повелось, что молодые от старших не то что отдельным домом, а выселком живут, и главные у них не старшие по летам, не матери рода да кудесники, а сами они себе голова. И тут же, коли беда какая, все вспоминают вдруг, что они — единый род. Только что толку рассказывать в веннской верви, как там у иноземцев повелось? Зорко ведь оттого венном быть не перестал, значит, и жить должен по-веннски. А он…

На каждом роздыхе Зорко доставал из короба кожаный с тиснеными буквицами ошейник и раздумывал, можно ли те буквы прочесть, аще вовсе той речи не слыхивать, которую они свидетельствуют. Буквиц много набиралось: целая сотня, четыре десятка и еще четыре. Все ли там буквицы значились, что только были, того он знать не мог. Некоторые и вовсе повторялись, да не раз и не два: значило то, как разумел венн, что на ошейнике не просто буквицы тиснены были, а связная речь. И еще приметил: буквицы меж собой схожи были, будто деревья. У каждой словно бы ствол и ветки. А как деревья человек различает? Если на ветках иглы, если разлаписты — то ель. Так можно было и буквицы сравнивать. У каждой имелся ствол, а к нему, точно ветки, черты и дуги лепились. Иной раз сверху или снизу еще точечки или черты ставились. Выходило, что буквицы, меж собой схожие, и называть надлежало сходно; а еще можно было все буквицы в ряды выстроить, что-бы уяснить, как далеко одна от другой отстоит. Еще получалось, что каждая черта или дуга не наобум ставились, а по порядку, и каждая свою частность отмечала. Далее, правда, Зорко в секреты буквиц не проник: чертить в походе на бересте всякие непонятицы он не хотел. Бересты для письма он захватил, но она ведь и для дела потребоваться могла!

Долго ли, коротко, а через пять дней веннские чащи кончились. Места пошли обжитые, все больше места занимали открытые пространства — пашни и пажити. Здесь жили сольвенны, и Зорко разом почувствовал перемену. Перемена заключалась не столько в природе, хотя суровая таинственность глухомани уступила нарядным покамест по-летнему рощицам и перелескам, сколько в мире людей. У веннов, даже если не были они знакомы меж собой и вообще жили в разных углах своего вековечного леса, всегда можно было без слов распознать, из какого незнакомец рода, по какому делу или без дела вышел он из дому и какое у него сегодня радостное или горестное событие. Обо всем этом повествовали подробности веннской одежи: расцветка, вышивка, узор, украшения. По клеткам поневы, например, можно было узнать, из какого рода женщина. У каждого рода были свои особые поневы на праздник, на работу, на свидание с милым, на свадьбу, на похороны и на все прочие мыслимые дела и случаи, какие могли быть в жизни венна.

У сольвеннов некогда было также, да только как стал забываться родовой быт, так и превратились все эти говорящие мелочи просто в забаву без всякого особого смысла. Привыкшего к такой молчаливой открытости земляков своих, Зорко в краю сольвеннов мигом почувствовал себя ровно в полутьме, зане непонятно было, чего и ждать от встречного человека, а потому разговоров сторонился и, остановившись на погосте, держался как бирюк.

«Видать, оттого и говорят здесь про нас, веннов, — смекал про себя Зорко, — будто мы все молчуны да буки и двух слов связать не можем. А сами-то друг от дружки скрываются, ровно воры: так что ж нам на рожон лезть в чужой верви? А говорить складно они тож не мастаки: вон, этот, с бородищей да в мятеле. С виду сильный человек, из первых в роду — хоть и не поймешь, какого он рода, — а говорит так, что жерлянка на болоте заквакает, и то славнее послушать».

Так раздумывал Зорко, сидя за длинным крепким столом на погосте в седмице пешего ходу до Галирада. Погост стоял посреди обширного лесного острова, последнего по пути в столицу. В этих местах разбойники не то чтобы хозяйничали, но силу имели, потому и были окружены строения крепким тыном на насыпи и рвом семисаженным. А вокруг деревья были выкорчеваны и выжжены еще саженей на полета, так что подобраться незамеченным к приюту большой отряд не мог. Погост — звался он Лесным Углом — жался к не шибко высокой, но крутой горушке, за которой по закатную сторону стояли еще две небольшие деревни: Лоб и Коржава. Дорога входила в полуденные ворота Лесного Угла и выбегала из полуночных. На ночь створки плотно запирались и охранялись.

Охранники — два сегвана из береговых, четверо вельхов и четверо же сольвеннов, вот уж действительно молчуны, — днем отсыпались или отдыхали на дворе, пользуясь последним летним солнышком. Им, видно, жилось здесь сытно и денежно, да скучно. За долгую зиму и весеннюю распутицу, когда на дорогах не сыщешь никого, кроме тощих лис, голодных волков и тех же лиходеев, все мыслимые разговоры были переговорены, и ныне истекали последние дни наемной их службы по уговору с трактирщиком. Вскорости предстояла развеселая обратная дорога в Галирад, так что даже после болтливого торгового лета дюжие молодцы были охочи до свежих новостей: самим разговаривать было лень, да и орудие воина не язык, но меч, а вот других послушать и позубоскалить было занятно.

Дородный мужчина с густой и длинной черной бородой и крупным, чуть одутловатым лицом, по всему, был вовсе не богатым купцом, а даже кем-то из старшин галирадских, боярином. Какие дела привели боярина в Лесной Угол, понять было трудно, не слыша начала беседы. А велась беседа та, должно быть, с самого утра, так что подошедшему к погосту только в полдень Зорко оставалось лишь прислушиваться и стараться вникнуть, о чем речь.

Собеседником боярина был высокий худой сегван, узколицый, с впалыми щеками и длинным носом, с длинными пегими волосами, схваченными налобным ремешком и свободно падавшими на плечи. Одет он был в богатую красную рубаху с золотым шитьем, а пояс носил с серебряными украшениями.

Говорили по-сольвеннски, не забывая о еде и медах. Сегван, должно быть, принадлежал той породе людей, кои, сколько ни съедят и ни выпьют, все останутся тощими да трезвыми. Напоить галирадского боярина тоже было непросто, так что хозяин погоста, сольвенн Твердислав, только успевал подносить знатным постояльцам.

— …А кнес тогда и говорит, что, мол, никакого толку ему в том нет даже вовсе, — ворочая слова как тяжеленные глыбы, басисто рек галирадец. — Так и сказал, что нет, мол, проку. А ваш кунс упрямится, да. Потому, говорит, не след собаке спать, когда на дворе лиса. А кнес наш и осерчал, потому беседовал шибко долго, аж четвертной колокол грянул.

«Не шибко же терпелив кнес галирадский, — помыслил Зорко. — Правда, у кнеса и без того, наверно, забот хватает».

— А особливо за собаку осерчал и молвил, что, значит, псам на дворе место и пусть там себе брешут, а хозяину более ведомо, когда за меч хвататься, а когда за хлыст — псов унять брехливых.

Сегван при этих словах чуть поморщился, но спорить не стал, продолжая выслушивать долгую, с раздумьями речь боярина.

— А кунс ваш спервоначалу красный стал, что свекла, а после белый, как рубаха исподняя, — ничуть не смущаясь возможной обидой, нанесенной собеседнику, продолжал старшина сольвеннский. — И в ответ молвит кнесу, что, коли собак со двора погнать, хозяин и подумать не успеет, хвататься ему за меч или не за меч…

Боярин тянул так, что даже сегван, рыбья кровь, не выдержал.

— Прастен Вилкович, прошу тебя, оставь ты это, — говорил он по-сольвеннски чисто и куда как быстрее и сноровистее боярина, хотя вежество соблюдал и достоинство хранил, не частил. — Ты уж в пятый раз про спор этот речь заводишь. Про то, как кнес с Ранквартом-кунсом друг с другом собачились, уже и в Нарлаке знают. Потешаются над нами, как над людьми, что в Дикоземье живут. Такие же умники, говорят. Лучше про то молви, боярин, как сам мыслишь.

Прастен Вилкович возвел на сегвана прямой и откровенно непонимающий взгляд круглых зеленых глаз.

— Ты что же, Хальфдир-кунс, меня пытать вздумал? Думаешь, так я тебе и выдал кнеса с потрохами, как эту вот курицу! — Боярин пренебрежительно тыкнул перстом в деревянное расписное блюдо.

— Я того не просил, боярин, — невозмутимо ответствовал кунс. — Тебе ли, умному человеку, неведомо, как война зачинается? Сначала с посольством пожалуют, а те поразведают, что к чему, да назавтра войско приведут. Любо тебе, боярин, коли под Галирадом конная рать станет?

Боярин засопел недовольно: взять назойливого собеседника на испуг не вышло.

— Хитер, Хальфдир-кунс, — осклабился сольвенн. — Сразу тебе и рать! — Все тугодумие боярина вмиг улетучилось, будто ветром его унесло. — Сегванским кораблям на восходе туговато стало? Так бы и рек, а то ишь, за Галирад растревожился! А тебе ведомо, кунс, что за каждого посольщика увечного в степи сотню казнят? А за каждого убитого — тысячу. Без разбору: правы, повинны. И тех, кто про того посольщика и не ведал вовсе!



— Слыхал, боярин, — опять не спасовал сегван, еще один кувшин с пивом опорожняя. — Сам давно в такой тысяче хожу. Как видишь, жив. Считаю, Храмну так угодно. Да, правду молвишь, туго. Только сольвеннским скоро не слаще будет. И за лесами веннскими не отсидишься, боярин, — мрачно закончил кунс.

Прастен Вилкович, видать, на расправу скор был. Кунс еще не сказал последнего своего недоброго слова, а в зеленых глазах уже засветился тусклый огонек ярости.

— Не хочешь ли сказать, что ежели я супротив кнеса не пойду, так моим судам на Вельхском Бреге удачи не будет? Это степняки, что ли, по морю-океану скакать выучились? Вот это диковина, кунс, поведай-ка! Сольвеннской костью сегванам броды мостить вздумал?!

— Моим кораблям броды не надобны, — отрубил в ответ кунс. — Не о том рядишься, боярин. Глупо, считаю, рядишься. Ровно глуздырь. И кнес твой не лучше. Гурцат смотреть не станет, сольвенн или сегван на копье попался. Мой остров великаны отняли. У меня на корабле дом. А вот куда ты денешься, боярин?

Галирадцу много не надо было: и так уже закипал, ровно котел на быстром огне.

— Это ты мне грозить вздумал, рыбье семя? — глухо буркнул Прастен Вилкович. — Ужо получи, что степняки тебе задолжали!

Боярин рукой для удара не замахивался, а просто выдвинул из ножен на поясе меч, целя тяжелой рукоятью прямо в подбородок кунсу. Хальфдир, однако, проворен оказался и мигом выскочил из-за стола.

Завидев зачинающуюся драку — и нешуточную, — охранники, не вспоминая о том, кто из них сольвенн, кто сегван, бросились было разнимать негаданных ратоборцев и наводить порядок, но тут же замерли, где и были, остановленные одним жестом хозяина: чересчур имениты были гости, чтобы битыми черепками считаться: уцелеть бы самому!

Меж тем и свита боярина не дремала: изо всех углов — откуда взялись только! — повыскакивали молодцы с мечами, иные в бронях, словно ожидали ссоры. Иным молодцам и по четыре десятка лет смело можно было дать, так что в мечном бое они толк знали.

Не зевали и сегваны. Замелькали крашеного льна расшитые рубахи и куртки-безрукавки меховые, сверкнули клинки с закругленными наконечниками. Вот и сталь о сталь ударилась со звоном.

Все остальные, кого застигла ссора в общей трапезной — а было таких без малого полтора десятка, и женщины тоже, — испуганно к стенам прижались, потому как на входе оказались два здоровенных сольвеннских ратника и, спиной к спине встав, не пропускали никого ни внутрь, ни наружу. Зорко, как и всякий венн на его месте, в недоумении взирал на такое непотребство: в общей трапезной, супротив человека, с которым только сейчас хлеб преломил, да еще в виду стола — божьей длани, и смертоубийство! Но в драку Зорко не полез: разъясни таким поди, что можно, чего нельзя!

Невдомек ему было пока, что сегванские воины после смерти в пиршественном чертоге сидят, да там же, откушав и медов испив, давай друг с другом рубиться, а после снова пируют. А сольвеннские стражники почти сплошь наемники, огонь и воду прошли по всем странам от Аррантиады и Саккарема до Нарлака, так что им потасовка в погосте не внове была.

Сольвеннов, однако, было раза в два побольше, и они быстро потеснили сегванов к стене, противоположной входу, где под лестницей, ведущей в светелку, сложены были мешки да бочонки. Кунс Хальфдир, несмотря на лета, бился ловко, точно юноша, и чуть не один держал целый строй сольвеннов на расстоянии вытянутого своего длинного меча. Но попался под ногу кунсу малый бочонок, по случаю на пол скатившийся. Не удержался сегван и припал на колено неловко. И тут же оказался рядом сам боярин Прастен да и поднял уже меч для верного удара, чтобы если не сразу зарубить, то всяко жестоко изранить кунса, и уже начал клинок опускаться неодолимо. Но тут ударился о такую же крепкую сталь и прошел вниз, мимо неловко подвернувшейся ноги сегванского вождя, воткнувшись в пол и вырубив из него кусочки дерева.

Сольвенн вскинул голову в ярости и встретился взглядом с парнем лет двадцати пяти, не шибко рослым, крепким, но всяко не воином. Безусый, безбородый, зато с длинными русыми волосами, под ремень убранными, да со всякими вышивками да клочками шерсти, к одежде пришитыми, был тот парень явно венном из самой что ни есть глухомани. Именно о его клинок и ударился меч боярина.

— Ты что же, волчонок, делаешь! — захрипел старшина галирадский. — За этих тюленей против своих пошел?! — Сольвенн отмахнулся от сегванского меча, целившего ему в плечо.

— Не след в погосте убивать. Шли бы на двор, да там… коль уж неймется, — негромко отвечал парень, отскакивая к обороняющимся сегванам и отражая удар одного из сольвеннских воинов.

Тем временем Хальфдир успел вскочить на ноги и снова отодвинул ряд наседавших сольвеннов к середине комнаты.

— Беги отсюда, дурачок, пока не убили, — бросил он, не оборачиваясь, Зорко. — Иттрун! Помоги ему! — крикнул кунс вдруг.

Зорко не успел ничего сообразить, с трудом отводя очередной удар смертельной стали, как позади него в стене внезапно, без скрипа, отворилась небольшая дверь, откуда просунулась тонкая, но сильная девичья рука. Пальцы цепко обхватили свободное левое запястье Зорко и дернули его к себе. Опешивший венн на мгновение растерялся, и тут же один из сегванов, оказавшийся рядом, пихнул парня в эту самую дверь, да так ловко, что тот прямо повалился в проем, да мимоходом ударился обо что-то пребольно лбом, так что искры посыпались. Дверь мигом захлопнулась, и он очутился в полной темноте.

Глава 3

Внутренняя сторона степного ветра

— Зачем драться полез? — услышал он над ухом тихий, но внятный шепот.

Был бы это мужчина, Зорко бы еще, может статься, и не ответил бы, а ринул обидчика оземь да обратно в чертог выбрался. Женщине венн сопротивляться не стал, хоть и была она из сегванов: это по выговору сразу понятно стало.

— Нельзя человека убить, коли хлеб с ним ел, — мрачно ответил Зорко. — Да ты отпусти меня. Не убегу.

Из покинутой им трапезной ясно слышались выкрик и лязг мечей. Сегваны сдаваться не собирались, но ведь чем-то бой должен был кончиться! Либо сольвенны одолеют, либо сегваны к дверям прорубятся. Кто ж остановит, когда воины уже не на живот, а на смерть сошлись?

— Идем, — не допуская возражений, сказала девица. — Я тебя на задний двор выведу.

Зорко подчинился, сожалея о глупой ярости сольвеннского боярина и злоязычности кунса, но нимало не раскаиваясь в том, что вмешался в спор. Девица провела его каким-то темным коридором, ни разу по дороге не запнувшись, и они вышли наружу через низкую дверь в задней стене погоста.

На заднем дворе было на удивление тихо и пусто. Должно быть, все, кто испугался, попрятались по домам, остальные же помчались ко входу в погост — поглазеть, чем дело кончится.

Иттрун оказалась девицей одного с Зорко роста и таких же, наверно, лет. Одета была как все женщины у сегванов — в длинное платье повседневное, из двух холстин сшитое, да в передник. Украшений богатых Зорко не приметил, чему, правда, не удивился — не праздник ведь: так, медные обручи да срибулы и обереги на поясе тканом. Волосы у девушки были темно-рыжие, свитые в одну толстую косу, глаза серые, а лицом она была чиста, но не красива. Губы сухие, тонкие, прямые. Нос прямой, большеватый, как у всех, почитай, сегванов. А сама худа, будто голодный год случился.

— За то, что кунса выручил, он тебя отблагодарит, коли встретит когда, — продолжила Иттрун, уводя Зорко дальше, в проход меж избами, ведущий вверх по склону холма. — Хотя он и сам бы отбился, без тебя, — добавила она.

— Пусть так, — не стал спорить Зорко. Может, и отбился бы сегван, а может, и нет: лишним веннский меч не стал, это уж точно. — Только я с тобой дальше не пойду. У меня в трапезной короб остался, да и в печище мне не нужно. — И венн остановился.

Иттрун в ответ посмотрела на парня как на рехнувшегося.

— Тебя, венн, кит хвостом ударил? — спросила она серьезно.

О ките Зорко представление имел самое смутное, так что не обиделся.

— Я тебе не глуздырь какой, чтобы меня за руку водить, — ответил он. — За заботу благодарствую, девица, — и венн поклонился в пояс, — а дальше я уж сам как-нибудь.

Он было повернулся, чтобы идти обратно к погосту, но Иттрун снова бесцеремонно схватила его за запястье.

— Постой, — молвила она мягче. — Ты и впрямь ничего не знаешь?

— Да что такое я знать должен? — не выдержал Зорко. — Или вам здесь диво, что нельзя в трапезной меч обнажать?

— Выходит, не знаешь, — кивнула Иттрун, сама с собой соглашаясь, должно быть. — Пошли со мной, если живым остаться хочешь. По дороге расскажу.

Зорко пожал плечами: ладно, на короб его небось никто не позарится. Да и девица эта вряд ли ему какое зло причинит: меч, в случае чего, при нем остался.

— Пошли, — буркнул он. — Далече?

— Пока нет, — ответила Иттрун, отпустив наконец, его руку. — До конца улицы. Туда, где склон начинается.

Зорко оглянулся: со стороны погоста по-прежнему доносились крики и едва слышный за толстыми бревенчатыми стенами звон оружия. В печище же было безлюдно, словно все разом собрались и ушли куда-то в одночасье. Даже собаки не лаяли. Об этом Зорко не преминул тут же спросить.

— Жить еще не всем надоело, — отвечала Иттрун, зло усмехнувшись уголками рта. — Пошли скорее.

Зорко понял, что коса нашла на камень: ничего он у сегванки не вызнает, пока не придут они в какое-то непонятное место.

Наконец дома кончились, пошли огороды. Невдалеке возвышался тын. Улица, обращаясь на огородах в неширокую дорожку, вела к калитке. За оградой медленно шел вверх пологий очищенный от деревьев склон, а далее вставал стройный сосновый бор, покрывший всю гору вместе с вершиной.

Иттрун провела его к калитке, отодвинула засов и вывела наружу.

— А калитку кто запрет? — опять остановился Зорко. — И куда это ты меня ведешь? В лес мне вовсе не надобно, да и короб мой на погосте остался.

Женщину, даже девицу чужого народа, по веннской Правде уважать полагалось, но вот повиноваться ей вовсе не следовало. Право приказать — имели только матери.

— Короб, говоришь? — спросила сама себя девица. — Не пропадет твой короб. Сегваны не воры. Сегваны — воины.

Серые глаза Иттрун блеснули, как стальной меч.

«А венны, надо думать, не воины», — возразил про себя Зорко.

— Здесь говори, — заупрямился он. — Иначе сейчас обратно поверну.

— Странный вы народ, венны, — покачала головой Иттрун. — Сегван меня бы и слушать не стал да за косу обратно оттащил, не знай он, кто я такая. А нарлакский мужчина порадовался бы только, что девица с ним наедине сама в лес идет. Да после бы жалел, — опять усмехнулась она недобро. — До опушки хоть не боишься со мной дойти?

— Не боюсь, — пожал плечами Зорко. — И за косу свою можешь не тревожиться. Не смекаю только, зачем в лес уходить, чтобы два слова сказать. Этак каждый раз не набегаешься.

— Каждому слову свое место, — не спустила Иттрун. — За иными меня пять зим в лес зазывали. Ты только не вздумай…

— Не вздумаю, — мрачно буркнул венн.

Сегванка, видать, сообразила, что сказала лишнее, но прощения просить гордилась, а как вернуться к хоть кое-как наладившемуся разговору, не знала.

— Ты откуда так складно по-сольвеннски говорить выучилась? — прервал молчание Зорко через двадцать шагов.

— Кунса Хальфдира благодарить надо, — отозвалась Иттрун. — Он много странствует.

— А кем он тебе приходится? — поинтересовался Зорко.

— Отец, — коротко пояснила сегванка.

«Хорош отец, — подумал венн. — Дочку по всем дорогам таскать, будто она мужчина. Так про очаг домашний женщина забудет. Последнее дело. А и видно: каков отец, такова и дочь».

Меж тем они вошли под сосновую сень. Печище лежало теперь внизу, освещенное ярким полуденным солнцем, и оттого казавшееся и вовсе опустевшим: ни дымка, ни звука.

— Слушай теперь, — не нарушила обещания Иттрун. — Да ты садись. Спешить некуда, — пригласила она, сама устраиваясь на выбившемся из земли над песчаной рытвиной толстом корне.

Зорко опустился прямо на траву, приготовился слушать.

— Про Гурцата-степняка знаешь? — начала сегванка.

— Слышал, — отвечал венн.

— А про то, что он на Вельхском Бреге, как сольвенны его называют, или на Кайлисбрекке по-нашему, творит, слышал?

— Приходилось, — кивнул парень, не спеша пояснять Иттрун про обозы переселенцев. Ему покуда непонятно было, какая связь между Гурцатом, боярином Прастеном, Хальфдиром-кунсом и погостом в Лесном Углу.

— А то, что кунс галирадский послов гурцатовских приветил, тебе ведомо?

— То ж послы, а не воры, — возразил Зорко. — Ты далеко больно ходишь. Мы в Лесном Углу, а Галирад, он в седмице пешего ходу, коли тебе ведомо. Дело говори, не то я за коробом пойду и тебя не спрошу. По-сегвански. Это, я погляжу, тебе милее будет.

— Сиди, — властно приказала Иттрун. — Сейчас и до Лесного Угла дойдет, — добавила она мягче. — Послы от степняков не послы, а соглядатаи. Это верно. Не раз так было. Нельзя их в Галирад пускать. Кунс галирадский войны боится. Война все равно придет, а с такими гостями в доме еще быстрее придет. Хальфдир-кунс и Ранкварт-кунс о том знают. И Прастейн-комес знает…

— Это кто? — не сразу понял Зорко. — Боярин Прастен, что ли?

— Да, — энергически кивнула Иттрун. — Он хитер сильно. Хочет и в Галираде сесть, и от степняков уберечься, и на Кайлисбрекке первым фарманом утвердиться.

— Кем утвердиться? — снова не уразумел Зорко.

— Тем, кто торгует, — пояснила Иттрун. — Купцом, по-вашему…

— И Хальфдир-кунс того же хочет? — спросил венн встречь. — Для того и съехались здесь, чтобы Вельхский Брег делить? Да Прастен-боярин не так прост оказался, с кметями своими пришел?

— Боярин не прост, — согласилась сегванка, хитро усмехаясь. — Только отец умнее его. И Ранкварта-кунса умнее. Лесной Угол не великий фюльк. Здесь хорошо жить привыкли. И спокойно. И золото любят.

Смысл последних слов до венна не вдруг дошел, но тем и отличался Зорко от своих сородичей, что любил с проезжими разговоры вести. Знал он — пусть и понаслышке, — каковы бывают сегваны, когда поставили себе добиться чего-либо.

— А коли здешние смолчат, как Хальфдир-кунс с боярином Прастеном расправился, а я нет? — спросил напрямик венн, поглядев тяжелым взглядом на девицу.

— А кто тебе поверит? — хохотнула в ответ Иттрун. — Отец в Галираде человек почтенный, а ты кто? А если и убьют Прастейна-комеса, так не мы.

— Не вы? — усомнился Зорко. — А кто ж еще на такую подлость решится?

— Это не подлость, венн, — озлилась сегванка. — Это доблесть. Кунс должен уметь врага обмануть, если надо. Отец умеет. Прастейна степняки убьют, а Хальфдир-кунс их изловит…

— И кнесу в Галирад доставит, — закончил за нее Зорко. — А почто им боярина убивать?

— Жить захотят, — доходчиво объяснила Иттрун. — Или боярин их побьет. Тогда послы будут убиты. Гурцат дознаваться не станет. Это Прастейн-комес верно рек.

— Ловко придумали. — Зорко сорвал травинку, повертел в пальцах. — А кметей боярских куда? Их тоже степняки порубят?

— Степняки порубят. Дай срок, — мрачно предрекла сегванка. — С воинами просто: по Правде разберутся, кто зачинщиком был, и предпишут, что следует. Сегваны не первыми мечи вынули.

— Худое дело и кончится худо, — молвил Зорко, продолжая травинку теребить. — А, все одно: из печища кто-нибудь языком чесать станет. А кмети? Они что, не видали ничего? А коли Прастен кочевников порушит, он, по-твоему, после с сегванами брататься пойдет?

— Умен, — только и сказала Иттрун, коротко и зло взглянув на венна.

— А ты мыслила, без прорех зашила? — криво улыбнулся Зорко. — Ладно, короб мой обратно добудь. Мнится мне, без огня сегодня у вас не обойдется. Жаль, добрый погост. А у меня в коробе вещи дорогие.

— Золото? — живо поинтересовалась Иттрун.

— Дороже! — на сей раз от души рассмеялся Зорко, так что девушка даже засомневалась, так ли уж сообразителен венн, как ей показалось. — А лучше я сам схожу. У меня там вотола, топор. И еще всякое. До Галирада еще седмица пути.

Зорко было уже стал подниматься, как Иттрун опять осадила его.

— Не ходи! Глупый ты человек! — рассерженной кошкой зашипела сегванка. — К Хёггу захотел раньше срока? В дела воинов не лезь! Отец в долгу не останется. Что еще?

— Ладно, — нехотя проворчал Зорко. — Мне до завтра здесь с тобой сидеть?

— Подожди, — успокоилась Иттрун, видя, что Зорко никуда не спешит. — Оставайся здесь. Я сама до погоста дойду. Меня не тронут.

— Иди, — равнодушно молвил он, пристраиваясь поудобнее спиной к нагретому солнцем стволу. — Подожду.

Иттрун поспешила назад, вниз к опустевшему печищу, пару раз оглянувшись, действительно ли странный венн соблюдает данное слово.

Венн соблюдал. Соблюдал, пока приметное синее платье девицы не пропало за первыми избами печища. Потом поднялся и бесшумно, словно лесной кот, двинулся не к ограде печища, но вверх по склону, в лес.

Глава 4

Абордаж посуху

Боярин Прастен, увлекшись ратной потехой, уж уверен был, что Хальфдир-кунс ныне от него не уйдет. Тощий и долговязый, сегван давно был галирадскому старшине как заноза в пальце. Как, впрочем, и все остальные сегваны. Как все сольвеннские купцы, как кнес галирадский. Вот сколько заноз торчало из Прастена Вилковича, будто колючки из ежа. Хальфдир, правду сказать, досаждал больше других. Сколько раз перебивал он у Прастена всю торговлю, сколько раз, будто змей вывертываясь, уходил от карающего меча: и от закона галирадского, и от самого настоящего. И ко кнесу Хальфдир был вхож, как ни увещевал его Прастен выгнать из города строптивого кунса подобру-поздорову.

Теперь Прастен кунсу понадобился. Правду сказать, степняки Гурцата им обоим бед доставили премного. Черной волной нахлынули они на Вельхский Брег, обложили данью приморские селения, смотревшие передом на воды, а тылом — на степь, поставили гарнизоны. И уже вовсе близко придвинулись степные рати к рубежам северных лесов. Год-другой, и не миновать беды не только южным поморским вельхам и исконным жителям побережий — манам, но и калейсам, и гвинидам в предгорьях, и северным вельхам, и веннам. А там и на Галирад прямая дорога…

Знал кунс, лисья душа, что не в ладах галирадские старшины — из тех, что побогаче, — с кнесом. Знал, что сильнее Прастена Вилковича нет сейчас человека в Галираде, если самого кнеса не считать. Знал и Прастен, что сегвану надобно: войска галирадского на Вельхском Бреге. А не там, так хоть на путях сухопутных. А если даже и не этого, то острастки галирадской для Гурцата.

Провинился Хальфдир перед степняком, и крепко провинился. Там же, на Вельхском Бреге, штурмом взял городок, допрежь гурцатовской тысячей захваченный. Лихо взял, слов нет: с семью кораблями ночью подошел, по свежему ветру, в дождь проливной, да и высадился на причалы. Степняки — воины гораздые, но тут спасовали: нет равных сегванам в береговом да городском бою. После прислал один боярин гурцатовский — хаганами они прозываются у степняков — послов к Хальфдиру, кунса сегванского пугать надумал. Куда там! Ни городка не увидел, ни послов. Кунс свое из города забрал, людей — всех до единого, кто только пожелал, — кораблями на север увез. Две тысячи душ со скарбом и скотиной. Своей казны не пожалел, калейсов и вельхов нанял перевозчиками. После же городок сжег и сам ушел. Степняки, понятно, тот город потом еще раз сожгли и всех, кто живой еще был, до единого вырезали. Ничего от городка не осталось, даже имени. А Гурцат Хальфдира-кунса по сей день в той самой тысяче числит, кою казнить следует за убийство послов.

А Прастен Вилкович такожде не лыком шит был. Понимал, что кунс у него выпрашивать станет: дескать, время лихое, пора власть в Галираде брать да мести степняков метлой поганой обратно в их ковыли да бурьяны. Нечего сказать, ловко! Только двоим на такой лавке не усидеть — больно узка. Степняков теперь тронуть — допрежь срока головы не сносить. А так, глядишь, и обойдется: в Нарлак пойдут вороные кони, або на юг, к шаду, а то в вельхских да веннских чащобах завязнут — все мимо Галирада!

А вот кунса егозливого тронуть давно следовало. Прастен на встречу явился, послушал кунса, про Ранкварта рассказал в сотый раз: горяч был сородич Хальфдиров, за то кнесу нравился, потому и отпустил его кнес с миром в тот раз, отлаял только. А как ясно стало, что нового от Хальфдира ждать нечего, показал боярин сегвану свою силу, яко не один пришел. Кунс сегванский, особливо из островных, тож без дружины не ездит, только у Прастена людей поболее обыкновенного оказалось. Вот и вся недолга.

И вот тебе на! Едва вид появился на то, чтобы кунса злокозненного единым ударом порешить, как встрял щенок неумытый, венн, да мечишко свой подставил! И верно подставил — как раз, чтобы его боярский клинок прямиком в пол ушел щепки рубить, ровно топор! А кунсу того и надо было: опять вывернулся, а венна в подпол куда-то запрятали. Ничего, найдется! Вот кто Гурцату ровня! Как полезет он в веннские чащобы, так и завязнет там по уши со всеми своими тьмами-тьмущими. А веннам как с гуся вода, они и не такое видели — выживут.

Примерно так мыслил боярин Прастен, тесня горстку сегванов к стене под лестницей. Трое уж были изранены и сопротивлялись едва. Один только злобный Хальфдир-кунс по-прежнему был невредим. Он один, пожалуй, и был виной тому, что мечи до сих пор звенели. Умел сегван ратоборствовать, и годы ему не были помехой.

Сольвенны тем временем высыпали на двор и окружили дом. Сунулись было в дверь, что, мнилось, вела внутренними покоями как раз к той щелке под лестницей, куда венн провалился, да только дверь крепкая оказалась, дубовая, в четыре слоя крест-накрест положенных: такую и топором не вдруг пробьешь! Достать бы сегванов сзади, но видит око, да зуб неймет!

Тем временем двор погоста, где только недавно было тесно от зевак да проезжего народа, как-то скоро опустел. Кмети, разгоряченные боем, оглянулись да и поняли, что кроме них остались на сто шагов вокруг одни груженые возы, два охранника да трое вельхов, из Галирада с торгов возвращавшихся. Похмельны были купцы, вот и прохлаждались, дремали в тени под навесом, так что даже драка их не тревожила.

— Куда люди-то все подевались? — подскочил молодой смазливый воин к охраннику — грузному и кряжистому сольвенну, точно из деревенских, кой в отцы молодцу годился.

— Поработали свое, теперь отдыхают, — раздумчиво ответил дядька, смерив медленным ленивым взглядом спрашивающего. — Не всем же дурью маяться, — прибавил он весомо.

Едва парубок разинул рот, чтобы воздать деревенщине за дерзость, как тот, уже будто бы отворачиваясь от непрошеного собеседника, сделал невнятную отмашку.

— Вон, оглянись, тебе и люди, — молвил он, так же лениво, по-рыбьи, глянув куда-то кметю за спину.

Молодой обернулся да и охнуть не успел: там, куда он обернулся, словно из-под земли вырос целый рой сегванов, будто разом с десяток кораблей прям посуху к погосту подошли. Шли сегваны, щитами, шеломами да кольчугами блестя, излюбленным своим порядком, по шестнадцать: один впереди, потом двое, трое, четверо, потом опять трое, двое и снова один, наконец. Такой строй легко отбивал все наскоки с любой стороны, запросто на самом худом бездорожье разворачивался, двигался скоро и протыкал, точно шило тонкую кожу, щитовую стену.

Не успел парень крикнуть, как сверху, будто с неба, упало что-то тяжкое, прямо по темени. В глазах потемнело, и он рухнул на траву.

Сольвенн-охранник не был наемником: он происходил из соседней деревеньки Коржавы, хоть и провел чуть не всю взрослую жизнь по городам земли сольвеннской. Его хозяин погоста не опасался: не продаст. Сольвенн махнул рукой подступавшим сегванам и гаркнул по-сегвански:

— Это все. Остальные в доме.

Потом бросил взгляд на лежащего недвижно у ног молодца: очнется. За много лет войны сольвеннский ратник выучился бить не насмерть.

Он вместе с сотоварищем-сегваном, таким же кряжистым, бородатым и широколицым, но желтоволосым, заняли проход в хлипком, но высоком заборе, разгородившем двор погоста надвое, отделив ту часть, где ставились повозки приезжих, от внутренней, хозяйственной, выходившей на огороды. Сегван — его Асгримом звали — по всем морям намотавшись, попал наконец сюда, в Лесной Угол. Здесь женился и сел на землю. Здесь и служил.

А сегваны не медлили. Их было без малого вчетверо больше, чем дружинников. Они скоро загородили железной стеной промежуток от стены погоста до тына и, не давая сольвеннским дружинникам добежать до забора, разделились будто на два стальных ручья: один потек повдоль тына, другой — вдоль забора. Боярские люди оглянуться не успели, как оказались в кольце. Пробовали, конечно, пробиться сквозь калитку, но хозяин охранников недаром кормил: Близна — так сольвенна звали — с Асгримом запросто отбросили растерянных воинов от калитки. Атаковать малой силой одетый в железо боевой строй сегванов охоты не было, а через забор лезть сразу не сообразили. Оставалось сдаться: класть головы за боярина Прастена почти что в чужой земле — граница с Дикоземьем была рядом — это не то же, что за родной Галирад. Седоусый, высоченный, благородный лицом, ровно знатный гридень — а был-то из хлебопашцев, — Бутрим первым бросил меч на траву.

— Ратиться без толку не станем. Людей моих не трогайте, — твердо молвил он. И, глянув зло на Близну, бросил: — Переведи.

Близна кивнул невозмутимо и спокойно, будто нехотя, проговорил что-то, как ворон охрипший прокаркал.

— Не тронем, Бутрим, — по-сольвеннски, почти чисто, ответил некто из стоявших в строю. — Руки и ноги свяжем всего лишь. Ненадолго.

— Ты, Хольгер? — вглядываясь в закрытые масками и выкружками лица сегванов, обратился к ним Бутрим.

— Я, — выступил вперед желтобородый, не уступающий ростом и осанкой Бутриму сегван в личине, отделанной золотом, с топором в левой руке. — Тебя не обижу, и людей твоих не трону. Мечи отдам потом. Веришь мне, Бутрим?

Сольвенн жестко глянул на Хольгера, точно пронзить того хотел взором, но рек отчетливо:

— Не верю, да жить хочу.

— Правильно не веришь, — согласился сегван, положил топор на землю и стянул щит. — Давай руки, — молвил он, снимая с пояса веревку.

Бутрим, подавая пример, шагнул вперед, встал, твердо упершись ногами в землю, и вытянул руки перед собой.

Глава 5

Волк показывает зубы

Прастен, захваченный рубкой, не сразу уловил перемену в ритме боя. А напрасно.

Хальфдир, казалось, все сильнее уставал. Да и немудрено: пятый десяток кунс разменял, уже первым на городскую стену не поднимался, как в прежние времена. Однако ни единой раны сегван покуда не получил, осторожничал. Еще бы! Не было теперь за спиной веннского меча. Но вот, словно учуяв что-то нужное, ровно волк, Хальфдир вдруг будто посвежел: движения кунса снова стали резки, упруги и сегван повел атаку — один против пятерых. Пятерых, вместе с Прастеном Вилковичем, зане большим числом в тесной трапезной вокруг одного собраться не могли.

А Хальфдиру того и надо было: закружил по трапезной, откуда все давно убрались, и охрана с хозяином тоже, ретивых сольвеннов. Выманил на себя боярина, миг улучил, да и выбил у него меч и сейчас же, за рукав шелковый прочный Прастена ухватив, ринул на пол, свой меч к груди старшине галирадскому приставил.

И тут же в дверь ударили снаружи, да так, что неслабый воин, проем карауливший, так и полетел спиной прямо на широкий стол, кольчугой, ровно сбруей, гремя. А следом ввалился в трапезную Хольгер-комес, а за ним еще пятнадцать воинов одоспешенных.

— Твоя взяла, кунс, — прорычал Прастен, мигом все уразумевший. — Бросьте мечи! Вас авось не тронут! — рявкнул он сердито на кметей.

Те остановились, не спеша исполнить приказ: не верили происшедшему.

— Делайте, что ваш Прастен-кунс говорит, — посоветовал всем Хольгер.

Загремело негрозно боевое железо, брошенное к ногам Хольгера.

— Вставай, Прастен Вилкович, — прозвучал в повисшей тишине негромкий усталый голос Хальфдира. — Не я тебя победил: Храмн рассудил так.

Глава 6

Берег для черной волны

Зорко, удалившись в лес шагов на сто, резко свернул вправо. Вовсе без надобности было ему гулять сосняком по косогору. И на месте он сидеть не хотел.

Лес, для сольвенна со временем ставший чуждым, диким, для венна оставался продолжением того мира, что начинался очагом. И никого на земле не укрывал лес так заботливо, как венна. А Зорко, не осознавая того, просто шел нужным ему путем, и ни сольвенн, ни морской сегван тем более не могли приметить его в чаще.

А направился Зорко не к погосту — там покуда делать было нечего, — а к дороге, на Галирад ведшей, да примечал, что же такое вокруг печища за сегодня случилось. А говорили следы, что поутру еще жители со скотиной вместе, а то и с возами, отправлялись куда-то — должно быть, недалече и ненадолго, в Лоб или Коржаву. Значит, не все врала сегванка. Сколько ж монет Хальфдир печищу отсчитал? И зачем? Нешто проще выдумать не мог, как с боярином сладить?

Ближе к проезжей дороге Зорко обнаружил следы сегванской воинской обуви — глубокие следы. Понятно стало, что часть сегванов стала на дороге, дабы не пропускать до поры возможных путников и обозы. Должно быть, Хальфдир недюжинную силу собрал: сотни две, не меньше. Для чего только он рубку в трапезной учинил, коли так могуч был супротив боярина?

Сверху, с горы, с большого расстояния, разглядеть что-либо за тыном было трудно. Не было слышно ни криков, ни звона оружия. Но вот на дворе, за погостом, углядел венн стальной блеск. Не надо было большого ума, чтобы понять: то сегванские брони и шлемы. Увидел Зорко, как окружили сегваны малую боярскую дружину, как решили дело без того, чтобы кровь лить. Увидел, как заняли воины кунсовы весь двор и как пошли ко главному входу в погост. Подождал еще, но далее ничего не случилось. Сегваны встали по местам — высокие все, широкоплечие, молчаливые — будто лес еловый, да так и стояли, изредка лишь переходя и переговариваясь. Видно, все вышло у них, как задумали.

Уяснив себе, что происходило вокруг Лесного Угла с утра и чем кончилось дело в самом печище, Зорко задумался о том, как ему к печищу пробраться. Если за тыном стоит сотня сегванских воинов, то караульные там всяко есть. Обращаться невидимым — как тот черный пес и его неведомый хозяин — Зорко не умел. Оставалось дождаться темноты: пусть попробуют комесы изловить венна!

Зорко и сам не знал толком, зачем ему нужно было попасть непременно в печище и все увидеть самому. Иттрун, конечно, верить было нельзя, но ведь и у нее причины не было доверять Зорко: могла прямо там, в чулане под всходом, ножом зарезать, и вся недолга! Принесла бы короб. Но, с одной стороны, сомневался Зорко, что отпустили бы его сегваны подобру-поздорову.

С другой стороны, как ни чужды были венну все выходки, учиненные сегванами и сольвеннами в погосте, как ни бунтовали чувства и рассудок против такого безобразия, однако чувствовал Зорко, что должен разобраться, как это люди до лютости такой доходят. Объяснение, даваемое стариками в родном печище, о том, что за лесами лежит исподняя страна, где все навыворот, Зорко не утешало. Ему предстояло — даже если он и впрямь попал в исподнюю страну — здесь жить, и жить долго. Как ни хороша была веннская Правда, а не всюду она годилась. Для Зорко вот не пригодилась вовсе. А еще бесконечные обозы, проходящие дорогой, свидетельствовали, что нет никаких псиглавцев ни за ближними лесами, ни за дальними овидами: всюду жили люди, и жили по-своему.

Но ладно бы по-своему. Чуял Зорко, что временами, как из поганого болота, выплескивалась в мир черная злоба, и катились ее волны, расходясь, но не гасли, а наоборот, будили все худшее и набирались мощи, покуда не находился кто-нибудь, способный остановить волну, будто коренной каменный берег. Вот и здесь, в Лесном Углу, упали на землю брызги этой худой волны. И бежать, закрываться от этих брызг, делать вид, что не заметил их, было бесполезно. И подло. Надо было дознаться, откуда катится волна на сей раз и какой берег станет для нее преградой.

Глава 7

Много ли веселия в питие

Зорко воротился на прежнее место под соснами. Иттрун пока не вернулась. До сумерек было еще далече, и Зорко, пристроившись под корнями, прямо на толстом мху, решил вздремнуть, нимало не опасаясь, что его застигнут врасплох. Умел Зорко, как и многие охотники-венны, спать по-волчьи. Волк, в отличие от домашнего пса, никогда не спал развалясь. Серый сворачивался в клубок, и так подремывал некоторое время. Потом вставал, осматривался внимательно, принюхивался, тянулся, припадая на передние лапы и отклячивая хвост, потом крутился вокруг себя несколько раз и после опять укладывался клубком, чтобы, проснувшись вскоре, проделать то же самое.

Венны делали так же, если приходилось ночевать в лесу: сон получался недолгим, но глубоким, и после него было бодро и свежо. И грозящую опасность можно заметить издали, если не быть разиней…

Времени прошло немного, когда Зорко сквозь дрему услышал легкие торопливые шаги — девичьи. Впрочем, не так уж они и торопились.

«Короб, видать, принесла», — подумал Зорко. И резко, единым рывком, вскочил на ноги.

Иттрун, подошедшая уже на пять саженей, даже шарахнулась от неожиданности.

— Заснул, воин, — насмешливо бросила сегванка, не подав вида, что венн неожиданным появлением застал ее врасплох.

— Да, немного заснул, считаю, — подражая Хальфдиру-кунсу, намеренно взвешенно промолвил Зорко. — Ловко ваши с боярскими разделались. Только вот когда дозор на дороге снимут? Меня ведь, глядишь, и не выпустят без кунсова ручательства, а мне идти чуть свет: на поле ждать не будут, когда я пожалую, — без меня уберут. А мне без работы в Галирад хода нет. Впрочем, я и по лесу могу, без дороги…

Сегванка молча слушала венна, ронявшего слова тяжело, расчетливо, ровно подшев под дом бутил. Глотала насмешку, не кривилась. Потом, как Зорко договорил, сказала:

— Верно про вас говорят, что вы как ветте лесные. Не торопись. Даст тебе отец коня, полагаю…

— А живым-то оставит? — усомнился венн. Женщину перебивать не полагалось, но здесь были свои законы, и венн их быстро перенимал: Иттрун перед ним сейчас была не женщиной, но допрежь всего воином.

— Не будешь мешать — оставит, — пообещала Иттрун. — Вода здесь только в колодце, а он в селении. Туда нельзя пока. Я тебе попить принесла.

Она сняла с пояса глиняную баклажку и протянула венну. Зорко тотчас понял, что не пил уже давно, и в горле неприятно зацарапало.

— Благодарствую, Иттрун Хальфдировна, — поклонился он сегванке.

— Как? — не поняла та.

Зорко меж тем поднес флягу к губам, сделал глоток… и поперхнулся, но не оттого, что Иттрун насмешила его, не поняв своего сегванского имени, переиначенного на веннский лад: во фляге оказалось вино, да еще не шибко разбавленное, а самым хмельным, что испробовал Зорко допрежь, были брага и мед, да и те по большим праздникам. Впрочем, что вино зовется «вином», Зорко тоже не знал.

— Что за брага такая? — выдохнул он, едва не отплевываясь, не делая этого лишь по боязни обидеть и без того не слишком приветливую сегванку.

— Брага? — не поняла Иттрун, в свою очередь, веннского слова. — Это вино! Из Нарлака. Все комесы его очень любят.

— Ну и бражники твои комесы, коль такое каждый день пьют!

— Зачем же каждый день?! — как-то даже обиделась Иттрун. — Это дорогое вино. Его только по случаю победы подают. Ты Хальфдиру-кунсу помог, и тебе тоже следует выпить. И как ты его все время называешь? Брегга?

— Брага, — фыркнул Зорко, поспешно затыкая баклажку, чтобы по неаккуратности не пролить дорогую брагу: потом не расплатишься! — Ну, пиво корчажное, — попытался втолковать он сегванке.

— Пиво?! Нет! — поняла наконец Иттрун, услышав знакомое сольвеннское слово. — Это вино. Его в Нарлаке из лозы делают.

— Из чего? — опять не понял Зорко. — Что за трава такая?

— Почему трава? — опять удивилась сегванка. — В Нарлаке куст такой растет. Ладно, — махнула она рукой, поняв, что венн, в отличие от нее, по всем морям не плавал. — Тебе что, не нравится?

— Да разве можно такое пить? Как биться-то после этого? — возразил венн. — Только спать завалиться, да не вставать три дня.

— А зачем после этого биться? — заспорила Иттрун. — У Храмна в чертоге воины бьются, а после их угощают вином и медом, и они отдыхают. И на земле то же.

— Ну и пускай, — устал доказывать свое венн. — А когда мне уйти разрешат, тебе отец не сказал?

— За нами придут и скажут. Отец велел тебя пока никуда не пускать и быть здесь.

— Вот это да. — Зорко даже затылок почесал. — А не подумал Хальфдир-кунс, что я могу тебя и не спрашивать, куда мне идти?

— Мой отец — самый мудрый, так песнопевцы говорят, — с гордостью рекла сегванка. — Он сказал: «Венн не уйдет».

— Прав твой отец, — проворчал Зорко, невольно проникаясь уважением к длинноносому кунсу, к его знанию людей: хоть и понимал Зорко, что жить по веннским законам больше не придется, но воевать с женщиной не мог, рука не поднялась бы. — Будем здесь сидеть, пока не надоест.

Глава 8

Когда венн берется за косу

Медленно опускалось солнце в зареве-месяце, долго скатывалось за черную стену лесную, осторожно трогало нижним краем колючие еловые шишаки. Сизые туманы всплывали из лесных распадков, развешивали по ветвям седые нечесаные космы. Первые звезды крупной солью проступали на восходном овиде.

Печище, безмолвное и притихшее, обезлюдевшее, тонуло в ранних, не густых еще сумерках. И сегваны, стоявшие на стороже, перестали быть видны, будто растаяли. Иттрун, не захватившая с собою теплой одежды, стала поеживаться, сидя на месте, прохаживаться туда-сюда. Зорко привык к ночной прохладе, но сидеть ночь без вотолы, в одной рубахе, тоже было как-то не по себе.

— Не спешат твои, — заметил венн. — Всю ночь так сидеть, замерзнем, пожалуй. Может, костер разжечь? Або тож не велено?

Вместо ответа внизу, в печище, пробив завесу сумрака и тумана, взметнулся красный язык огня.

— Костер зажгли, — сам себе рассказывал Зорко. — На дворе, у погоста. Туда пойдем?

— Нет, — решительно, хоть и дрожала уж от холода и предночной сырости, отвечала сегванка. — Здесь, считаю, можно огонь развести. Отец ничего не говорил про то, что нельзя.

Она помолчала, потом так же решительно, как говорила «нет», поднесла к губам флягу с вином и сделала добрый глоток.

— Ты что? — опешил Зорко: у веннов женщины к хмельному вообще не притрагивались. — Злым духам себя отворяешь?

— Каким духам? — переведя дыхание, удивилась Иттрун. — Согреваюсь.

«Видать, и про это отец ничего не сказал», — укоризненно покачал головой Зорко, отправляясь за хворостом. Здесь, однако, он был не прав:

…хуже нельзя

в путь запастись,

чем пивом опиться.

Меньше от пива

пользы бывает,

чем думают многие…

Так учил сегванскую деву отец-кунс. Так она и поступала.

Кремень и огниво у Зорко были всегда при себе, в кожу обернутые, дабы не промокли. Скоро затрещал в ложбинке маленький костер, меньшой брат ушедшего за овид солнца. Сразу стало уютнее. Одного глотка нарлакского хмеля оказалось маловато, чтобы затуманить крепкому молодому венну голову, но согревающее действие незнакомого доселе напитка Зорко ощутил. Однако хвалить открыто сегванский дар не стал.

— Доброе зелье нарлакцы делают, — заметил он, чтобы отблагодарить Иттрун, и тут же прибавил весомо: — Только наше лучше. И крепкое зело все же. Много не выпьешь. А коли выпьешь, посмешищем станешь.

— Пей на пиру, но меру блюди и дельно беседуй, — чинно согласилась Иттрун.

Сегванка не стала дожидаться, пока голод начнет ворочаться в желудке разбуженным беспокойным зверьком, и вынула луковицы и клубни, собранные на покинутом сегодня огороде.

— Кунсова дочь, а слетье собирать не гнушаешься, — промолвил Зорко, глядя на заботы Иттрун.

— Хальфдир-кунс — морской кунс, — отвечала девица гордо. — Не каждый год Хригг шлет в наши сети удачу в изобилии. Мы многому научились у сольвеннов.

— Как это «морской кунс»? — спросил Зорко, почувствовав, что сейчас же может узнать что-то новое, и мигом — но не насовсем! — позабыв оттого, что сегваны здесь навряд ли ему друзья. Как, впрочем, и все иные.

Иттрун принялась рассказывать опять же чинно и велеречиво, будто старики песнопевцы в веннских родах. Начала она с каких-то баснословных времен, так что Зорко то и дело терял нить повествования, в коем к тому же встречалось великое множество незнакомых слов. Некоторые из них наверняка были именами людей или богов, о каковых венн даже краем уха не слыхал.

Меж тем сумерки, словно огромный пятнистый зверь, сужающий круги, шли на гору, к подошве которой прилепился Лесной Угол. Все невнятнее делались очертания ближних деревьев и дальних строений печища, превращаясь в те самые пятна, проступающие темным узором на более светлом пока небе — шкуре зверя. Хлад и туманы неслышимыми токами струились по-над землей, змеились, заливали ложбины и промоины. Девице, общавшейся более всего с соплеменниками-сегванами, кои сами знали все древние предания и не сильно охочи были слушать их из уст молодой женщины, видать, не часто попадался столь внимательный слушатель.

Занятые едой и беседой, Иттрун и Зорко поэтому не вдруг ощутили присутствие в воздухе чего-то иного, особого, не похожего на обыденные краски и голоса вечера позднего лета. Словно бы тень, отличная от прочих, стала наползать из чащи, от полуночного овида, медленно, да неостановимо, как набухающая в паводок река. Она стелилась сперва по подлеску, заглатывая черной угольной пастью корни и травы, потом приподнялась, смыкаясь уже над ветвями, а после и вовсе вздыбилась, распространяясь над щетинистой шкурой леса и дальше, выбрасывая к светлым звездам жадные свои языки.

Тьма эта была не сплошной. Она походила более на тончайшую ткань, кою делали далеко, на южных островах и континентах, и об их существовании ни Зорко, ни Иттрун не подозревали. Сквозь эту кисею и газ были видны и звезды, и даже деревья, но видны уже не так, как обычно. Это был не тот глубокий, живой и мудрый в своей огромности мир, каким был лес для венна, но словно бы изломанная, искаженная, исподняя сторона его. Деревья тянули друг к другу и к людям жадные корявые щупальца и когти, звери исходили злобой в жестокой охоте, жук ел траву, жука клевала птица, черви грызли землю, подлесок рвался к свету и давил и глушил все, что смело вырасти рядом. Под землей коварные грибы вели бесконечные смертельные войны. И сами звезды блестели колючим, стальным, ненастоящим блеском.

Зорко увидел это, едва только мглистая тень легла на костер. Огонь словно вздрогнул, выбросил кроваво-красный язык, взметнул сноп искр к ночному небу и продолжал гореть, но это горение было уже не танцем, но борьбой: тьма наваливалась на пламя сверху, душила его, а оно прорывалось сквозь пелену, сжигая ее и все же дыша под этим тяжелым волглым покрывалом.

Зорко оглянулся: кривляющиеся призраки из самых темных и давних веннских сказаний вереницами неслись из лесной пасти, невидимые, но ощутимые, а потому исподволь рисуемые воображением. Добегая до невидимой стены, поставленной живым огнем и горячими людскими душами — его, Зорко, и Иттрун, — они корчились, опадали и таяли, но бесконечными рядами, как войско, шли на эту хрупкую стену. А дальше, за их спинами, выкатывалось нечто незнаемое, но ужасное в своей злобе и мерзости.

«Уж не Худич ли пожаловал? — помыслил Зорко. — Вдвоем не отбиться, коли так».

Он обернулся на сегванку. У той лицо стало белее беленого полотна, но глаза сияли неистовым ледяным огнем. Руки она скрестила на груди. И без того бледные, а теперь и вовсе бескровные губы шевелились, почти беззвучно произнося что-то нараспев, заклятия должно быть.

Зорко не ведал, что такое мерещилось девице, должно быть, не лучшее, нежели ему самому.

— Уходить отсюда надо. Дурное место, — сказал он громко, вставая.

До Иттрун звуки голоса дошли не сразу, словно бы сквозь ветер и расстояние.

— Вижу великанов изо льда и огня, а за ними пасть Великого Волка! — провозгласила она величаво, точно была Королевой Островов из древних сегванских легенд, а не дочерью бродяги морского кунса. — Близятся Сумерки Богов!

— Какие сумерки! — тут уж Зорко возмутился, несмотря на всю необычность происходящего. — Ночь кругом! Или рехнуться вздумала? Вот налетят навьи да всю душу вытрясут, будет тебе белый свет не мил! Идем в печище: люди там. Вместе не сгинем!

А тьма уже окружила костер, и лес за ее покровами застыл в угрюмом и мрачном ожидании, не сулящем двоим ничего доброго. Бесплотный страх, клубящийся черным туманом, стелился по земле, дыбясь иной раз и обращаясь дикой и пугающей невнятной фигурой, дышащей злобой и хладом.

Зорко хорошо помнил, как однажды его рука сама, не повинуясь разуму, принялась гулять кистью по холстине, и он не мог ее остановить! Не ведал он, кто правил тогда его рукою, но то была не добрая сила. Зорко сам ужаснулся, когда пелена отрешенности спала с его глаз и он увидел прямо перед собой нагромождение валунов, скал, кривых елок, низкое небо, а посреди всего этого жерло, ямину огромных размеров, уходящую в неизведанные глуби. В это подземелье катилось, не имея возможности ухватиться за что-либо, лохматое растерзанное солнце, а впереди, и позади него, и пообок — сотни маленьких людских фигурок. Снизу же нескончаемой гнилой рекой выплескивалась из пропасти рать за ратью, истекая из такого же вот клубящегося мрака. Рати эти были черны и безлики, но вместе составляли единый нечеловечий лик, тысячами зраков, вмещающих все непотребства и злобу мира, смотревший с холста. И Зорко слышал грозную и неотвратимую поступь этих воинств и сгибался под невидимым черным лучом этого невыносимого взгляда.

Он тогда хотел было уничтожить картину, но вдруг, когда поднес уже свернутый холст к огню, на него словно лихорадка напала: руки задрожали, он весь покрылся холодным потом и так и застыл на корточках перед пламенем, не в силах ни бросить туда страшное творение рук своих, ни оставить его жить.

Теперь этот холст, свернутый, лежал в коробе, а короб стоял в трапезной погоста. А черные воинства двигались ныне со стороны леса, и смутный лик взирал из тьмы тысячами невидимых глаз. Его картина ожила.

И тут Зорко стало по-настоящему страшно. Страшно именно потому, что он наконец-то понял, что творила тогда его рука и кто двигал ею. Ни один человек, кроме самого Зорко, не видел картины той. Он знал наверняка, что кудесники и матери рода, увидев такое, возмутятся не в пример больше, чем на все остальные художества непутевого молодца. Вот за это могли изгнать из рода, зане вид на холсте оскорблял не только веру веннов, но и весь род людской.

Зорко не раз мечтал нарисовать такую картину, куда самому захотелось бы войти. От этой следовало бежать, и быстро. Он сам или кто-то страшнее и могущественнее его создал эту черную воронку, но сил уничтожить холст у венна покамест недоставало.

Он ухватил сегванку за рукав и дернул резко. Та очнулась и с непониманием глянула на венна:

— Что случилось? Куда собрался?

— Пошли быстро, — хмуро сказал венн. — Глянь вокруг — поймешь, что случилось.

И он, уже не церемонясь, потащил ее за собой.

— Боги разгневались на нас. — Иттрун мигом поняла, что вокруг творится нечто странное.

Они вышли за пределы круга, еще охраняемого огнем, и нырнули за пелену. Зорко по-прежнему вел девицу за собой, да так шибко, что та едва поспевала.

— Значит, и венн может за косы девиц таскать? — напомнила Иттрун начало их долгой беседы.

— Если жить хочет, — огрызнулся венн, отбрасывая колючую еловую лапу.

Глава 9

Размышления у Звездного Моста

Посреди главного двора погоста сегваны развели четыре огромных костра, помимо иных, разожженных тут же на дворе, так что света было в достатке, чтобы участники и зрители предстоящей забавы видели все до мелочей. Забава же предстояла нешуточная. Сегванская дружина, обряженная по-прежнему в сталь, хотя все враги были давно повязаны, а дороги охранялись тремя не менее сильными отрядами, встала квадратом, посреди которого отвели площадку для боя.

С одной стороны четверо дюжих воинов держали под локти боярина Прастена Вилковича. Галирадский старшина к вечеру протрезвел окончательно и теперь только посматривал исподлобья на молчаливых невозмутимых сегванов, запросто пленивших лучших его кметей. Невесел был боярин: обманул его Хальфдир-кунс. Кто же знал, что способен он, морской кунс — морской! — такую рать привести, да еще в самое Дикоземье, в Лесной Угол! Дальше и люди-то приличные не живут, одни венны только!

При воспоминании о веннах мысли Прастена потекли по иному руслу: если бы не тот голодранец-венн, порешил бы он кунса сегванского, и тогда уже вряд ли кто поручился бы, чем дело кончится. А так… Попадись ему этот парень где-нибудь в Галираде, три шкуры бы спустил! А ведь, может статься, — помыслил Прастен, — этот венн в Галирад и отправился. Убивать его, боярина, кунс наверняка не станет. А венн, поди, безродный. Выгнали его бабы, которые у веннов заправляют, за какое-нибудь непотребство, вот и подался счастья искать. Ужо будет ему счастье! В Галираде человека просто сыскать, даром что большой город.

Тем временем строй сегванов напротив боярина расступился и выпустил на площадку двоих. Невысокие, крепкие, поджарые и прожаренные солнцем до бронзы, в толстых стеганых халатах, хорошо оберегавших и от жары, и от хлада, и шерстяных шароварах, чернявые, с длинными прямыми волосами, убранными в хвосты, с сухими, узкими, черными же глазами, с бесстрастными, точно маски, лицами, это были кочевники Вечной Степи. Воины Гурцата. И у каждого был в руках круглый деревянный щит, обтянутый кожей, и кривая сабля.

В этот же миг боярин ощутил резкий тычок в бок. Рослый желтоволосый бородатый сегван в шлеме с выкружками, делавшем его похожим на сегванского морского демона, протягивал боярину металлический сольвеннский щит в форме капли и его, боярина, меч.

— Бери, Прастейн-кунс, — почти чисто по-сольвеннски проговорил сегван. — Победишь — отпустим. Они тебя победят…

И Хольгер-комес — а это был он — ухмыльнулся. Сомнений не осталось: биться предстояло насмерть.

Прастен взял и меч, и щит, и его отпустили, подтолкнув слегка к середине площадки. Кольчугу у него не отбирали, так что супротив степняков он казался более защищенным. Но боярин знал, что сабля в руке доброго бойца разрубает любую кольчугу. Он видел, как лихие богатыри рубили с одного свистящего удара молодую подросшую березку. Он понял, что Хальфдир во второй раз за сегодня перехитрил его: жить боярину хотелось, и лучше было увидеть Гурцатовы клинки потом, за толстыми стенами Галирада, чем пасть от них сейчас.

Глава 10

Черные волки

Зорко вместе с Иттрун подошли к погосту никем не замеченные, то ли потому, что наплывающая тьма скрыла их от бдительной стражи, то ли потому, что Зорко прошел печище задворками, ибо знал, как это можно сделать: селения у веннов и сольвеннов строились подобно, как в далекие былые годы.

Выглянув на двор, ярко освещенный многими кострами, Зорко увидел, что сегваны в бронях окружили строем некое пространство на дворе. Еще он приметил у коновязи, помимо тех лошадей, что были там и допрежь, двух необычного вида коньков: вороных, приземистых, с длинным, плотным и жестким волосом. Коню с таким волосом не страшен был ни лютый ветер, ни зимний буран. Несмотря что коньки уступали в размерах сольвеннским боевым коням, они были точно из единой громовой черной глыбы вытесанными. Такие кони, должно быть, умели бегать ходко, не ведая усталости, и всякому другому коню, коему довелось бы сшибиться с ними в бою, пришлось бы худо.

— Что ж, сходитесь! И да поможет вам всем Хёгг! — услышали Зорко и Иттрун мощный голос Хальфдира, доносившийся из середины строя.

— Слышишь, — заметил Зорко. — Отец твой. Иди к нему. Я не убегу.

— Нет! — помотала головой сегванка. — Мне тебя стеречь велено.

— Ну, раз велено… — развел руками Зорко.

Здесь, у костров, в селении, да еще при таком стечении людей, черные сумерки еще не явили свою власть, но Зорко видел, как смыкаются они где-то в невообразимой вышине неба, и дивился, как это собравшиеся здесь не чуют ничего. Однако любопытство узнать, чем же так увлеклись все собравшиеся, заставило Зорко малость повременить с окончательным побегом. Ведь там, на месте, окруженном строем, должно было открыться то, зачем сегванский кунс Хальфдир затеял все это. Да и кричать о том, чтобы все обратили внимание на чародейства этой ночи, толку не было.

Зорко в два счета забрался на навес и оттуда уже мог видеть, как сходятся к середине ровной площадки, окруженной стальным сегванским строем, боярин Прастен Вилкович и один из степняков, оба с мечами и щитами. Другого кочевника сегваны покуда до боя не допускали. Хальфдир вместе с Хольгером стояли в середине строя, наблюдая за происходящим.

Иттрун, не долго думая, последовала за Зорко на крышу и, ни слова не говоря, воззрилась на состязание: по нраву, видать, была ей такая потеха.

Меж тем Прастен и первый степняк сошлись и, не доходя двух-трех шагов друг до друга, приостановились принялись кружить, выискивая удобный момент для атаки, высматривая у противника слабые стороны. Это была двойная игра: хороший мечник мог выставить свою силу как слабость, поймать соперника, а потом огорошить того неожиданным приемом.

Поединок вовсе не походил на рубку, устроенную давеча в трапезной. Там удары сыпались один за другим, только успевай поворачиваться. Здесь у спорящих было место и время, чтобы подумать и примериться, и больше был риск провалить атаку: клинок товарища справа или слева уже не спас бы.

Боярин, уступавший ростом разве только Хольгеру и самому Хальфдиру, был куда выше и мощнее степняка, ровно медведь против волка. А тот и точно походил на степного волка: вертлявый, поджарый и злой, но не безрассудно злой, как человек, а злой по-звериному. И был этот волк не то что зубаст, а со змеиным ядовитым зубом: сабля то покоилась мирно в его руке, то вдруг так и плясала, выделывая в воздухе невиданные фигуры.

И вот сталь в первый раз ударилась о сталь: Прастену показалось, что приспел срок проверить кочевника делом: так ли уж умелы Гурцатовы воины, как о них шумит молва? Молва на сей раз не врала: степняк легко отвел удар, и сабля в ответ свистнула в полувершке от плеча боярина. Тот стал еще осторожнее: сольвеннский медведь, оказалось, тоже мог быть хитрым, как змея. Увидев, что степняк силен в контратаке, Прастен принялся дергать его беспрестанными легкими ударами с разных направлений так, чтобы тот не мог бы придумать связного сочетания ударов, достигшего цели.

Времени минуло вовсе не много, однако всем казалось, что бой идет уже долго. На самом деле редкий поединок затягивался шибко: меч или сабля были столь грозным оружием, что любое касание их ранило так, что приходилось лечиться, а то и убивало насмерть. К тому ж редко сходились в поединке равные: всегда кто-то оказывался сильнее, и проявлялось это скоро.

Так вышло и сейчас: Прастен подергал-подергал соперника, да и напал на него резко и стремительно, да с такой мощью, что тот отскочить не успел. Крепкий боярский меч пробил защиту степняка, сабля осталася не у дел, ударом своего щита сольвеннский старшина опрокинул недруга навзничь и, безо всякого скоморошничания и глумления над поверженным, одним ударом рассек тому горло.

Сегваны, даром что молчуны, приветствовали победу боярина негромким гулом голосов.

Прастен обвел их тяжелым, пьяным без вина взглядом и, поворотившись к Хальфдиру, молвил:

— Давай своего второго. Голова у меня одна: двух не отрубят.

Сегваны вдругорядь одобрительно зашелестели, ровно лес под ветром, оценив слова боярина.

— Недаром ты, Прастен Вилкович, в старшины выбился, — отвечал Хальфдир. — Ловок на язык. Только поздно теперь.

Убитого унесли. Второй кочевник был повыше своего сотоварища и помоложе, да и лицом не столь дик, как показался Зорко первый.

Он, не дожидаясь, пока его подтолкнут, сделал несколько уверенных шагов вперед и сказал по-сольвеннски, обращаясь к Хальфдиру:

— Хальфдир-каган, я не люблю биться этим оружием. — Он вытянул вперед саблю. — Если ты дашь мне меч, как у Прастена-кагана, мы будем с ним на равных, и тогда боги, а не куски железа, решат наш спор.

— Дайте ему меч, — приказал Хальфдир.

Сегваны быстро принесли степняку несколько клинков на выбор. Тот остановился на прямом легком мече, более подходящем для конного боя. Прастен все это время стоял, выжидая.

Наконец все было закончено. Противники стали сходиться, и тут степняк вдруг приостановился и поприветствовал боярина на сольвеннский манер, подняв меч. Для боярина это, видать, стало новостью: он тоже замедлил шаг и, помешкав чуток, ответил степняку таким же приветствием. И действительно, они оба пребывали в одном и том же положении — положении пленников, вынужденных драться за свободу и жизнь.

Этот бой оказался вовсе не похожим на первый. Кочевник не стал выжидать, выплясывать перед боярином ритуальный танец. Он уже успел посмотреть со стороны, на что способен сольвенн, и не собирался упускать своего преимущества. Хитрил степняк, ратуя на словах за суд богов: прекрасно знал он все правила игры со смертью и уходил от нее так, как дозволяла степняцкая его правда.

Впрочем, вряд ли Прастену пришлось бы легче, если бы успел он поглядеть на кочевника в бою столько же, сколько тот сумел поглядеть на боярина. Дрался кочевник таким ладом, какого никто здесь не знал, кроме разве тех сегванов, что ходили за дальние моря. Не знал, конечно, и Зорко. А дрался степняк по-аррантски, охраняя себя в основном щитом, меч же используя для атаки. Главное же было в том, что кочевник не рубился, как привыкли сегваны и сольвенны, вельхи и венны. Его меч выметывался из-под щита как змеиное жало. И мгновенно убирался обратно. Меч боярина то проваливался в никуда, то падал на щит. Щит, хоть и деревянный, выдерживал удар, а вот Прастен с трудом перехватывал выпады соперника. Это был колющий удар, о коем в северных странах почти не знали. Откуда перенял это умение степняк, знал только он сам, но пользовался этим приемом он ловко: любой аррантский воин позавидовал бы.

В конце концов Прастен прозевал, когда в который раз метнувшийся к нему клинок ударил острием в носок сапога. Обувь мигом окрасилась багряным, а Прастен на миг потерял чувство равновесия, неловко повел рукой, и новый удар пришелся ему под ребро. Меч степняк выбрал добрый и как раз для него сподручный: с узким острием. Такие на севере делали только вельхи, да и то морские. И может, кольчуга подвела боярина, а может, меч оказался с секретом, от кузнеца-мастера, но цели удар достиг: боярин согнул руку со щитом, пытаясь зажать рану, а степняк, тем воспользовавшись, нанес уже обычный, рубящий удар, после которого на лицо Прастена лучше было не смотреть.

Увлеченный схваткой, Зорко и думать забыл о небе, о тьме, выползшей из леса. А зря. В тот самый миг, когда галирадский старшина пал на землю мертвый, с обезображенным лицом, тьма залила небо, сгустилась облаком над погостом, а из облака того ударила вниз молния. Да не простая, а черная. И дрогнула земля так, будто была скорлупкой ореховой на хляби.

Крыша навеса, где сидели Зорко с Иттрун, заходила ходуном, и они свалились бы вниз, кабы венн не уцепился мертвой хваткой за выступающую немного тесину, а сегванка не схватила Зорко за ногу.

И Зорко, пока второй удар молнии, а вслед за ним еще одна корча земная не сбросили их все же с крыши, успел увидеть, как рассыпался строй сегванов, часть из коих упали, не устояв на ногах, как покосился и рухнул навес, под которым днем отдыхали торговцы-вельхи, как подпрыгнул и шмякнулся назад, ровно мешок с соломой, труп боярина, как тьма опустилась до земли, проглотив людей и костры.

И еще заметил он, что кочевник, один из всех не растерявшийся, мигом бросился туда, где привязаны были черные кони. Отбросив в сторону одного из сегванских воинов, вставшего было у него на пути, степняк перепрыгнул через других, упавших, добежал до коня, перерубил мечом веревку, коей конь был привязан, и, махом вскочив коню на спину, гикнул и умчался куда-то прочь, в ночь и тьму.

Глава 11

Над пропастью в дожде

А черная молния била снова и снова, и Зорко видел ее, как видел призраков, шедших из леса, каким-то вторым, неведомым доселе зрением. Из черных облаков, клубящихся над погостом, полил холодный и мерзкий черный ливень. Земля гудела и дрожала, отталкивая от себя навалившуюся ей на грудь черноту, а та не отступала, давя свинцовой тяжестью, и, казалось, щит земли вот-вот не выдержит, прогнется и лопнет, и все, что есть на нем, рухнет в неимоверные глубины.

Где-то совсем рядом ржали лошади, звенели доспехами и кричали что-то сегванские и сольвеннские воины, туда же метнулась Иттрун — к отцу, наверное, — но Зорко было не до того. Похоже, в этой кромешной тьме он один только и видел, что же происходит вокруг. И видел не так, как видят при свете, а будто смотрел на все откуда-то из иного места. Фигуры людей казались невнятными серыми вихрями, бившимися от непонимания творящегося вокруг, дальние деревья представлялись разноцветными чудами, похожими более на многоногих и многохвостых зверей. Зато злыдни, сошедшие с холста, были видны отчетливо: трепетала под ветром ткань их одежи, вздрагивала кольцами броня, бесшумно неслись по-над землей их кони, волки и другие создания, которых они оседлали. Серебристо-белыми, холодными, как зима и смерть, были эти воины.

Покуда проносились они мимо, возникая из леса за печищем, и, проникая сквозь изгородь, что сквозь воздух, исчезали в лесу по другую сторону селения. Но то страшное, что приметил Зорко позади призрачного воинства, надвигалось, и от него надо было спрятаться, иначе слизнуло бы венна с земли, точно огромным языком, и поминай как звали.

Посреди бушевавшей вокруг черной мути один только погост стоял нерушимо. Мощные бревна дома смутно серели в темноте, и от них веяло теплом. Туда, под защиту крова, Зорко и направился, уворачиваясь невольно от колдовских всадников и шатаясь, точно пьяный, оттого что земля под ногами уже не просто тряслась, а ходуном ходила.

На деле оказалось, что и дом не остался нетронутым: дверь перекосило так, что Зорко с огромной натугой — откуда только сила взялась! — сумел ее отворить и ввалиться внутрь, немедля запнувшись обо что-то. Способность к зрению, сопутствовавшая ему на дворе, здесь вдруг покинула его. Однако и взор, чужой, безжалостный и томящий, преследовавший венна от самого леса, сюда не проникал. Гладкие, крепкие половины вздрагивали, конечно, от трясения земли, но дом был выстроен ладно, на совесть, и гранитные валуны, составившие бут, не спешили ворочаться даже в виду неисчислимой стаи оборотней.

Прислушавшись, Зорко позвал:

— Есть кто-нибудь?

Ответом было молчание. В трапезной Зорко был один. Из-под двери, кою венн успел притворить, веяло сквозняком, и, помня, как стоят в трапезной стол и лавки, Зорко, поднявшись, побрел туда, где оставил свой короб, так неосторожно ввязавшись в драку. Впрочем, об этом венн не жалел. Ему и в голову такое не приходило.

Пробираясь вдоль лавки, Зорко, к удивлению, не обнаружил ни разбросанного скарба, ни черепков от битой посуды. Должно быть, сегваны, или хозяин, успели здесь чисто прибрать. И, должно быть, не готовились к пиру, дела до конца не сделав. Наверняка хитрый Хальфдир сначала увел бы свои отряды куда подальше, чтобы замести следы, а после уж явился в Галирад, когда первый гнев кнеса уже улегся бы.

Короб, однако, был на месте, словно нарочно для Зорко оставлен был. А может, так оно и было: Хальфдир все примечал, способен был и про венна из дебрей не забыть.

Зачем нужен был Зорко короб именно сейчас, венн не сразу бы и ответил, если бы спросили. Но, как ни говори, короб был единственным своим, что сопровождало его здесь, за много верст от дома. Не слишком задумываясь о том, чего же именно он желает найти под крышкой, Зорко запустил руку внутрь. И первым, на что наткнулись пальцы, оказался кожаный ошейник. Дрожь в руках, ощутивших мягкую тисненую кожу, мигом исчезла. Зорко вспомнил, как еще совсем рядом с домом, у родника, встретился он с волшебным псом, как разгадывал дорогой смысл странных буквиц. Пес вполне мог оказаться самым обыкновенным, но венну хотелось, чтобы человек, чей след отыскался посреди бывшей гари, и вправду умел летать, а пес — говорить. Как умел говорить предок Серых Псов.

Вспомнив о предке, Зорко тут же перестал бояться. И в самом деле, разве сделался он волком-оборотнем? Разве прогнали его из рода? Разве исчезла куда-то веннская земля? И разве забывала она когда-нибудь своих детей?

На шее у венна всегда висела веревка с оберегом — громовым знаком. Как не догадался Зорко позвать своих богов на помощь сразу? То ли марево черное с толку сбило, то ли сам загордился, так что на одну свою удаль понадеялся?

Тихо, почти про себя, начал выговаривать Зорко слова молитвы, призывая Грома, хозяина грозы, небесного огня, чтобы чистым своим огнем прогнал он черное пламя, бившее и бившее из черноты. И так, говоря, все крепче сжимал в руке кожаный ошейник и, поднимая руки, чтобы прижать их к груди, как при молитве полагалось, вытащил его из короба.

И обомлел: буквицы на ошейнике горели-переливались голубым, алым и золотым, ровно огонь. Никогда доселе — ни днем, ни в темноте — не видал Зорко, чтобы они так светились. А кроме буквиц светился-сиял скрытый прежде в переплетении тисненых цветов и трав лик могучего мужчины, бородатого, с грозными очами и рогатой зачем-то, будто у оленя, головой. А по рогам развешаны были колеса — громовые и еще витые, как улитка. Бог грома из неведомой земли смотрел на Зорко и словно глаголел: «Воспрянь! Мы — здесь! В нас — сила!»

И тут уже настоящий, слышимый удар грома — да такой, какого Зорко отродясь не слышал, — сотряс воздух. А допрежь, пополам разорвав поганый мрак, точно гнилую рогожу, ослепительно полыхнула молния, так что даже через притворенную дверь озарила трапезную. Все здесь было как и прежде, точно и не случилось никакой драки: прибрано, чисто. Только близ двери увидел Зорко то, обо что запнулся, входя. Разбросав руки нелепо, на полу лежал мертвец. И был то хозяин погоста, Твердислав, с перекошенным от дикого ужаса лицом.

Но Зорко уже не боялся. За первой вспышкой последовала вторая, третья, десятая. Гром рокотал, не умолкая. Великанская сила настоящей, огненной грозы борола черные кудеси, и обыкновенная чистая вода смывала пакостную черную жижу.

Переступив через труп Твердислава, Зорко вышел на порог, В свете молний ясно видно было, что надежный тын и дома печища устояли при трясении земли, а хлипкие сараи и навесы где покосились, а где и вовсе рухнули. Посреди двора, как раз там, куда била черная молния, где стояли строем сегваны, зияла огромная ямина, саженей пяти в поперечнике, уходящая в неведомые глуби. По двору носились с диким ржанием испуганные кони, и только черный конек второго, убитого Прастеном степняка бегал вдоль тына, примериваясь, где бы перемахнуть изгородь.

Повсюду — а более всего вокруг ямины — лежали сегваны в своих блестящих от дождя и вспышек молнии бронях. И все как один, сколь мог видеть Зорко, мертвые. Черная пелена отступала к полуденному краю небоската, огрызаясь, выбрасывая длинные темные языки.

Зорко, выскочив под дождь, кинулся к ямине, посмотреть, не остался ли кто живой, дабы пособить, чем сможет. Буквицы на кожаном ошейнике более не горели, и лик неведомого громовника погас, так что венн второпях сунул ошейник за пазуху.

Никого живого среди разбросанных по двору тел не отыскалось, и Зорко осторожно, чтобы не соскользнуть вниз, подобрался к краю. Дыра, сужаясь постепенно, уходила в такую глубину, что у Зорко, никогда не смотревшего на мир с горной вышины, с непривычки закружилась голова. В расселине клубился пар, а пахло оттуда резко и неприятно, незнакомо.

На краю расселины лежал, раскинув длиннющие руки, Хальфдир-кунс, уставив в сереющее небо неподвижный взор холодных своих глаз. Бронь сегванского вождя была облеплена жирной грязью, словно он постоял позади собаки, рывшей лапами землю. Левая нога кунса оказалась крепко прижатой к земле тяжестью тела павшей лошади, неизвестно как здесь оказавшейся. Правая рука Хальфдира свисала в ямину. И вот за эту мертвую руку и уцепился, как за жизнь у кромки смерти, — да так оно и было! — единственный здесь живой, кроме Зорко, человек. Это была Иттрун.

Сколько сегванка продержалась так, повиснув над пропастью и обеими руками ухватившись за холодную десницу отца, Зорко не ведал, но сил закричать у нее уже не осталось. Тонкие и без того белые девичьи пальцы сделались и вовсе бесцветными от долгого напряжения, губы плотно сжались, а глаза смотрели, да только не видели ничего. Так смотрит тот, кто видит перед собой разом и смерть, и всю минувшую жизнь, а то, что творится вокруг, заслонено этим видением напрочь. Иттрун, видать, пыталась вскарабкаться наверх, но как раз здесь склон ямины уходил от кромки вовнутрь, не сужая, но расширяя дыру в земле. Ногам негде было найти опору, подтянуться же на одних руках не каждый мужчина смог бы, случись с ним такая неприятность. Устала Иттрун, не хватило у нее сил или она испугалась пропасти, но отец ее Хальфдир в последний раз, уже будучи мертвым, выручил из беды свою дочь.

Зорко не долго раздумывал. Подползать по скользкой от неперестававшего дождя земле, чтобы вытащить Иттрун за руку, венн не стал: не ровен час, и сам сорвешься. Мигом стащив пояс, пропустил его под Хальфдиром. Потом зашел так, чтобы сегванка его увидела, и позвал негромко:

— Держись крепче! Сейчас я тебя тащить стану.

Если бы вот так, повиснув над бездной, можно было вздрогнуть, то Иттрун вздрогнула бы. Девица открыла глаза и, увидев Зорко, поняла, что чудо, на которое она не надеялась, но о коем думала, произошло: венн как-то выжил в черной буре и сумел оказаться здесь вовремя.

Она кивнула. Впрочем, достаточно было посмотреть на ее скрюченные пальцы, чтобы сказать: и здоровяк кузнец Вязга из рода Серых Псов не вдруг бы их разогнул.

Зорко накрепко уперся обеими ногами в тело лежащего мертвого коня, ухватился за концы пояса руками и медленно потащил вверх. Кунс Хальфдир оказался тяжел, видимо, костистый был мужчина, хоть и худой. Но и Зорко был не из самых слабых: вот тело сегвана подалось, поволоклось по земле, вот с трудом стало переваливаться на бок, прижимаясь к крупу коня. Выглядело все так, будто мертвец медленно пробуждается, заколдованный ведуном, но чары еще не одолели оков небытия, наложенных природой, и подняться на ноги мертвяк пока не может.

Зорко, однако, не смущался. Венны почитали мертвых и никогда не стали бы глумиться над ними ни глупостью, ни чародейством, но сейчас Зорко вырывал живую женскую душу из объятий черной смердящей ямины, и кунс-отец вряд ли возражал бы против этого.

Наконец Зорко справился с тяготой, и Иттрун очутилась, как и должно было ей, в этом мире, а не на грани с исподним. Синее платье ее было вымарано в сырой грязи и насквозь мокро от дождя, пальцы и вправду никак не желали разжиматься, и лежала она ничком, не двигаясь, лишь чуть вздрагивая, прямо на раскисшей земле. А рядом лежал, протягивая ей свою надежную руку, мертвый кунс Хальфдир. Иттрун, десятки раз видевшая смерть — в бою, поединке и так, — плакала.

Зорко не стал ничего ей говорить. И трогать не стал. Он оставил ее подле отца, а сам ушел обратно в погост, стянул под маленькой крышей, наведенной у двери, рубаху, выжал ее и шагнул обратно в дом, где в коробе лежала другая рубаха, сухая и чистая. Шагнул и тут вновь запнулся о мертвое тело. На сей раз он повнимательнее глянул на Твердислава. Сольвенн перед кончиной и впрямь чего-то убоялся, да так, что замертво и грянулся. Похоже было на то, что он решил, как и Зорко, сберечься от неведомой напасти в доме, да только обернулся зачем-то перед тем, как захлопнуть за собой дверь, и тут увидел такое, перед чем все толпы оборотней, исшедшие с холстины Зорко, показались бы басней для глуздырей, из тех, что пострашнее. Зорко вытащил ошейник из-за пазухи. Волшебные буквы и лик погасли безвозвратно. Опасность миновала, и — кто знает? — может, именно этой кожаной полоске обязан был Зорко жизнью. Может, именно она спасла его здесь, за много дней пути от печища, где никто из родных не подаст руку, даже умершие.

На дворе светало. Черную грозу давно унесло за овид; прошла и гроза небесная. Боги, явив грозные свои лики — темный и огненный, — ушли, и мутное дождливое утро зарева-месяца вставало над разоренным погостом. Зорко не знал, что случилось в деревеньках по ту сторону холма; допускал, что и ничего. А если так, то скоро они должны были появиться здесь. И что они должны были помыслить, увидев разоренный погост? А если в домах что пропало? И что они сказали бы Зорко, найди они его тут, да еще с сегванской девицей?

Одно дело, когда стальной севанский строй блестящей змеей обтекал двор: с такой охраной и тын не надобен. Другое дело, когда на месте, ставшем теперь нечистым, — а кто почтет за чистое такую ямину? — обнаружат чужаков: венна и сегванку. Ни тех, ни других сольвенны не жаловали. Да еще груда мертвых тел ко всему, среди коих тел не только пришлецы, а и хозяин погоста! Сольвенны мало верили в колдовство, больше предпочитая полагаться на монетный звон, но по такому случаю мигом вспомнили бы все дедовские и глуздыревы страхи.

Зорко подумал еще, что могло бы статься с Иттрун, и содрогнулся. Хочешь не хочешь, а сегванку надо было отсюда уводить, да поскорее. С другой стороны, худо было оставлять непогребенными тела, да еще под дождем, в гнили и сырости. Но мыслимо ли было убрать их вдвоем? Как бы далеко ни отошли сольвенны от древней Правды, а бесчинства с мертвыми не допустили бы. Но вот Хальфдира-кунса похоронить следовало, зане увести Иттрун от погибшего отца без должных почестей не смог бы и сам Храмн, главный бог сегванский. Зорко не ведал, как хоронят сегваны своих ушедших в иной мир, разумел лишь, что такого кунса, как Хальфдир, по-простому хоронить негоже.

Пока Зорко так рассуждал, проливной дождь сменился моросящим. Пора было отправляться. Сначала за Иттрун, а после и дальше, к Галираду.

Выйдя наружу, Зорко застыл на месте: Иттрун была у ямы не одна. Рядом с ней возвышались — иного слова не подберешь — десятеро, а то и более, сегванских воинов. Девушка рядом с ними казалась маленькой и хрупкой, хотя вовсе таковой не была.

«Знать, то сегваны с заставы подошли, — подумал Зорко. — Ну и ладно, будет кому о девице позаботиться, да и о Хальфдире тож».

Но тут Иттрун подняла голову и увидела Зорко. Лицо ее было до того бледно, что бледность эта виделась даже сквозь мреющую предутреннюю мглу. Волосы девушки выбились из прически, рассыпались, намокли, прилипли ко лбу, платье измялось и запачкалось, но тут же увидел Зорко, что значит быть дочерью кунса. Иттрун мгновенно подняла руку, указывая на венна, и что-то сказала по-своему.

Не говоря ни слова, четверо воинов разом направились к Зорко. По взглядам их, по-сегвански рыбьим, ничего понять было нельзя: то ли убивать идут, то ли еще зачем. Зорко огляделся: он мог, конечно, броситься в улицы и проулки опустевшего печища, перемахнуть пару заборов да и дернуть в лес, — пускай бы попробовали найти! — но делать этого не стал. Первым поводом, чтобы остаться на месте, явилась почему-то мысль о коробе: нешто опять его здесь кинуть?

Пока венн мешкал, сегваны приблизились уже настолько, что бежать стало бесполезно. Трое остановились, а четвертый, который постарше, но еще без единой седины, черноволосый, выступил вперед. Лицом он был узок, как и многие его соплеменники, и резок, точно из камня вытесан.

— Ты ли от Хальфдира меч отвел? — спросил он у Зорко, с трудом выговаривая непослушные сегванскому языку сольвеннские слова.

— Я, — просто отвечал венн.

— Зачем?

— Непотребно в погосте драку учинять.

— Куда идешь? — снова спросил сегван, как бы решив что-то про себя, пока Зорко отвечал. Длилось это мгновение, но венн успел заметить некую тень движения в светло-светло-серых глазах воина.

— В Галирад, — не стал врать Зорко.

— Пойдешь с нами, — заключил сегван. — Кунс Ранкварт ценит верных людей. Кто ты есть?

— Прозываюсь Зорко, сын Зори, — не побоялся назваться венн. Коль скоро люди его с собой берут, хоть и не нужен он им вовсе, негоже их в обман вводить, да и к чему?

— Твоя мать должна быть довольна тобой, — нежданно сегван явил знание веннского обычая. — Я — кунс Хаскульв. Хальфдир мой брат.

Хроника 2

Пес в городе

Глава 1

Венн — знак опасности

Звонкие доски галирадских мостовых не знали разницы, хорошо ли, худо ли человеку, на них ступившему. Гулко приветствовали они сегванов, ведущих в поводу лошадей. Верхом по городским улицам разъезжать дозволялось только старшинам да кнесовой дружине.

Следом за сегванами, озираясь на невиданное доселе скопище домов, мягко, точно кот, ступал венн — ростом выше среднего, ладно сложенный, русоволосый, по-веннски обросший и бородатый. Однако ж и город не сильно занимал его: невеселой была их дорога от Лесного Угла, а последний переход труднее всего. Нет, не встретились им по пути разбойные люди: кто ж из лихих посмеет напасть на большой сегванский отряд? Но глаза кунса Хальфдира, хоть и закрыл их брат его, Хаскульв, будто бы глядели каждому в спину, недвижно и тяжело. Тело Хальфдира — одного его из всех павших под черной грозой — искусно сохранил, явив хитрое свое умение, нанятый Хаскульвом бальзамировщик-саккаремец. Сохранил только для того, чтобы выполнить обряд погребения как положено и достойно морского кунса — в море.

Шли к Ранкварта-кунса двору, на сегванский конец. Ранкварт, хоть и был молод, почитался сегванами за главного кунса, пусть и не знали сегваны единой власти, подобно власти галирадского кнеса. Туда же поспешали ныне со всех концов страны, до коих успела долететь весть о печальном событии, иные кунсы, признававшие верх Ранкварта. Хальфдира многие почитали, пускай и не любили. А воинскую доблесть и сметку купеческую ценили сегваны превыше всего, потому и спешили последнюю почесть удачливому соплеменнику воздать.

За те дни — седмицу, — что провел Зорко с сегванами, те понравились ему даже и более, нежели сольвенны-родичи. Конечно, Правда у сегванов была иной. Допускала и кровопролитие, и месть, и обман даже. Но и корней своих держались сегваны крепко, куда бы судьбина их ни бросила. По всей земле, сколь есть ее, как уразумел Зорко, слушая древние басни-были, до коих сегваны были великие охотники, знали сегванские полосатые паруса. И повсюду, куда только доплывали их узкие длинные, точно змеи морские, корабли, сегваны селились, зане студеное море, лежавшее на полночь от Сегванских островов, год от года набиралось морозной мощью, и ледник жадным своим языком слизывал остров за островом, вынуждая людей покидать обжитые места и доверяться соленым волнам. Нравом северные люди были суровы, мрачны даже порой, немногословны, а коли шутили, так будто великая рыба кит хвостом бьет: весомо шутили, доходчиво. Зорко, пожалуй, не смог бы сразу сказать, если б его спросили, чем ему сегваны приглянулись, но чувствовалась в них крепость душевная, коей маловато осталось в сольвеннах. Не стали бы сегваны за деньги в своем печище позволять темным делам вершиться. Впрочем, так и не понял Зорко, а есть ли у сегванов печища?

Иттрун всю дорогу промолчала. Крепилась девица, только по утрам видел Зорко то, чего не утаишь: глаза красные. Значит, ночью плакала. Тихо, так, что никто не слышал.

«У Хаскульва не пропадет, — мыслил Зорко. — Только при отце, должно быть, милее было».

Зорко и сам поначалу не знал, зачем пошел с сегванами. Мог ведь и по-своему поступить, Хаскульв бы неволить не стал. Дня два спустя, впрочем, осознал: он и Иттрун — они двое только и остались, кто видел, как дело было. Им двоим, как никому, и надлежит кунса в последнюю дорогу к Звездному Мосту провожать. И тут же, будто мысли венна подслушивал, подошел к парню Хаскульв. Пошел рядом, в бороде своей черной поскреб и спросил, но так, будто ответ знал:

— На работу думаешь наняться?

— Думаю, — не стал скрытничать Зорко.

— Галирад — большой город. Снеди много надо, — согласно кивнул кунс. — Пшеницей хорошо торгуют. Тебя только вряд ли возьмут работать.

— Это почему? — как-то даже обиделся Зорко. Хвалить самого себя у веннов принято не было, мало того, считалось дурной приметой: самого себя не сглазить бы, но на земле трудиться Зорко умел, не отнимешь.

— Венн, — коротко, будто гвоздь деревянный вогнал, сказал Хаскульв. — Опасаются вас, а в деревне и подавно. Тебе в город надо. Что умеешь?

— Красильное дело знаю. — Зорко даже и возражать не стал Хаскульву: прав тот, не прав, а в городе пристроиться и впрямь было полегче. Правда, и надежи на город было меньше.

— Узоры рисовать умеешь? По дереву резать? — продолжил вопросы кунс.

— Могу. — Зорко чуть руками не развел: уж по дереву резать все венны умели, как же иначе, коли в лесу живешь?

— Искусно ли? — вопросил тут Хаскульв.

— Показать могу. Чего зря бахвалиться? — буркнул Зорко.

— Посмотрю, — обещал сегван и с тем оставил тогда Зорко. И вот уже до города дошли, но обещания своего кунс так покуда и не выполнил.

Глава 2

Гостеприимство за железными воротами

Сегваны жили в городе так же, как привыкли у себя на родине, оставленной некоторыми родами уж давно, — таких именовали береговыми, а иные, которые приехали недавно, еще числили себя островными, и говор у них отличался: согласные звучали резче, а гласные — дольше и отчетливее. Двор Ранкварта был побольше других. Его окружал крепкий тын в два с половиной человеческих роста высотой. Входили на двор через надежные дубовые ворота, окованные железом! Хоть и минули давным-давно те времена, когда железо ценилось чуть не на вес золота, а все ж такое мог себе позволить не каждый. Зорко, бывший в городе первый раз, тем не менее смекнул, зачем это Ранкварт так расстарался. Здесь, в Галираде, славен был человек не столько тем, что умел, а тем, сколько имел. Со всех концов земель сольвеннских, вельхских и сегванских стекались в Галирад сильные люди, дабы утвердиться в стольном граде и уж отселе повелевать. Известное дело, с горы дальше видно! А коли хочешь, чтобы почитали тебя за сильного, так покажи товар лицом! Вот Ранкварт и показывал. Разве что кнес мог себе позволить такое: бояре, мимо проезжая, и то оглядывались завистливо.

Зорко и сам оценил ворота. В железе венн толк знал, пусть и не работал в кузнице. Умел Зорко на тонком листе медном либо бронзовом чеканить, а в таком деле про железо не знать никак нельзя. Доброе было на воротах Ранквартова двора железо, только Зорко не это больше приглянулось. Захватило его то, что не простые ворота были, а с узорами. Литьем ли, ковкой ли, а скорее и тем, и этим, сотворили мастера на железе разные картины: вот наверху сегванские боги пируют, и среди них главный — Храмн — самый большой и высокий. За седмицу Зорко успел узнать, что на деле вовсе не так, что брат Храмна и посильнее будет, и в плечах пошире, да и ростом повыше, только на картине все было иначе, по правилам. Если Храмн — главный, то изобразить его следовало больше и выше прочих, иначе не мыслили мастера, как соблюсти божественный порядок. Из остальных имен сегванских богов — а было их множество — Зорко упомнил одного Хёгга. Был здесь и Хёгг, ниже всех на пиру сидел, бороденка кудлатая вверх задралась от бахвальства. Тут же, прямо у богов под ногами, предавались потехе ратной воины. Были то славнейшие бойцы — и Хальфдир-кунс, как говорили, скоро к ним присоединится, — и кое-кто из них ни ростом, ни силой и богам не уступал, но все ж и телом, и духом не так крепки и стойки ко времени и всяким превратностям и бедам оказывались люди, потому и смотрелись богатыри сегванские перед богами ровно лайки перед медведями.

На других картинах, что пониже, сегваны занимались разными своими делами: сражались, плыли по морю на корабле, ловили сетями рыбу, охотились на морского зверя и на медведя в лесу, пасли коров, кузнец орудовал молотом, женщины чесали лен, пряли, шили.

В самом низу вился бесконечными кольцами великий змей. Каждую чешуйку выковали прилежно, и смотрелась чешуя как настоящая. Пасть же и клыки змея сотворили так, что видно было, как на зубах чудища ядовитая пена закипает. Рядом с огромным гадом поднимал из неистовых волн гребнистую спину не то кит, не то походившая на него тварь. Были у твари и пасть зубастая, и плавники, и клешни, и костистое острое рыло, и маленькие злые глазки, прочее же скрывалось под водой, только рыбий хвост еще торчал. Впрочем, был у страшилища один хвост или же было их несколько, Зорко увидеть не успел. После краткой беседы Хаскульва с охраной ворота немедля растворились, и повозки въехали во двор.

Посреди двора торцом к воротам стоял дом. Был дом рубленый, как избы у веннов, только уж больно длинный. Должно быть, не одна семья в таком умещалась, понеже иных подобных домов Зорко на дворе не заметил. Зато сараев, овинов, амбаров, клетей и прочих подсобных построек было множество. Другой дом, не менее ладный, но покороче, стоял левее главного и выдавался к воротам поближе. Возле него стояли сегванские воины в кольчужных бронях, с мечами и, должно быть, вход караулили. За домами находился птичник, потому что доносилось оттуда приглушенное расстоянием и деревянными стенами квохтанье кур и гусиный гогот. Там же была и конюшня, зане какие-то люди в одежде попроще, чем у воинов, мигом подхватили под уздцы оставленных хозяевами коней и повели животных на задворки.

— Здесь Ранкварт живет, — услышал Зорко из-за плеча тихий голос. Это Хаскульв, отдав необходимые распоряжения, подошел по-кошачьи сзади. — Он тебя вопрошать станет, как все было, когда кунсы соберутся. Лгать не вздумай. А если безо лжи не обойтись, думай наперед. Хальфдир славным воином был.

С теми словами Хаскульв отошел в сторону так же неслышно, как и приблизился.

По веннской Правде лжу молвить на сходе матерей родов или старейшин было ужаснейшим преступлением. Тем же самым был у сегванов сход кунсов.

«Коли Хальфдир и вправду столь славен был, чего меня пытать? — подумал Зорко. — Не все Хаскульв мне сказал. Видать, грозится, а все рассказать не хочет».

В это время дверь дома поменьше под украшенной резьбой притолокой распахнулась, и оттуда вышел молодой еще сегван, среднего роста, стриженный коротко, широкоплечий и плотный, точно туго набитый кожаный мяч для игр. Был он белобрыс, точно сметана, а за бородой ухаживал, сразу видно, тщательно: подстригал и расчесывал. Была на нем красная шелковая рубаха и безрукавка из длинного и густого белого меха неведомого Зорко зверя.

Хаскульв немедля выступил вперед, поклонился неглубоко, как равному, белобрысому и рек по-своему слова приветствия, кои Зорко уже выучил:

— Приветствую тебя, Ранкварт, великий кунс.

Белобрысый так же поклонился и в ответ приветствовал Хаскульва. Как объяснили до этого Зорко, Хальфдир был главой могущественного союза морских кунсов, и теперь брат его, Хаскульв, заступил на старшинство.

Дальнейшего разговора Зорко уже не разумел, но понял, что Ранкварт, да и все береговые кунсы, опечалены весьма известием о гибели кунса Хальфдира и большого отряда вместе с ним. А еще услыхал Зорко имена боярина Прастена и галирадского кнеса, произнесенные хоть и ровным голосом, как и положено было у сегванов, но не без волнения. Должно быть, и кнес прознал как-то о случившемся, и вышло все не совсем так, как задумывали сегваны.

Затем Хаскульв взял за руку Иттрун и подвел ее к Ранкварту. Тот поглядел на девицу — как показалось Зорко, более пристально, чем следовало посмотреть просто на сироту, — и что-то у нее спросил. Иттрун, даром что была опечалена не менее прежнего, выдержала дерзкий взгляд кунса и ответила прямо, не колеблясь. Затем Ранкварт и Иттрун одновременно перевели взгляд на Зорко.

Иттрун смотрела, как и всегда, будто указывая: «Вот он!», у Ранкварта же взор был колючий, острый, он в душу его словно шест в воду опускал и мерил, где дно.

Оглядев так венна, Ранкварт подошел к нему:

— Здравствуй, Зорко Зоревич! Добра матери твоей и дому!

— И тебе поздорову, Ранкварт-кунс, — отвечал венн с поклоном. — Добра и твоему двору!

— Благодарствуй. Добрую службу сослужил ты нам. Верно ли говорит Иттрун, дочь Хальфдира, что ты последним был, кто отца ее живым видел?

— Может, и не последним, а только если кто и видел его позже меня, тот сгинул уж. Великий воин был Хальфдир-кунс. — На сей раз Зорко удалось не соврать: дружину Прастена Хальфдир взял так, как это мог сделать только великий воин.

— Великий, — без тени насмешки согласился Ранкварт. — Мы все скорбим о нем. На заходе солнца сегодня соберутся все наши кунсы, кто успел прибыть в Галирад. Ты ответишь на их вопросы. А пока ты мой гость и разделишь с нами трапезу.

Глава 3

Небезобразные картины

Зорко отвели постель на соломенном тюфяке в длинном доме, помещавшуюся недалече от входа в довольно узком пространстве меж двумя поперечными перегородками. Вход в закуток заслоняла занавеска из плотной шерсти с зубчатым узором по краю. Рядом втиснулась скамья, на которой стоял глиняный кувшин с чистой водой, лежало полотенце и льняные рубахи с вышивкой: верхняя и исподняя. На тюфяк были брошены шкуры, служившие и подстилкой, и одеялом, и подушкой.

Сопровождал Зорко рыжеволосый юноша в синей рубахе и серых полотняных штанах, разумевший по-сольвеннски.

— Ты кто будешь? — спросил его Зорко.

— Зовусь Андвар, Торстейна-бонда сын, — отвечал парень.

— А меня Зорко, сын Зори.

— Как? — удивился Андвар. — Как отца звали?

— Отца Севрюком звали, — ничуть не удивился непониманию сегвана Зорко: за дорогу он привык, что встречные не понимают веннских «материнских» отчеств.

— А почему тогда «сын Зори»? — полюбопытствовал провожатый. Для сегвана было такое не слишком обычно: другой бы только плечами пожал, а этот расспрашивать принялся. Должно быть, часто с сольвеннами дело имел.

— Потому что мать так зовут, — объяснил венн. — Водится у нас так, да и у сольвеннов прежде водилось — матери имя допрежь поминать, коли себя называешь.

— А-а, — протянул Андвар, делая вид, что понимает, но тут же опять спросил: — А зачем так?

Зорко взглянул на сегвана, как ученейший аррант посмотрел бы на дикаря, вздохнул и принялся втолковывать:

— От женщины все родится: и зерно земля-мать родит, и зверь всякий от матери происходит, и человек тож. Значит, в ней жизнь заключена. А коли так, то и вся мудрость, что в мире ни есть. Она эту жизнь в себе носит, оберегает. И явную, когда плод уж в ней, и тайную, когда и плод еще не завязался, а она уж знает о нем. Значит, и называться по матери следует, коли хочешь вернее себя оберечь…

Зорко не часто приходилось держать подобные длинные речи, да еще объяснять то, что и так каждому понятно должно быть, и он остановился перевести дыхание, чем немедля воспользовался Андвар.

— А меня не так учили, — перебил он. — Храмн-отец мир создал и человека тоже. И от чудовищ мир охраняют воины и боги, а женщины дома сидят, варят, прядут, ткут.

— Ладно, потом расскажешь, — примирительно молвил Зорко. — Ты лучше меня извести, когда меня Ранкварт-кунс ваш ждет.

— Мне велено помочь тебе переодеться и умыться с дороги и еще делать все, что ты попросишь, только в город пока тебе нельзя, — ответил с готовностью Андвар. Приказания кунса, как видно, здесь было принято выполнять без задержки и тщательно.

Андвар ловко подхватил одной рукой кувшин, а другой — полотенце.

— Погоди, — смутился Зорко: дома венн привык умываться и одеваться без помощи со стороны. — Это я уж сам. Ты лучше к обозу нашему сходи, возьми там мой короб берестяной заплечный — тебе всякий его укажет — да принеси сюда.

Андвар кивнул и исчез.

Зорко остался один. По дому ходили туда-сюда люди: хлопотали по хозяйству, расселяли гостей. Воины Хаскульва, кроме тех, что были его охраной, ушли куда-то на другой двор, где жила боевая дружина галирадских сегванов. Это была грозная сила, но сольвеннские кнесы до сих пор как-то умудрялись уживаться с сегванами, при этом не без пользы для себя. Да и как ни храбра была эта дружина, а войско кнеса было не хуже, а числом превосходило сегванов пятикратно, если не более того.

Венн успел умыться над дубовой кадушкой и переодеться в чистое — рубахи пришлись как раз впору, должно быть, женский глаз сначала оценил фигуру Зорко, прежде чем одежда была положена на скамью, — когда из-за занавески вынырнул Андвар, держа короб в охапку.

— Благодарствую, — поклонился юноше Зорко, принимая у него короб и ставя его на скамью.

— Прости, но крышка у твоей поклажи приоткрылась, — объявил тут Андвар, честно глядя Зорко в глаза. — Скажи, это ты сам резал?

И молодой сегван указал на краешек маленькой прялки, действительно украшенной резьбой самим Зорко и взятой им с собою просто так, на память.

— Сам, — кивнул Зорко, вытащил прялку и подал ее Андвару.

— Красиво! — восхитился сегван. — Меня Охтар-бонд тоже учит по дереву резать, только он таких узоров не делает.

— А что он делает? Богов да героев великих? — полюбопытствовал Зорко.

— Да, — отвечал Андвар, глядя на Зорко чуть удивленно: дескать, что ж еще на дереве резать? — И еще драконов и иных зверей.

— Ладно, — одобрил Зорко. — А цветы?

— Цветы? — усомнился Андвар. — Нет, цветы — нет. Цветы вельхи искусно режут.

— А взглянуть можно ли? — загорелся Зорко. — И цветы вельхские, и на драконов, — добавил он, чтобы польстить за глаза учителю Андвара, Охтару.

— Можно, — согласился Андвар, любовно поглаживая гладкую полированную резьбу прялки. — Как тризна минет, так и к Охтару тебя поведу. А есть у тебя еще что-нибудь посмотреть?

— Немного есть, — усмехнулся Зорко. Парень был не по-сегвански суетлив, да и разговаривал на сольвеннский лад, однако резьбу, как видно, любил. Не Хаскульв ли постарался, чтобы именно такого провожатого приставили к Зорко?

Венн разложил на скамье резные гребни, рамку для зеркальца, рукояти ножей, обереги, игрушки, иную мелочь, коя места в коробе много не занимала, а продать ее на случай нужды всегда можно было. Андвар брал в руки то одну, то другую вещицу, рассматривал внимательно и придирчиво, вертел так и сяк.

— А что-нибудь еще есть? — наконец насытился он лицезрением веннской работы.

— Резьбы нет более, — отвечал Зорко. — Если на краски взглянуть желаешь, то покажу…

Зорко сомневался, что юный сегван захочет на краски глядеть: красили обычно полотно, и крашение считалось, у сольвеннов во всяком случае, делом неинтересным и по большей части женским. Однако ж в Галираде времени не теряли. Ранкварт-кунс не только воином был отменным, но и купцом не из последних. Не мог он позволить себе на дворе бездельников держать. Коли уж учился кто у него ремеслу, так учился всерьез. Немало приезжало в Галирад и нарлакцев, и аррантов, и саккаремцев, а уж они разумели, как красками работать, чтобы красу необыкновенную сотворить. Видел и Андвар, как можно сделать узорчатую ткань, как расписать дерево или фарфор — шо-ситайнскую диковину. Видывал он и эмаль цветную, и бирюзу, и раскрашенные кожи. Видел и книги с цветными рисунками по пергаменту, и картины, кои писали арранты на холстах. Много видел Андвар такого, чего не видел Зорко, живший в веннских чащах, но тем сильнее было удивление сегвана, когда Зорко развернул перед ним три небольших своих холста.

На первом рисовал Зорко своего пса дворового — лайку Басалая, прозванного так за непомерную важность и опрятность. Пес каждую соринку из шерсти тщательно выгрызал, а держался так, будто на дворе твари главнее его не было, но дом охранял справно, к тому же был ровно и красиво — в рыжий с белым — окрашен. Пес сидел у завалинки, горделиво задрав морду и выпятив широкую белую грудь. Крепкие передние лапы собаки упирались в мягкую сыроватую почву двора, так что каждый мускул проглядывал под пушистой шерстью. Уши, несмотря на благостное настроение, вызванное хозяйской лаской и теплым солнышком, стояли торчком, а круглый черный глаз Басалая смотрел лукаво и лучился довольством. Уголки приоткрытой пасти загибались вверх, и казалось, что собака улыбается.

Ничего более, кроме пса, завалинки и кусочка бревенчатой стены, на холсте не было, но каждая песчинка на земле, каждая шерстинка, каждая извилина на бревнах были выписаны так, что мнились настоящими. Никогда не писали так ни сольвенны, ни сегваны, ни вельхи, только в Аррантиаде и Нарлаке начинали рисовать людей, зверей и природу такими, какие они есть, и были те картины редки, а до Галирада добирались и того реже. Однако видел Андвар и такие, и еще видел, хотя и был покамест подмастерьем, что работа венна вряд ли хуже тех, что видел он на подворье у нарлакского купца.

На другой картине нарисовал Зорко овин, стог сена, слегу, а за ними опушку и лес, а слева — вид на пажити. И хотя лес был сосновый, и ни единого кусточка не было видно, а все ж чувствовалось: на дворе осень, солнечный день месяца листопада. Виделось это по цвету травы — уж цвет травы в разные месяцы и Зорко, и Андвар, много работавшие по двору, знали доподлинно — и по цвету неба, и по цвету воздуха. Уж незнамо как, а сумел венн и прозрачный осенний воздух изобразить. А еще от левой кромки прямо до самой середины холста улеглась тень то ли от избы, то ли от какого сарая.

— А дом где? — опешил Андвар.

— Здесь же, на дворе, — довольно ухмыльнулся Зорко, предугадав первый вопрос сегвана. — Только он у меня пообок, чуть не за левым плечом оказался. Вот и получилось: тень видна, а сарай — нет.

— Ни разу такого не видел, — признался Андвар, не зная даже, как оценить подобную затею венна.

На третьем холсте красовалась старая серебристая ива, склонившаяся над мелкой медленной речкой с сонной зеленой водою, у берегов ряской подернутой. Росла ива на пологом травянистом склоне, спускавшемся в приречную осоку. Могучая черная коряга, словно огромный бугристый змей, проглядывала сквозь траву. За ивой вставал густой подлесок, а у ствола светлым бликом явлена была тонкая фигурка девушки с соломенными половыми волосами, заплетенными в косу и убранными венчиком. Наряд у нее был явно праздничный, белый, с богатой вышивкой: не иначе, только сеять закончили и травень-месяц вошел в свою полную юную силу. Это была Плава. Первый раз тогда отважился Зорко увидеть на холсте человека.

Только хотел Андвар рот открыть, как занавесь приподнялась и по-прежнему неслышно, точно кот, проник Хаскульв. Был грозный кунс теперь без кольчуги, а в синей рубахе с широким поясом, серебром и медью украшенным. С пояса свисали обереги серебряные, и средь них узнал Зорко могучий молот кузнеца-громовника, Храмнова брата. А на шее у Хаскульва другой оберег на серебряной цепочке помещался: серебряный с позолотой орел — древний знак сегванского рода, к коему и Хальфдир убитый, и Хаскульв, и сам Ранкварт принадлежали.

— Что ж, небезобразные картины, — ровно вымолвил кунс, рассматривая холсты с высоты своего саженного роста. — И резьба не вовсе худая. Видишь, Андвар, не к одним аррантам за наукой ходить можно. Когда проводим Хальфдира в Небесный Чертог к Храмну, я посмотрю на все, что у тебя есть с собой, — добавил Хаскульв. — Ты уже готов — это хорошо. Скоро соберутся кунсы. Я пришлю за тобой.

С теми словами Хаскульв вышел.

— Лучше у нас останься, — тихо проговорил Андвар, выждав немного. — Ты свободный и можешь выбрать. Ранкварт сидит на земле. У него кроме этого двора еще подворья на побережье. Хаскульв — морской кунс. На его островах нет ничего, кроме льда, а дом его — корабль.

— Благодарствую за совет, — кивнул Зорко. — Я подумаю.

Венн еще порылся в коробе и достал оттуда тисненый кожаный ошейник.

— Скажи, Андвар, такие узоры вельхи вырезывают?

Андвар только мельком глянул на дивное сплетение листьев, трав и узоров на коже.

— Такие, — решительно подтвердил он. — То есть раньше такие делали. Теперь они куда искуснее стали.

— Отведешь меня потом к вельхским мастерам? — попросил Зорко.

— Ранкварт-кунс разрешит — отведу, — пожал плечами Андвар. Подобная задача была самой простой. Это к нарлакцам или аррантам подобраться можно было только с помощью пожилого и уважаемого Охтара. Вельхи поселились в Галираде давным-давно, чуть ли не раньше самих сольвеннов, и жили поныне большими общинами. Андвар с детства был вхож на множество вельхских дворов, и познакомить чудного венна с мастерами-вельхами труда не составляло.

Глава 4

Волею Храмна

За Зорко и вправду послали. Рослый воин, говоривший по-сольвеннски уверенно, но куда хуже Андвара, проводил венна на двор, потом за ворота, потом вниз по улице — дорога здесь шла под уклон, зане Галирад выстроен был на холмах, — они миновали еще три двора и вошли опять в ворота, обитые бронзой. Чеканки Зорко разглядеть не толком успел, но было на ней в общем то же, что и на воротах Ранквартова двора: Храмн и пир богов, воины и сражения, чудища внизу. Двор не был столь обширным, как у Ранкварта. На нем стоял всего один дом, так же не столь длинный, как главный дом, в коем разместили Зорко. Вокруг дома стояли вооруженные воины в самых лучших своих доспехах, так что и сомнений быть не могло: важные люди собрались.

У веннов не так было. Никаких мечей. Разводили для охраны только круг из костров, зане огонь очищает. Сходились в середине матери родов, чуть далее рассаживались кругом кудесники и старшины, а меж внутренним и внешним кругом костров собиралась остальная вервь. Те же, кому в сходе участвовать не полагалось, но и присутствовать при сем не возбранялось — парни-подростки с одной стороны, девушки — с другой, — стояли за внешним огненным кругом, хворост подбрасывали да слушали, учились, на старших глядя, как речь держать, как судить по справедливости, как думать.

У сегванов ко двору, где стоял дом для советов, ни единая женщина не допускалась. Подойдя к дверям, провожатый, кивнув на Зорко, доложил что-то занимавшему место у входа другому воину, старшему по возрасту, да и доспехи у него были побогаче. Старший скрылся в дверях и некоторое время спустя появился вновь вместе с худощавым человеком лет сорока, невысокого для сегвана роста, с залысинами, темноволосого, коротко стриженного и, так же как и у Ранкварта-кунса, с ухоженной бородой. Был этот новый, однако, приятен, ликом светел, а серые глаза его были не водянисто-рыбьими, как у большинства сегванов, а теплыми, как кажется теплой серая шерсть собаки в сравнении с серыми космами тумана. Одет мужчина был богато, не хуже Ранкварта, а золотая шейная гривна и выбившийся из-под зеленого рукава рубахи серебряный обруч свидетельствовали даже знатность его.

«Кто ж таков? — подумал Зорко. Таких украшений он и у Ранкварта не заметил. — Нешто есть кто у сегванов важнее Ранкварта в Галираде?»

— Здравствуй, Зорко, Зори сын, — приветствовал мужчина венна легким поклоном.

— И тебе поздорову, кунс… — только и нашелся ответить Зорко.

— Я зовусь Вольфартом, сыном Асгвайра, — пояснил сегван. По-сольвеннски он говорил так, будто сольвенном родился. — Ранкварт-кунс — мой племянник. Я здесь лагман, сиречь тот, кто в законе и предании сведущ. Сейчас кунсы на тинг, по-вашему на сход, собрались. Ничего не страшись: покуда я с тобою и покуда ты под руку Ранкварта принят, никто тебе худа не сотворит. Если в чем усомнишься, меня спрашивай, но смотри, будь на язык сдержан: сегваны болтливых не жалуют, а по-сольвеннски почти каждый разумеет.

— Против Правды не пойду, — заверил Вольфарта Зорко. — Мать-Земля и Отец-Небо свидетели в том.

— Храмн да направит твой разум, а Брагг усладит твои речи, — отвечал Вольфарт.

Напутствовав так Зорко, он ввел венна в чертог.

Помещение внутри оказалось просторным. Оно было во всю ширину дома, от стены до стены, и только в задней стенке была дверь, ведущая в другую, меньшую половину дома. Вдоль стен располагались лавки, на коих уже сидели сегванские кунсы. Было их десятка четыре, а то и более, все мужчины кряжистые, по большей части высокорослые, и хоть уже в годах, но годы эти, казалось, не имели над ними большой власти: ни единого белого как снег старца не увидел здесь Зорко. А если и пробивалась у кого седина в бороде или в волосах, так она только добавляла мужества и благородства, как те серебряные обереги и украшения, что в изобилии острый взгляд венна-искусника здесь находил. Тут же по правую руку сложен был очаг — печь-каменка. У противоположной стены тоже стояла лавка, и на ней восседали самые важные кунсы. Были среди них и Ранкварт, и Хаскульв, оба в лучших своих одеждах. Меж ними оставалось еще место. «Для Вольфарта», — смекнул Зорко.

Венну лагман место отвел по правую от двери руку, ближе ко входу. Оно и понятно, был венн хоть и свободным человеком, и гостем, а все ж это не пир, а сход: не место гостю среди старшин. Пока сход не начали, Зорко внимательнее присмотрелся к собравшимся и приметил, что по ту сторону, где сидел он, были сегваны все больше дородные, гладкие, румяные, в шелках да золоте, кованном искусно и подобранном тщательно. С противной же стороны видел он лица обветренные, грубоватые, шрамами покрытые, и больше блестела там сталь, нежели злато, а коли и злато, то брало это злато более весом, чем красой. Вспомнил тут венн, как не раз говорили сегваны о морских кунсах, о необоримом никаким иным народом их могуществе на морях и о горькой их доле: на корабль взойдя однажды, на нем и умереть, единственным родным домом его всю жизнь почитая. Должно быть, так и расселись сегваны: по одну строну — береговые, те, у коих земля была и кров, по другую — странники бесприютные.

В чертоге было тихо, хоть и собрались тут разом полсотни здоровых мужчин, каждый из которых гаркнуть мог так, что и бурю зимнюю перекричит, и толпу на торжище. Кунсы, которые не вовсе молчали, вели негромкие неторопливые речи, так что в зале ровный гул стоял, как на пасеке, где все пчелы работают и каждая свое место и голос знает.

Но вот встал Вольфарт, взял в руку правую посох ясеневый, на вершине коего ворон и орел были вырезаны, и об пол им трижды негромко, но твердо ударил. С первым же ударом затихли даже тихие беседы, и слушали сегваны все, на посох и лагмана оборотясь, те удары, как венны слушали бубен — солнечное колесо в руках у старшей матери рода.

— Постучал к нам закатный ветер, — возгласил Вольфарт. — Что следует ответить ему?

— Нетрудно сказать, — продолжил, поднимаясь с места, один из морских кунсов, с неподвижным левым зрачком: темный, должно быть, на один глаз. — Орел Храмна машет крылами; вести благие от мудрой птицы; не следует дверь держать на запоре; благостны будут пусть речи наши.

Вновь трижды ударил посохом Вольфарт и снова вопросил:

— Постучал к нам полуночный ветер. Что следует ответить ему?

— Нетрудно сказать, — отвечал на сей раз широкоплечий и широкобедрый, вышедший и ростом и лицом кунс из береговых, облаченный в дорогой, парчой отделанный, черный плащ. — Ворон Храмна машет крылами; мудрые речи у древней птицы; не следует дверь держать на запоре; мудрость пусть речи наполнит наши.

Вдругорядь трижды опустился на тесовый пол посох лагмана.

— Ветер с восхода к нам постучался. Что следует ответить ему?

Поднялся Хаскульв-кунс и так молвил:

— Нетрудно сказать. Хрора кречет машет крылами; смелые речи у быстрой птицы; не следует дверь держать на запоре; да не убоятся зла наши речи.

И опять трижды прозвучал мерный стук посоха.

— Ветер с полудня к нам постучался. Что следует ответить ему? — возгласил Вольфарт.

И поднялся сам Ранкварт-кунс, невысокий, но могучий и властный, и рек:

— Нетрудно сказать. Лебедь Хригга машет крылами; чистые речи у белой птицы; не следует дверь держать на запоре; ложь да не тронет наши реченья.

С теми словами в пятый и последний раз трижды ударил посохом Вольфарт.

— Сказано слово; впущены ветры; птицы священные в свидетели призваны; время приспело речи начать мужам благородным, на тинг пришедшим. Ты, Ранкварт-кунс, великий в сраженьях и в мире первейший. Тебе даровали боги удачу, тебе и начать разумные речи, — сказал законоговоритель старшему кунсу.

— Ты лагман наш был, тебе и слово первым сказать боги велели, — возразил на то Ранкварт.

Зорко сразу понял, что так было заведено, и кунсы и лагман лишь исполняли заповеданный предками обряд. Но величие сход оттого нисколько не потерял, напротив, Зорко еще более зауважал сегванов за такое почтение к праотцам: теперь сила и мудрость ушедших допрежь будут сопутствовать и покровительствовать здесь ныне живущим.

— Храмн, Хрор и Хригг да откроют мой разум, да вложат в уста мне мудрое слово! — воззвав так к главным сегванским богам, закончил Вольфарт ритуал.

Кунсы, которые встали, теперь опять расселись по местам, и лагман заговорил уже не нараспев, обращаясь просительно к богам, но уверенно и привычно, обращаясь к равным:

— Так теперь поведу речи. Хальфдир-кунс, морской кунс, уходит от нас в небесный чертог. Он был доблестным воином, и каждый берег Длинной Земли знал паруса его кораблей. Нет в том сомнения, что Храмн с почестью примет его к себе, и Хальфдир займет свое место на пиру богов. Немало достоинств было у Хальфдира, и каждый из вас, кунсы, скажет еще свое слово на тризне. Не во всякой стае будет столько же птиц, сколько величальных слов будет на той тризне речено. Не во всяком рыбьем косяке будет столько же сельди, сколько золотых колец добыл и роздал людям своим Хальфдир-кунс. Не во всяком посеве есть столько колосьев, сколько мечей поднимутся для кровавой мести, едва будет назван обидчик Хальфдира. Следует нам посему решить лишь то, как проводить Хальфдира в чертоги Храмна.

— Скажи нам, Вольфарт, что говорит о том предание, — взял слово Ранкварт-кунс. — Мы же, выслушав все, примем решение. Если же усомнимся мы в правоте своей перед богами, спросим у них совета.

— Мудрые речи разумного мужа, — отметил лагман. — Слушайте же. Так глаголет предание, что если ушел по дороге к богам славный кунс смертью своею, и у одра вся семья собралась, и брат или сын закрывал ему очи, то надобно холм возвести и в холме том дарами, оружьем и утварью разной, совместно с людьми и конем, кои впредь ему будут служить, кунса навек упокоить. Если же в распре падет воин могучий, в усобице, в сваре, пусть в одиночестве путь он влачит к небесным чертогам и не в земле упокоится: ярый огонь пусть очистит скверну раздоров. Коли морская пучина, зверь на охоте, иная ли тварь иль стихия кунса погубят и найдено будет мертвое тело, то в лодку уложим усопшего вместе с дружиной его невеликой и пустим по водам. Если ж в бою нашел он кончину, то славный корабль, снабженный богато, с людьми и конями, мы в плаванье пустим, и лишь отойдет по волнам бегущим от берега судно, горящие стрелы отпустим вдогонку. Богам так было угодно.

На сем Вольфарт завершил длинную свою речь и, обведя пристально взглядом всех сидящих, призвал:

— Ты, Хаскульв, говори. Хальфдир был тебе братом.

Хаскульв встал, твердо упершись ногами в пол, будто в лодке стоял, а не на недвижной опоре, рукоять меча тронул как бы невзначай, будто лишний раз увериться пожелал в правоте своей, и начал:

— Допрежь чем о том судить, как Хальфдира на дорогу к Храмну провожать надлежит, считаю, о том сказать должно, что лишь за этим и созван был тинг. Ведомо нам от предков наших, что только великим кунсам честь достается, когда тинг решает о проводах их. В иных случаях роду одному только вверяется говорить о том. Великим кунсом был Хальфдир, пусть и был его домом корабль, и Вольфарт верно о том поведал. Я же скажу, что не наше дело теперь думать о том, должно ли было отправляться Хальфдиру-кунсу от берегов в Дикоземье и верно ли было дело, кое затеял он. Следует лишь решить, с оружьем в бою он умер, с противником споря железом, или же гнев стихий его настиг. В том, что не было усобицы меж сегванами, многие здесь поручиться могут, и я — первый. Тому, что не на одре в родном доме отошел Хальфдир, свидетелей еще более сыщется.

Точно рокот прибоя, то набирая силу, то откатываясь, все глуше и глуше звучал в тишине голос Хаскульва, и не было здесь таковых, кто посмел бы не внять этому голосу или тем паче поднять голос против.

— Верны речи твои, Хаскульв, — возвестил Вольфарт. — О том, как долее следует вести себя сегванам на Длинной Земле, другой тинг скажет. Поведай же теперь, каковы твои помыслы о последнем пути Хальфдира.

— Считаю, — вновь заговорил морской кунс, — хоть сам того не видел, что не было сечи в час, когда нашел брат мой свою кончину.

Твердо рек это кунс, хоть и был Хальфдир братом его и требовала та речь мужества немалого: знали все, знал и Зорко, как любят сегваны выхваляться доблестью своей бранной. Не ахнули сегваны, ни звука не проронили, но ясно было, что не всем по нраву пришлись речи Хаскульва.

— Ведаю, — продолжил Хаскульв, — что была сеча допрежь того, хоть и невеликая. Ведаю, что доблестно брат мой бился. Ведаю, что едва не принял смерть в бою от сольвеннского меча. Ведаю и то, что верх одержал тогда Хальфдир-кунс. Но ведаю и другое. В ночь, когда пал гнев богов на Дикоземье, со своими людьми я был в дозоре, и лишь к рассвету поспели мы к месту, где Хальфдир-кунс почил. Мертвым нашел я брата у великой ямы, коей дна не было видно, точно она к Хёггу вела. И хоть был меч подле кунса, из десницы выпавший, ни единого врага подле не нашел ни я сам, ни люди мои. Тем сказать хочу, кунсы, что пусть и пал брат мой, великий Хальфдир-кунс, с мечом в руке, но не в бою с врагом, а от гнева богов. Таково мое слово, а более сказать не могу, дабы не лгать.

В тишине глубокой опустился на место Хаскульв. Мрачен был он и, видно, держал бы речь иначе, кабы не видел своими глазами двора на погосте, и множества мертвых тел, и ужасной ямины. Видел это сегван, и не мог бесстрашный морской кунс красно расписать кончину брата: там, где воля богов была явлена, не смеет перечить человек.

Остальные, однако, кунсы в Дикоземье не были, ничего не видели, а потому смотрели на Хаскульва настороженно и с подозрением: уж не задумал ли чего брат покойного Хальфдира, уж не хочет ли махом и место его, и славу захватить?

И опять заговорил тогда Вольфарт:

— Слышали все, что Хаскульв сказал! Есть ли здесь кто, могущий слова Хаскульва-кунса подтвердить? Есть ли кто, чтобы молвить против?

Молчание было ответом.

— Ты, Ранкварт-кунс, скажи тогда слово, — повелел лагман.

Встал Ранкварт и дерзко на кунсов глянул. По его думам мятежным, верно поступил Хальфдир-кунс, и хоть сгинул, но дело свое исполнил. И не страшился Ранкварт ни кнеса галирадского, ни старшин городских, ни дальних степняков, ни божьего гнева, покуда гнев тот на него самого не пал.

— Что ж, великие кунсы, — начал он речь, тяжело слова роняя, точно камни пятипудовые ворочал. — Кто посмеет Хаскульва-кунса осудить? Ни теперь, ни допрежь не лгал Хаскульв, а коли и находился кто упрекнуть его, в свою пользу свидетельствовал. И не было мне ни корысти, ни предлога ему не верить. О другом реку, кунсы. Всякое ли дело, когда боги гневаются, против закона и предания идет? Всякая ли буря, что корабль наш о камни бьет, справедлива? Всякая ли смерть Храмну, Хрору и Хриггу угодна? Тебя допрежь всего о том спросить хочу, Вольфарт-лагман.

— Глаголет предание, — откликнулся немедля Вольфарт, — что прежде были боги в согласии. Ныне же восстал Хёгг на Храмна, брата своего, и творит злодейство, где может. Ни единый воин павший не минует светлых чертогов Храмна, и все выйдут на последнюю битву, на Средней Земле же жаждет Хёгг воцариться и губит воинов славных, коли может. Хочешь ли сказать, Ранкварт-кунс, что зришь в гибели Хальфдира с дружиною козни Хёгга?

— Хочу, — заявил Ранкварт, не колеблясь. — И, коли будет так решено, скажу: пал Хальфдир-кунс в бою с мечом в деснице, и был его враг не боярин сольвеннский и не Гурцатов волк, но Хёгг и его чудища. Таково мое слово.

— Видел ли сам ты, Ранкварт-кунс, рати Хёгга в Дикоземье? — вопросил лагман.

— Нет, не видел, ибо в Галираде оставался, — отвечал Ранкварт.

— Можешь ли призвать кого в свидетели? — осведомился Вольфарт.

— Могу, — твердо отвечал кунс.

— Назови имя его! — приказал законоговоритель.

— Зорко, сын Зори, из веннских земель, — провозгласил Ранкварт-кунс.

Вот теперь кунсы смолчать не смогли. И до того, как только вошел в чертог, ловил он на себе недоуменные и недобрые взгляды, теперь все поняли, кого привел лагман на тинг, и не было среди кунсов довольства, что иноземец будет на сходе среди них свидетельствовать. Неуютно чувствовал себя и Зорко: у веннов чужеземца приветили и, случись что, на суде по Правде слово бы молвить дали. На сходе же не имел чужеземец слова: нельзя было колдовством, кое с собой принес он, вольно или невольно, гневить своих родовых богов и славных предков.

У сегванов, однако, по-иному было. Трижды ударил об пол посох лагмана, и негромкий, но слышимый сквозь все другие голоса голос его возвестил:

— Четыре ветра свидетели нам, кунсы, что на тинг мы собрались, а не на торжище! Законы наши гласят, что, когда даст тинг на то свое согласие, может чужеземец, коли он свободный человек, свидетельствовать и речь держать. Потому, чтобы не было обиды, тебе даю слово как старшему, Ульфтаг-кунс, чтобы ты выспросил Зорко, сына Зори, так, как того закон требует.

Из ряда береговых кунсов поднялся тот, кто ближе всех к лагману сидел. Был то могучего сложения муж, в полукафтанье из доброй кожи облаченный, в рубаху зеленую нарлакского дорогого полотна и куртку из шерсти оленьей. О золоте и серебре уж и говорить было нечего: всякие диковинные вещи искусной работы одежду украшали, но не в излишке, а ровно так, чтобы богатство и удачу кунса свидетельствовать. Особенно Зорко показался оберег, что на цепочке из золота на груди у сегвана висел: был то знак солнечный, коловорот, сиречь крест золотой с оконечьями, посолонь направленными. На крест был круг наложен, что посредине перекладины пересекал, и на каждой перекладине в таком месте самоцвет лучился: голубой, красный, зеленый и фиолетовый. Также по кресту узор вился из трав и цветов, похожий на тот, что на ошейнике кожаном был тиснен, и скрывал тот узор уже не лики богов рогатых и не буквицы, а фигуру человека, руки в стороны распластавшего. Присмотревшись же, увидел Зорко, что человек не один был, но трое таковых, только один вверх головой находился как положено, а двое других вправо и влево головой вроде лежали. Чудно это было! Коловорот и круг сами на основе лежали из чудесной мозаики, составленной из вовсе незнакомых Зорко камней. Жаль, не тот случай был, чтобы разузнавать, что да отчего!

Однако и меч на поясе у кунса висел знатный: такой, если и не разрубит доспеха, кости переломает напрочь!

Сам кунс желтоволос был, так что светлые седины в этой желтизне пропадали, и лохмат: никак не желали непослушные пряди слушаться гребня. Борода же, на манер всех береговых сегванов, была ухожена любовно. Ликом Ульфтаг был широк, полон и румян, а еще курнос, однако белый шрам от переносицы пересекал всю скулу, чуть не до левого уха, и все благодушие собой похищал. А глаза у кунса были таковы, что не разберешь, как ни тужься, о чем тот мыслит: дикие, звериные глаза. Любил кунс, наверно, и пива испить, чему не только круглое лицо показанием было, но и пузо изрядное.

— Поднимись, Зорко, сын Зори, — сказал лагман. — Клянешься ли в том, что правду молвить станешь перед тингом и богами нашими?

Зорко встал и ответил, не смущаясь:

— Зазорно будет венну чужих богов не уважать, паче того на их земле. Клянусь землей своей матерью, что правду говорить обязуюсь, и предков своих славных в свидетели зову. Как заповедано нам праматерью рода Серых Псов, так и молвить стану.

— Верно говоришь, — одобрил Ульфтаг. — Значит, Серый Пес? Не знал я никого из твоего рода. Свободный ли ты или чей-нибудь человек?

— Свободный, сын матери своей и отца.

— Имеешь ли землю во владении?

— Земля моего рода — моя земля.

— Один ли ты у отца… с матерью, — прибавил кунс, — или еще есть братья?

— Братьев нет. Три сестры: старшая и двое меньших.

— Значит, есть земля, — удовлетворенно пробурчал Ульфтаг, старейший в Галираде кунс. — Здесь как будешь: сам по себе или к Ранкварту человеком пойдешь?

— Сам по себе, — отвечал Зорко. Пойти служить к кому-либо из сегванских кунсов было, может, и удобно, но покуда не звал никто.

— Тогда кто поручится за тебя? — вопросил Ульфтаг.

— Я поручусь, — немедля выступил Ранкварт. — Есть у меня…

— Верю тебе, Ранкварт, — ухмыльнулся в бороду Ульфтаг. — Кто ж о твоем достатке не сведущ? Скажи еще Зорко, сын Зори, с делом ты в Галираде или без дела? Редко венны в Галирад поодиночке забредают, — пояснил он незнамо для кого.

Этот вопрос был для Зорко самым трудным: не объяснять ведь каждому всякий раз, что никто его из рода не гнал и вообще как все дело было. Памятуя, однако ж, о речах старого калейса, приготовил Зорко ответ, кой должен был устроить и сольвеннов, и сегванов, и многих вельхов.

— С делом, — весомо молвил он. — Доли ищу.

— С делом, — негромко обронил Ульфтаг, только глаза прикрыв в знак согласия. — Значит, сам за себя и отвечать станешь, если нужда будет. Вольфарт-лагман, — обратился кунс к законоговорителю. — Это свободный человек, с землей и сам себе господин. Он может свидетельствовать на тинге и речь держать.

С тем Ульфтаг на место сел, и теперь лагман, не дожидаясь, покуда кунсы меж собой словом перемолвятся, к Зорко подступил.

— Ульфтаг-кунс свое решение вынес. Есть ли здесь такой, кто против скажет?

Кунсы молчали.

— Посему я вопрошать стану, — объявил Вольфарт. — Скажи Зорко, сын Зори, как случилось, что путь твой с путем Хальфдира-кунса сошелся?

И начал Зорко на вопросы лагмана отвечать: как в Лесной Угол попал, как сел, да как встал, да как драка началась и на все остальные. И если и была до того робость какая у венна перед грозным сегванским сходом, то враз она пропала, едва до дела дошло.

Кунсы поначалу с подозрением слушали, глухо переговаривались, однако чем дальше, тем больше одобрительных слов ловил слух Зорко. Видать, нравилось сегванам, что не испугался венн потасовки, а еще более понравилось, что он за сегванов биться стал. Но тут вмешался Хаскульв-кунс. А вмешался потому, что утаил Зорко, как он свой меч под удар Прастена подставил, смерть Хальфдира на полдня отдалив. Негоже хвастать было, да и не место. Да и Вольфарт о том не спрашивал: суть ли, как именно Зорко с сегванами оказался? Но Хаскульв, пусть сам того не видел, от Иттрун услыхал, стало быть.

— Постой, Вольфарт, — поднялся тут Хаскульв во весь свой немалый рост. — Не все венн говорит, как было. Утаил немного.

— Что ж утаил? И тебе откуда о том известно? Вольфарт взбодрился даже: нравилось, должно быть, ему должность свою исправлять.

— Утаил, что Прастейн-кунс едва Хальфдиру голову надвое мечом не разнес, когда Хальфдир на мелочи, под ногу попавшей, оступился. А венн мечом удар тот отвел, с тем и в битву вступил. А знаю это от Иттрун, дочери Хальфдира.

Кунсы опять замолчали, слушая Хаскульва, и уже не просто с одобрением, а с изумлением на Зорко глядеть стали. Откуда ж такой выискался?

— Женщине на тинге места нет. Свидетельство же свободной женщины равно свидетельству мужчины, — объяснил Ульфтаг, хотя в словах Иттрун навряд ли кто бы здесь усомнился.

— Так ли было? — обратился тогда лагман к Зорко.

— Так. Правду Иттрун, дочь Хальфдира, сказала, — подтвердил венн.

— Нетрусливый ты муж, — высказал мысль Ульфтаг. — На пиру тебе место не из последних. Дальше спрашивай, Вольфарт. Может гость отвечать тебе сидя. О подвигах речи для пира оставим. Злосчастную Хальфдира долю выяснить надо.

Пришел черед дивиться Зорко. Венн пусть и не разумел сегванского языка настолько, чтобы понимать все, реченное на сходе, но дар говорить складно, виршами, считался даром богов повсюду. Ульфтаг, как видно, даром таким обделен не был, а потому, пусть и говорил он низким, с хрипотцой голосом, не всегда внятно произнося слова, слушали его сегваны без единого шороха. Также слушал Ульфтага и Зорко, не задумываясь сейчас о том, что подобный заступник на тинге стоит едва ли не дороже, чем вместе Ранкварт и Хаскульв.

И снова стал спрашивать Вольфарт. Зорко теперь отвечал ему, сидя на лавке. Должно быть, в том была большая честь. У веннов сидеть на суде или сходе могли только матери рода и немощные от старости люди, коим невмоготу было выстоять полное время схода. Все прочие стояли, несмотря на всякие заслуги.

Теперь добрался лагман до того места, когда Иттрун Зорко в лес за печище увела. Стыдиться Зорко нечего было, да и сама Иттрун, сколько помнил он, краснеть тогда и не думала, но помнил венн и о том, как предупреждали его перед походом сюда Хаскульв и Вольфарт. Стал отвечать он на вопросы осторожно, однако сегваны слушали благосклонно, видно, ничего зазорного Иттрун и вправду не сотворила. Когда же завели речи о том, как дочь Хальфдира в печище пошла, а Зорко тем временем сам проведать отправился, как там дела обстоят, улыбки появились на лицах суровых кунсов. А когда пришлось обстоятельно рассказать про то, как сегваны Прастенову дружину полонили, тут и вовсе кунсы обрадовались.

Мельком взглянув на Ульфтага, приметил Зорко, что затеплился в непонятных глазах его слабый огонек: нравилось кунсу про удачные ратные дела слушать. И про хитрость, кою Зорко явил, тоже.

Но вот опять встретились Иттрун и Зорко на взгорке за Лесным Углом, и уж тут венн, как ни почитал должным всюду правду молвить, умолчал про вино, зелье нарлакское, коим дева сегванская его потчевала. На веннском сходе рассказал бы, не сробел, а тут затаился, поелику не знал, что на это скажет грозный Хаскульв своей племяннице. Сколь ни распущенны сольвенны сделались за века, а и то брагу хмельную парни с девицами вместе по лесам не распивали.

Миновав и эту трудность, Зорко встретился с главною: как описать тот хоровод, что начали кружить темные ночные духи? Как рассказать сегванам, кои злато считать умели, да о красках мало ведали, что ожил вдруг страшный холст? Как поведать в одночасье те предания темные о Худиче и его свите, что лишь изредка слышал он в родных местах? Разумел Зорко, что здесь песнопевец-сказитель надобен вроде Ульфтага, только не знал за собой Зорко способности складно виршами вещать. Вспомнил только, что видела Иттрун во тьме каких-то исполинов и богов. Потом представил заново себе, как встала тьма над погостом, как била в землю черная молния, как ухмылялся недобро второй степняк, Прастена зарубивший, как земля корчилась и содрогалась, и словно тот самый Брагг, коего лагман поминал, добавил в речи Зорко свои. Только были то самые горькие речи, какие были у сегванского бога. Должно быть, на полыни он их настаивал да с черным отваром колдовским, кой одни кудесники варят и пробовать никому не дают, смешивал. И так говорил Зорко, что Вольфарту-лагману и нужды не было венна расспрашивать. Обо всем разом поведал Зорко: и о тьме, что до звезд восстала, и о нечисти, которая из темноты нагрянула, и о том, что там Иттрун в мареве этом распознала, и о поединках, что на дворе погоста Хальфдир учинил, и о молнии, и о том, чем гроза черная кончилась. Только о холсте своем ни слова не сказал: опять невместно было. Да и где о таком говорить можно?

И сам не понял Зорко, как это все он высказал, когда поймал себя на том, что повествует уже о самом окончании дела, про то, как помог Иттрун из ямы выбраться, и про то, что и мертвый отец не дал дочери в бездне сгинуть.

Остановившись наконец, увидел Зорко, что сидят кунсы уже не радостные и не довольные, а Ульфтаг, даром что старейший, по лавке ерзает, будто молодой да непоседливый, и смотрит ровно волк, добычу почуявший. Прочие же кунсы лицами посуровели и омрачились, друг с другом переглядывались коротко и думу думали. Хаскульв, уже обо всем от Иттрун слышавший, недвижно сидел и ждал, что тинг скажет, а Вольфарт-лагман не то чтобы растерялся, но взором к Ульфтагу обратился, а потом рек:

— Слышали все! Слышали и то, о чем Хаскульв давеча говорил. Вижу я в том Хёгга гнев и тех правоту, кто говорил: близится свершение древних пророчеств. Ты, Ульфтаг-рунопевец, скажи теперь!

Ульфтаг только и ждал того. Мигом поднялся пожилой сегван и как-то даже выше показался и в плечах шире, и глаза у него теперь были точно у медведя свирепые.

— Не буду я вам руны петь, кунсы! — загремел Ульфтаг, точно обвал каменный с обрыва пошел. — Всем вам ведомо, что в прорицании сказано. Не Хальфдир ли говорил вам о беде из страны великанов, что к восходу лежит? Не Турлаф ли годи, руны раскинув, предрекал, что Хёгг восстанет в мощи своей? Не вы ли слышали на пиру о видении, кое мне было явлено? Не я ли пел вам о том? Все ли вы вняли пророчеству? Один только Ранкварт-кунс не убоялся слово поднять! Один только Хальфдир с Хаскульвом-братом решились обнажить мечи! Чего еще ждете, великие кунсы? Или боитесь Хёгговой рати? Или думаете, что вас минует судьба? Или не знаете, что не всем суждено сгинуть? Вот вам свидетельство: тот, кто выжил, здесь, перед вами! Или не слышали, как Прастейн-кунс первый бой выиграл? Знаю, не место здесь думать, как дать работу нашим мечам. Скажу свое слово о Хальфдире-кунсе: с оружьем в руке пал он, и с врагом страшнее других он бился. По чести ему корабль во владения Храмна!

Тут кунсов точно проняло наконец, они и о Зорко позабыли. Должно быть, приподнял старый Ульфтаг крышку над котлом, кой давно уж кипел исподволь. Тинг загудел опять, но теперь не как мирная пасека, а словно пчелы в растревоженном улье. Лагман Вольфарт меж тем, наоборот, в себя пришел и делом привычным занялся: бурлящему сходу через край выплеснуться не давать, чтобы всех на сто верст окрест не ошпарил.

— Тебе слово, Торлейф, — указал он на одноглазого кунса из морских.

— Верно Ульфтаг сказал. Он хоть и всех нас старше, а разумом светлее, чем оперенье у чайки под солнцем. Хальфдир и прежде не раз доблесть являл, а ныне, как о том ни говори, дело сделано, и сам Храмн обратно его не повернет. Еще скажу. Кто голос поднимет, что Храмн, Хрор и Хригг с черной ратью могли к людям явиться? Один Хёгг учинить мог такое! С Хёггом схватиться не у всякого достанет мужества. Кое-кого Гурцат мечом на Кайлисбрекке пошевелит, в Галигарде в дрожь бросает, — усмехнулся он криво. — Достоин Хальфдир последнего корабля. Так считаю.

С тем сел Торлейф. Пуще прежнего возмутились кунсы, начали в голос друг с другом перелаиваться. На то лагман опять трижды посохом ударил и, едва примолкли сегваны, указал на одного из береговых:

— Ты, Оле-кунс, скажи.

Тот, что отвечал полуночному ветру, одетый богаче других («Не тканью ли торг ведет?» — подумал Зорко), встал и, поглядев надменно, молвил:

— Много в мире чудес всяких. Мне в Саккареме про рыбу рассказали, коя гору глотает, в Нарлаке — про морского дракона, который кита душит. Про Дикоземье я тоже всякое слышал. Доблестен Хальфдир-кунс, что говорить! Что против Хёгга он меч поднял, тому верю. Будет ему достойный корабль. Хотел бы я на того посмотреть, кто против сказать здесь решится! А что до того, как вернее против Хёгговой рати биться, — осклабился он, метнув злой насмешливый взгляд на Ульфтага, — или против Гурцатовой, коя заодно с сольвеннами на нас теперь пойдет, на то другой тинг нужен. Одними нами не обойтись. Я сказал.

С тем сел Оле-кунс на место.

— Верно ли Оле-кунс рек? — тут же ухватился за последние слова лагман. — Есть ли кто, чтобы ему возразил? Надлежит ли нам снарядить Хальфдиру-кунсу погребальный корабль? Ты, Асгейрд-кунс, скажи.

— Надлежит, — отозвался из дальнего угла темноволосый сегван помоложе, в кожаную куртку, мехом отороченную, облаченный.

— Ты, Торвальд-кунс, скажи, — указал Вольфарт на следующего.

— Надлежит, — молвил тот.

Так перечислил лагман всех, кто в доме был, и каждый на то соглашался, что пал Хальфдир в битве с врагом с оружием в руках.

— Когда так, кунсы, на том постановил наш тинг: надлежит снарядить Хальфдиру-кунсу огненный погребальный корабль. Что и кому сделать для того предстоит, на то Ранкварт-кунс есть, для того избирали его тингом. Что до большого тинга, то поутру же стрела с красным оперением будет послана по Длинной Земле, на острова и в море. Так ли, великие кунсы?

И снова перечислил Вольфарт всех, кто на сход собрался, и каждый подтвердил, что так поступить и следует. Тогда подошел лагман к тулу, что позади него на стене висел, и оттуда извлек длинную стрелу с опереньем, красным выкрашенным.

— Турлаф-годи, прими от меня стрелу большого тинга и освяти ее так, как речено в предании! — воззвал он.

В ответ вышел на середину чертога высокий сутулый старик в одежде из волчьего меха, весь седой. И как раньше Зорко его не приметил? Должно быть, хоронился тот старик где-то, то ли и впрямь такой колдун был, что не всякому и не сразу виден? Старик стрелу у лагмана из рук принял и молвил хрипло, будто птица морская прокричала:

— Храмн, Хрор и Хригг тому свидетели. Четыре ветра будут эту стрелу нести. Все сыновья Храмна да слышат меня: быть большому тингу! Завтра на рассвете жду ваших воинов: пусть примут стрелу и провезут ее повсюду, — завершил свою речь старик-кудесник и удалился, неслышно ступая в мягких своих сапогах, да так дверь затворил, что и не скрипнула.

— Сим кончен тинг! — возгласил Вольфарт. — Все, что сказано ныне, слышали светлые боги!

— Слышали! — дружно грянули кунсы.

— Горе тому, кто отрицать посмеет!

— Горе! — хором ударили сегваны.

И завершил сход последний согласный клик пятидесяти мужских голосов:

— Хригг, Хрор и Храмн!!!

Не кричал один только Зорко.

Глава 5

Сани для теней

Тризна, коя состоялась через день, Зорко ничем не удивила. Умирали люди и в роду Серого Пса: иные от старости, иные от болезни, иные на охоте или еще по какой злосчастной случайности. Редко когда случалось смертоубийство, но и такое было. Разница была в том, что у веннов, как и положено, и тризной и похоронами управляли женщины; у сегванов, как и у всех, кажется, прочих народов и племен, — мужчины. Было это, разумеется, неправильно, но переучивать сегванов Зорко бы не взялся.

Пир был богатый: в большом торговом городе могли кунсы-купцы позволить себе разносол. Были здесь и диковинные кушанья из морских тварей, и рыба всякая разная, какой Зорко в родных озерах видеть не мог. Рыбы было едва ли не больше, чем мяса, кое сегваны сильно уважали. Были здесь яства жареные, вареные, соленые, копченые, сушеные и многие еще иные. Была и птица, и телятина, и свинина, и даже мясо главного морского страшилища, тысячепудового кита. Из разговоров сегванов-зверобоев Зорко, впрочем, уяснил, что кит — не рыба вовсе, как толковали веннские сказки, где про море говорилось мало, и говорилось как о чудесной и загадочной стране, где полно диковин, опасностей и где немногие бывали. Кит оказался морским зверем вроде моржа или тюленя, а тюленей Зорко видывал: те поднимались по широкой Светыни до больших лесных озер, где могли не бояться хищников моря-океана и спокойно жиреть на крупной озерной рыбе.

Так вот, хоть и был кит огромен, вовсе не хватал он зубами корабли, чтобы погрызть их и утащить в пучину, и людей совсем не глотал живьем. Да и вообще ничего кит не мог грызть, потому как зубы у него служили не для того: цедил кит сквозь зубы воду великими потоками и глотал одну рыбную мелюзгу. Лодку с охотниками кит, однако, опрокинуть мог, и силы, чтобы поймать его, требовалось изрядно. Венн в свой первый проведенный в Галираде день до моря и не дошел, но при мысли об огромной волне, ростом коей, как своей доблестью и умением, хвастались сегванские кормчие, ежился невольно и про себя думал, что по доброй воле в море не пойдет даже и на большом корабле. Была той неприятной опаске и своя подоплека: с детства раннего, то чаще, то реже, снился Зорко один и тот же сон, как огромная черная волна, чуть не до небес вставшая, катится по холмам, лесам и долинам и глотает землю, точно огонь сухое полено, и исчезают под черной маслянистой водяной массой дома. И пашни, и пажити, и люди… Стремится Зорко убежать от той волны, бежит что есть духу, переваливает за гривой гриву, перемахивает распадки, но все ближе и ближе ревущая вода, все меньше и меньше людей вокруг, спасающихся, как и Зорко. И вот остается он один, а волна уже встает над головой, открывая черный зоб, и пена не белая, а черная…

На том Зорко всегда просыпался. Когда он пытался рассказать об этом сне, слушал его только дед, да и тот, качая головой, приговаривал: «Жарко натопили ночью, вот тебе и привиделось».

— Деда, я же в клети спал! — обижался Зорко.

— Ну, — разводил руками дед, поспешая запалить костер под бочкой, чтобы гнуть над паром дерево на лыжи и для иной надобности, — молодой ты, кровь у тебя горячая, вот и скачет ночью, спокою тебе не дает. А я вот старый, мне и холодно всегда…

Дед, кряхтя, влезал в меховую куртку, хоть на дворе стоял червень-месяц:

— Пошли, Зорко, мне пособишь.

На том разговор про волну и кончался. Со временем сон стал повторяться все реже, и Зорко почти забыл о нем, когда судьба распорядилась властно и отправила его прямиком в Галирад, из которого далее дорог посуху не было. Если кто намеревался двигаться дальше, то неизбежно предстояло ему морское плавание.

Пировали весело. И у веннов не было принято печаловаться на тризне, когда похороны уже позади и душа усопшего налегке следует Звездным Мостом прямиком в Ирий — небесный остров, а люди, на земле покуда задержавшиеся, весельем своим да добрыми поминаниями ее поддерживают. И сегваны наполняли медами, пивом, брагой, вином дорогим нарлакским многие и многие кубки, чаши и огромные деревянные кружки-жбаны с крышками, говорили хитрые речи, кто мог, конечно, особенно Ульфтаг искусен был, и славили всячески подвиги Хальфдира-кунса, те, кои были, а может, и те, кои придумались.

Зорко пил немного. К вину нарлакскому и вовсе не притронулся — чего греться, когда печь и так огнем пышет? — браги и медов лишь чуток пригубил, а вот то, что сегваны пивом именуют, а венны — брагой корчажной, отведал немало. Легок напиток был и нутру зело приятен, а хмелем голову не дурил. Сегваны — из тех, кто постарше, — тоже больше к пиву тянулись, да нет-нет и на венна поглядывали, а потом кивали важно и произносили по-сольвеннски, кто как мог, иногда слова коверкая:

— Нет напитка на пиру лучше пива сегванского.

После же пробовали с Зорко беседовать, но получалось нескладно: сегваны не всякие по-сольвеннски ходко говорили, а венн по-сегвански десятка три слов связно вымолвить мог, не более. Но довольны были кунсы и комесы: прямо венн отвечал на то, о чем спрашивали, старшим не дерзил, на каждое слово не перечил, речи чинно вел. Словом, знал в пиве толк.

Однако же во главе стола словно сугроб снежный насыпали. Грозно возвышался над всеми, росту своему благодаря, Хаскульв-кунс. Нелегкая теперь выпала ему доля: своенравны были комесы брата Хальфдира, и железная лишь десница могла их от разброда сдержать. Надеялся Хаскульв на большой тинг, что соберет он наконец сегванов в единую силу, как Хальфдир и Ранкварт мыслили. Против большого тинга разве безумец пойдет!

С Хаскульвом рядом единственная наследница Хальфдира была, Иттрун. Зорко в том добрый знак увидел: допустили деву на тризну с несколькими иными почтенными женщинами вместе, значит, не вовсе сегваны древние устои позабыли. Однако бледнее снега в месяце сухии, пусть и нарумянили ее девушки, сидела Иттрун за столом, и не красила ее печаль. Тогда, на пригорке в Лесном Углу, радуясь за победу отцову, куда более пригожей она смотрелась. Словно та туча черная с молниями стерла румянец и вообще краску всякую с ее лица. А глаза ровно два лепестка увядшие, прежде на солнце выгоревшие, а после той же бурей мглистой унесенные, да за тридевять земель брошенные. Слышал Зорко и хоть и плохо сегванов понимал, но то распознать мог, как толковали меж собой кунсы об Иттрун: не таковой единственной дочери кунса быть следовало, когда пал отец в бою храбро, — вот что кунсы порешили.

Но то на тризне было, на пиру. А допрежь того увидел Зорко впервые в жизни море. И увидел так, как не всякому мореплавателю за целую жизнь увидеть доведется. Хоронили Хальфдира-кунса. По-особенному хоронили, как одни сегваны делают. Днем весь двор Ранкварта, кроме тех, у кого вовсе неотложные дела были, только и занят был тем, что знатного человека в небесный путь снаряжали. И Зорко занятие нашлось. Хаскульв, пусть и опечален был и думами трудными занят, все ж про резьбу по дереву, что венн Андвару-отроку показывал, не позабыл. А не позабыв, чуть свет, когда вышел Зорко во двор, по веннскому обычаю, солнце встающее встретить да из бочки водой студеной умыться, подошел к нему, аки тень из-за спины возникнув, и сказал:

— Видел вчера резьбу твою, Зорко-комес. Небезобразна резьба. Хальфдиру-кунсу сани снарядить в дорогу потребно. На пути небесном и снежное поле встретиться может. Есть у нас сани одни, да они не для такого случая: не часто морской кунс в санях ездит. Хротгарти-кунс, что по северным островам торг с оленными людьми ведет, привезет сани на рассвете. Возьмешься ли украсить их? Совет тебе ничей не надобен. Вижу, что не вовсе безучастен ты к Хальфдиру-брату. За златом не станет дело. Берешься?

Зорко совсем не приглянулось, что комесом его кунс сегванский назвал: не было у венна охоты по дорогам морским с мечом смертоносным скитаться и людей самочинно жизни лишать. Однако остальная речь Хаскульва-кунса венну по нраву пришлась: знал Зорко, что должен он для Хальфдира павшего свое дело доброе сделать, и, не успел Хаскульв договорить, уже стал проступать из серой пелены пасмурного галирадского утра узор охранный, что должен был сани морского кунса покрыть.

— Берусь, — отвечал Зорко. — Как будут сани, тут же меня зови. Золота, Хальфдир-кунс, мне не надобно. Скажи, можно ли по Правде сегванской иноземцу на похоронах быть?

Хаскульв, казалось, скорее ожидал, что венн станет торговаться, нежели подобного вопроса. Плоховато знал морской кунс веннов. Да и кто их хорошо в Галираде знал?

— Можно, — кивнул кунс. — Тебя позвал бы, если б ты и не спрашивал. Скажи, нужно ли чего для работы?

— Нет, Хаскульв, ничего не надобно, — ответствовал Зорко, привыкший работать один. — Только сани под навес поставьте: не ровен час, дождь заморосит, а под дождем плохо работа ладится. Еще Андвара можешь ко мне подослать, он все одно вокруг виться станет. И вели, чтобы не мешал никто попусту.

— Сделаю, — обещал кунс. — Мешать же никто не станет: все в заботах.

На том и порешили. И вправду, вскоре после того, как солнце все же прорвало облачные покровы и дождь, коего опасался Зорко, стало относить полуденным ветром куда-то в море, на проснувшийся уже двор въехала повозка, на кою погружены были сани. У веннов зимой ездили просто: клали две жердины накрест, меж ними перекладину кидали и так ездили. Дрова же, коли везли, обвязывали поленья вервием. А кроме дров и сена, более ничего зимой и не возили. Печища веннские прятались в лесах, а земли меж ними снегом заваливало, так что оставалась одна дорога: русла речные. А по ним от деревни до деревни на такой повозке домчаться было просто, а дальше ехать было и незачем. Имелись, конечно, и большие резные-расписные сани, но те были для особенных случаев, вроде свадеб, и пользовались теми санями редко.

Те сани, что привез Хротгарти-кунс с северных островов — о тех островах венн впервые слышал, — были иными: длинные, узкие, собранные из жердей и, кажется, кости. И была то кость неведомого для Зорко зверя. Крыты были сани кожей и шкурами, и опять не узнал Зорко, какому зверю кожи и шкуры принадлежали.

Не такие сани ожидал увидеть Зорко и поначалу чуть растерялся, но тут же придумал, как узор, ему явившийся, разогнуть да вытянуть, чтобы струился он вдоль жерди да кости стремительно и плавно.

— Управишься до заката? — еще раз спросил у Зорко подошедший встретить сани Ранкварт.

— Управлюсь, — опять отвечал венн, не задумываясь.

— Твое слово, — ухмыльнулся в бороду Ранкварт. — За то получишь два коня золотом. Мое слово, — добавил грозный кунс, предупреждая попытку Зорко возразить. — Там твое дело, куда золото сбыть.

Хаскульв обещания сдержал. Едва Зорко указал двоим молчаливым работникам, куда лучше поставить сани, оказавшиеся на диво легкими даже для одного, как явился Андвар.

— Сейчас я узор делать стану. Ты рядом будь, если хочешь, да языком больно не трепли, — строго предостерег подростка венн. — Если что новое в работе моей углядишь, после спросишь — я покажу.

Андвар будто бы сразу слова Зорко воспринял и в ответ кивнул только. Венну это смешно стало.

— Да я ж тебе не велю язык проглотить, — рассмеялся он. — Говори на здоровье, под руку только не лезь! Когда учитель твой, Охтар-бонд, работает, он разве с тобой балагурит?

— Нет, — помотал головой Андвар. — Охтар саги рассказывает, когда работает. А когда он перестает, то я саги говорю и еще песни пою. Охтару нравится. У тебя я тоже песни петь стану. Можно?

— Пой, — кивнул Зорко. Песен от сегванов он тогда еще не слышал. — Может, и я чего спою.

Нельзя сказать, чтобы Зорко слыл певцом, но напевать тихонько время от времени любил.

Зорко достал инструмент для резьбы. Кость его не отпугнула: по кости венны тоже резать умели, особенно в почете были лосиная и медвежья.

Пришла молодая работница, молча поставила на низкую скамью кашу овсяную, сваренную с рыбой, печеные клубни, хлеб и кувшин с пивом.

— Есть будешь? — обратился Зорко к Андвару.

— Нет, я уже, — отозвался парень, уже пристроившийся поудобнее на охапке сена и ожидавший с нетерпением, когда же венн начнет работу. Из-за пазухи у Андвара выглядывала краюха хлеба: запасливый был отрок, знал, что работа и затянуться может.

Зорко, сотворив короткую молитву заботливым духам-предкам, не забывшим своего подопечного и на чужбине, принялся за трапезу. Еда сегванская была простой, но насыщала быстро, так что не успело солнце и полшага по небоскату сделать, а венн уж был к работе готов.

Допрежь чем начать, обратился он с такими словами к небу:

— Ты, Гром, кузнец небесный, молний хозяин, в сердце мое искру зарони; и ты, Солнце самоцветное, податель света и красы, думу мою лучом озари; и ты, Огнь-чудотворец, душу мою теплом согрей; и вы, братья-искусники, руку мою направьте верно!

Принес он богам малую требу, из кувшина на землю плеснув, и с тем принялся за работу. Прежде всего надлежало разметить на дереве узор. Тонким острием уверенно вел Зорко борозды по крепкой березе, твердой на ощупь, как железо. В веннских лесах береза мягче была, податливее.

— Скажи, Андвар, а что за острова такие, откуда сани привезли?

Андвар, обрадованный тем, что к нему обратились, с готовностью отвечал:

— Сегваны раньше на Длинной Земле не жили, а жили на полночь отсюда, за морем, на островах. Потом с полуночи, с Ледяного моря, где Хёгг в яме водяной поселился, ледяные великаны пришли и языками своими острова наши слизывать стали, вот и стали сегваны на Длинной Земле селиться. А на закат от сегванских островов еще острова есть. Там оленные люди живут, и море там теплее. Люди те на своих островах оленей пасут, а еще зверя морского ловят и тем существуют, — важно повествовал Андвар. — У них на островах гор нет, поля и болота. А еще птицы там великое множество летом собирается. Кунсы островные оленных людей данью обложили. Оттуда и сани: оленные люди и зимой на них ездят, по снегу, и летом, прямо по траве. Трава там высокая и очень густая, и по ней летом ездить на санях можно. Еще отец мне говорил, как Асвальд-кунс много лет назад походом на те острова ходил и еще дальше…

— Скажи, Андвар, — прервал Зорко юного сегвана тем же зачином, не то Андвар грозил речами своими забраться в такие дали, куда Зорко сейчас вовсе не желалось, — скажи, а лес на тех островах есть?

— Лес? — изумился сегван. — Нет, у оленных людей на островах леса нет.

— Откуда ж дерево на сани взялось? — полюбопытствовал венн, выводя на твердой белой кости, похожей на огромный изогнутый зуб, ветку папоротника.

— Это береза, коя на сегванских островах растет, — с гордостью объяснил Андвар. — А к оленным людям дерево морем прибивает, и березу тоже.

— Доброе дерево, — похвалил Зорко. — А еще скажи, что за зверь с такими костями на тех островах живет?

— А здесь разные кости. — Андвар заново обрадовался и, пользуясь возможностью, подобрался к Зорко поближе.

— Вот эта, — показал он ореховым прутиком, — оленья. Эта — моржа бивень. А эта — зубы зверей, которые в земле на островах находят.

— Морж, это кто? — Зорко погладил кость зверя, коего Андвар назвал таким именем.

— Зверь такой, кожей покрыт, сам черный. А из пасти у него два клыка торчат. Вот это они и есть, — рассказал сегван. — А вот шкура его. Он на тюленя похож, только много больше и сильнее. Его даже медведь белый в воде боится.

— Медведь! — обрадовался венн. — Я-то думал, чей это мех у кунсов на куртки пошел! И, значит, весь белый?

— Весь, — солидно подтвердил Андвар. — Он больше бурого медведя и очень зол. И Хёгг у себя в яме белых медведей держит. Они огромные и всегда голодные.

— А что за зверь, у которого зубы в земле находят? — захотел выяснить венн ответ на последний занимавший его вопрос.

— Никто не знает, — разочаровал его на этот раз Андвар. — Иные говорят, что это зубы драконов, только тому никто не верит: повывелись драконы так давно, что уже и зубов от них не осталось, так Охтар говорит. А оленные люди говорят, что в болоте они целого такого зверя нашли однажды. Там под болотами лед, и во льду этот зверь замерз. Его нашли, когда однажды вода сильно спала, а потом собаки его объели, но кости остались. Большие, только у кита кости больше! Зверь этот на гору был похож. Сам толстый, шерстью бурой покрыт, а нос у него длинный был и на змею похож. А хвост маленький, как у коровы. А еще у него четыре ноги были и вот эти зубы. Они торчали, как у моржа. Только сегваны этого зверя не видели.

Андвар умолк, утомившись рассказывать, и попросил у Зорко разрешения сходить воды попить. Зорко охотно его отпустил, а сам принялся за работу с толком: очертания узора он вдруг ясно увидел перед собой, оставалось только вычертить его и вырезать неглубоко. Краска для придуманного венном рисунка не требовалась, а на робость и слабость руки Зорко никогда допрежь сетовать не приходилось.

Зорко больше привык работать такие узоры, что можно было развернуть вширь: на платке или просто на ткани, на ставнях, на прялке, на рукояти ножа, по столбику пустить. Вот то, что резал Зорко на столбах, крышу подпирающих, и пригодилось ныне, зане жерди, из коих сделаны сани, были хоть и тоньше столбов, узор к ним следовало примерять так же. То, что рисовали и резали сегваны на дереве и камне, Зорко нравилось, но сделать то же самое он не сразу смог бы, да и не хотел. Вышло бы хоть и похоже, а все ж хуже, а работать худо Зорко никогда не умел, лучше бы и не работать тогда вовсе.

По мысли Зорко, в смертный путь отправляясь, не должен был человек держать зло в сердце на других, а оставшиеся — на него. А для того следовало украсить все, что он с собой забирает, таким рисунком, чтобы о светлом острове небесном душа грезила. Что бы ни говорили сегваны о чертогах бога своего, Храмна, а не мог Зорко поверить, что не надоело весь век на земле Хальфдиру мечом махать. Сам убьешь и всю жизнь за себя опасаться будешь.

Там, на небесах, такой мир должен быть, где можно жить без страха и никто никого не убивает. Из всех тварей земных мирными были, как о том Зорко думал, одни цветы, травы да деревья, а еще некоторые звери. Вот их и резал венн по дереву и кости, переплетая меж собой искусно и замысловато листья дуба и ветви папоротника, оленьи рога и сосновые иглы и шишки, и рассыпал кругом цветы, ровно звезды по небу. И вправду, тут не всякий бы понял, звезды то, вниз на землю павшие и в траве и листве запутавшиеся, или же цветы, заброшенные неведомым сеятелем высоко в небо, чтобы звездную порошу расцветить.

И еще о любви должен был человек думать, по Звездному Мосту идучи или, как у сегванов верили, проезжая. А раз так, то не обошелся узор без дивных птиц, по ветвям рассевшихся. Были тут птица Алконост, что поет дивно и заставляет о всякой боли забыть. И птица Гамаюн, мудрая и вещая, коя все знает от древности до самого конца, если он есть, и всю правду скажет, и не даст ушедшему забыть о том, что с ним в жизни произошло, но так об этом споет, что не будет у души никакой жалости о содеянном, а одна память. А еще голуби и тетерева, утки и лебеди. Знал Зорко, что почитают сегваны пуще иных птиц орла и ворона, но не стал вырезать их: то и без него другие мастера сделают, сегванские. Орел и ворон не человеку, а богам служат, от них одни знамения или вести. А каких вестей еще ждать душе, в Ирий идущей, каких знамений?

— Андвар, а как душа к Храмну по Звездному Мосту идет?

— Нет, не по Звездному, — покачал головой юноша. — По небесному мосту, по радуге. Эта радуга вечно над ледяным потоком стоит. Тот, кто в жизни не доблестен был и бесчестен, те с моста упадут, и потоком их унесет в Холодные Земли. Там вечный холод, и великаны из льда и инея живут. Очень злые те великаны.

«Радуга», — подумал Зорко и взял да и пустил радугу по огромному зубу древнего зверя. Может быть, то был индрик-зверь. Он, конечно, был зверь вечный, но ведь мог он рог свой на новый поменять? Меняют же рога олени и сохатые?

Радуга не простая была, потому что надо было без красок ее сделать. Басня про ледяную реку, через кою не каждый переедет, Зорко понравилась. Вот и потекла по зубу радуга-дорога о семи колеях: одна из камышовых листов, другая — из папоротниковых, третья — из дубовых, четвертая — из клена, пятая — березовая, шестая — ясеневая, как сегваны ясень почитают, а седьмая — из цветов. По радуге шли кони и олени, тянувшие за собою сани. Вилась радуга по-над водой, где плавали льдины, рыбы и диковинные звери: морж и кит. Ни того ни другого Зорко не видел, рисовал, как придумалось.

Время к полудню подошло, а венн уже расписал узором все дерево и кость. Опять пришла работница, пустые миски и кувшин забрала, через некоторое время новый кувшин принесла, полный, а еще хлеб и рыбу вяленую. Мясо, как Зорко разумел, до тризны не дозволялось. В том Правда сегванов с веннской схожа была. Работница задержалась ненадолго, поглядела на работу Зорко, потом тронула за плечо Андвара, сказала ему что-то. Тот аж вздрогнул, когда его плеча рукой коснулись, так на художество загляделся, быстро девице ответил и опять на работу венна уставился.

Девица, в отличие от Иттрун, хоть и не была дочерью кунса, а куда как боле пригожей выглядела. Волосы темно-рыжие, лицом полна, да не слишком, как и все почти сегванки, и свежа, да улыбчива. Постояла еще, посмотрела, как венн достает из сумки ножи разные да пилки, струги, тесла, скобели, и пошла свою работу дальше делать. А Зорко, еде должное отдав, свой труд продолжил.

— Теперь, Андвар, я все главное сделал. Осталось только не испортить, — удовлетворенно произнес Зорко, сделанное оглядывая. — Теперь ты пой, если хочешь, а я потом подхвачу. Сейчас думу думать не надо, рука сама работать пойдет.

Андвар, которому тоже и еды, и питья перепало, долго ждать себя не заставил. Что он там распевал, Зорко и спрашивать не стал: не иначе как о героях древних и кунсах славных, как они друг дружку мечами охаживали. Зато работа спорилась, потому как пел Андвар ровно, ладно, не голосил и не срывался. Когда же закончил песнь, спросил Зорко, о чем пел парень.

— Это про бога Хригга. Хригг увидел у великана красивую дочку и за ней свататься отправился. Великан Хриггу сказал построить ему корабль чудесный, чтобы мог везти столько груза, сколько бы ни погрузили. Хригг корабль сделал, а великан дочку отдавать не захотел. Тогда Хригг позвал ворона. Ворон полетел и все Хрору рассказал. Хрор приехал и убил великана. Потом они весь дом великана и весь его скот на корабль погрузили и уплыли к Храмну в чертог.

— И все? — разочаровался Зорко. — А такая песня длинная!

— Все, — даже как-то обиделся Андвар. — Спой лучше, если можешь.

Тем временем листы папоротниковые в узоре уже глубину приобрели и стали казаться шероховатыми, будто сейчас ветер их гладит тихонько. Споро работал Зорко, ладилось дело.

— Спою, — кивнул венн. И запел тихонько, к лепесткам цветковым переходя.

Была песня долгая, распевная. И про дорогу в ней было, и про лебедя белого, и про темные леса, и про реки синие, и про ключи студеные, и про бел-горюч камень…

Как закончил петь венн, Андвар в свой черед спросил, о чем песня.

— Как о чем? — опешил Зорко. — Про небо, что голубое оно, про то, что река течет, про лебедей, как они по осени улетают, про то, что лес темный за холмом стоит.

— И все? — удивился Андвар. — Это ж и так понятно!

Так, то песни распевая, то сегванские слушая, то толкуя Андвару, что да как он делает, Зорко работу свою вел и, когда солнце уже краснеть стало и к овиду закатному клониться, поднялся во весь рост, отошел на три шага и молвил:

— Вот и все, Андвар!

И тут же к небу обратился:

— Тебя благодарю, Солнце самоцветное! Тебя, Гром, повелитель небесный! Тебя, Огнь! И вас, братья-искусники! Красу, у мира взятую, миру и возвращаю! Примите!

И, словно в ответ, прорвало солнце легкую дымку туманную, от моря начавшую подниматься, и брызнуло-осветило — и тем благословило — работу Зорко золотым осенним лучом.

Пришла опять девица рыжая, рядом с Андваром стала, на работу поглядела. Потом, глаз не отводя от саней, опять о чем-то Андвара спросила. Тот ответил. Тогда взъерошила девушка Андвару волосы, засмеялась и еще что-то молвила, а парень отвечал на то серьезно, но без обиды. Потом ушла девица.

— Это кто такая? — полюбопытствовал Зорко. — Не сестра ли твоя?

— Сестра, — кивнул Андвар. — Только не родная, двуродная. Она дяди моего, Освальда-комеса, дочь.

— А про что спрашивала? — стало интересно Зорко.

— Спрашивала, нравится ли мне, как ты работаешь. А еще спрашивала, умеешь ли ты гребни резные делать. А потом спросила, долго ли ты у нас на дворе останешься, — рассказал Андвар.

— А смеялась почто?

— Сказала, что если я так же научусь по дереву резать, как ты, то любая девица за меня замуж пойти не откажется. Это она шутила так, — объяснил парень солидно.

Тем временем подошел и Ранкварт, остановился, стал работу рассматривать. Дивился Зорко на сегванскую молчаливость: среди сегванов венн точно в лесу себя чувствовал — вроде живые, а молчат, как деревья. Нельзя сказать, что венны сильно многословны были, а все ж веннский умелец или даже просто венн, иного ремесла человек, сразу бы об узоре речи завел, выспросил, как, да что, да сколько времени на работу вышло, где похвалил бы, а где пожурил. Ранкварт пусть хотя бы улыбнулся или нахмурился — нет же, исподлобья смотрел, то ли улыбку, то ли мину кислую в бороду прятал. Наконец вымолвил кунс:

— Легко Хальфдир-кунс по мосту над Текучим Льдом проедет, считаю. Ты хороший мастер, — это уже Зорко предназначалось. — Корабль Хальфдиру готов. Сейчас люди придут сани нести. Иди оденься в новое. Вместе с ними понесешь.

А Зорко и думать забыл, что не он один сегодня от зари до зари трудился. На дворе людно сделалось. Сегваны, по обыкновению не спеша, поспешали. Никто не суетился, а работа ладилась. Тот горшки глиняные расписные нес, тот коня куда-то вел, женщина — корову, девица рыжая тоже прошла, серьезная, перед собой смотрела: видно, и мимо нее скорбь не прошла. Отрезы тканей узорных и простых несла, а еще рубах целый ворох. Однако ж, Зорко увидев, лицом потеплела и улыбнулась светло: белые, ровные, красивые зубы у нее были. Сказала что-то по-своему, хохотнула и дальше пошла — тоже за ворота. И все, кто нес что-нибудь со двора или скотину вел, все за ворота шли.

Венн спохватился, пошел в дом, в отведенный ему закут. Там Андвар ему воды полил, обмыться помог. Новая исподняя рубаха была снежно-белая, из тонкого полотна сделанная, вышивкой красной и синей изукрашена, знаками громовыми и птицами-соколами. Верхняя же рубаха из виданной, да на ощупь незнакомой материи: из белого шелка, тоже с красной охранной вышивкой, конские головы изображавшей. Зорко знал, как нелегко женщинам дается труд ткацкий, как непросто вышивку сделать, не ошибаясь. Знал, а потому оценил щедрость хозяйскую и гостеприимство. Шелк же, как успел венн узнать и дома от людей мимоезжих, и уже по дороге от сегванов услышать, и вовсе на вес золота был. Везли его из какой-то далекой земли через Аррантиаду, а торговали им в Галираде одни только арранты: только им в той далекой стране шелк продавали, а более никому. Тот народ, что шелком владел, секрет шелка свято хранил.

На двор выйдя, увидел Зорко, что солнце уж краем за крыши соседних домов цепляется. Около саней уже стояли трое дюжих молодцев, все в белых рубахах, да только не в шелке. Андвар следом за Зорко вышел, тоже в белое переоделся парень, а и ему шелков не досталось. Смотрел на рубаху Зорко, завидовал. Венну не жаль было рубаху эту Андвару отдать — у венна и своя в коробе лежала, и чистая, и белая, только льняная. Но понимал: нельзя, да и Андвар не примет. У сегванов все так шло, как веками заведено: уж если целый сход собрали, чтобы решить, каково кунса хоронить, то и похороны — строго порядку следовали. Точно указано было, кому где быть, что делать, какую одежду носить, и не Зорко этот порядок менять назначено.

Из ворот появился Ранкварт, тоже в белом шелке.

— Берите сани. Вот Охтар, он укажет, куда нести. За ним пойдете.

Сказав это, Ранкварт тут же исчез куда-то, зато худощавый маленький старик, рядом с широкоплечим кунсом потерявшийся вовсе, теперь заметен стал. Совсем седой был Охтар-бонд, наставник Андвара, волосы под ремешок убирал и бороду не стриг на новый лад, а только расчесывал. Ныне на две пряди он ее разделил и концы тех прядей под ремень заправил. Сухощав был Охтар, жилист, но, видно, немощен уж плотью стал, однако руки у старика красивы были: ровные, ловкие и сильные, как у молодого. Много работал Охтар в последнее время, как Зорко разумел, успеть хотел то, чего раньше не успел, и умение свое Андвару передать.

— Ты на санях узор творил? — спросил старый сегван у Зорко. Голос у мастера на диво звучный, сильный оказался. Должно быть, не только резьбе, но и пению Охтар Андвара учил.

— Моя работа, Охтар-бонд, — почтительно отвечал венн.

— Не вовсе скверно, — похвалил старик. — Думал старый Охтар, только вельхи еще дерево, как то положено, ценят. Считаю, ошибался. Пошли, — кивнул он, не делая промежутка меж последними словами, сразу направляясь к воротам. Вот Охтара-бонда белым шелком удостоили, а в руках он нес ларец. Солнце закатывалось уже, и на дворе воины с факелами появились, но и в сумерках рассмотрел Зорко, каков ларец старый мастер изготовил! Был он не просто резным, а с инкрустацией деревом разным и костью. Явлены на ларце были подвиги боевые, враги поверженные и чудища, коих воины доблестные побивают. Ясно, что работал старик уже после схода, иначе откуда тогда чудища появились? Дивная работа была, а все ж не по сердцу были Зорко воины с мечами и тела мертвые.

Нести сани было просто, помощники у Зорко здоровые оказались. Вслед за Охтаром, несмотря на старость бойко по деревянным мостовым шагающим, двинулись они вниз, на полночь и закат, туда, где лиловело высокое небо. Сегванский конец Галирада стоял на излучине берега как раз там, где излучина эта переходила в ровную береговую линию. Свежий соленый ветер постоянно гулял здесь по улицам, и дыхание это ощущалось повсюду. Но само море покуда скрывалось от Зорко за изгородями и домами.

Впереди и позади венна и троих молодцев, несших на плечах сани, следовали другие бонды и кунсовы люди, все с поклажей, все нарядные и печальные: и впрямь, хоть и суров, и крут нравом был Хальфдир-кунс, а, видно, знаменит и почитаем.

«Может, и не зря тогда я меч в трапезной поднял? — подумал венн, глядя на все это великолепие. — Коли так, богами это мне зачтется. Коли нет — воздадут за ослушание Правде».

Смеркалось быстро, будто город в пучину погружался, а уж причалы и вовсе темнота залила. Воины сегванские, однако, столько факелов зажгли, что оступиться и плохо видящий не смог бы.

И вот, едва поворот миновали, Зорко его увидел. Огромная, уходящая к почти пропавшему уже овиду ширь открылась перед ним. Сейчас, в предночной час, казалось море ему единым существом, черной маслянистой шкурой покрытым, и существо это ворочалось и колыхалось всем невиданным и необъятным телом своим, ворчало и фыркало, словно собиралось ко сну, да его потревожили. Исполинской, ни с чем не сравнимой мощью обладало это водяное тело, заполнившее собою великие просторы, и Зорко своим малым разумом не мог постичь открывшейся ему внезапно огромности. Только одно он понял сразу: море было не просто великим скоплением соленой воды; оно было живым, и это живое мигом уставилось на него, нового человека, тьмами-тьмущими невидимых своих глаз, оценило во мгновение и узнало, а другим несчетным числом глаз осталось равнодушно и отрешенно, и смотрели те глаза и ввысь, и внутрь самого моря, и еще неведомо куда. И только ритмичный рокот, кой не сразу Зорко толком услышал, свидетельствовал: сердце у моря одно, а бьется оно с человеческим соразмерно. Силой и великостию своею превосходило море всех веннских богов, даже и Солнце, и Грома, но не имело оно лика, кой открывался бы людям, а потому нельзя было с морем говорить: с ним можно было только свыкнуться.

Так понял море венн, впервые увидев его, но заботы людские и скорби не ждали. Быстро спустились они с ношей своей на ровные, струганые доски пристани, где уже покачивался на волнах погребальный корабль, последний земной приют кунса Хальфдира. По сходням спускались люди с высокого причала на чуть ниже находящуюся зыбкую палубу и, подчиняясь распоряжениям Хаскульва, коего Зорко с раннего утра не видел, раскладывали свои подношения на должные места. Кунс, казалось, еще более против прежнего осунулся и почернел лицом, но держался он твердо и властно: не просто будет мятежным комесам, когда отыщутся такие, нового хозяина морского свалить.

Зорко и парни в свою очередь сошли на корабль, и венн впервые ощутил под ногами доски палубы и колеблющую их легкую зыбь. Твердая основа уходила из-под ног, и казалось, сейчас ухнешь в черную холодную глубину, но тут же возвращалась на место, подтверждая свою надежность, чтобы через мгновение опять провалиться в неизвестность. Зорко, конечно, ходил до того в лодке по Светыни и по иным рекам и озерам, но морская волна была отличной от всего прежнего, и эти мерные движения морского зверя-гиганта завораживали и звали к себе, в незнаемую даль.

Корабль сегванский был длинен и узок, очертаниями стремителен, бортом на два локтя над водой возвышался. Сплошной настил скрывал под собой невеликий, но достаточно просторный для путевых припасов и всякого товара трюм, куда и человек пробраться мог, в три погибели согнувшись. На носу корабля вздымал страшную шипастую голову и топорщил колючий гребень чешуйчатый змей с зубастой пастью, в коей частоколом торчали острые крупные клыки. Немигающим своим глазом таращился змей в черноту ночи, и не были страшны ему ни пучины, ни враги, ни иные чудища, но и звездам самоцветным, щедро небо засеявшим, бросал он вызов и сглотнул бы их равнодушно и беспощадно, как и весь прочий мир.

Сани поставили ближе к корме, а после Зорко и его помощники вернулись на пристань обратно, освобождая место следующим за ними. Рядом покачивались на воде другие корабли, принадлежавшие кунсам, коих давеча Зорко видел на тинге. Длиною они были разные, а видом схожи, и на каждом глядел в грядущую тьму свирепый змей.

Тут появился на пристани и Ранкварт.

— На моем корабле пойдешь, — указал он Зорко на самый длинный корабль с самой высокой мачтой. — Без меня только на палубу не сходи. Повремени. Я недолго задержусь.

А люди все шли и несли на погребальное судно одежду, посуду, украшения, ткани, кожи и оружие, и Зорко дивился, как может столь много товара в таком сравнительно невеликом деревянном чреве уместиться. То есть корабль, конечно, казался огромным в сравнении с веннскими лодчонками, но не бесконечен же он был, словно мешок у Дажа, веннского бога? В том мешке носил Даж — бородатый сухонький дед — всякую снедь, вещи разные и несметное число диковин, кои редко кому видеть удавалось. И хоть невелик был мешок с виду, а, сколько из него ни доставали, все не убывало.

Но наконец последние вещи, что кунсу после смерти понадобятся, на корабль поместили, и тут же раздалась толпа, освободив площадку двадцать на двадцать локтей перед сходнями. Встали вкруг площадки воины с факелами. Зорко во втором ряду очутился, вместе с людьми Ранкварта-кунса, и все видеть мог, иначе бы заслонили мужи сегванские роста немалого венну обзор.

Воины и бонды разместились вокруг площадки рядом со своими кунсами и ожидали чего-то. И вот воины, закрывавшие вход на пристань, расступились, и конюхи вывели на площадку трех огромных красавцев вороных. Кони шли смирно и понуро, чувствуя, что их ждет через какие-то мгновения. Понял это и Зорко, и сердце его защемило от печали и боли. У веннов коня приносили в жертву богам только в случае большой неминучей беды или по великому торжеству. Например, если бы вдруг настал великий мор, или война бы грянула, или когда закладывали новое печище. Но чтобы сразу трех! Знал Зорко, что велел обычай дать воину в дорогу коня, но у веннов обошлись бы и черепом конским, в погребение положенным, а здесь… Словно жестокий и лютый кот лесной вышел из мрака годи, на поясе у него висел длинный жертвенный нож. И впрямь как кот, огромным когтем вооруженный, подкрался он к первому коню, остановился, выкрикнул какое-то заклинание, и вся толпа сегванов подхватила эхом последнее слово, а уж годи движением привычным и резким, почти незаметным, рассек коню жилу на горле. Кровь хлынула на доски, конь пал на колени, потом на бок завалился, дернулся еще и издох. Ответом на то приветственный клич был.

А Зорко стоял и думал, неужто и Охтар-бонд, и Андвар, и та, рыжая, сестра его двуродная, тоже со всеми вместе кричат и ликуют?

А годи уж второе заклинание кричал, и второй конь пал так же, как и первый, и опять толпа подхватила выкрики кудесника.

Третий конь то ли поноровистее двух первых оказался, то ли крики его растревожили, но стал брыкаться и вырываться. И вырвался бы, но годи, даром что в годах был, одним прыжком опять перед конем оказался и, не боясь под копыто попасть, дело свое кровавое сделал. В третий раз прозвучал дружный возглас, и стихло все. Тела конские воины на носилки, заранее заготовленные, с трудом возложили и, подхватив по семеро с каждой стороны, на корабль снесли. И сходни под ними прогибались, будто не желали такую ношу воспринимать.

Но вот вновь воины расступились, и кунсы, среди коих и Ранкварт был, и Хаскульв, и Торлейф, и Оле, и Ульфтаг, внесли гроб ясеневый, в котором тело Хальфдира покоилось. Лежал грозный кунс как живой, только лицо еще заострилось, хотя и минула седмица с той поры, как случилась черная гроза. Медленно кунсы гроб несли, а годи все заклятия пел, а может, и песни, и все сегваны, какие здесь были, песни те подхватывали в том месте, где заведено было, и тогда могучий, дикий и печальный хор над морем звучал, и рокот морской отступал перед ним и становился неслышим.

Но вот и гроб установили, и кунсы корабль покинули, а вместо них взошли на него сильные молодые гребцы и на весла сели. С тем все сегваны стали расходиться. Женщины и бонды на берегу оставались, только воины по судам расходились, дабы сопровождать Хальфдирову ладью. Ранкварт к Зорко подошел и сказал:

— Пошли.

Заметил венн, что и годи на судно Ранкварта спускается, и не по себе ему оттого стало: свое дело исполнял кудесник сегванский, однако возмущалось сердце у Зорко при виде того, как он коней зарезал. И не мог теперь венн просто смотреть на этого человека, зане казался он венну уже и не совсем человеком. Да может, так и было: всегда опасались венны-труженики кудесников, но за помощью ходили, когда к богам обратиться нужно было. И помогали кудесники, да только по доброй охоте мало кто к ним захаживал.

Однако Ранкварту противиться Зорко не стал, а рядом с великим кунсом пошел и вслед за ним в ладью спустился. Воины уже по лавкам сидели, и весла огромные и тяжкие ждали, пока обнимут их крепкие ладони.

— У нас каждое место воин не просто так занимает, — предупредил Ранкварт. — И тебе я место укажу. Не прими за обиду, но за честь почитай: У моря законы свои. Нельзя море гневить. Здесь у мачты сядешь.

Ранкварт действительно указал венну место на лавке близ мачты, рядом с высоченным рыжебородым воином. Ныне был сегван без кольчуги, и сквозь рубаху ощущалось его сильное, ловкое тело.

Турлаф-годи вместе с Ранквартом взошли на нос, и кунс рукой махнул. Огромные весла сначала тихо зашевелились, будто ноги у рака, что задом наперед пятится, а потом все сильнее и сильнее, все более упруго, точно неведомый зверь морской, стал корабль набирать ход. И темные волны катились встречь ему и ложились под крутой нос, расступаясь и уступая.

А ладья Хальфдира шла впереди всех, курсом прямо на дальний низкий остров, едва видный над водой, как черная грива, — должно быть, елью порос. И только по огромному костру, разведенному на берегу, можно было угадать, куда именно держат путь сегванские корабли. Не так уж и близок казался остров, но опытные гребцы сегванские воины словно играючи поднимали и опускали крепкие весла, и ночь текла вдоль бортов, разрываемая пополам резным неустрашимым змеем.

Ладьи подошли к низкому пологому песчаному берегу, но не вкатились на него, а остановились, веслами удерживаемые, на мелководье. Ладья Хальфдира встала меж кораблями Ранкварта и Хаскульва, а все гребцы с нее на берег сошли, прыгая с борта прямо в воду. Спрыгнули на берег и кунсы с лучшими воинами, и годи тоже. Зорко на этот раз не позвали, да и не было у него охоты более находиться там, где Турлаф-годи был.

И снова кудесник принялся выпевать заклинания, а воины их подхватывали, только этот хор звучал не в пример грознее первого. Древняя ярость битвы, голос крови на юных мечах и жестокий клич победителя слились в этом пении.

Те гребцы, что были на ладье Ранкварта, стали выстраиваться в ряд и противосолонь обходить медленно большой костер, вкруг коего развели девять огней поменьше. Песня же делалась все суровей и беспощадней, где-то в темноте на острове гулко звучал бубен и еще один инструмент, издававший металлический звон. Потом с этими двумя сплелись напевы струн, похожие на гусельные, а после и дудка добавилась. Годи тогда выступил в середину поющего круга, и рука его опять потянулась к кинжалу. Дудки. заныли, перекрыв собою все прочие звуки, и первый из гребцов, что был на рулевом весле, бесстрашно шагнул навстречу кудеснику, распахивая на груди рубаху.

Все, что случилось дальше, Зорко запомнил так ясно, будто сам это рисовал! Рука Турлафа, не дрогнув, с силой опустила кинжал, и сталь погрузилась в грудь молодца. Удар был верный: тот упал, не издав и стона. Мигом подоспевшие воины подхватили тело и возложили его на деревянные носилки, а второй гребец столь же безропотно и спокойно шел навстречу кинжалу. В большой костер, должно быть, что-то подбрасывали, зане с каждым новым ударом он вспыхивал изжелта-белым. Раз за разом мертвое тело падало на песок, и раз за разом его подхватывали и уносили, вознося на мертвый корабль. Зорко казалось, что мертвый Хальфдир-кунс шевелит там, в гробу, бескровными своими губами, пересчитывая спутников, и улыбается от довольства.

Пятьдесят два раза упал кинжал коршуном на молодую плоть и пятьдесят два раза не промахнулся! С последним ударом песня и музыка вдруг оборвались. В наставшей тишине слышны были только потрескивание костров и неумолчный плеск волны. Годи воздел вверх, к звездам, руку, в которой держал окровавленный кинжал, потом выкрикнул что-то — будто каркнул — отрывисто, коротко и хрипло и, резко рукой взмахнув, забросил кинжал так далеко, что тот, перелетев половину ширины песчаного берега, упал в воду.

И вновь все смолкло. Воины, по знаку годи, понесли тела убитых на корабль. Раз за разом прогибались доски сходней, принимая на себя тяжесть следующего гребца. Их усадили на те места, где они и были до костра на пустынном острове, и мертвый кормчий снова взял в руки рулевое весло. А на песке у большого костра уже впиталась в мелкий, чистый песок живая кровь, и темное лишь пятно осталось недолгим знаком памяти для тех, кто уходил на корабле мертвецов.

Воины сноровисто поставили на ладье Хальфдира парус, и та, пока еще удерживаемая с двух бортов кораблями Хаскульва и Ранкварта и влекомая ими — сегваны гребли веслами только с одного борта, — двинулась вперед, во тьму, и резной змей на этом корабле был один живой.

Наконец корабли расцепились, и погребальная ладья, набрав ветра в расчетливо развернутый парус, стала уходить во мглу, на полночь и закат. На палубе, откуда ни возьмись, появился глиняный чан с горящими угольями — не иначе как из тех девяти костров собирали! По девять воинов на каждой из ладей, выстроившись по длине корабля, по очереди зажгли паклю на каленых длинных стрелах, и то же самое, как мог видеть Зорко сквозь ночь, сделали и на остальных ладьях, провожавших Хальфдира и несчастливых его спутников. Хаскульв-кунс первым выпустил стрелу из длинного тугого лука. Описав в черном просторе красную горящую дугу, стрела упала как раз посредине уходящей ладьи, и там мигом начал разгораться пожар: доски палубы были сухими. Вслед за этим метнул свою стрелу и Ранкварт, за ним и иные кунсы со своих кораблей, за ними и комесы, и простые воины. Множество злых огненных цветов раскрылось на мертвой ладье, и отблеск от их жаркого цвета мрел на черной блестящей зыби.

— Возьми. Твое право — выпустить стрелу, — услышал венн долетевший до него словно сквозь пелену голос. Рядом с Зорко оказался Ранкварт. Зорко взглянул на кунса и не удивился, что ощутил вдруг, как некое невидимое покрывало отделило его от происходящего. И море, и корабли, и черная ночь, и сегваны, и Ранкварт, и даже огонь находились теперь где-то по ту сторону пелены, словно они все вместе отправились туда, в мглистую и зыбкую неизвестность, и только Зорко остался на месте, отстав от этого великого похода мертвецов.

Но лук венн все же взял. Отказ означал бы непочтение и к Хальфдиру, и к обычаям сегванским. С кунсом, что уплывал теперь на пылающей ладье, Зорко чувствовал тайную невидимую связь, начало коей положил сам Зорко, отведя меч боярина Прастена, и теперь только сам Зорко мог эту связь разъять без ущерба для обоих. То есть без вреда для обеих душ. Душе сегвана предстоял долгий и опасный путь к Храмну, душе венна — долгие еще скитания по зримому миру. И лишь через множество лет, где-нибудь на острове Ирии, куда, как полагал Зорко, в конце концов все равно попадут все не искаженные злобой души, будет им суждена новая встреча. Так думал Зорко, прилаживая на тетиву горящую стрелу. Эта стрела и была призвана оборвать тяготившую ныне обе души нить, с каждым шагом кунса по дороге в незримый мир все более и более обращавшуюся в железную цепь.

Зорко по достоинству оценил лук, поданный ему Ранквартом. Это был единотелый лук из ясеня, выдержанного и обработанного так гладко, что и малейшей яминки или бугорка не чувствовал палец на округлой деревянной поверхности. Рукоять была выложена тонкими, но твердыми костяными пластинами — уж не зуб ли моржа-зверя в дело пошел? Тетива же оказалась из конопляной веревки. В непогодь такая приходила в негодность. Тело лука было длиною в три локтя.

В родных местах Зорко такие луки пользовали для охоты. Боевой лук из двух деревянных частей, по-особому устроенный и усиленный, в руки брали редко. Однако управляться с ним умели все мужчины, а простым луком владели и женщины.

Венн легко натянул тетиву до уха и мгновенно, без прицела, пустил стрелу. Тетива больно хлестнула по незащищенной руке, но стрела, вычертив плавную пологую дугу, легко настигла уходящий корабль. Едва слышимый стук о дерево и дребезг древка стрелы, трепетавшей недолго в уязвленном дереве, был ответом.

Ранкварт с некоторым удивлением, тут же, правда, пропавшим, взглянул на венна:

— Неплохой выстрел. Ты угодил в мачту. Хальфдир будет доволен.

А погребальный костер уже пылал высоко над морем. Огонь охватил всю ладью и вскарабкался на мачту. Сырой парус еще сопротивлялся пожару, но вскоре, когда порыв ветра вздул пламя, вспыхнул и разом опал, лишь на перекладине остались дотлевать багровым рваные клочья. Но ладья еще двигалась вперед, покуда не утратила до конца порыва, приданного ей ветрилом. Искры, рассыпаясь, опадали дождем на почти гладкую воду и гасли. Силуэты мертвых гребцов уже не маячили над бортами. Вот треснула и рухнула в огонь мачта, а потом и борта стали заметно оседать в пучину. Корабль стал уже не кораблем, а единым костром, неведомой силой движимым по волнам. Ладьи сегванов разворачивались носом назад к островам, к пристаням Галирада. Невидимая линия, отделяющая жизнь от того, что следует за ней, была пройдена. То, что оставалось, догорая и дотлевая, от корабля, жизни уже не принадлежало, как пепел кунса Хальфдира и его команды.

Однако грозные огненные видения этой ночи не спешили оставлять Зорко, вставали над зыбью, приходили плавно из мрака или стремительно проносились мимо, сталкивались, проникали одно сквозь другое, переплетались, сливались, разделялись и множились, и только удар киля о песок острова, где еще поддерживался один огромный и девять малых костров, заставил венна очнуться.

Ночь Зорко провел на корабле, лежа под лавкой на кожаной подстилке и кожами укрытый. На берег, где кровавое пятно стало уже не густо-темным, а ржавым, он спускаться не хотел. Сколько невинных жизней принял к себе этот маленький остров допрежь? Должно быть, ни единой свободной лощинки, ни единого бугра, ни единого камня не осталось здесь, не обагренных кровью. И сколь ни жалко было этих незнаемых и безвинных душ, а встречаться с ними Зорко не жаждал. Последнее, что представилось его сознанию, падающему в сон, было видение, как годи Турлаф в полной тьме ходит под елями и соснами лежащего рядом в черноте ночи островка и говорит с духами и душами на своем неведомом вороньем языке.

Глава 6

Единожды поднявши меч…

Утро сделалось ясное и чистое, но ветреное. Рассвет встал красный и холодный. Осень крадущимся, шелестящим палой листвой шагом шла по зеленым равнинам, рощам и дубравам сольвеннской земли, и Зорко сегодня всерьез призадумался о том, куда ему податься. Разумнее всего было остаться на дворе у Ранкварта, где у него были бы и работа, и теплый и надежный кров, и еда на всю долгую зиму. Но кто мог поручиться, что назавтра сегваны не попадут в Галираде в немилость? Уж кому-кому, а венну было известно теперь, за что бояре и старшины сольвеннские могли обратить всю мощь свою против сегванов — пусть давно укоренившихся на этих берегах, а все же гостей. И кто мог знать, что порешит грядущий большой сегванский сход? А если все разом в боевой поход отправятся, что, и Зорко с ними идти? А не пойти он не сможет: коли раз меч за сегванов поднял, то уж не опускай, раз у них поселился!

И еще сильно не по нраву пришелся Зорко сегванский обычай вместе с кунсом или комесом знатным класть в могилу молодых да здоровых работников. А еще больше не по сердцу пришлось, что шли те под нож жертвенный как на великий праздник, будто чуть не рады тому были. И у веннов случалось, — старики говорили — будто приносили требы богам и людьми, только Зорко на своей памяти такого не числил. Не так мало стоила жизнь человеческая, чтобы держать ее за жребий: поможет треба или не поможет.

А паче всего не желалось Зорко оставаться на одном дворе с сегванским годи. И не оттого лишь, что переколол тот кинжалом полсотни человек, будто баранов резал. Когда Правда сегванская смертоубийство позволяет, так найдется и тот, кому Правду такую в охотку будет исполнять. Другого опасался Зорко, а опасаясь, ругал себя за поспешность. Показал он Андвару картины свои, да и Хаскульв их увидел. Но не это Зорко беспокоило. Хаскульв — воин, ему ли думать, что картина значит? Была бы оку приятна, и ладно. И Андвар, у Охтара обучавшийся да на вельхские и аррантские художества насмотревшийся, дурного ничего в картинах бы не увидел, пускай и все бы их посмотрел. Может статься, и старый Охтар недовольства бы не выказал. Но вот слух о том, что появился на дворе у Ранкварта умелец новый по резьбе да художеству, уже наверняка по концу сегванскому пошел. А коли так, то вскоре и годи пожалует посмотреть, угодны ли богам сегванским холсты, на коих венн красками разные разности живописал?

И что, если не угодны? Кто венну заступой будет? Ранкварт-кунс его целости порука, пока дело других кунсов касается, а как до Правды дело дойдет, то разве Хаскульв решится против тинга пойти, да и тот на корабль посадит да отвезет куда подальше. Это тоже счастье невеликое. Другое дело, кабы Андвар обещание свое исполнил да к вельхским и сольвеннским мастерам сводил. Там, глядишь, свет не без добрых людей: резчик не пропадет, а холсты Зорко бы запрятал поглубже до поры…

Такие невеселые думы посещали Зорко, пока сегваны так же мерно и слаженно гребли супротив поднявшегося с берега ветра, как и давеча по спокойной воде. Годи, к слову, Зорко на корабле не обнаружил, а когда Ранкварт подошел к мачте и остановился зачем-то, спросил его:

— Ранкварт-кунс, скажи, коли можно: почему Турлафа-годи с нами нет? Я кораблей, кои остались бы его отвезти, не видел.

— Годи на острове живет, — просто объяснил Ранкварт, не подозревая, казалось, ничего под вопросом венна. — Там капище стоит.

— А как же он на берег переправляется? — удивился Зорко.

— На лодке, — опять объяснил кунс.

— Далеко ведь! А если ненастье? — поразился венн.

— Это недалеко, — серьезно и ровно, ничуть не досадуя на неразумие венна, сказал Ранкварт. — А зачем ему в ненастье на берег? Корабль за ним придет, если потребуется. Впрочем, увидишь его сегодня: после заката тризну справлять станем. Выспись: голова свежая тебе еще пригодится! — Только теперь Ранкварт усмехнулся, а сидевшие рядом и слышавшие весь разговор комесы захохотали: шутки сегванские доходчивы были!

Галирад с моря виделся куда величественнее и краше, нежели при подъезде сухим путем. На три версты раскинулся город по берегу глубокого залива по обоим берегам великой Светыни. Выше всех поднимали главы терема галирадского кнеса. Чуть ниже — нельзя выше кнеса строиться! — вставали терема боярские. Чем выше был терем, тем знатнее боярский род. Прочие постройки скрывались за крепкими, в четыре с половиной человеческих роста, деревянными стенами. По правую и по левую руку выбросил Галирад два конца: справа — сегванский, куда держали теперь корабли кунсов, слева — вельхский. И сегванские, и вельхские корабли имели свои пристани. Только вельхам и сегванам разрешено было такое, прочие суда подходили к пристаням, кнесу и городу принадлежащим.

Кораблей и сейчас, по осени, прибывало в Галирад множество. О бурях осенних даже сегваны, лучшие на всем свете мореходы, говорили тихо, с почтением. А Зорко, от дум тягостных отошед, созерцал теперь при мягком неярком свете утра осеннего дивный вид залива, и моря под посвежевшим ветром, и города, и множества островов, по заливу щедро рассыпанных.

Море было теперь не черным, а серым, крушецовым. Но и живость свою, кою дано было узреть венну вчера в сумерках, море спрятало. Лежало, изборожденное рядами низких волн, оно пустынное и бескрайнее, отрешенное от всего прочего, только отражая светлое бледное небо да редкие бесконечно высокие и невесомые облака. Город, располовиненный широким устьем Светыни, через кою сумели возвести когда-то мост, так и оставшийся доселе единственным, выглядел издали словно игрушка для глуздырей: маленький, резной-расписной, без сучка, без задоринки. Острова низкие, поросшие все больше сосняком и ельником, безмолвными сторожами провожали корабли, дивясь их суетности и поспешности. На иных островах красноватым и серым выдавались наружу скалами каменные кости земли. На иных, где верх над хвоей брали березы да рябины, уже начинали полыхать разноцветным огнем осенние костры. И Зорко, позабыв на время даже о том, что надо совершить обряд очистительный после того, как с душой, в небеса отошедшей, распрощался да на смертоубийство посмотрел, спешил вобрать в себя целокупно всю зримую картину до самого овида, зане не мог знать, когда еще увидит разом и море, и небо, и острова, и стольный Галирад.

Глава 7

Омовение души

На дворе у Ранкварта к Зорко тут же подлетел Андвар с расспросами, что ночью было. Зорко же допрежь всего испросил воды согреть да вымыться, а когда Андвар не унялся, сказал отроку, что разговаривать с ним не станет для его же пользы, покуда не вымоется. Андвар, должно быть, обиделся немного, но вида не показал. Не объяснять же сегвану, что всякое слово от того, кто недавно с покойниками якшался да обряда должного после того еще не сотворил, ранить может хуже всякой стрелы. Чем меньше слов с таким человеком скажется, тем целее будешь. У веннов, конечно, все от мала до велика это знали, а потому нарочно молчали. Андвару, видать, невдомек было, вот и пришлось обмолвиться: на молчание сегван молодой и вовсе оскорбиться мог.

Но про воду Андвар не позабыл: в котле большом работники скоро кипятка принесли, в бочку вылили и с холодной водою перемешали. Зорко выскреб и тело, и волосы, что кожа скрипела от чистоты и вся горела. Про одежу чистую Ранкварт опять не позабыл: на сей раз плотную суконную рубаху кунс пожаловал. Когда вылезал Зорко из бочки, чистый и умиротворенный, и уже к ручнику и одеже, на скамье лежащим, наклонился, выскочила вдруг из-за угла та самая девица рыжая с толстой длинной косой, Андвара сестра двуродная, с какой-то корзинкой. А Зорко исподнего даже надеть не успел! Девица его увидела да — нет чтобы испугаться или засмущаться! — прыснула в кулак, звонко крикнула что-то по-сегвански и дальше побежала.

До тризны оставался еще целый день — теплый, погожий, солнечный, хотя и ветреный предосенний день. На дворе Ранкварта у Зорко работы не было: свою работу он сладил еще вчера. И хорошо сладил. Знал об этом сам Зорко, видел Охтар, да и Ранкварт из вида не упустил. Едва Зорко подумал о хозяине, выйдя на главный двор, перед воротами, кунс пожаловал ему навстречу. Был он одет богато, как и всегда. Была на нем красная рубаха, шитая золотом и серебром, роскошная шапка меховая, широкий пояс с серебряными украшениями, темно-алые сапоги из тонкой кожи. Купец, хоть и на тризну, должен был одеваться так, чтобы за версту видно было, каковы его богатства. И покойнику в радость будет благоденствие сегванов, а не скорби да худые одежи. В руке у Ранкварта мешочек кожаный позвякивал.

— Вот ты где! — Кунс вроде даже улыбнулся, Зорко увидев. — С тех пор как пришли, тебя ищу. Где был?

— Тело омыть требовалось, — коротко пояснил венн.

Ранкварт кивнул, припомнив, должно быть, веннский обычай.

— Сегодня до тризны пусть Андвар тебя в Галирад проводит. К сольвеннским умельцам поведет и к вельхам, если успеете. Вот тебе за работу. — Он протянул Зорко мешочек. Был мешочек тяжелый. Столько монет сразу Зорко в жизни не видел, не то что не держал. Отнекиваться венн не стал, знал, что Ранкварт не уступит, только рассердится. Впрочем, память у кунса не короткая была.

— Знаю, не хочешь брать, — сказал он, вкладывая мешочек в руку Зорко. — Воля твоя: в Светынь выброси, первому встречному отдай. Считаю, до торга тебе дойти следует. Там краски. Дерево разное. Другие вещи редкие. Посмотри. Придешь домой с такими вещами, девицы мимо не пройдут, — не меняя выражения лица, договорил Ранкварт. — Андвар, проводи его, — бросил кунс как раз подоспевшему юноше.

— Благодарствую, Ранкварт-кунс, — поклонился сегвану Зорко.

— И тебе спасибо, — отвечал сегван, к немалому удивлению Андвара тоже неглубоко кланяясь венну. — Ты хороший кузнец. Кузнец своего золота и своего счастья. Удачного дня тебе.

Сказав так, кунс отправился по своим хозяйским делам, Андвар же был готов вести Зорко туда, куда наказал Ранкварт: должно быть, парня предупредили.

Глава 8

Пес в лавке диковин

— Ворота при Ранкварте делали, — рассказывал Андвар, когда они уже вышли в улицу и остановились, едва Зорко спросил про ворота. — Хальвдад-бонд их ковал с подмастерьями. Хальвдада в походе потом калейсы убили.

— Что ж его в поход понесло? — удивился Зорко. Другому сегвану он сказал бы что-то вроде «зачем же он в поход отправился» или «что же подвигнуло его на поход», но с Андваром можно было не церемониться. Парень много общался с сольвеннами и усвоил немало из их живой и порой развязной речи. Подвигами он кичиться любил, как и все сегваны, но презрения к иных племен людям в нем не было — как, впрочем, и в остальных сегванах вообще, а потому допускал и такие словечки в речи собеседника.

— Хаскульв-кунс пошел на Кайлисбрекку. На Кайлисбрекке много застывшего огня. Здесь тоже есть, и на сегванском берегу, но он маленький и его мало. На Кайлисбрекке — много. Калейсы торгуют застывшим огнем, но очень дорого, почти как шо-ситайнцы — шелком. В Шо-Ситайн ходить далеко и очень опасно, там меткие стрелки из арбалета. К калейсам ближе, и калейсы слабее. Хальвдаду не повезло.

Таких историй в сопровождении подобных рассуждений Зорко успел услышать великое множество: сегваны ходили походами во всякие земли, и отовсюду им удавалось уйти невредимыми, да еще с добычей. У веннов такой промысел назвали бы разбоем; сегваны считали его чуть не высшей доблестью. Защита родного очага стояла все же выше.

Спорить с Андваром Зорко больше не хотел, а вот что такое «застывший огонь» спросил.

— Сейчас на торг придем, покажу, — живо объяснил сегван. — Торг на этом берегу Светыни, на правом. А на левом все мастеровые живут: и сольвенны, и вельхи.

Дорогой больше говорил Зорко, рассказывая Андвару про то, как хоронили с почестями Хальфдира. Зорко, однако, успевал примечать, какою дорогой идут, чтобы, случись что, знать, куда бежать, а заодно и город рассматривал. Наметанный глаз умельца мигом выхватывал из вещей ту долю их сути, что была ближе всего живописцу. В сегванском конце все дворы были точь-в-точь похожи на Ранквартов, на всех непременно стоял длинный и узкий дом, где жили все обитатели двора, и второй дом, покороче, но повыше длинного и главного, двупрясельные. В таких домах селились неженатые еще воины. Пусть не в каждом дворе, а собралась здесь немалая сегванская сила. Украшены были дома все той же причудливой резьбой: воинами с мечами, конями, орлами да воронами, волками да чудищами. Изредка попадались прикрасы вида треугольного или зубчатые линии, но таких богатых украшений, как на обереге с крестом, что Ульфтаг-кунс носил, а еще на ошейнике кожаном.

Миновав сегванский конец, они вышли чуть ли не к самому крому — крепости кнеса. Стоял кром на правом, крутом берегу Светыни. У спокойной и накатистой в нижнем своем течении реки крутизна правого берега не была велика, да и высотой он не шибко превосходил своего левого брата, но сольвенны насыпали здесь целый холм, а второе кольцо стен, изначально бывшее первым, пока, как поведал Андвар, не возвели три десятка лет назад стены вкруг всего города, окружило двор кнеса. Терем кнеса, весь резной-расписной, надо всем Галирадом царил, паря своими луковицами в блеклой голубизне прямо над головами идущих повдоль рва Зорко и Андвара. Да, высокий холм был опоясан еще и рвом шириной в семь саженей, кой ров превращал его в остров. Мост, ведущий в кром, сейчас был опущен, а ворота распахнуты. Грозная стража в сверкавших на солнце кольчужных бронях, правда, не дремала. Врата были обиты позолоченными пластинами, где чеканены были главные боги сольвеннов и два дерева — дуб и береза, что растут на Ирии и своими корнями и ветвями пронизывают весь мир. Сквозь врата видны были хозяйственные постройки, выстроенные и изукрашенные так, что любой купец позавидовал бы, потом крутой всход на холм, а дальше терема. Еще — Зорко это знал от мимоезжих торговцев — на холме стояло капище, самое большое и почитаемое в сольвеннских землях. Говорили, что сам Гром спускался сюда на паре своих коней — белом и вороном, и здесь остался след от колеса его повозки. А еще Даж приходил сюда из неведомых краев, чтобы опять в неведомые дали уйти, и доставал из своего мешка разные полезные диковины: серп, топор и веретено — и дарил их людям. Вот с этого топора и начался Галирад. В те баснословные поры леса и болота тянулись от Дикоземья до самого устья Светыни, а венны и сольвенны еще не были разными народами.

Миновали и кром. Здесь не было принято задерживаться и глазеть: любуйся издали властительным великолепием на здоровье, а куда не звали, не лезь. Тебе же на двор никто не таращится — вот и кнесу не мешай: у него без твоего любопытства забот хватает. Пройдя широкой улицей, тянувшейся вдоль берега Светыни и отделенной от него только домами знатных сольвеннских купцов, кои стояли и по другую сторону улицы, Андвар и Зорко вышли на торг.

Торг раскинулся во всю широченную площадь перед мостом, что связал два берега меж собою, дав Галираду возможность шагнуть за реку и поглотить ремесленные и рыбацкие слободы. Но и кнесу пришлось кое в чем умаслить левый берег, установив на правом, сразу у моста, огромную торговую площадь, где галирадские купцы и умельцы торговать могли беспошлинно под охраною кнесовой дружины.

Зорко, привыкший к живой лесной тишине, все еще чурался бестолкового городского галдежа, а тут попал венн на место, откуда галдеж этот по всему городу разлетался. Кричащий разнобой речи, красок, товаров и запахов крутился здесь неостановимым водоворотом с ранней зари до сумерек. Торговали и покупали все, даже те, кто шел сюда просто поглазеть и послушать новости: слишком велико было искушение и такими щедрыми казались улыбающиеся во весь рот купцы и приказчики, предлагавшие самый дивный, самый лучший, самый свежий товар за самую-самую небольшую цену — и даром бы рады отдать, да нельзя: честь купеческая не велит!

Андвар покосился на мешочек, который Зорко привычно приторочил к поясу.

— Деньги припрячь, — совсем серьезно, по-взрослому, посоветовал парень. — Срежут с пояса, и не заметишь кто. Потом не сыщешь обидчика.

Венн только головой покачал, но достал из кошеля веревку, мешочек за горло обвязал потуже и на шею повесил, под рубаху.

— Так? — Он вопросительно посмотрел на Андвара.

— Ладно, — важно одобрил сегван. — Пошли искусников смотреть или по торгу походим?

— Походим, пожалуй, — слегка замявшись, согласился Зорко. — Хочу на диковины поглядеть заморские.

— Тогда к аррантам сначала пошли, — решительно заявил Андвар и двинулся направо.

Они прошли ряды, где торговали медом и пенькой сольвенны, потом миновали пшеничный ряд, после были шорники, потом торговцы тканями. Весь этот товар был Зорко знаком: близко жили сольвенны, и все товары почти до единого доходили до веннских родов от них.

Но вот они вышли на широкий проход, рассекавший торг словно улица, и на другой стороне Зорко увидел уже не длинные деревянные столы, более схожие с лавками, с которых торговали сольвенны, но многочисленные шатры из полотняной ткани, наброшенной на остов из жердей. Среди торга словно выросла не маленькая полотняная деревня. В палатках, окруженные грудами товара, угодливо, но споро и толково суетились бронзовокожие стройные люди, растившие окладистые бороды и отпускавшие волосы не ниже плеч. Лица их были подвижны, лучистые ясные глаза посажены глубоко, носы прямы и правильны, губы тонки и улыбчивы. Одевались они странно: все тело хитро закутывали в единый, кажется, отрез ткани, да так им обертывались, что и не с чем было его сравнить из известной Зорко одежи. Все это сооружение как-то на них держалось, только в одном месте заколотое фибулой. А штанов на этих людях и вовсе не было. На ногах арранты носили кожаные сандалии, оплетая голень мягкими кожаными ремешками, коими сандалии и удерживались. Иные, правда, были одеты в рубахи, не такие длинные, как у сольвеннов или сегванов, с широко разрезанным воротом, и штаны тоже носили: видно, боялись северного холода. Вышивка на вороте, обшлагах и подоле была вовсе незатейливая, но из дорогой нити, с броским и четким рисунком из прямых, ломаных или извилистых линий, непрерывных, то возвышающихся, то опадающих, как волна.

Не заходя в шатры, где торговали винами и тканями, Андвар и Зорко забрались в самую середину полотняной деревни, где и торговали «диковинами». Диковины были разные: бусы, разноцветные резные камни, серьги, жуковинья, обереги, шкатулки и ларцы самых разнообразных форм — от простого ящика до ракушки, только не маленькой и черненькой речной беззубки, а огромной, бело-розоватого цвета. Внутри нее рассыпались крупинки бело-желтого металла.

— Это не золото, — указал Зорко на крупинки.

— О, ты прав, господин, — склонился перед венном в полупоклоне, прижимая руку к сердцу, мигом подскочивший к ним приказчик, обернутый зеленым отрезом с вышивкой золотой нитью. Был он черноволосый и курчавый и носил черный с серебром налобный ремешок. Узор на ремешке, однако, вовсе не походил на тот, что был на ошейнике. — Это жемчуг из мономатанских морей. Пловцы достают эти раковины с огромной глубины, рискуя подвергнуться нападению морских чудищ. Они и сами совершенные чудища и дикари. У них почетно носить ожерелье из засушенных человеческих голов. О, плаванья в эту страну далеки и опасны! Если тебе, о сын лесов, нравится этот жемчуг, я отдам его тебе вместе с красавицей раковиной за…

Тут купец замешкался, оценивая, сколько можно получить с патлатого венна, явно впервые попавшего в большой город. Правда, венна сопровождал рыжий подросток-сегван, невозмутимый и востроглазый. Он-то и сорвал владельцу диковины удачную сделку, хотя и Зорко вовсе не собирался забирать весь жемчуг, а тем более с раковиной: ему были нужны лишь несколько крупинок, чтобы посмотреть, можно ли сотворить что-либо из этого металла.

— Раковина настоящая, — с расстановкой, не возвышая голоса, молвил тут Андвар. — Только не из Мономатаны, а из-под Аланиола. И нет там никаких чудищ, кроме акул. И дикарей нет. А жемчуг твой не дороже олова в сусальном золоте.

Приказчик, набрав воздуха, хотел было что-то возразить, да при этом думал, что бы такое сказать, дабы не отпугнуть покупателя, но Зорко опередил его.

— Мне нужен настоящий жемчуг. Немного, — только и сказал венн.

— Пошли, — кивнул Андвар. — Жемчуг недешево стоит. Здесь его нет.

Приказчик только брезгливо махнул рукой вослед уходящим.

— Невежи, — процедил он презрительно.

Андвар повел Зорко знакомым путем, даже не оглядываясь на многочисленных разодетых купцов, на чары которых поддавались простаки.

— Мы идем к Пиросу. У него всегда покупает Ульфтаг, — пояснил он Зорко. — Пирос сам был мореходом. Все сегваны его знают.

— Ульфтаг-кунс? — удивился Зорко. Старый песнопевец казался венну самым простым и доступным из всего схода кунсов, коему был он свидетелем, а оберег, искусно сделанный, по случайности считал к нему попавшим.

— Кунс Ульфтаг больше всех других кунсов диковин собрал. И больше всех морей проплыл, — поведал Андвар. — А у вас диковины собирают?

— А все кунсы до диковин заморских охочи? — не в черед спросил сам Зорко.

— Нет, — покачал головой парень. — Только Ранкварт и Ульфтаг. Ульфтаг часто Охтара зовет, чтобы тот на новую вещь посмотрел, а Охтар меня берет. Я оттого знаю. Ульфтаг Охтара к себе звал, но Охтар не захотел. Ранкварт самый сильный кунс на берегу, — веско закончил Андвар.

— У нас?… — Зорко задумался. Были, конечно, чуть не в каждой семье в роду свои редкие вещицы из дальних стран. Про некоторые уже и не помнили, как они в печище попали. У Зори, матери Зорко, был тонкий, настоящим золотом украшенный женский пояс, который замыкался хитрой застежкой. Бежали по поясу олени и кабаны, а люди в смешных высоких шапках, закрывавших и шею заодно, тех оленей и кабанов ловили, стреляли в них из луков и кололи копьями, а собаки хватали зверей сзади. Пояс был стар, и кожаная основа изрядно истрепалась и даже истлела, но золото по-прежнему тускло блестело сквозь туман и пыль незнаемых времен.

— Нет, у нас нет таких, — честно сказал венн. — Но и у нас диковины встречаются.

— Пришли, — заметил Андвар.

Полумрак темно-синего шатра принял их в свое таинственное пространство. Шатер внутри был разделен на две части занавесом, на коем занавесе были укреплены мечи, щиты, копья, луки, тулы со стрелами самой разнообразной выделки и формы. На устилавшем пол ковре — его глубину и мягкость венн почувствовал даже сквозь толстокожие дорожные сапоги — были расставлены ларцы, шкафчики, столики, на них опять ларчики, и все это резное, из полированного или инкрустированного дерева. О происхождении большинства пород Зорко и представления не имел. Все это было украшено изящной ковкой или чеканкой из бронзы и меди, а также золотом и серебром. Всяческие расписные кувшины и иные сосуды, блюда из незнакомой блестящей глины стояли тут и там. Роспись была столь причудливая и яркая, что у венна в глазах зарябило. Другая посуда была покрыта черным лаком, а рисунок сделан был почти весь красным, но чистота и строгость линий, удивительная точность, с которой выражено было каждое движение, каждая черточка, восполняли отсутствие красок. Иные изделия и вовсе обошлись без лака или красок, но искусный рельеф и сам материал, из коего они были сотворены, представлял их волшебными. Была здесь и металлическая утварь: один только крылатый серебряный кубок, составленный словно из двух лебединых тел с ручками-шеями, изогнутыми и оканчивающимися будто настоящими птичьими головами, стоил, должно быть, подороже целого корабля, набитого доверху товаром.

Кругом находились светильники, мягким неярким светом рассеивавшие сумрак, зеркала и зеркальца, в которых огоньки светильников отражались, мерцая. Статуэтки изображали людей, животных и неких загадочных существ — должно быть, чудищ и богов. Некоторые из них были горды, величавы, строги и стройны, как на черных сосудах с красным рисунком, иные хитры и веселы, скрывая истинные свои намерения и мысли под маской улыбки и раскосых глаз, иные просто страшны, а иные непонятны. В небольшом резном горшке из дерева черного, как ночное небо в зареве-месяце, поднимался юный ствол другого дерева, живого, с купами мелких и длинных серебристых листочков. Ствол, несмотря на молодость, был изогнут и коренаст, покрыт крупной сеткой трещин, а на нем, обвившись, висел пестрый змей в полтора локтя длиной. Змей свесил вниз свою граненую головку и часто трогал воздух узким раздвоенным языком.

На том же столике, где и горшок с деревом, покоился костяной шарик, в котором искусно и тонко вырезано было множество отверстий, да и вся поверхность шарика между отверстиями была сплошь покрыта резьбою. Зорко присмотрелся, и — вот диво! — внутри шарика оказался еще один такой же, весь продырявленный и весь испещренный резьбой. А изнутри второго шарика проглядывал и третий! Сколько ж их там!

Несмотря на не холодную пока погоду, в шатре стояло несколько жаровен, пышущих темно-красным и золотым. Из курильниц поднимался тонкий, едва ощутимый, но приятный, необыкновенный аромат.

Когда Зорко и Анд вар вошли, в шатре было пусто, если не считать змея на деревце. Но едва Зорко шагнул вперед, чтобы поближе рассмотреть маленькую картину из эмали и красок на крышке ларчика, как за занавесом послышались мягкие шаги и оттуда в помещение, отведенное под лавку, вышел среднего роста, плотного телосложения седой курчавый человек с густой бородой, вившейся так же, как и волосы на темени, — мелкими кольцами. Лицо его было чистым и ухоженным, кожа умащена благовониями, но загар и обветренность от морских походов не так быстро, как того хотелось бы, сходили на нет. Крючковатый прямой нос и высокий подбородок свидетельствовали о непреклонности и почти юношеской самоуверенности вошедшего. Одет он был с виду неброско, в отличие от хозяина лавки, где венну попытались всучить фальшивый жемчуг, но лишь на первый, неопытный взгляд.

Зорко многим отличался от своих соплеменников, и больше всего знанием того, что обыкновенному венну знать вовсе не обязательно. А необязательным было знать о всяких заморских тканях, которые были мало пригодны для деревенского и лесного быта и стоили таких денег, которых по всем лесам не собрать было. У веннов не в почете были злато и серебро, расплачивались у них скотом или зерном, а благородные металлы служили редким украшением для оберегов или оружия. Зорко же, толкуя с проезжими о разных разностях, быстро выучился распознавать доброе и худое тканье, дорогое и простое. Аррантский купец ряжен был в черный шелковый халат с подбивкой из шерсти горного медведя. Шелк был настоящий, из Шо-Ситайна, с невообразимой по трудности вышивкой. Вокруг цветов, ни на что виденное прежде Зорко не похожих, вились стебли и тонкие зубчатые листья растения, более всего напоминающего папоротник, но не обычный, а сказочный. А меж цветов и папоротников изгибали чешуйчатые тела и топорщили когти, крылья и гребни змееподобные звери, похожие на тех, что резали из дерева сегваны. Длинные алчные языки высовывались из пастей, усеянных кривыми хищными зубами, а синие и ярко-алые глаза в золотой оправе смотрели холодно и мудро. Только синее, алое, золотое и серебряное шитье украшали халат, но так, как не сделали бы этого и десять тысяч красок. Горный медведь обитал там же, в Шо-Ситайне, и слыл очень редким зверем. Был он огромен, могуч, свиреп и глуп, а потому почти пропал и был объявлен неприкосновенным по указу государя Шо-Ситайна. Однако у охотников горного Шо-Ситайна всегда были сильные луки, длинные стрелы и пустые кошельки… Халат подпоясывался толстым шелковым шнуром. Налобный ремень с ярким большим смарагдом перехватывал густые серебристые пряди. Полы халата доставали до щиколоток, а на ногах аррант носил мягкие парчовые, расшитые золотом туфли со смешно загнутыми вверх носами.

— Андвар? Здравствуй, добрый юноша, — приветливо обратился к молодому сегвану Пирос. Голос у арранта был низкий и густой, но приятный, а не приторный, как у его давешнего соотечественника. — Да ты привел гостя? Как зовут тебя, о добрый сын матерей рода… Серого Пса?

— Да падет на тебя тень покрова Прекраснейшей, добрый Пирос, сын Аррантиады Великой, — отвечал Зорко. Арранты освоили все пути на земле — и морские, и сухопутные, и даже венн знал, как правильно приветствовать арранта. — Прозываюсь я Зорко, сын Зори. — И веннн поклонился торговцу.

— Пирос, сын Никоса, — в свою очередь поклонился аррант. — Тебя заинтересовал шо-ситайнский шар? — тут же перехватил он взгляд венна. — Это нередкая вещь, но не всякий шар вырезан с таким искусством.

— Как получается, что маленький шар попадает внутрь большего? — задал Зорко наиболее волновавший его вопрос. Узор на шаре был витиеват, но не таков, чтобы с ним не справился хороший веннский резчик.

— Это спрашивает всякий, кто впервые видит шо-ситайнский шар, — довольно ухмыльнулся Пирос. — В том и величие мастера, что все шары вырезаются из цельного куска и никогда не могут быть вынуты один из другого, потому что родились меньшие внутри больших!

— Дозволь посмотреть? — попросил Зорко.

— Смотри, конечно, — разрешил аррант. — Это слоновая кость, она очень крепка.

Вот что такое слоновая кость, Зорко не знал. Он повертел шар, присмотрелся и возвратил его на место.

— Тебе понравилась эта вещь? — спросил купец, с любопытством наблюдая за необычным венном. То есть венн был самый обычный: белая вышитая рубаха, штаны, сапоги, кожаный пояс, волосы ниже плеч. Но то, как оценивающе смотрел он на заморскую редкость, как ловко вертел ее в пальцах, с каким достоинством держался он в лавке, как, наконец, приветствовал он арранта, заставило Пироса приглядеться к гостю внимательнее.

— Это ладная работа, — заметил Зорко. — Если хочешь, я сделаю тебе такой же.

Пирос был приятно удивлен, но не ошарашен. Арранту доводилось бывать… да где только не доводилось! На самых неведомых и пустынных берегах, среди толпы полудиких племен, видел он вещи, варварски грубая красота которых, казалось, сама взошла из суровой земли. Но там же встречались предметы, тонкостью и изяществом могущие соперничать с шедеврами Аррантиады, Шо-Ситайна или Саккарема. Венн, как видно, оказался мастером, и мастером изрядным! Варвары любят хвастаться своими подвигами, но при этом они знают, что и все вокруг понимают их бахвальство: таким образом они старались привлечь покровительство богов. Но они никогда не лгали там, где это не имело смысла: венн действительно сумел бы вырезать шо-ситайнский шар! Отпустить его просто так Пирос уже не мог.

— Скажи, Зорко, что же привело тебя ко мне? — осведомился аррант.

— Андвар. — Зорко посмотрел на сегвана, уже привычно бродившего по лавке, рассматривая новинки. — Он сказал мне, что у тебя настоящий жемчуг. — Поняв позволение взять шар как общее разрешение трогать любые предметы, Зорко подхватил одну из самых крупных жемчужин. — Что можно делать из него?

— Из жемчуга? — Пирос улыбнулся и, правой рукой вежливо отбирая у венна жемчужину и возвращая ее на место, левой вытащил из-за пазухи жемчужное ожерелье, где белый жемчуг был помещен в сетку из золотых нитей. — Вот это, во-первых. А во-вторых…

Аррант хлопнул в ладоши. За занавесом послышался легкий шорох, и оттуда появилась девушка, облаченная в платье из тонкой и очень мягкой — даже не касаясь ее, можно было это понять — серо-стального цвета шерсти, по кайме же вился вязаный узор…

— Вот и во-вторых! — провозгласил Пирос.

Только это заставило Зорко взглянуть на жемчужные нити, коими были увиты шея, плечи и руки девушки. Сама она была невысокая, стройная, с длинными вьющимися волосами цвета меди, но ни лицом, ни обликом не походила на уроженку Аррантиады. Белая кожа, мягкие черты лица, синие глаза — все это говорило скорее о полуночном ее происхождении.

Но внимание Зорко сейчас привлекла вовсе не тонкая шерсть и даже не та, на ком было надето платье из этой шерсти! Венн, как зачарованный, рассматривал вязаный узор на платье. Те же переплетенные листья, те же цветы, оленьи рога и — самое главное — буквицы! Такие же, как и на ошейнике, и еще другие, незнакомые.

Вспомнив тут же, что не приветствовал женщину, как это следует сделать венну, Зорко низко поклонился вошедшей и сказал:

— Привет тебе, дочь Аррантиады.

Девушка посмотрела недоуменно и боязливо на венна, попятилась немного, когда он склонился перед ней до земли, потом вопросительно взглянула на Пироса. Была она совсем молода, а с венном, как видно, повстречалась впервые и не разумела его речи.

— Она не понимает по-сольвеннски, — заметил аррант, подойдя к девушке и взяв ее под руку. Рядом с ее молодостью и свежестью купец показался гораздо старше, чем смотрелся доселе. — И она не из Аррантиады. Она вельхинка, зовут ее Дейра. Эта моя новая рабыня. Многие задаются тем же вопросом, что и ты: что можно сделать с золотом, бирюзой, жемчугом. Только они стесняются об этом спрашивать. Увидев Дейру, они будут покупать жемчуг охотнее. Они поймут, зачем он нужен.

— Ее платье тоже от вельхов? — спросил Зорко, не обращая внимания на рассуждения Пироса.

— Да. Вельхи умеют делать хорошую шерсть, — тут же кивнул аррант. — У меня есть и шерсть, в другом шатре…

— Благодарю тебя, — отвечал Зорко. — Мне не нужна сейчас шерсть. Хватит ли у меня денег на три жемчужины?

Венн на всякий случай нашел взглядом Андвара, по-сегвански невозмутимо осматривавшего дорогое оружие.

— Выбери сначала жемчуг, а я назову цену. — Аррант широким жестом предложил Зорко выбирать. — Ступай, Дейра, — сказал он на языке вельхов.

Зорко не успел даже попрощаться и поклониться, как девушка быстро и бесшумно скрылась за занавесом.

— Тебе не понравилась Дейра? — Купец встал рядом с Зорко, тщательно перебиравшим жемчуг, стараясь выбрать жемчужины поменьше и получше, чтобы денег хватило.

— Почему она испугалась, когда я поклонился ей? — спросил венн, не отрываясь от своего занятия. — Ни одна женщина из веннов, сольвеннов или сегванов не смущалась этим.

— Она рабыня и родилась рабыней, — объяснил Пирос, удивляясь теперь уже неосведомленности Зорко. — Она привыкла, что кланяться должна она.

— Это плохой обычай, — только и ответил Зорко. Узнав, откуда происходит запавший в душу узор, венн мигом утратил всякий интерес к диковинам Пироса. — Вот эти.

На ладони Зорко лежали три отборные, почти безупречно круглые, но довольно мелкие жемчужины.

— Пятнадцать мельсинских шади, — назвал цену аррант, мельком взглянув на покупку.

Андвар тут же появился за спиной у Зорко, будто и не уходил никуда.

— Это хорошая цена, — важно согласился он.

Зорко вытащил из-за пазухи мешочек, развязал его, стараясь не показывать содержимое Пиросу. Но опытный взгляд торговца мигом определил, какие монеты находятся внутри и сколько их.

— На эти деньги ты мог бы купить две таких, как Дейра, со всем жемчугом, что на ней, в придачу, — посмеялся Пирос. — Откуда у тебя столько, если это не тайна?

Зорко не видел причины врать и ответил честно:

— Вчера хоронили Хальфдира. Я украсил резьбой сани для погребального корабля. Кунс Ранкварт был щедр.

— Мы все скорбим о великом кунсе Хальфдире. Передай это кунсу Ранкварту. — Пирос сделал скорбное лицо. — Ранкварт действительно был щедр. Но он не привык выбрасывать деньги в море. Ты, должно быть, поистине искусный резчик. Если ты подаришь мне какую-нибудь свою работу, я отдам за нее этот жемчуг.

— Я согласен, — отвечал Зорко, не дожидаясь, пока обрадованный Андвар толкнет его легонько под локоть. Сегван, несмотря на любовь к резным украшениям, более все же ценил золото, серебро и жемчуг.

Венн запустил руку в карман и извлек оттуда частый гребень, вырезанный из ясеня. Гребень был сделан как плывущая лебедка, готовая взлететь с воды и уже начавшая первый взмах крылами. Каждое перо было отчетливо, а глаз птицы смотрелся не просто выцарапанным кружком, но, казалось, устремлял взгляд в небо, туда, где есть другие лебеди, простор и свобода. Волны, расходясь, превращались в зубья гребня, и лебедь, если положить гребень на стол, представлялся вырывающимся из оков дерева в настоящую, живую жизнь.

Пирос, доселе плохо знавший веннское умение резать по дереву, на миг застыл, поглаживая ровно отшлифованную поверхность гребня.

— Ты заслужил пять таких жемчужин, а не три, — изрек он наконец. — А на пятнадцать шади можешь выбирать любую мелкую вещь, сделанную из дерева — Аррант картинно простер руку, обводя царственным жестом шатер.

— Благодарю тебя, Пирос, сын Никоса. — Зорко вновь поклонился. — Мне больше ничего не нужно сейчас. Если позволишь, я приду еще: я видел здесь холсты.

— Ты бережлив, — усмехнулся аррант. — Благодарю и тебя за оказанную честь, Зорко, сын Зори. Не каждый день сюда приходит мастер. Да пребудет с тобой благосклонность Прекраснейшей. Приходи завтра. Если ты желаешь видеть холсты, я прикажу принести их побольше.

— Пусть твои боги сделают так, чтобы море не гневалось на твои корабли, — пожелал венн в ответ. — Я приду. А сейчас нам нужно спешить.

Андвар, не понявший, что это венн вдруг так заторопился — в запасе у них было больше чем полдня, — тем не менее не подал вида и, раскланявшись и распрощавшись вежливо с хозяином, нехотя покинул чудесный шатер.

— Куда так спешить? — полюбопытствовал парень.

— Проводи меня к вельхам, Андвар, — попросил Зорко. — Мне нужно узнать там кое-что.

— Пошли, — пожал плечами сегван. — Их лавки рядом.

— Нет, — покачал головой венн. — Не к торговцам. К мастерам. Это ведь за Светынью?

— За Светынью, — подтвердил Андвар. Ему хотелось побродить по шумному и пестрому торжищу, но обещание надо было держать.

Обогнув шатры Пироса — у богатого арранта их было семь, и только в шатре с диковинами было тихо, в остальных бойко и шумно торговали и торговались, — Андвар и Зорко вновь направились к площади перед мостом. Шум толпы быстро приближался, и вот они вновь окунулись в людской водоворот.

Протолкавшись сквозь бесчисленных торговцев-разносчиков, покупателей и зевак, они прошли уже полпути к мосту, как вдруг Зорко почувствовал, как чьи-то тонкие ловкие пальцы, чуть не забравшись ему за ворот, уцепились за веревку, которой была завязана горловина мешочка с золотыми шади. Не дожидаясь, пока веревку срежут, Зорко, стараясь не останавливаться и не подавать вида, молниеносно, будто стрелу налаживал, увидев внезапно взлетевшего тетерева, метнулся правой рукой к вороту, хватая вора. Хорошо, что Андвар предупредил о бесчестных людях, коих по торгу много шныряет!

Пальцы у венна были крепкими, держать умели цепко: не вдруг вырвешься! Зорко мгновенно развернулся и перед собой увидел бронзовокожего сухощавого человека средних лет, в странном головном уборе, напоминающем больше женский платок, широких полотняных штанах и таком же то ли халате, то ли плаще из довольно дорогой белой и зеленой материи. Нос у человека был длинный, крючковатый с сильной горбинкой, глаза черные, жаркие, губы тонкие и злые, щеки впалые, но не дряблые. Черные длинные усы и такая же черная борода делали внешность его скрытной, будто он прятался от кого-то, этой самой бородой заслонясь. Сам человек был вершка на два выше Зорко, загорелый и жилистый. Видно, испытания дорогами были ему не в новинку. На пальце, за который поймал его венн, горел красный перстень в золотой оправе.

— Отпусти, — прошипел человек, будто рассерженный змей, выплевывая неродные сольвеннские слова, и сделал попытку вырваться, но венн держал крепко, и незнакомец скривил губы от боли в пальце.

— Почто воровством промышляешь? — глухо спросил венн.

На них пока никто не обращал внимания: такие споры и мелкие ссоры здесь не были редкостью, и люди проходили и проталкивались мимо безо всякого любопытства.

— Сын змеи! — прошипел опять вор, и левая его рука вдруг выпросталась из складок одежды, а в ней блеснул тонкий длинный нож. Не сознавая толком, что сейчас может произойти, Зорко заломил палец лиходея так, что тот и про нож забыл и вынужден был вывернуться, чтобы спасти палец. Зорко воспользовался моментом и ударил обидчика коротко в спину, зане места и времени для размаха не было. Тот грохнулся на колени, но почти тотчас же вскочил, вновь угрожая венну ножом.

Тут-то толпа мгновенно раздалась в стороны: всем стало любопытно, что же здесь происходит, но никто и попытки не делал, чтобы помешать человеку с ножом против безоружного. Женщины подняли визг, мужчины тут же стали спорить, из-за чего произошла ссора и кто теперь одержит верх. Зорко, чтобы не в меру горячий иноземец не приколол его тут же своим кинжалом, отпрыгнул от него на сажень. Но тот, понимая свое превосходство в росте и длине рук, тут же принялся, поигрывая ножом, выискивать момент, чтобы броситься на строптивого венна и тем решить дело, а потом скрыться в толпе, пока не пожаловали люди кнеса.

Зорко пока плохо понимал опасность положения. Он доселе никогда не воевал с человеком, только с диким зверем и действовал как охотник, а не как убийца. Поэтому и боевая ярость не застила ему глаза. Оружия у венна был всего только короткий охотничий нож для снимания шкур, и он никак не мог соперничать с длинным кинжалом супротивника. Зорко действовал так, как будто перед ним был волк, медведь или вепрь. Ни с одним из этих зверей не сладил бы он так запросто, как с человеком: там, где не доставали руки, охотники брали лук или пращу. Лука у Зорко при себе не имелось, пращи тоже, но тяжелый груз на веревке нашелся. Качаясь, словно куст под ветром, пытаясь обмануть врага, так же как и тот пытался подловить Зорко, венн снял с шеи веревку, к которой крепился мешочек с монетами. Он был довольно увесистый, и если попасть им в лоб или в темя… Тот, в белом и зеленом, несмотря что лаял венна сыном змеи, сам был похож на змею, да и шипел, когда произносил слова. Зорко умел предупредить бросок рассерженной гадюки, но пущим умением считалось зачаровать змею плавными обманными движениями и уйти от нее, чтобы не рисковать зря и не убивать безвинную тварь, но эту змею надо было лишить зуба.

Тот, в плаще, догадался, конечно, что затеял Зорко, но то ли посчитал его неумехой, то ли решил, что венн схватил первое, что под руку попалось, от отчаяния, позволил венну раскрутить свое оружие как следует. А позволив это, не сумел упредить удар. Зорко мог, конечно, дождаться первого выпада и мог пытаться выбить кинжал грузом, но венн предпочел охоту: он ударил первым. Увесистый мешочек со свистом рассек воздух и сверху наискось, вытянув веревку чуть ни на всю длину, ударил вора в темя. Удар пришелся сверху, и тот не сумел понять, как поднять руку, чтобы отвести угрозу, зане не видел направления ее прихода.

Сразить таким способом зверя было бы занятием безнадежным: шерсть и толстая лобная кость были супротив такого хлипкого оружия все равно что броня. И человек, будь он в зимней меховой шапке, не пострадал бы, разве только потерял бы равновесие. Впрочем, Зорко хватило бы и этого, но он добился большего. Кровь мгновенно хлынула из рассеченного темени, залила вору глаза, и он уже не мог точно направить бесполезный удар. Зорко увернулся, перехватил руку врага и вырвал кинжал. А смуглый человек в бело-зеленом, к коим цветам прибавился теперь кровавый, с размаха упал на дощатую мостовую. И некоторое время лежал, весь трясясь от злобы. Зорко смотал веревку, поскорее спрятал злополучный мешочек за пазуху и только потом оглянулся.

Площадь вокруг замолкла. Даже женщины притихли. Как и всякая площадная драка, эта была до первой крови. Там, где оканчивалось простыми синяками и шишками, дерущихся подзадоривали бы, кричали бы обидные и ободрительные словечки, потом разнимали бы и потом еще обсуждали подробности. Вид крови останавливал все веселье в один миг, и хмель драчливой удали будто ветром уносило. Зорко стоял в немом кругу недоверчиво и с опаской взирающих на него чужих людей над ринутым наземь противником, которого более не полагалось бить, и не знал, как ему поступить. Ни единого взгляда, который располагал бы к себе, здесь не было. Даже Андвар растерялся, но с него спрос был невелик: известное дело, мальчишка еще!

— Связать бы его, — робко молвил мужик в затертой синетной рубахе и грубых черных штанах, по виду из сольвеннов, из ближних деревень.

— Вот ты и вяжи, коли такой смелый, — передразнил его другой мужик, горожанин-мастеровой, в кожаной куртке-безрукавке, с русой растрепанной бороденкой.

— Кнесовых людей позвать бы, — заметил дюжий, даже толстоватый дядька в кафтане, румяный, усатый и чернобородый, должно быть приказчик, но не главный, а тот, что долго ходит в подчинении у старшего.

— Идут, идут! — послышалось в ответ. — Эко диво! Быстро добрались!

Поняв, что слишком промедлил, обидчик Зорко сделал попытку вскочить и броситься наутек, но не тут-то было. Здоровенный парень-кожемяка в рабочем переднике, кудрявый и рыжий, с широким открытым лицом, усеянным веснушками, запросто поймал иноземца за шиворот и остановил его, но тут же отдернул руки, будто сам не поверил, что может оттолкнуть вора обратно в круг.

— Куда… — только и пробасил парень растерянно.

Тут толпа заколыхалась, и, рассекая ее, словно ладья воду, в круг вышли трое ратных людей в кольчужных бронях, с мечами, но без щитов и шлемов. Первый, уже седой и наверняка старший, на всякий случай вынул клинок из ножен, другие же двое держали руки в кольчужных перчатках на рукоятях своего нешуточного оружия. Это была охрана, кою кнес обязан был выставлять на торге для соблюдения благочиния. Охранников, конечно, было маловато для такого скопления народа, и поспевали они не всегда, что и служило поводом для метких прибауток о расторопности охраны. Но Зорко повезло: охранники — они же состояли в дружине кнеса — оказались недалече. Они прохаживались по главной площади торжища, щелкая орехи и перебрасываясь лениво бездельными замечаниями. Сегодня день выдался тихий: сегваны готовились к тризне по Хальфдиру, и главная причина потасовок на рынке — стычки меж сольвеннами и сегванами — дружинников не волновала. Однако и без сегванов нашлись ухари, нарушившие покой мирян. Именно с намерением научить пьяниц-гуляк уму-разуму и шли сюда эти трое. Но вышло иначе.

Иноземец, после того как кожемяка оттолкнул его, сидел теперь прямо на досках, упираясь руками. Кровь из раны стекала по его лицу и уже изрядно запачкала его одежды. Зорко же стоял как вкопанный и в руках держал тонкий и длинный боевой кинжал.

— Добром отдай, не то хуже будет, — тут же пригрозил венну старший. Ростом он мало превосходил Зорко, но был куда шире в плечах и кряжистей. Лицо его было лицом воина-служаки, за всю жизнь так и не выбившегося в кмети, но приобретшего должный опыт владения оружием, чтобы без страха встречать любую неожиданность.

Зорко молча протянул сольвенну кинжал.

— Почто человека ранил? — сурово вопросил охранник у венна.

— За воровство, — угрюмо отвечал Зорко. Меньше всего ему хотелось сейчас терять время на беседу с людьми кнеса: путь на вельхский конец был не ближний, а еще надо было успеть воротиться к тризне.

— Не он… Не он ножом пырял… — раздались голоса из толпы. — Тот, зеленый.

— Смотрите за венном, — кивнул старший своим спутникам: оба были ребята молодые, лет двадцати двух, высокие, широкоплечие, русые, волосы стригли по-сольвеннски, в кружок. От таких не убежишь. Да Зорко и не пытался, досадовал только. Андвар был тут же, но слово боялся молвить: оробел, не ощущая рядом присутствия старого Охтара. — Как зовут? — спросил он, оборачиваясь обратно, зане уже повернулся было к обидчику.

— Зорко зовут, сын Зори, — глухо проговорил венн.

— Постой пока, — бросил седой. — Коли правду молвил, долго с нами не промаешься.

— Ты кто таков? — подступил он к смугляку.

Тот медленно оторвал от настила левую руку, стянул с головы свой вымокший в крови платок, свисавший на шею и плечи, словно бармица у шлема. Стрижен он был почти наголо, только на самой макушке остался клок темных волос. Только сейчас Зорко толком рассмотрел вора и нашел, что лицо того даже красиво и отличается от мужественных, но грубоватых лиц сольвеннов и сегванов тонкими чертами, более резкими, чем у аррантов. Темно-карий глаз, горящий огнем злобы, уставился на дружинника.

— Намеди, — прошипел-просвистал иноземец.

— Как? Намедни? — переспросил седой.

В толпе тут же захохотали, посыпались насмешки.

— А ну цыц! — прикрикнул один из молодых воинов. — Без вас гомону полная площадь!

— Намеди, — повторил меж тем поверженный, делая ударение на последний слог и собираясь привстать.

— С Вахишты будешь? — презрительно-понимающе кивнул седой, не задавая вопроса, но утверждая. — Из манов?

— Аша-Вахишта, — кивнул вор.

— Сиди! — прикрикнул на него старший. — Сейчас поглядим, что там у тебя за пазухой. — Калман, а ну проверь!

Парень-дружинник, тот, что посветлее, встал за спиной у вора, потом сказал негромко:

— Вставай теперь.

Человек в плаще поднялся. Кровь уже не лила у него из раны, но еще сочилась. Он зажимал ее скомканным в руке головным своим платком.

— Тряпицу чистую дайте, не то весь в крови испачкается, — попросил у толпы парень, умело ощупывая и оглаживая сквозь одежу торс, бедра, руки и ноги мана. — Потом будет говорить, что били, дескать, — проворчал страж негромко, но его услышали, зашептались, памятуя об окрике, но явно одобрительно. Тряпицу, однако, подали.

— Стой, сам обвяжу, — приказал он человеку, по имени Намеди.

И тут же принялся перевязывать рану, да так сноровисто, будто всю жизнь этим занимался.

Из складок одежды Калман извлек еще два ножа: длинный кинжал для боя, почти такой же, как и первый, и небольшой, метательный.

— Не успел еще наворовать. Как дело было, Зорко, сын Зори? Правду молви. Я — Кокора, кнесов кметь. Могу суд вершить. Врать, запираться станешь — пеняй на себя.

Все это старший проговорил без всякой живинки, четко и внятно: ему не в первый и даже не в сто первый раз приходилось разбирать такие потасовки на торговой площади. Сейчас он ясно видел, в чем было дело, но Правда галирадская и кнесовы повеления обязывали.

Зорко, второй уж раз, как прибыл в Галирад, попавший на судилище, смущаться не стал, рассказал все, как было, даже старший немного брови поднял, так складно у венна вышло: венны в понимании его, галирадца, были все точно лесные сосны: дикие, молчаливые и скучные. В довершение Зорко ткнул пальцем в Андвара.

— Вот Андвар, сын бонда кунса Ранкварта, — пояснил венн. — Только он и может здесь обо мне свидетельствовать.

— Сколь тебе годов, Андвар? — мягко спросил Кокора: имя Ранкварта уважалось по всему Галираду, даже кнесом уважалось.

— Пятнадцать зим, — честно отвечал юноша.

— Мал еще, — проговорил старший. — Неужто более никто? Что ж, придется тебе с нами побыть, а Андвар за… Ну, хоть бы и за кунсом сбегает.

— Погоди, Кокора, — Андвар вдруг заговорил как взрослый. — Пирос, сын Никоса, торговец аррантский, может за Зорко поручиться. Он ведь не Ранкварта человек, а свободный.

Толпа одобрительно загудела, а Калман так и ухмыльнулся даже: уел парень старшого.

— Беги за аррантом, — только и обронил кметь: и вправду, ну почем ему думать, что богач аррант со всяким венном, что три дня, как из норы в Дикоземье вылез, якшается.

Андвара как ветром сдуло: только был и уж исчез.

— Волчонок сегванский, — пробурчал Кокора. — Теперь ты что скажешь, Намеди? Подтвердишь, что Зорко, сын Зори, показал? Поручателей своих назовешь?

— Друдж, — высвистел ман. Относилось это не впрямую к Кокоре, но и к нему тоже. Слово должно было значить нечто не шибко хорошее, но кметь то ли не придал ему значения, то ли вовсе такого не знал.

— Ты не свисти, а говори, как того Правда требует, — заметил ему Кокора. — В Галирад приехал, по-галирадски и жить будешь. Хотел деньги украсть?

— Да, — выдохнул Намеди, сверкнув глазами.

— Хотел. Не вышло, — выстраивал историю дружинник. — А нож зачем взял? Почему не бежал? Убить или порезать человека хотел, деньги отнять, а потом уж бежать?

— Да, — односложно ответил, словно выплюнул, ман.

— Ручатели есть? — спросил Кокора. — Коли нет, будет худо.

— Есть, — гордо вскинув голову, заявил Намеди.

— Кто таковы? не обращая внимания на гнев и гордыню чужеземца, невозмутимо задавал вопросы человек кнеса.

— Равсаджани, сын Байрани, шада Аша-Вахишты, — был ответ.

Толпа ахнула, один только Зорко ничего не понял. Вести, прибывавшие в Галирад, первым делом попадали не в боярские терема и даже не в кром ко кнесу, а сюда, на торг, и разносились с быстротой ветра. Зорко и многие сегваны, похоронами и тризной занятые, последних вестей не слыхали. Им еще предстояло все узнать. Ныне же Кокора сказал только:

— Ладно, Намеди. На сей раз отделался ты миром. Сейчас арранта дождемся, и ко кнесу своему пойдешь.

Благо, до Пироса и обратно было недалече. Не прошло и четверти колокола, бившего время с высоты крома, как толпа заволновалась и раздалась, и прямо в образовавшийся круг вступил красавец вороной с самим Пиросом в седле. Позади купца пристроился Андвар. Аррант как был в шо-ситайнском халате, так и пожаловал на площадь.

— И вправду Пирос! — обомлевшим голосом вымолвил за спиной Зорко кто-то, знавший арранта. — И венн! Что творится!

Оборачиваться Зорко не стал, но понял лишний раз: Галирад такое место, где иное имя отворяет двери проще ключа.

— Привет тебе, Кокора, — вежливо обратился аррант к дружиннику.

— И тебе поздорову, Пирос, — отвечал старший. Должно быть, они знали друг друга, да Кокора не мог пойти против закона. — Знаешь ли ты этого человека? — Он указал на венна.

— Разумеется, — подтвердил аррант тоном, не допускающим сомнений. — Три четверти колокола тому назад он покупал у меня жемчуг и продал мне искусно сделанный женский гребень. Свои жемчужины я опознаю, гребень же ныне пребывает у меня в шатре с диковинами, как эти вещи называются у сольвеннов. Если это требуется, я могу послать за ним человека.

— Не нужно, — окоротил велеречивого арранта Кокора. — Твоего слова хватит. Оно верное. Если желаешь челобитную подать, то еще сегодня успеешь, — обратился старший к венну. — У кнеса разберутся, в обиде не будешь. Коли нет, иди с миром. Не серчай, коли что не так.

— Пойду, пожалуй, — отвечал Зорко. Терять время на бесполезные споры он не желал.

— Скажи, Кокора, это правда, что жизнь моего друга подверглась опасности? — задержал Пирос дружинников, собравшихся уж было уходить и увести с собой мана, имевшего сейчас вид весьма жалкий.

— Верно, верно, — проговорил Кокора. — Драться твой друг лихо навострился. Смотри, кабы не прибил кого. Недосуг мне, Пирос Никосич, с тобой лясы точить. Не осерчай. Пошли! — бросил он ману, который все не мог укротить гнев и зыркал на венна злобно.

Дружинники уверенно, не обращая внимания на густую толпу, двинулись в сторону крома. Вокруг Пироса, Зорко и Андвара народ, утратив любопытство к происшедшему, тоже разошелся. Лишь теперь Зорко увидел, что аррант сюда пожаловал не один: в сажени сзади него, справа и слева стояли как вкопанные трое оружных людей при кольчужных бронях, с кривыми мечами. Все были ростом невысокие, чернявые и коренастые. Все с кожей изжелта-белого цвета, плоскими лицами и узкими раскосыми глазами. Все в рубахах из узорного шелка, схожего с тем, что пошел на халат купца.

Пирос перехватил взгляд Зорко:

— Это мои телохранители, Зорко Зоревич. Они из Шо-Ситайна. Если ты позволишь мне проводить тебя, я хотел бы провести эту прогулку в беседе. — Аррант говорил так, что отказать ему было невозможно.

— Изволь, Пирос Никосич, — согласился Зорко.

— Дозволь осведомиться, куда решил ты направиться столь поспешно, что даже многие диковины дальних земель не тронули тебя? — поинтересовался купец.

— Мне к вельхам надо, к мастерам. Андвару спасибо, обещал свести, — коротко отвечал Зорко.

— Вельхи — искусные мастера, — согласился Пирос. — У меня есть немало прекраснейших изделий из их страны. Могу ли я узнать, что привело тебя к решению отправиться к ним?

— Вещица одна кожаная с узором тесненым. Зело красив узор тот, — не стал запираться Зорко. — Мне Охтар сказывал, будто вельхи такой сделать могли. Узор такой же на платье у Дейры, кою у тебя видел. А она из вельхов. Пойду к ним, узнаю.

— Тогда хочу предупредить тебя, Зорко: вельхи редко показывают свои работы просто так, — понизив голос, сказал Пирос. — Они предпочитают, чтобы к ним шли в ученики, в подмастерья. Ты же — самоценный мастер. Будет ли тебе по сердцу такое ученичество?

Конь Пироса медленно и чинно вышагивал по деревянной мостовой — привык, должно быть, ходить не спеша, яко пеший человек. Только сейчас Зорко сообразил, что аррант едет верхом! Как слыхал Зорко, подобное дозволялось только кнесовым людям!

— Скажи, Пирос Никосич, почто тебе можно на коне по городу ездить, а иным возбраняется? — так и не ответив арранту, вдруг спросил венн.

— Я — посланник здесь нашего басилевса, — важно изрек Пирос. — Всем посланникам могучих государей разрешено ездить верхом на коне по всем галирадским землям, кроме засеянных полей и двора кнеса. Но ты не ответил мне, Зорко Зоревич…

Зорко мало что знал о том, какой государь считается могущественным, а какой — не шибко, но из объяснения Пироса уразумел, что аррант, если случится лихо, может быть подмогой ему.

— Когда по душе придется искусничество их, то и в ученичество пойду, коли примут, — не смутился Зорко. — По дереву резать — дело не великое. Краска — она норовистее будет.

— Что ж, ты всегда будешь желанным гостем у меня. Этой зимой я не буду возвращаться в Аррантиаду, — объявил Пирос.

— Благодарствую, коли так. — Зорко поклонился арранту.

— Не стоит благодарности. Скажи, что привело к ссоре меж тобой и этим несчастным маном? — не унимался Пирос.

— Монеты, коими Ранкварт меня оделил, умыкнуть хотел. Да я не дал. Потом же за нож схватился. Привилось тем мешком, на кой он позарился, его и проучить, — доходчиво поведал венн. — Почто несчастным его зовешь? Одежа-то у него не бедная.

— О, это печальная повесть! — Пирос явно оживился, увидев, что может еще кого-то удивить новостью. — Два дня весь торг говорит о ней…

— Мы Хальфдира-кунса хоронили. Не знаем про новость, — вдруг подал голос молчавший доселе Андвар. Слушал он Пироса внимательно, уму-разуму учился. Видать, Охтар ему наказал так делать.

— С превеликою скорбью о ней поведаю, — приступил к рассказу Пирос. — Известно ли тебе что-либо о Гурцате, что правит ныне в Вечной Степи? — обратился он к Зорко.

— Известно немного, — сдержанно ответил тот.

— Два дня назад в гавань вошли корабли из Аша-Вахишты. Это страна манов на восходных берегах этой земли, — пояснил аррант. — Конные тысячи Гурцата — даже не самого Гурцата, а его полководца — стерли с лика земли Хорасан, столицу манов. Вся Аша-Вахишта в огне. Лишь горные крепости и храмы пока уцелели. Шад убит при штурме Хорасана. Принц и кое-кто из придворных спаслись в море, и вот, принесли сюда эту горестную весть. Галирадский кнес проявил добросердечие и принял манов как гостей. В течение четырех лун они пребудут под его защитой. Даже за проступки, подлежащие суровой каре по галирадской Правде, их в это время будет судить лишь сам принц. Потерпевшие обиду могут подать челобитную кнесу, но… — Тут Пирос многозначительно улыбнулся.

— Ныне маны в глубокой нужде, а жить они привыкли весело и в роскоши, — добавил аррант. — Закон же их велит мужчине добывать средства для семьи, и не стоит сомневаться в способах добычи этих средств. Неудивительно, что этот человек, бывший советником принца, решился на воровство.

— Продал бы самоцвет, что в повязке носит, и жил безбедно, — рассудил по-своему венн.

— У тебя свои взгляды на бедность, у придворных шада страны манов — свои, — усмехнулся купец. — Я не страшусь грабежей. — Пирос кивнул в сторону неотступно следовавших за ним воинов. — Тебе же советую быть осторожным. Отравленный кинжал — излюбленный прием манов, когда они мстят.

Зорко недоверчиво поглядел на арранта.

— Это что ж, я ему лоб расшиб за то, что он на деньги мои покусился, а меня за то — ножом? — удивился венн.

— Ты нанес ему оскорбление, — развел руками Пирос. — Поэтому я осмелюсь посоветовать тебе еще кое-что, Зорко: найди себе покровителя. Кунс Ранкварт — таков. Если же тебя что-либо тяготит у него, ты свободный человек. Я готов принять тебя как гостя, если пожелаешь.

Настойчивость, с которой аррант зазывал венна к себе, черная весть, им сообщенная, и предупреждение о грозящей опасности заставили Зорко крепко призадуматься. Уж не предки ли охранители его, неразумного, упреждали, когда хотел он отказаться от Ранквартовых денег? Однако взял, и вот теперь — и сколь быстро! — пришел срок отвечать за собственный недосмотр.

Растревожило и другое: маны, как сказывал старик калейс, жили чуть на полдень от морских вельхов, а уж от тех и до лесных вельхов, и до веннов было рукой подать, если и вправду конница Гурцата появлялась словно из ниоткуда: только ее нет, и вот она! Впрочем, вспомнив черную грозу и степняка, спешащего на скакуне без седла в самую гущу мрака, Зорко решил, что не так уж много в том басни, а куда больше истины.

— А сам Гурцат где ныне? — спросил он.

— В этом и состоит коварство степного повелителя, — объяснил Пирос. — Гурцат ныне ведет мелкие войны, но, полагаю, вскоре он появится в Саккареме — это далеко на полдень. И война эта будет удачна: войско шада неспособно одолеть конные тьмы. Никто не ждал степных всадников в Аша-Вахиште, но они пришли. Мы между тем также почти у цели.

За разговором Зорко и не заметил, как они одолели все пространство торговой площади и вышли теперь к мосту, переброшенному с берега на берег великой Светыни. Мост поразил воображение Зорко. Огромный, высоченный, длинный, он так и назывался просто — Большой мост, будто бы был еще и малый! На самом деле это был единственный мост над Светынью на всем ее необозримом протяжении. Задачу строителям, конечно, облегчил крупный остров, легший как раз посреди русла, но мост тянулся и над ним, спускаясь на землю широкими покатыми сходами и лестницами.

— Как же возвели такую огромину? — проговорил Зорко, ни к кому не обращаясь. В том месте, где стояло на излучине печище Серых Псов, река была куда уже, но о том, что через великую реку может быть переброшен мост, и речи не было.

— Его возвели не так давно, всего лишь пять раз по десять лет назад, — ответил Пирос, который знал, пожалуй, все, а о том, что не знал, мог быстро наврать, да так складно, что всякий поверил бы. — Строили его сольвенны, а придумал, как это сделать, гость из Шо-Ситайна, Ду Фу. Он много лет прожил в Галираде, а когда собрался уехать на родину, решил как-то отблагодарить сольвеннского кнеса и город.

— А как же раньше жили, на ладьях плавали туда-сюда? Хлопотно ведь: почитай, два города на разных берегах, — заметил Зорко.

— О нет, разумеется, — охотно отвечал Пирос. — Город начался на правом берегу, потом стали селиться и на левом, а берега соединили мостом на плотах. Не все разумное приходит из-за моря, нечто рождается и прямо на глазах, но мало кто может это увидеть, — раздумчиво закончил аррант.

На это Зорко промолчал, только проницательный Пирос увидел, что варвар-венн отнюдь не пропустил последнее высказывание мимо ушей.

Они вступили на мост. Пологий скат начинался в добрых двухстах локтях от кромки воды. Светынь, катившая свои воды с высоких гор через густые сырые леса, собирая воду от множества рек, речушек, ручьев и болот, по весне, когда дружно таяли снега поначалу на равнине, а после и в горах, поднималась и затапливала не укрепленную деревянным барьером часть берега, где летом, после паводка, красовались роскошные зеленые луга. Над водой настил моста поднимался на добрых пять саженей, так что никакие весенние разливы не были ему страшны. Да и шириной Большой мост не был обижен: сорок локтей без малого. По сторонам моста нашлось место для множества лавочек, где торговали всякой мелочью и разнообразной снедью. Торговали сплошь галирадцы: мост принадлежал городу.

— Ты спрашивал, Зорко Зоревич, как построили Большой мост, — напомнил Пирос. — Это было так: Ду Фу придумал соорудить огромные и высокие срубы о трех углах, и их погрузили в воды реки, обратив острым оконечьем против течения, а еще обили эти оконечья особо крепким железом, чтобы разбивать по весне тяжкие льдины. Срубы же изнутри засыпали камнями и укрепили клиньями, забитыми прямо в дно. Сверху положили настил. Вот и все. Строили мост десять лет. Ду Фу так и не увидел окончания строительства.

— Знатно поработали, — похвалил Зорко, осматривая просторы, открывавшиеся с моста. Галирад, казавшийся таким огромным изнутри, вытянулся по берегам Светыни не более чем на версту. Далее начинались поля, перемежаемые рощицами, а еще дальше земля начинала дыбиться холмами, поросшими коренным густым лесом. Осень уже вовсю хозяйничала там, и Зорко, прямо среди шумного града, опять ощутил, как быстро утекает — ровно вода реки внизу — отведенное ему время быть на этой земле.

— А что сталось с тем премудрым человеком, что мост выдумал? — решил узнать венн.

— С Ду Фу? — переспросил Пирос. — Господин Ду фу уехал обратно в Шо-Ситайн. А там, по слухам, ван (так зовут в Шо-Ситайне кнеса) обвинил его в измене и казнил. По счастью, мне удалось привезти из Шо-Ситайна книги стихов Ду Фу.

— Что такое «стихи»? — не понял Зорко.

— Вирши, — объяснил аррант.

— А книга?

— Вот это легче показать, — усмехнулся в ответ Пирос. — Вот, взгляни: в Галираде это редкость, в Аррантиаде же или Шо-Ситайне — обыденная вещь.

Почти достигнув острова, они остановились у небольшой лавки, где вел торг моложавый бойкий сольвенн среднего роста, с вострыми быстрыми зелеными глазами. Русые густые волосы его были подстрижены тщательно и не без щегольства, на нарлакский манер, как и борода. Но одежа на торговце была сольвеннская, а плащ-мятель свидетельствовал сравнительную доходность торга.

На прилавке разложены были переплетенные меж собой тонкие, обрезанные ровно и прямо куски кожи, все сплошь испещренные буквицами. Иные были убраны богато, иные попроще. Иные отличались непомерной толщиной, иные походили на голодных по весне лис. В иных попадались буквицы, изображенные разноцветной краской, а в иных и живописные образы или простые рисунки.

— «Об умении дом вести и иных занятиях, в домоустройстве потребных», — прочел Зорко вслух. Сольвеннские, как опознал их Зорко, буквицы чуть отличались от веннских, но разобраться в них оказалось немудрено. Книга была из обыкновенных, но шла, видать, ходко, потому как целая стопка таких лежала на полках позади торговца.

— Ты разумеешь грамоте? — Венн в очередной раз удивил Пироса, так что скрытный аррант на сей раз не устоял от выражения своих чувств.

— У нас в роду многие буквицы разумеют, — невозмутимо пояснил Зорко. — А вот этих я не знаю. — И он указал на книгу из гораздо лучшей и более тонкой кожи, заключенную в сафьяновый переплет, на открытом первом листе коей красовался некий большой город. Рассеченный надвое рекой. По обе стороны ее собрались войска, и посреди обеих ратей стояли два мужа великого роста. Тот, что на левом берегу, был сед и благообразен, ликом светел, в плаще цвета весенней зелени. Тот, что по правую сторону, облачен был в темно-синий плащ с вышитым на нем красным диковинным зверем. Был он в зрелых летах, черноволосый и чернобородый. Оба сжимали мечи и явно противостали друг другу не на живот, а на смерть.

— Это книга на языке аррантов, — изъяснил Пирос. — Она именуется «Град, пламенем охваченный» и трактует на примере войны меж Аристасом и Фиоклосом, случившейся пять сотен лет назад, об утешении любомудрием для благородных помыслами людей.

Зорко и сейчас понял, о чем толковал Пирос, и в ответ молвил:

— Я больше привык художеством утешаться. Или чем иным. Нет ли здесь о красках чего? Иль о резьбе? Ежели на иноземном наречии, то ничего: выучусь.

— Есть, — с готовностью откликнулся продавец, до сей поры не без интереса слушавший, как знатный аррант беседует с самым простецким на вид венном у книжной его лавки. — Вот, вечор только привезли из Кондара-града, что в Нарлаке, и писано по-нарлакски: «О том, какие холсты, живописью украшенные, в Кондаре содержатся, каковые искусники их творили и их меж собою примерное сравнение, а такоже и о способах, коими сии живописные образы достигнуты, и о красках тоже».

— Любезный… — замешкался венн.

— Бутурлей прозывают, — отозвался торговец.

— Сколько попросишь? — У Зорко глаза разгорелись, как увидел он, какую книгу вытащил Бутурля из-под прилавка. Переплет был из толстой тисненой кожи, с медными застежками, а кожаные листы густо покрыты строгими угловатыми буквицами, многократно перемежаясь то маленькими, то во весь лист картинами.

— Четыре коня серебром, — не заикнувшись, вымолвил торговец.

— А ежели на шади златые пересчитать? — не понял Зорко.

Бутурля на что много книг в жизни пересмотрел и перечел — занятие такое было, обязывало — и тот изумился: отколь у венна, пусть и грамоте разумеющего, саккаремские шади? Но цену назвал:

— Двадцать монет.

Зорко уж было полез за мешочком, как вдруг рядом с ним как из-под земли возник один из стражей Пироса из Шо-Ситайна.

— Бутурля немного, совсем немного не прав, — со всем вежеством обратился он к лавочнику. — Господин ошибся в подсчете: книгу следует оценить в двенадцать монет.

Бутурля взглянул на шо-ситайнца: лицо его не выражало ничего, кроме вежливости и желания помочь торговцу исправить досадную неточность. Потом сольвенн поглядел на клинок воина, затем поднял глаза на Пироса: самый вид иноземца-арранта, да еще верхом разъезжающего в пределах города, хоть Бутурля и не знал Пироса в лицо, заставил его отступиться.

— Ошибка вышла, двенадцать, — легко признал он. — Не серчайте.

— Дозволь и мне взглянуть на книгу, почтенный Бутурля, — попросил аррант.

— Изволь. — Бутурля передал книгу охраннику, тот — купцу.

Пирос быстро, лишь изредка чуть задерживаясь, пролистал страницы.

— Ты не будешь раздосадован, Зорко Зоревич, — подтвердил он полезность приобретения.

Зорко принялся отсчитывать деньги — присутствие рядом шо-ситайнского воина исключало всякие опасения.

— Погоди, Зорко Зоревич. Вот еще книжица есть, — опомнился уличенный в лукавстве продавец. — За восемь монет отдам.

Бутурля, видать, решил восполнить промах в плутовстве удачной сделкой.

— Вот. Книга по-аррантски писанная. «Лики божий». Это о том, как следует писать лики богов аррантских, и примеры тому всяческие.

— Позволь, — наперед Зорко попросил аррант.

Через мгновение книга оказалась у него в руках. Зорко заметил, как лицо Пироса разом не то что помрачнело, но словно окаменело.

— Возьми. — Купец возвратил книгу Бутурле, не пояснив ни словом, чем вызвано его молчаливое недовольство.

— Дай-ка мне. — И Зорко сам взял книгу. Подле мигом пристроился Андвар: посмотреть.

Книга была в зелено-красном сафьяновом переплете. Аррантские буквицы, в отличие от нарлакских, были округлы и плавны. Открыл Зорко и тут же остановился: с листа на него смотрели огромные и ясные глаза, чистые, как озера по весне, в которых отражается и тонет целое огромное небо. Так и в этих глазах можно было утонуть — как в таком озере или в небе, если стать птицей. Но глаза эти светились, и свет этот мог не только увести тебя за собой, но и вернуть тебе же сторицей все, что ты откроешь ему. На Зорко смотрело лицо юноши, живое, будто четверть колокола назад он прошел мимо тебя в толпе на площади, и тут же возвышенное, отстраненное, точно знал он нечто, не доступное никому. Знал, но не таился в этом знании, не превозносился и не томился им, а отдавал щедро, но не мог отдать до конца, поелику было оно неглядно. Над чистым челом вились золотистые кудри, красив был прямой аррантский нос, а тонкие губы, складываясь вроде в легкую безмятежную улыбку, одновременно придавали лицу такое выражение, будто все скорби и горести земли знакомы и приняты тем, кому это лицо было дано. На округлых, но не полных щеках проступал легкий румянец, и словно можно было ощутить, как бьется под кожей горячая быстрая кровь. Но при втором взгляде думалось уже, что нет в этом лице ни кровинки, только один высокий и светлый дух озаряет и поддерживает его. И тебя. Вместе с ним. Даже если бы Бутурля не упредил Зорко, что в книге рисованы будут боги, венн, не колеблясь, сказал бы: это — бог.

Уже с великим трепетом — который, впрочем, вряд ли был заметен кому-либо из окружающих — перевернул Зорко несколько страниц без живописи и вновь остановился. Другой, но неуловимо похожий на того, первого, точно был его братом, — да, может, так оно и было? — молодой аррант смотрел на венна со страницы. Смотрел и так же, но и по-иному. В отличие от первого, кой показан был лишь по грудь и держал в руке палочку для письма и книгу, второй явлен был в полный рост. Позади него высилась глухая стена из серого камня, а над стеной пылал пожар, поднималось в небе зарево, и какие-то люди вели жестокий бой. Сурово и прямо смотрел молодой воин, одетый в кольчужную броню, сжимающий в деснице длинный прямой меч, а в шуйце держащий светоч. Волосы его, такие же вьющиеся, как у первого, были темнее и убраны под налобный ремень, в коем горел темно-алым самоцвет. Очи его были серые, ровно сталь клинка, и были так же остры. Они были горестны, как пепел сражений, и бесстрашны, сильны и горды, как лебединый полет в смуром еще весеннем небе. Ликом был он тверд и мужествен, но не было в нем ни гнева, ни злобы, а лишь огонь, проницающий все и вопрошающий строго и беспощадно. И воин этот был неодолим и потому был богом.

Скоро просмотрев еще несколько листов, Зорко застыл в третий раз, ибо нашел изображение, схожее с тем, что было на нагрудном обереге у пожилого кунса Ульфтага. Три людских фигуры, одна — головой вверх, две другие — с наклоном вправо и влево, переплетались меж собой, как будто ствол дерева разделялся в развилке натрое либо как лепестки росли из одного стебля. Рисунок был словно потерт или просто сделан небрежно, однако можно было видеть, что одна из фигур обнажена, другая облачена в богатые одежды, а на голове несет то ли золотую шапку, то ли некое украшение, а на третьей — аррантское одеяние, длинная рубаха до щиколоток, сшитая будто бы из двух холстин: ярко-красной и по-весеннему зеленой.

Зорко захлопнул книгу. Все три картины, так стоящие перед глазами, сплелись причудливо, и в этом сплетении Зорко показалось нечто единое, чему он пока не ведал ни имени, ни названия, но было оно велико и прекрасно.

— Вот деньги. — Венн высыпал в ладонь Бутурли восемь монет.

— Покуда нет ничего более, — развел руками торговец, когда деньги перекочевали в его карман.

— Благодарствую, Бутурля, — стал прощаться Зорко.

— И тебе спасибо, Зорко Зоревич, — ответил лавочник.

— Да ниспошлют тебе боги удачу, — ровно проговорил Пирос.

— И тебе славного торга, — отвечал Бутурля.

Они наконец двинулись дальше, и по лицу Пироса венн видел, что последнего приобретения аррант не одобрил.

Посреди Светыни бог Гром ринул с небес исполинских размеров камень, столь прочный и цельный, что за несчетные годы не смогла река осилить его твердь. Напротив, ветер принес на скалу песка и земли, потом, как небрежный, но щедрый садовник, раскидал семена всяких разных деревьев и трав, а корни затем уже накрепко сцепили рыхлый прежде слой. И стал почти в устье великой реки остров и никак не звался.

Потом сюда пришли люди — общие предки веннов и сольвеннов, братья Строй и Снага со своим народом. И зачали возводить Галирад. На острове поселились рыбаки, а за то, что разделял остров русло на два равных рукава, назвали его Сопец, сиречь руль, кормило.

Люди порубили на острове много леса, но не весь свели, зная, что без деревьев почва быстро раскрошится и улетит пылью вместе с ветром, как была некогда принесена. Здесь разбили огороды, а пуще всего занимались рыбным промыслом. По всему берегу Сопца-острова сушились сети, а также стояли коптильни и иные рабочие постройки, потребные для разделки и заготовки рыбы. Пахло водорослями, рыбой, смолой, солью, прелым деревом, дымом коптилен, и, кабы не постоянный морской ветер, непривычному человеку и дышать было бы здесь не больно приятно. И мост был поднят над островом, чтобы не попадали на него мусор и отходы от промысла.

Миновали остров и дальше двинулись, и уже впереди встали невысокие, но крепкие и ладные постройки левого, младшего берега, слободы мастеровых.

— Пирос Никосич, — Зорко решился разом покончить с недомолвками, — не обессудь: приглянулась мне книга о богах аррантских и о живописании их. Тебе же, как вижу, не шибко она по сердцу. Может, скажешь слово, чем книга плоха?

Пирос даже в бороде поскреб, допрежь чем ответить. Андвар рядом шел и хоть вертел головой по сторонам, а все слушал и смекал: давно не доводилось ему столь долго Пироса, купца и морехода знаменитого, слушать.

— Не вовсе так, Зорко Зоревич, — начал аррант. — Книга не плоха, и живопись, в ней помещенная, весьма достойна. Скажи мне, что делать станешь ты, да и весь род твой, когда придут незнакомые люди и станут говорить: боги твои — вредны и неправильны, а веровать следует в других или в другого?

— Пускай говорят, — пожал плечами Зорко. — Поговорят и уйдут восвояси. А если и поселятся рядом, коли места хватит, то и вольно им жить, только бы не мешали.

— А если это не чужие люди, а сородичи твои и идти им никуда не пристало, да и не надо?

Вот этого Зорко уразуметь не мог.

— Как может быть такое? — спросил он.

Вообразить, будто матери рода меж собой перессорились и каждая в свою сторону род тянет по той причине, что иные богов, не как заповедано, почитают? Или представить, как кудесник вещает о том, что следует святилище спалить и забросить, а на ином месте другое поставить и невесть кому поклоняться? Или усобица чтобы в роду была? Да такого и меж родами давным-давно не случалось! Да и как возможно Грома забыть, и Дажа, и Веточника с Мшаником, когда они столь много добра людям принесли, от зла оборонили и рядом живут, только за околицу выйди? Знать, и арранты не по-людски жили, коль такие речи Пирос повел.

Пирос усмехнулся понимающе.

— Вот и в Аррантиаде о том не думали. Веровали в древних богов, из коих Прекраснейшая — первая и неповторимая. И вот появились люди — разные люди: и ученые, и знатные, и простые, — кои рекли: «Не тако веруете!» И были арранты, такие, как и я. Что скажешь, Зорко Зоревич?

— И книгу они писали? — понял венн. — И ты потому здесь на зиму остаешься?

— Если бы иные советники басилевса были столь же проницательны, как этот сын лесов из рода Серого Пса! — воскликнул Пирос и рассмеялся. Смех, правду сказать, был несамородный. — Да, воистину прав ты, Зорко Зоревич! Не только поэтому я остаюсь, но и поэтому тоже. Да, тебе трудно представить такое, но это случилось. Я не буду советовать тебе выбросить эту книгу, но и толковать ее не стану: я посмотрю, что выйдет из твоего с ней знакомства, а сам стану рассказывать тебе о том, чего достигли арранты, когда еще не отступились от исконных богов и поклонялись Прекраснейшей! Если ересь превозможет в твоей душе, то мне, пожалуй, и незачем возвращаться в Аланиол. Если же ты, как и многие до тебя, пленишься отблеском от образа Прекраснейшей, кой я постараюсь донести до тебя неискаженным, то мне рано уходить в добровольное изгнание!

Зорко и предположить не мог, что такой богатый и опытный человек, да еще и столь мудрый и себе на уме, вдруг так распалится и будет делиться с первым встречным, даже хлеба с ним еще вместе не преломивши, — а вдруг этот встречный злой дух? Пирос, правда, иначе думал. В глазах его вдруг вспыхнул хитрый огонек.

— Скажи, почтенный Зорко Зоревич, а когда бы ты домой с такой книгой воротился и жрецу твоего рода эту книгу показывать стал и восхищаться ею, что бы на то тебе сказали? А если бы кто с тобой вместе — пять человек или десять — тоже стали бы знанием книги сей хвалиться, тобой на то занятие увлеченные, что бы сказала мать рода Серого Пса?

Вот такого поворота Зорко не ждал: хитер был аррант и добрался — прямо ли, случайно ли — до того вопроса, кой сегваны по вежеству ли своему суровому, то ли по иной причине не тронули.

— Не одобрили бы, — отвечал венн кратко.

— Благодарю, что честен, — усмехнулся аррант и посмотрел на Зорко, будто все про него в момент уразумел. — И за беседу благодарю: не каждый боярин в Галираде столь искусен в речах и сведущ в искусствах. Скоро мы будем там, куда ты направляешься. Позволишь ли мне сопроводить тебя? Я знаю многих вельхских мастеров, а они оказывают честь мне своими посещениями. Если же достойный Андвар знает тех, о ком не сведущ я, то у вас еще будет время навестить их, — закончил Пирос, польстив напоследок юноше.

Мост кончился. Такой же скат, как на правом берегу Светыни, спускался на левый.

— Скажи, Пирос Никосич, а сколь широка здесь Светынь? — Зорко рад был, что аррант не стал доподлинно выяснять, зачем оказался одинокий венн в Галираде на пороге осени: Зорко все одно ничего бы не рассказал толком, а недоговорка меж ними осталась бы и дальше помехой бы служила. Но ловок был купец, а огорчение свое вельми переживал, и знал Зорко, что к беседе этой он еще возвернется.

— Полторы тысячи саженей, — был ответ.

Глава 9

Ворота на вельхскую сторону

По правую руку от Большого моста, меж ним и морским берегом, лежала слобода сольвеннских рукоделов, по левую также жили сольвенны, а чуть далее, в сторону, от моря противоположную, — вельхи. Туда и пришли вскоре Зорко и его спутники.

Вельхские дома отличались от прочих. Если и сегваны, и венны, и сольвенны возводили бревенчатый прямоугольный сруб или выкапывали полуземлянку, особенно в деревне, то вельхи возводили дома круглые, сплетенные из прутьев и обмазанные глиной, крыши же крыли камышом и соломой. Но здесь глина плохо противостояла холодам и сырости, и вот те купцы и мастера, кто побогаче, стали использовать камень. Сначала шла сухая кладка, после же принялись камень тесать и соединять раствором. Так и появились первые в Галираде каменные дома. Нигде, кроме как у вельхов, таких пока не было.

Слобода вельхов обнесена была крепким высоким тыном в два с половиной человеческих роста. Изнутри к тыну примыкал помост, тянувшийся по всей длине изгороди, и по тому помосту расхаживали дозорные. Более же всего поразили Зорко конские, кабаньи и бараньи черепа, белеющие на заостренных кольях тына, обращенные пустыми глазницами ко входящим в ворота. Ровно такие же привыкли вешать на тын некоторые роды из веннов — чтобы нечисть всякую и чужаков с дурными помыслами от дома отгонять. Для того же, как думалось Зорко, вешали черепа на изгородь и вельхи.

У крепких дубовых ворот встретили их стражники, облаченные в мелкого плетения кольчуги, полотняные штаны, немного расширяющиеся книзу и подвязанные у мягких поршней шнурком, а также льняные крашенные зеленью рубахи с красной каймою и вышивкой. Не была эта вышивка точь-в-точь такой же, как памятная Зорко, но походила на нее во всем. Каменный, в полтора человеческих роста бог с двумя ликами, один из коих смотрел за ворота, другой — внутрь, встречал всех у самого входа на слободу. Был он высечен намеренно грубо из простого серого камня, лик имел страшноватый, но не злобный, а отрешенный, не человеческий. Голова бога была лысой, и сразу становилось видно, что форма головы у вельхов и, для примера, у сегванов отличается. Лоб у вельхов был более округлый и покатый, и виски чуть более вдавлены, нежели у сегванов, но не столь сильно, сколь у сольвеннов. Затылок же у вельхов был крупнее и выше, а подбородок очерчивался менее резко и был слегка раздвоен, зато и не был так тяжел, хоть и был немал. Носы же у вельхов отличались легкой, но заметной горбинкой и были схожи с орлиными. У изваяния же бога черта эта была усилена, так что получался получеловек-полуорел, если судить только по носу.

Первое же, что услышали Зорко и спутники его еще задолго до ворот, был стук-перезвон молотов и молоточков. Славились вельхи допрежь всего искусными своими кузнецами. Нельзя сказать, что мечи у них превосходили крепостью сольвеннские, или тем паче аррантские, или шо-ситайнские, но в том изяществе, каким отличались вельхские мечи, в близости к естеству не было им равных. Казалось, мечи эти сами вышли из земли, а не человеком были сотворены. Проходя мимо оружейных мастерских, видел Зорко выставленные тут же мечи узкие и острые, что тростниковый лист, и недавнее воспоминание глухо шевельнулось в сознании. Великие искусники были вельхи в изготовлении кольчужных и чешуйчатых броней, и даже в Саккареме не везде могли сделать подобные.

Но более знамениты были вельхи своими украшениями. Делали они фибулы, и жуковинья, и гривны, и серьги, и обручи налобные, и обручи на руки, и венчики, и обереги, и височные кольца даже, хоть вельхские женщины их и не носили. И ковали и выплавляли все это великолепие из чего угодно: из злата, серебра, бронзы, меди, олова, стали, свинца, сусальное золото также было в ходу. Редко вельхи пользовали самоцветы или жемчуг, да и ненадобны они были. Камень резной, правда, был у вельхов в большом ходу, и обрабатывали они его не хуже самых изысканных каменотесов из восходных земель.

Но впечатляли вельхские изделия не премудростью и хрупкостью, а, наоборот, силой, в них заключенной. Никто не мог иной раз понять, да и сами вельхи не всегда помнили, что означал тот или иной изгиб причудливых украшений, какой бог, дух или диковинный зверь оказался изловленным и заключенным в металл. Но простой узор и ничего не говорящее сплетение черт и линий дышали древностью и мощью, имели свой тайный гордый язык, и эта мощь и сила передавались владельцу вещи, а власть древних чар защищала его от всякого недруга. Иное дело, что служили эти вещи и доброму человеку, и худому, без различия.

Но сейчас не это занимало Зорко. Нужны ему были мастера-кожевенники, допрежь всего те, что тиснением на коже промышляют.

Знал это и Андвар, а потому, теперь уже не обращая внимания на Пироса, сразу от ворот свернул влево, к реке. Людей посторонних в вельхском конце всегда было довольно, потому стражники пропустили Зорко и Андвара без слов, Пироса же приветствовали наклоном копий, а с охранниками его обменялись взглядами, в коих читалось неподдельное друг к другу почтение.

— Вот здесь. — Андвар указал на обыкновенный вельхский круглый дом, из камня сложенный, крытый камышом. Двери в дом были широко распахнуты, изнутри пахло свежими кожами. Жили хозяева, должно быть, в соседнем доме, поменьше да попригляднее. Из-за двери мастерской раздался задорный смех, и на порог выскочила золотоволосая девица, похожая чем-то на Дейру, в платье такого же покроя, но простом. Чулки на ней были грубоватой домашней вязки, но вот черевики не стыдно было бы и боярской дочери надеть: сразу видно, какая мастерская здесь. Была девица курносая и веснушчатая, лицом кругла, а волосы под медный обруч убирала.

— Эорунн! — окликнул ее Андвар и спросил по-сольвеннски: — Дома ли Турлох?

Девица, отсмеявшись, заметила наконец сегвана.

— Здравствуй, Андвар, — отвечала Эорунн. — Дома. Заходи. А кто с тобой?

— Здравствуй, Эорунн, — просто приветствовал ее Пирос. — Я Пирос, сын Никоса, посланец Аррантиады, а это мои люди. Можно ли видеть нам хозяина этой мастерской. У моего друга из веннских земель есть к нему дело.

Девица аж рот ладонью прикрыла, как увидела воинов шо-ситайнских в пестрых длиннополых халатах из шелка и кольчугах, но не испугалась.

— Хозяин дома, — поклонилась она Пиросу. — Подождите, господин, сейчас я позову его.

— Эорунн, кто там? — донесся из дома зычный молодой голос, а вслед за этим появился в дверях высокого роста молодой вельх, темно-рыжий, курчавый, в кожаном переднике, с длиннющими вислыми усами, загорелый и мускулистый. На шее у него красовалась серебряная витая гривна, на руках — медные литые обручи. Увидев Пироса со свитой, он поклонился арранту и молвил: — Я — Турлох, сын Нехтана. Чем обязана моя скромная мастерская столь высокородному гостю?

Пирос в ответ назвался и попросил за Зорко. Назвал себя и венн.

— Здравствуй, Андвар, — последним приветствовал юного сегвана Турлох. — Входи, Зорко Зоревич.

Вслед за хозяином Зорко, а за ним и все остальные вошли в мастерскую. Работали здесь восьмеро дюжих молодцов: кожи мяли, растягивали, вымачивали и выскребали, сушили, резали, прокалывали, сшивали — словом, делали все, что положено делать с кожей. Труд это был тяжелый, мужской, и единственная при мастерской девица — Эорунн — занималась тем, что вышивала на особой коже, тонкой и мягкой. Такая же кожа шла на тиснение, и его выполнял сам хозяин. Подмастерья только мельком взглянули на вошедших и продолжили работу: хозяин останавливаться не велел! Мало ли какие важные и не важные гости могут быть у него.

— Что ж, Зорко Зоревич, говори, с чем пришел, — спросил Турлох. — А если хочешь купить что, то говори, покажу. У меня любой товар найдешь. Хвала богам, мои кожи здесь ценятся.

— Есть у меня вещь одна, — без обиняков начал Зорко. — Где нашел, то долгая повесть. Из кожи вещь, ошейник песий. Но кожи не простой, а дорогой, тисненой, с узором. Кому показывал, и Охтар-бонд тоже, все к вам, вельхам, отсылают. Я сам узоры люблю делать: могу на ткани, могу на коже. Занятен мне сильно узор этот. Смотри.

Зорко вытащил из-за пазухи ошейник. Турлох, ни слова не говоря, взял кожаную полоску и принялся рассматривать. Пирос, сидевший тут же с ними за грубо, но надежно сколоченным дубовым столом, также глядел на поделку и, как Зорко показалось, что-то смекал.

— Это знаки наших главных богов: Тейтаса, Тараниса, Дага, Ллейра, Итун, — начал рассказывать Турлох. — Таких узоров уже давно не делают. Уже мой прадед, Ангус, сын Фертаха, не делал таких. Если они и были на кожах, те кожи давно истлели. Ты хочешь узнать, откуда мне тогда известно про эти узоры? Нетрудно сказать. — Турлох вдруг заговорил на сегванский лад. — На восходном побережье тоже живут вельхи, там стоят города. Мы все пришли оттуда. Узоры эти выбиты на Кольцах Судьбы — это круги из камней на холмах у моря. Никто не помнит, кто поставил эти камни… Я не знаю, кто и где мог сделать такое, — закончил вельх, но ошейник из рук не выпускал, рассматривал.

— А буквицы? — не отчаивался Зорко: он и не рассчитывал на первом же дворе поймать удачу и хотел пока узнать как можно больше.

— Это руны, — отвечал Турлох. — Древние знаки. По ним гадают наши жрецы, и еще ими записывают заклинания. Я не могу прочесть, что здесь написано, — опять огорчил он венна. — Этими знаками простые люди не владеют уже давно, только жрецы и некоторые ученые люди. Здесь, в Галираде, я таких не знаю.

— Зато я знаю такого, — неожиданно изрек Пирос. — И живет он рядом с тобой, Зорко Зоревич.

Зорко взглянул на арранта: заподозрить того в неудачной шутке мог бы только самый недоверчивый на свете человек.

— Кто это? — в один голос спросили Зорко и Турлох.

— Кунс Ульфтаг, — был ответ. — Никто не умеет предрекать судьбу лучше него. Мономатанские пророки в сравнении с ним стоят столько же, сколько шо-ситайнский шарик перед кипарисовым ларцом с золотом из того же Шо-Ситайна.

— Прости, Зорко, что любопытствую, — заговорил Турлох. — Вещь тебе редкая досталась. Я, сколько здесь живу, такой не видел. Мои лета, конечно, не слишком велики, но и от старших о таком не слышал. Не скажешь ли, где купил такую?

— Нет, не купил, — отвечал Зорко. — Случай был. Нашел я этот ошейник. На дороге из Дикоземья в Галирад.

— Там много вельхов проезжает, — кивнул Турлох. — А сейчас и более обыкновенного. Про Гурцата-риага слышал я.

Пирос же посмотрел на венна пристально. «Быстро научился ты правду молвить, да так, чтобы не всю!» — говорил Зорко его взгляд.

— Гурцат скоро и к вельхам придет, — продолжил кожевенник. — А если придет, то таких вещиц не останется. Продай мне, Зорко, этот ошейник.

Вельх, для которого красивая тесненая кожа значила столько же, сколько для Зорко искусная резьба, нарочно положил ошейник на середину стола, будто товар для торга, дабы у венна не было сомнений: цена будет хорошей, а торг — честным.

— Не продам, Турлох, — покачал головой Зорко. — Я не за этим в вельхский конец пришел. Думал, есть здесь люди, что растолкуют, как да зачем такие узоры делают. Может, и поучиться у них…

— Ты не по кожам ли мастер? — Турлох взглянул на венна с новым любопытством.

— Могу и по коже кое-что, — согласился Зорко.

— Я подтверждаю эти слова, — солидно молвил аррант. — Перед тобой искусный мастер, почтенный Турлох.

— Рад этому, — отозвался вельх. — Раньше, мне рассказывали, у вельхов учились многие. Теперь сюда приходят не часто. Я знаю, будто Геллах сейчас ищет себе ученика. Но он уезжает на восходный берег.

— Кто такой Геллах? — Зорко, услышав, что кто-то едет в край морских вельхов, тут же представил, сколько дней пути от Галирада до печища Серых Псов и сколько должно выйти от морского берега: от вельхов получалось ближе.

— Геллах умеет все, — не раздумывая, высказал Турлох. — Больше всего, пожалуй…

— Украшать книги, — подсказал ему Пирос. — Я хорошо знаю Геллаха, сына Эхина. Среди вельхов ему нет равных в книжном художестве. Он также весьма искусен в изготовлении чертежей. Еще он пользуется немалым уважением за свою тонкую ковку и литье и мастерство красильщика.

— Верно, — подтвердил Турлох. — Ты хочешь пойти в ученики к Геллаху? — осведомился вельх.

— Если возьмет, — просто ответил Зорко.

— Тогда тебе придется нелегко, — предупредил Турлох. — Геллах ведет строгую жизнь и не дает ученикам много отдыхать. Мой отец не отдал меня Геллаху. Так ты отказываешься продать ошейник?

— Не обессудь, Турлох. — Зорко встал со скамьи и поклонился. — Не продам. Просто так подобные вещи на дороге не попадаются. А судьбой торговать не пристало.

— Верные слова, — согласился вельх. — Не стану уговаривать. Если улучишь время, приходи сюда: никогда не видел, что венны из кож делают, — сказал он и тоже поднялся, видя, что гости намерены продолжить свой путь.

— Мне нравятся твои кожи, Турлох, сын Нехтана, — заметил Пирос. — Если я сам не приобрету их, то найду тебе покупателя.

— Да будут успехи ваши подобны бегу коней Ллейра, — пожелал им мастер, прощаясь.

Зорко не знал, кто такой Ллейр, но пожелание, где упоминались кони, не могло быть худым.

Глава 10

Чары Прекраснейшей

Геллаха они дома не застали. На пороге мастерской их встретил пожилой слуга-вельх, отвечавший за дом и хозяйство. Одетый в черный плотный кафтан, с тщательно расчесанными на пробор седыми прядями, еще крепкий и стройный, словно тяжесть лет не в силах была согнуть его спину и плечи, он поклонился Пиросу и отвечал, что хозяин сегодня уехал в недальнее печище, где всегда запасался провизией перед плаванием на восходные берега, и будет лишь на следующий день к вечеру.

Делать было нечего, и Зорко с Андваром, в сопровождении арранта и его бдительных стражей, отправились обратно, но отправились вовсе не прямым путем. Конечно, разгуливать по мастеровому концу было не принято — на то и был торг, там и глазей, коли охота, но Пирос был знатным и уважаемым человеком в Галираде, и он заявил, что не прочь посмотреть товар для больших закупок. Вместе с ним Зорко мог войти туда, куда Андвар вряд ли бы провел его запросто.

Не очароваться трудами вельхов было невозможно, только нигде не видел Зорко узоров, близко похожих на нужный ему. Ошейник он более никому не показывал: во-первых, сразу было понятно, что ничего путного не скажут; во-вторых, наверняка через одного будут просить продать, а отказывать добрым людям венн не любил; в-третьих, и сам Пирос, как увидел тисненый узор, должно быть, захотел узнать, откуда у венна такой да зачем он ему… А Зорко не желал лишних расспросов.

Зато повидал Зорко всякие разные разности, чем и был доволен. Солнце уже стало клониться к овиду, и пора было идти обратно, на сегванский конец. Пошли через Большой мост. Рыбаки приходили с лова, вытягивали на берег острова свои легкие быстрые лодки, развешивали сети и вытряхивали в бочки серебристую блестящую рыбу, будто воду лили — бесконечным потоком.

Подходя к площади, где торг еще шел бойко, но уже не так, как с утра и в полуденные часы, стали прощаться с Пиросом. Но один вопрос Зорко так арранту и не задал: думал, что и не понадобится, но так уж вышло.

— Скажи, Пирос Никосич, — вопросил венн, — а откуда у Дейры такой узор на платье взялся, на тот, что на ошейнике, похожий?

— Значит, и тебя не обошли чары, что наводит на мужчин Прекраснейшая, — не преминул заметить Пирос. Сказал, правда, без всякого ехидства; так сказал, будто про птицу пролетевшую: вот, дескать, летит. Зорко и отповедь давать не за что было.

— Дейра с восходных побережий. У вельхов тоже есть рабы, как и у аррантов. Я купил ее у прежнего хозяина, а вещи с ней приобретала другая моя служанка. Будет жаль, если ты так скоро отправишься туда, Зорко Зоревич, — продолжил аррант. — Вспомни, что сказал Турлох о Гурцате. Гурцат и в самом деле скоро будет там, где живут морские вельхи. Один конный отряд сокрушил манов, а что будет, когда падет Саккарем? Кто предскажет, что придет в голову этому степному волку? В Галираде ты еще долго будешь в безопасности, на восходных берегах — никогда. Подумай, Зорко Зоревич. И передай кунсу Ранкварту от меня выражение печали и соболезнования. А Дейре я скажу, что ее шерстяное платье очень приглянулось молодому господину, покупавшему жемчуг. До свидания, Зорко. Благодарю тебя за гребень. Твоя работа весьма ценна, поверь мне.

— И ты благодарствуй за помощь, Пирос Никосич, — отвечал венн. — И людям твоим тоже спасибо.

На этом они расстались: аррант повернул коня направо, и шо-ситайнцы, поклонившись напоследок венну, двинулись за ним. Зорко с Андваром пошли через площадь, забирая влево, к маковкам крома. Ввечеру предстояла тризна, и задержаться Зорко не мог.

Глава 11

Игра с огнем

На тризне Зорко так и не расспросил ни о чем кунса Ульфтага — недосуг было. Далеко за полночь все разошлись, и Зорко с удовольствием улегся в своем углу, укрывшись медвежьей шкурой, незнамо как здесь оказавшейся: Ранкварт, должно быть, от щедрот своих пожаловал. Хмельное не лишило Зорко ясности ума, да и на ногах он держался твердо, а все ж корчажная брага сегванская была крепка, в голове чуток шумело.

Проснулся венн оттого, что кто-то тряс его за плечо.

— Вставай! Вставай! — повторял прямо над ухом по-сольвеннски встревоженный женский голос.

Зорко с трудом разлепил веки. В доме было темно, хоть глаз выколи — значит, солнце не взошло еще, — и лишь в углу под лавкой теплилась, бросая на стены слабый отсвет, маленькая лучина. Над Зорко склонилась темно-рыжая девица, двуродная сестра Андвара.

«Вот бесстыдная! — про себя подумал спросонья венн. — К чужому мужчине среди ночи пришла!»

Но ясность мысли быстро возвращалась, и сон таял, уползая куда-то в сумрак неосвещенных углов. Коль девица явилась сюда да так старалась его разбудить, значит, дело было нешуточное.

— Что стряслось? — спросил Зорко тихим шепотом, приподнимаясь на своем соломенном ложе.

— Скорее! — зашептала в ответ рыжая. — Люди боярские придут поутру. Будут требовать ответа за что-то, что Хальфдир сделал. Если тебя станут спрашивать, Ранкварт заступиться не сможет: ты не его человек. Пока за домом не следят, тебе надо уходить.

— Да куда ж пойду ночью? — не то чтобы растерялся, но просто осмысленно спросил Зорко. — Меня же на улице дружинники и поймают, чуть шаг шагну.

— Ты не понял, — зашептала в ответ девица. — Ты пойдешь к кунсу Ульфтагу. Там тебя искать не станут.

Раздумывать было нечего: сколь бы ни были тяжеловесны шутки сегванские, а так над человеком подшучивать здесь никто бы не стал!

Зорко вскочил мигом, как был, в исподнем: пришло лихо, так не зевай. Коли уж рыжая его давеча не застеснялась, то и теперь стерпит. Венн поспешно натянул штаны и рубаху, а иные вещи были уложены в короб, так что собираться долго не пришлось.

— Куда идти? — спросил он, закинув короб за спину.

Девица взяла лучину и, укрыв ее от посторонних глаз отворотом плаща, сказала:

— Идем.

На дворе было темно. Небо за то время, пока трапезничали и спали, закрыли сплошняком тучи, и посыпался мелкий нудный дождь. На сегванке был добрый теплый плащ с отстежным капюшоном. «Мехом беличьим оторочен», — успел заметить Зорко. Он хорошо понял, что ему угрожает опасность, но, откуда она грядет, пока не догадывался. Дальше истории, что затеял Хальфдир с Прастеном в Лесном Углу, мысли не шли.

Девица — Зорко и не знал даже, как ее звать, — шла по двору точно ясным днем: еще бы, она ведь на этом дворе родилась и всю жизнь провела! Венн не отставал: по лесу впотьмах походишь, так и на ровном месте не ошибешься.

У ворот из темноты возникла высокая мрачная фигура: это был Хаскульв.

— Недобрые гости, Зорко Зоревич, — хрипло зашептал кунс. От него изрядно разило хмельным, но язык не заплетался. — Не ведаю, откуда что прознали. Утром люди кнеса будут здесь. Сейчас ты пойдешь к Ульфтагу. Ты понравился старику, он тебя укроет. Потом — не знаю. Если Храмн не поможет тебе здесь, придется отправить тебя на Кайлисбрекку. Сейчас полезай через забор и смотри, чтобы никто за тобой не следил. С тобой Фрейдис пойдет и Бьертхельм еще. Там встретят.

Зорко только кивнул: разговаривать, как он уразумел, здесь было лишним. Хаскульв подставил руки, и девица рыжая, легко с помощью кунса взобравшись на забор, очутилась с той стороны.

— И ты давай за ней. Короб я тебе передам. — И Хаскульв тем же способом помог переправиться и Зорко. Приняв от кунса короб, венн передал его вниз дюжему сегвану, под плащом у коего виднелся меч. Затем венн и сам спрыгнул на мягкую пористую землю.

Со стороны дома Ранкварта, где шла тризна, не доносилось ни звука. Сегванский конец спал, только где-то в отдалении слышен был плеск волн. Вокруг никого не было.

— Сюда, — позвала Фрейдис и направилась вверх по улице.

Зорко устремился за ней. Высокий и широкоплечий Бьертхельм замыкал шествие. Позвякиванья кольчужной брони Зорко, правда, не услышал: значит, сегван был уязвим для ножа или меча. Сегванский конец не запирался, подобно вельхскому, здесь каждый двор был маленьким укреплением, а потому ночью на улице приходилось быть вдвойне осторожным. Княжеские дружинники и боярские люди, охранявшие спокойствие города по ночам, сюда не захаживали: пусть сегваны сами себя стерегут, коль такие отважные. А сегваны по ночам ходить не любили, зане побаивались злых духов. Сторожили только во дворах, а более полагались на собак. Собаки и подняли лай немедля, как только трое полуночников миновали двор Ранкварта, пошли перелаиваться дальше по всему концу.

При этом вряд ли кто обратил бы внимание на происходящее на улице: каждый хозяин прекрасно разбирал, как лает собака, когда просто охота полаять, и как, когда кто-то лезет на доверенный ей двор.

Пока никого не попадалось, и Зорко стал уж подумывать, что они почти пришли — не так уж и велик был сегванский конец, как вдруг, повернув за угол, они увидели впереди красные огни факелов. Зорко мигом шарахнулся назад, Фрейдис же рванулась вперед, перебежала проулок и схоронилась за противоположным углом. Бьертхельм остановился как вкопанный, и Зорко, хоть и не обернулся, почувствовал: рука сегвана легла на рукоять меча.

Зорко сбросил на землю короб: драться, коли придется драться, с коробом на спине было куда как несподручно. А бежать сразу не получалось: Фрейдис была отделена от них четырьмя саженями открытой для обзора улицы.

Хорошо, если это сегваны, загулявшие после тризны, возвращались домой: эти бы не тронули, увидев Фрейдис и Бьертхельма, да еще в такой день. Иное дело, если это были дружинники: против них нужны были такие же мечники, как они сами, да и опасно было оспаривать власть галирадского кнеса таким путем. Если же кто другой… Но никто другой Зорко на ум не шел, кроме почему-то того степняка, что на вороном уносился прочь из Лесного Угла той жуткой ночью.

Люди, что несли факелы, явно приближались. Зорко чувствовал это чутьем охотника. Меч — тот самый, что ненадолго отвел беду от кунса Хальфдира, — был у него на поясе. Венн махнул рукой Фрейдис: уходи, мол, подальше, потом еще встретимся.

Девица поняла, послушалась, шаг-другой шагнула назад и будто пропала. «Ну и ладно», — подумал Зорко.

Свет факела больно ударил в глаза. Из-за угла появились разом трое в длинных развевающихся балахонах. Головы их покрывало нечто похожее на платок. Маны!

Один из них взглянул направо, и цепкий взгляд его моментально остановился на Зорко. По злобе, сверкнувшей в этих глазах, венн понял: пришли за ним.

Бьертхельм, видать, лучше Зорко знал тех, что явились в Галирад из Аша-Вахишты. Не издав ни звука, он напал сразу, даже не посмотрев, сколько их. Первым упал ближний, высокий и чернобородый, рассеченный мечом от левой ключицы до сердца. Вторым был убит факельщик, которому сегван разрубил бок. При ударе слышалось, как рвется металл: под одеждой у манов были кольчуги. На удачу Зорко, Бьертхельм был из тех, кому и добрая кольчуга была что ореховая скорлупа. Третий сумел завязать бой. В руке у него мелькнул изогнутый меч, поуже сегванского, но пошире степняцкой сабли.

Факел упал на землю, и в темноте Бьертхельм потерял свое преимущество неожиданного нападения. Сегвану приходилось осторожничать: он ведь был без доспеха, и любой удар мана грозил ему гибелью, в то время как удары Бьертхельма из-за той же осторожности стали не так мощны, и кольчуга могла надежнее защитить его соперника.

Зорко не стал дожидаться, пока на Бьертхельма набросится еще кто-нибудь, и сам пришел к сегвану на помощь. Перед ним замаячили четыре силуэта, выхваченные из тьмы светом лежащего факела. Зорко быстро нагнулся, и факел оказался у него в руках. В роду Серых Псов были те, кого называли «обоерукими» — воины, умеющие вести бой двумя клинками. Зорко такого не умел, но факел — не меч, и с таким союзником, как огонь, можно было не опасаться злых чар.

Одним из нападавших был Намеди — Зорко ожидал увидеть его. «Вот тебе и Правда галирадская! Как кнес поворотит, так тому и быть! — подумал венн. — Где ж это видано, чтобы вора среди бела дня на вольницу отпускали?»

Остановившись так, чтобы между ним и нападавшими осталось тело убитого Бьертхельмом мана, Зорко дождался, пока самый горячий из четверых — а был это, конечно, Намеди — подскочит к нему. Только ман стал заносить ногу, чтобы переступить через труп павшего или наступить на него, Зорко, ткнув факелом прямо в лицо сопернику, удар меча направил тому в ногу. Намеди отвел факел клинком, но нога осталась без защиты, и Намеди рухнул на землю. Из-под колена хлынула кровь: должно быть, Зорко перерезал ману подколенную жилу.

Но вот подоспели еще трое. Бьертхельму такие схватки были не внове, и он ловко крутил огромным своим мечом, отражая атаки нападавших, но Зорко видел, что кисть правой руки и левое плечо могучего сегвана уже окрасились алым. Зорко же держался только благодаря факелу: одному против двоих опытных бойцов ему было не выстоять, и только огненный цветок, то и дело распускающийся жаром прямо перед лицом, заставлял манов шарахаться и отступать на пару шагов.

Меж тем звуки боя были услышаны: собаки надрывались истошным лаем, во дворах захлопали, заскрипели двери, послышались возгласы. Манам такой поворот был вовсе не с руки: они и без того, по разумению Зорко, решились на безумно опасное дело, а тут еще их застали бы посередь чужого конца с оружием! Вряд ли даже заступничество кнеса остановило бы сегванов, еще и подгулявших на тризне!

Но и Зорко с Бьертхельмом вовсе не нужно было показываться всем на глаза. Если Хаскульв был прав, то люди боярские или самого кнеса поутру должны были пойти по всем дворам сегванским выведывать, не хоронится ли где-либо неизвестный венн, с Хальфдиром-кунсом в Лесном Углу набедокуривший. Один из манов, бывший, видать, за главного, прошипел что-то по-змеиному, как давеча шипел на площади Намеди, и остальные трое, мигом прекратив схватку, отступили, а потом и вовсе бросились наутек. Намеди теперь уже не дышал. Должно быть, маны сами добили его, чтобы он попался сегванам или дружинникам.

Бьертхельм указал Зорко в том направлении, куда скрылась Фрейдис. Мигом подхватив короб и бросив факел на землю, Зорко бросился за ним.

Кто-то позади уже выскочил на улицу, но Бьертхельм, несмотря на раны и свою величину, бежал столь быстро, что Зорко, которому мешал нелегкий короб, за ним не поспевал. Сообразив, что венну за ним не угнаться, сегван приостановился, подождал Зорко и дальше пошел быстрым шагом, одобрительно кивнул и шепнул громко:

— Скоро!

Что означало это слово, Зорко не вполне осознал: то ли они уже почти пришли, то ли должно было быстро идти, чтобы их не заметили, — сегван, наверно, вовсе плохо знал сольвеннский, потому и не говорил ничего, а как вымолвил единственное слово, так и оно осталось непонятным.

Крики и возгласы, в туманную дождливую погоду слышные далеко, тем не менее остались за спиной. Никто за ними не погнался, и Бьертхельм, видя, что Зорко в тягость такая быстрота, еще сбавил шаг. И тут же из глубокой тени близ изгороди изникла человеческая фигура. Ростом невелика, в капюшоне: сомнений быть не могло, это Фрейдис ждала их.

Вместо того чтобы вести их дальше, она схватила Зорко за рукав и погладила вдруг его руку своей теплой ладонью. Венн страшно удивился и только сейчас приметил, что правая кисть отчего-то мокра. Это была кровь: клинок мана достал-таки Зорко, а он и не заметил!

«И я, верно, в долгу не остался», — подумал венн, мягко отстраняя сегванку: недосуг, мол, веди скорее.

Они прошли еще по улице, сделали два поворота и наконец остановились перед мощными дубовыми створками, где тес был скреплен железными языками. Фрейдис постучала три раза в дверь, прорезанную прямо в створке ворот. В ответ дверь тихо, без скрипа, отворилась, и молодой комес впустил всех троих внутрь.

Глава 12

Приют рунопевца

Свеча горела чисто, без чада. Медный, покрытый позолотой поставец являл собой переплетение трав и цветов, росших в каких-то неведомых краях. Посреди круглого и невысокого резного столика из красивого красноватого дерева с инкрустацией на крышке, изображавшей свирепого и полосатого рыкающего зверя, стоял самый обычный пузатый глиняный кувшин с незатейливым орнаментом из полосок и ямочек. Кувшин, правда, был из какой-то особенной, синеватой глины и, видно, довольно старый. В кувшине была корчажная брага, или пиво, как именовали сей напиток сегваны. И было его налито по самые края.

Супротив Зорко, которому подлетевшие мигом две девицы смазали рану некой целебной мазью, на резной скамье восседал хозяин, чей облик вовсе не вязался со всем, что в этом чертоге находилось. А было здесь множество всякой всячины, которой и в лавке у арранта Пироса не сыскать. И шарик из Шо-Ситайна был, но лежал он не просто так, а рядом с иными шо-ситайнскими диковинами.

— За морем думают, он охраняет от злого духа, — пояснил Ульфтаг, посмотрев туда же, куда взглянул Зорко. — Ты пей, венн. Парень ты крепкий, а от моего пива голова не заболит, — усмехнулся сегван.

— Так вот, плыть тебе на Кайлисбрекку. Ты, должно быть, и не ведаешь, отчего такой тебе почет, — продолжал Ульфтаг. — Мы и сами, «великие кунсы», — передразнил он Вольфарта-лагмана, — как в тумане у незнакомых берегов плутаем. Великие кунсы — не мы. На восходных берегах теперь самый великий кунс орудует. Тот, что в седле воюет. Разумеешь, о ком говорю?

Сегван на тризне выпил изрядно, однако оставался таким же, каким предстал на сходе: чудным, но с умом ясным и острым, словно клинковая сталь.

— О Гурцате речь ведешь, Ульфтаг-кунс? — без труда догадался Зорко.

— О Гурцате, — согласился сегван. — С него и начну. Если б не он, — по-сольвеннски Ульфтаг говорил так, будто сольвенном рожден был и у сольвеннов возрастал, — не схлестнуться бы тебе с манами.

И Ульфтаг повел рассказ.

— Те маны, что здесь объявились, и вправду беглецы. Они на восходных берегах живут, на полдень от вельхов морских и калейсов. Поклоняются огню, а более — золоту. Главный у них шад, по-вашему — кнес, а еще годи, кудесники сиречь. Маны их магами именуют. Шад живет в столице, что на море стоит, во дворце. Маги — в крепостях, что в горах. Сами маны — народ незлобный, хоть и горячий. Только те, кто к шаду близкие, комесы его, люди черные. Они все из одного племени, других к власти не допускают. Племя невелико, а вот сумело все остальные подчинить. Их гурганами зовут. Это значит «волки». И шад, и комесы его — все из гурганов. Злы они страшно, жадны и до утех охочи без меры — негодно так мужу себя вести. И кроме магов, никто им не соперник. Но маги против них не сила, они только защититься могут: на те горы и птица не всякая взлетит, не то что войско. Закон у них таков: раз муж, то должен золота добыть, а как того золота добиться, то не суть. И вот пришла конница из степей да все войско гурганское разом в море сбросила, а помогать гурганам никто не стал. Маги в своих крепостях отсиделись. Шад в башне своей сгорел, а наследник его со свитой спаслись. Вельхи да калейсы его не приняли, испугались, что и всадники степные за ним придут. Может, и не зря так поступили, — заметил Ульфтаг хмуро.

— А кнес галирадский принял. Почему принял, о том впереди речь. Под руку свою их кнес взял, только золота не дал. А разве в одночасье от роскоши отвыкнешь? Взялись за знакомый промысел: деньги отнимать. А то, что красавец этот, Намеди, на тебя среди белого дня кинулся, так и это не диво: привык он у себя выше всех простых быть, кроме принца и шада. Значит, и отобрать не зазорно, и убить. И, говоришь, прямо кошельком с монетами в лоб ему и треснул?

— Вышло так, — развел руками Зорко, и его вдруг разобрал смех, хоть и было это вовсе неправильно. Но живо вспомнил он, как валился навзничь, всплеснув руками, ничего не понявший вор.

Ухмыльнулся и кунс.

— Такого я и в сагах не встречал, — подметил он. — Непечальная история. Многим великие герои противника били, кроме справедливого меча: камнем, дубиной, сапогом даже подкованным. Но чтобы кошельком…

— А разве сегваны не так поступают, когда на калейсов идут? — спросил вдруг Зорко. Не по-веннски спросил: другой венн промолчал бы, помня, что сегваны его от меча враждебного и от силы кнесовой укрывают. А Зорко спросил, зане видел, во что сегваны иной раз жизнь человеческую ценят.

— Не так, — нимало не смутился кунс, только глянул на Зорко по-особенному пристально. — Честный бой — не воровство.

— А у слабого отнимать, не худо ли? — не отступил Зорко.

— Кому Храмн дал силу и ум, тот прав, потому что их дал Храмн, — отвечал Ульфтаг.

— А коли силу и ум во зло употребить, как вот гурганы? — не унимался венн.

Ульфтаг в ответ наново ухмыльнулся, будто рыбак, что крупную рыбину зацепил.

— Вот что скажу я тебе, Зорко Зоревич, — молвил тут Ульфтаг. — Тебе, как погляжу я, оберег мой сильно глянулся, кой с вельхских берегов привезен. — Кунс обернулся назад, пошарил в ларчике и вытащил на свет его, тот самый оберег, что так разволновал Зорко на тризне. — И не зря, — продолжил сегван. — А потому не зря, что говоришь ты сейчас как те люди, у коих я оберег этот взял.

— Взял? — не совсем уразумел Зорко, готовясь уже к тому, что кунс сейчас скажет просто «убил» или «обобрал».

— Нет, я их не тронул. Когда я пленил корабль вельхов, у них не было в руках ни мечей, ни луков, — рассказал Ульфтаг. — Я даже не отнял его, потому что они были бедны, и я думал, что у них нечего взять. У меня на дворе только самые ленивые рабы ходят в такой грубой и дешевой одежде. Они сами дали мне его и сказали, чтобы я носил это как оберег, но на шее. Потом я слышал что-то похожее от аррантов, когда те говорили про двух богов, которые приходятся друг другу близнецами. Арранты хорошо торгуют, но оттого не слишком воздержанны на язык. — И опять усмешка тронула губы сегвана. — Переспорить меня им не удалось. Но кунс Торгальт не слишком искушен в стихосложении. Зато его меч красиво пишет руны. Я же о другом теперь говорить стану.

Зорко подумал, а знает ли Пирос о таких похождениях кунса, и решил, что, наверное, знает. Ульфтаг плавал по морям больше всех, и слава о нем разошлась всюду, как волны. Он понял, что старый кунс исподволь подобрался к делу, из-за которого венн оказался у него в столь неурочный час.

Зорко взял оберег, но весь насторожился.

— Скоро незваные гости пожалуют. — Кунс положил мозолистую от меча и весла ладонь на столик. Рука у Ульфтага была большая и грубая, и столик, казалось, неуютно ежится под ней. — Не мне тебе рассказывать, что там Хальфдир — да будет славен он в чертогах Храмна! — в Лесном Углу натворил. Кунс он великий, кто же спорит, только и Оле-кунс умен, не отнимешь. Дела у нас тут быстро делаются: думаешь, то, что ты на тинге рассказывал, новость?

— Может, уже и не новость, — рассудил Зорко, не понимая пока, куда клонит Ульфтаг.

— Прав ты: было новостью, — вдругорядь усмехнулся кунс. — Целую ночь было, а наутро уж на торжище судачили, как Хальфдир-кунс гонцов Гурцатовых положил, и боярина Прастена со дружиной, и сам сгинул в великой ямине под черной грозой.

— Я нигде более, кроме как у вас на тинге, не рассказывал, — по-своему разгадал слова кунса Зорко.

— А не о том речь. — Ульфтаг убрал со стола руку, откинулся на спинку скамьи. — О тебе речи нет: про грозу черную я тебе верю, на торге же мимо ушей пропустили. А вот про боярина и гонцов все мигом поняли. Кто донес, хочешь знать? А это ли ныне важно? Думаешь, останься Хальфдир жив, он о своих подвигах молчать бы стал? Он для того все и подстроил, чтобы молва пошла. Она и пошла. Вечор нас не тронули: знал кнес, что Хальфдира хороним. Вчера против нас идти нельзя было, ни один кунс никого слушать не стал бы. Днесь иное.

— А что ж ищет кнес, когда и так все знает? — вопросил Зорко, нахмурясь, как осенняя туча.

— Погоди, дальше слушай. — Кунс опять возложил на стол тяжелую свою ладонь. — Маны на своих кораблях седмицу у дальних островов качались, кнесова решения ожидали. Осторожничал кнес: по Правде галирадской, бедствующего, коли не враг тебе, приютить должно. А маны кнесу не враги: торговал с ними Галирад, и не худо торговал. Если же иначе подойти, по Гурцатовым законам, кто врагов степняцких приветит, тому смерть. Тут весть и подоспела, а так торчать бы манам на островах до зимы! — рассмеялся Ульфтаг, точно молодой.

Зорко не улыбнулся даже: ждал, чем кунс закончит.

— Тебя Храмн разумом не обделил, — отсмеявшись и пива из ковша испив, продолжил Ульфтаг. — Тебя ищут. Не знают только, как звать. Говорят, что, дескать, некий венн Прастена-кунса зарубил в драке на погосте. И венн — этот колдун и один из всех уцелел, и теперь на сегванском конце прячется.

— Брехня! — Зорко аж покраснел от гнева.

Ульфтаг, привыкший, что из венна слова клещами раскаленными тянуть надобно, удивился далее: что это парень распалился так?

— Не может венн в погосте убить! Пусть он десять раз чародей! Живут хуже лиходеев и других тем же равняют! Попадись мне тот, кто это наплел, на божий суд вызвал бы!

— Тогда весь торг звать придется, — заметил Ульфтаг. — Ты не спеши гневаться: кнес на твой костер воды отыщет, ты ему не Хальфдир-кунс. А сегваны тебя отдать должны, иначе нельзя по галирадским законам. А нам это не нужно. И против богов не пойдем. Сегваны, хоть и не боятся в погосте меч обнажить, тоже о Правде помнят. Главное, что имени твоего пока не знают.

— Знают, — угрюмо отвечал Зорко, усмиренный ненадолго спокойными речами Ульфтага. — Я когда с этим маном, Намеди, на торге повздорил, имя свое дружинному старшине Кокоре назвал, а купец аррантский, Пирос Никосич — знакомец тебе, говорят, — подтвердил. И к вельхам мы ходили, и там в кожевенной мастерской я назвался.

— Нехорошо. — Ульфтаг задумался ненадолго, прихлопнув ладонью, в затылке почесал, густые пряди раздвигая. — Ладно. Не один ты венн в Галираде, еще с полсотни найдется. — Ульфтаг, по обыкновению, числил одних только мужчин. — И Пирос места твоего не откроет: ему с кнесом связываться причины нет, а кнесовым людям с боярами всем вместе арранта не перехитрить. Молодец, коль сразу с Пиросом знакомство свел: такое не каждому удастся. А к вельхам зачем ходили? — полюбопытствовал вдруг сегван.

— Кожи тисненые да крашеные смотреть, — отвечал Зорко.

— На вельхский конец? — спросил опять Ульфтаг. — И вельхи тебе мастерскую свою показали?

— Со мной Андвар был. И Пирос, — пояснил Зорко. А Ульфтаг опять повел разговор совсем не туда, куда ожидал Зорко. На дворе меж тем светало.

— Вельхи запросто к себе в мастерские не пускают, — сказал Ульфтаг, как топором отрубил. — Вели об ученичестве речь?

— Турлох-мастер говорил, будто Геллах себе учеников ищет… — осторожно начал Зорко.

— Была! — перебил его сегван. — Значит, и верно, что Ранкварт не ошибся: искусен ты в художестве. Вельхи таких за три перехода чуют. — И, не дав Зорко слова молвить, продолжил: — Пирос много знает, да не про все. А может, и знает, да не говорит.

— Ты, Ульфтаг, окольными путями ходишь, — не выдержал Зорко. — Мне того не ведомо, что Пирос знает да зачем я кнесу понадобился. Скажи уж толком: раз мне здесь не место, так почему? А коли помочь желаешь, скажи, что делать, не томи.

Ульфтаг глаза свои рыбьи на Зорко уставил, пива опять хлебнул, бороду пригладил.

— Не тревожься сильно, Зорко Зоревич. С островов — с наших островов, где сегваны живут, — идут туманы. Кунс Хаскульв поутру в море уходит.

Кунс замолчал, наново бороду огладил.

— И что же? — не вытерпел Зорко.

— Если корабли сольвеннские пойдут искать, в тумане нескоро Хаскульва найдут, считаю, — уголками рта улыбнулся Ульфтаг. — Тебя у Ранкварта будут доискиваться. Ко мне не пойдут. А если пойдут, до тебя не доберутся. Потому сиди пока, пиво пей и дельно беседуй, — закончил кунс. — Рассказывай, как к вельхам ходил и что у Пироса делал.

Зорко, успокоившись немного — покуда сегваны его не предали, а напротив даже, — повел рассказ о вчерашних своих похождениях.

— Так, говоришь, к Геллаху пошел бы в ученики? — спросил Ульфтаг, едва лишь Зорко завершил рассказ.

Зорко, по правде сказать, ожидал иных вопросов: о том, как с манами дрались только что, или о том, что ему ночью в Лесном Углу виделось.

— Пошел бы, если бы он принял, — повторил Зорко слова, сказанные Турлоху.

— А что ж не к аррантам? — уставился на венна Ульфтаг. — Книга с Большого моста ведь небезобразна оказалась?

— Чтобы так рисовать научиться, надобно то, что проще, постичь, — раздумчиво сказал Зорко. — Проще, но грубее. У аррантов тонко все, хрупко. А где тонко, там и рвется. Мне понять нужно, допрежь чем малевать. А понять у вельхов лучше смогу, считаю. — Зорко невольно заговорил на сегванский лад.

— Считаю, не вовсе не прав ты, — подхватил тут же Ульфтаг: старому стихослагателю палец в рот не клади! — Значит, трудно обучиться, говоришь. Что же резьбу твою Пирос столь оценил, да и Ранкварт с Хаскульвом тоже? И про холсты твои слышал. И про короб. Достань, покажи холсты!

— Да не смотри на меня так, — добавил Ульфтаг, когда Зорко взглянул на сегвана исподлобья: что ж это, дескать, мой короб вытряхивал кто? — Хаскульв Ранкварту сказал; тот мне похвастался. Андвар никому не сказал, кроме Фрейдис. Фрейдис же всем сказала. Женский язык длиннее волчьего следа!

— Зря на женщин злословишь, Ульфтаг-кунс, — с укоризной заметил сегвану Зорко.

— Фрейдис — девица ладная, не спорю, — по-своему понял слова венна кунс. — Показывай холстины, Зорко Зоревич. Светает уже. Все увидим. Глаза у меня, хвала Храмну, не хуже, чем у молодых.

Делать было нечего: от Ульфтага зависела теперь судьба Зорко. Захочет кунс — выдаст дружинникам; не захочет — спрячет. Правда, Зорко до сих пор не знал, что худого он сотворил, чтобы бежать от галирадского правосудия. Осторожность, впрочем, подсказывала ему, что пока ничего дурного от кунса он не видел, а вот от кнеса милостей ждать навряд ли придется.

И Зорко извлек из короба торбу, а из нее холстины. И раскатал их прямо на чистых струганых досках пола. Собака, тень от сарая, речной берег с ивой — эти холсты оказались сверху. Ульфтаг долго, безразличным своим взором рассматривал все, потом, ничего так и не спросив, велел показывать дальше.

Холстов было не так много — всего полтора десятка, да и большинство были невеликими. Зорко знал, что самый большой и страшный холст лежит, туго скрученный, особо от прочих, в коробе.

За Плавой, стоявшей вдалеке у ивы, оказался холст с Плавой, которая вдоль стены дома, облитой солнцем, шла и приостановилась на миг, чуть обернувшись в сторону окликнувшего ее Зорко. Зорко даже чуть не поссорился с ней, по нескольку раз на день, окликая ее и схватывая памятью ее движение, когда она вот так замедляет шаг, устраняя плавно стремление свое, а после, еще движимая чуть, но уже неприметно, вперед, поводит станом, а за ним и плечом и поднимает ладонь к глазам, чтобы заслониться от ярких лучей, и волосы ее вдруг засвечиваются легким светло-желтым золотом.

Только седмицу спустя Плава догадалась, зачем это Зорко взбрело так ни с того ни с сего ее вдруг останавливать, а после мяться да смущаться. И уж после она сама каждый раз, проходя мимо Зорко, ждала этого оклика. И даже в смурый день прикрывала ладонью очи, будто солнце сияло вовсю, и от ее улыбки и вправду будто солнце появлялось.

После этого холста должен был лежать тот, на коем чертил и малевал Зорко кузнеца из печища Серых Псов, когда, раздевшись до пояса, играл тот запросто с раскаленными брусами и прутьями металла и усмирял и заклинал красный своенравный огонь, живший в золе и пепле очага. Кузнечный огонь не был подобен доброму брату Солнца и Грома, но являл собою опасную и особую самость и силу. Однако, прирученный, он был послушен и умен, как хорошо выученный пес; отличие огня заключалось в том, что пес не творил волшебств, а кузнечный огонь — мог. Мог для тех, кто познавал его сокровенный смысл, сиречь для кузнецов.

Но холст с кузнецом оказался лишь третьим после смеющейся на солнце Плавы: прежде появились лодчонка на Нечуй-озере, черная вода коего была заметена багряным и червонно-золотым листопадом, и плотный и сизый предзимний туман, сырой шерстью укутавший утренний лес. Зорко смотрел тогда с вершины огромного лысого холма, куда взобрался, весь мокрый и продрогший от тумана, после ночлега в лесу под огромным ворохом шуршащих листьев. Ночью в те же листья забрался какой-то зверь, шумно ворочавшийся до утра, но Зорко не знал, кто это был.

Теперь, впрочем, стало не до воспоминаний: Зорко точно помнил, как были сложены холсты. Значит, некто открывал короб и смотрел, что там находится. Андвар мог, конечно, заглянуть внутрь в ту ночь, когда ходили на острова хоронить Хальфдира, но, памятуя об исполнительности и аккуратности парнишки, Зорко эту мысль оставил. Кто ж еще? И не посмотрел ли этот самый незваный гость на особый холст, с прочими врозь лежащий.

Пока Ульфтаг разглядывал лесной туман и майские яблони за ним, Зорко запустил руку в короб и похолодел: картины с черным воинством на месте не было!

Кунс еще долго перебирал холсты, спрашивал что-то, Зорко ему отвечал, но одна мысль не покидала его, стуча беспрерывно, будто дятел: сейчас за ним явятся! Вот и расплата за собственную гордыню: кто мешал тогда сжечь злополучный холст?

И тут и впрямь раздался громкий стук в ворота. Стучали рукой в кольчужной рукавице — такой уж звук был.

— Здесь сиди, Зорко Зоревич, ничего не страшись, — молвил, нимало не удивившись, Ульфтаг и вышел в соседний чертог.

Но усидеть на месте Зорко не мог. Знал он, что кнесовы дружинники, когда на двор войдут, каждую щелочку заметят, но все ж отворил волоковое оконце и сел прямо под ним на лавку. Выглядывать венн даже не пытался: наоборот, замер и съежился, весь обратившись в слух.

Ульфтаг сам вопросил, кто это в такую рань пожаловал. Ответил ему глуховатый, но мощный голос:

— Дружина кнеса. Открывай, Ульфтаг-кунс. Вреда тебе чинить не станем. Дело от кнеса есть.

— Коли с миром, входи, — разрешил Ульфтаг.

Лязгнул засов, — должно быть, тот огромного роста воин, что отворял им ночью, или такой же, сменивший его, впустил ранних — едва рассвело — гостей.

— Какое дело до меня от светлого кнеса, Тишак?

«Стало быть, немалый человек пришел, когда Ульфтаг его по имени знает», — подумал Зорко.

— Кнес человека ищет. Есть у кнеса в нем надобность. Коли поможешь нам того человека найти, кнес в долгу не останется. Укрывать того человека помыслишь — положена за то кара.

— Ты, Тишак-комес, на этом дворе не в первый раз, — ровно и даже надменно отвечал кунс сегванский. — У меня немало такого здесь, чего и у кнеса нет. Милостей мне не надо. И кары я не страшусь: все по воле Храмна. Что за великий муж такой, когда сам кнес его обыскался? Важный ли человек в Галираде?

— Не шибко важный, да и не из Галирада он, — пояснил Тишак, отступая немного перед заносчивостью Ульфтага. — Так, венн из Дикоземья.

— С каких это пор венны из Дикоземья на сегванском конце разгуливают? — вопросил Ульфтаг.

— И еще дело, — не внял ему Тишак. — Ночью нынешней человека убили в соседнем проулке. И сеча была. И убитый — из манов. Маны под защиту кнеса взяты, и ты о том ведаешь. Не знаешь ли чего об этом деле?

— Говоришь, маны с оружием по сегванскому концу ночами разгуливают? — переспросил кунс.

— Значит, не ведаешь, — заключил Тишак. — А еще скажи, почему второго дня Хальфдира-кунса с такими почестями хоронили, будто он в сражении пал?

— На то решение тинга было, — объяснил Ульфтаг.

— А коли так, — продолжил Тишак, — какая такая битва в погосте, что в Лесном Углу стоит, приключилась? И кто тингу о той битве донес?

— Да те же люди, что и вам, — невозмутимо отвечал Ульфтаг, скрывая насмешку.

Думал Тишак, что подловил старого кунса, да сам в дураках и оказался!

— А те люди вам не доложили, куда боярин Прастен подевался, что в тот же день в Лесном Углу был? А поведали они вам, как так произошло, что ныне поутру гонец из дальних земель поведал, будто в Степи зуд поднимается походом на Галирад идти? И кто те люди были, что узнали так много? И где они?

— Ты не сразу про все спрашивай, не то запамятуешь, с чего начал, — окоротил Тишака кунс. — Куда Прастен-кунс направляется, про то он никогда не говорит, даже кнесу, а мне и подавно. О том, что в Степи делается, лучше на торге узнай: мои корабли посуху не ходят покуда. А люди те из сольвеннов: с Хаскульвом-кунсом нынче в море ушли, говорят.

— Где Хаскульвов двор? — тут же крикнул Тишак, не то к людям своим, не то непонятно к кому обращаясь.

Повисло молчание ненадолго.

— На корабле, — спокойно отвечал ему Ульфтаг. — Хаскульв — морской кунс.

— А на постое он у кого был? — не унимался Тишак, хотя уж ясно было, что ничего путного здесь он не выведал.

— У Ранкварта-кунса, — не соврал Ульфтаг. — К нему теперь пойдете?

— Пойдем, коли надо будет, — огрызнулся Тишак. — А здесь, Ульфтаг, я двоих людей своих оставлю: Хлуса и Притыку.

— Оставляй. У меня они пива доброго выпьют, — легко согласился Ульфтаг.

— Сидите здесь, глаз со двора не спускайте! — приказал кому-то Тишак.

Лязгнул доспех, звякнула кольчужная бронь. После дверь в воротах хлопнула.

«Ушли, — подумал Зорко. — Быстро ушли. Поспешают, видать».

— Эйнар, пива гостям вынеси. И кушанье подай, — крикнул кому-то Ульфтаг, а сам вернулся в дом.

— Понял теперь, зачем кнес тебя ищет? Знать желает толком, что в Лесном Углу было. Хочешь с кнесом галирадским свидеться?

— Правда всегда наружу выйдет, — пожал плечами Зорко.

— Это ты верно сказал, Зорко Зоревич, — кивнул сегван. — Она уже вышла. Хальфдир-кунс своего добился: гореть степняцким кострам под этими стенами. А кнес молод пока, горяч. Когда узнает доподлинно, как дело было, пойдет в Галираде усобица. Не будет ее — устоит Галирад, может статься; а быть розни — то же выйдет, что и в Саккареме. А начнешь про черную грозу говорить, кто тебе поверит?

— Съездят в Лесной Угол, на ямину глянут — поверят, — не слишком убежденно возразил Зорко.

— На тинге многие ли тебе поверили? — усмехнулся Ульфтаг. — Бояре же галирадские и вовсе верить не станут, считаю. И когда такое чародейство свершилось, не сомневаешься ли, что дыра эта в земле назавтра не закроется? А? — Кунс опять воззрился на венна звериными своими глазами.

— А ты сам, Ульфтаг-кунс, веришь ли, что все так и было, как я сказал? — тихо спросил Зорко.

— Не считаю, что нужно не верить, — извернулся кунс. — Хаскульв и люди его ямину видели. Гроза была, и другая гроза ее прогнала. И дочь Хальфдира, Иттрун, одно с тобой говорит. Только всего ничего в мире чудес осталось. Я ни единого за всю жизнь не узрел, хоть слышал немало. На каждое чудо простое объяснение находилось.

— Что ж теперь? Нельзя мне в Галираде оставаться? — спросил Зорко, хоть и знал ответ.

— Нельзя, — согласился Ульфтаг. — Тишак должностью своей знатен, да не умом. Он если что и может, так это потерять, а не сыскать. Думаю, сегодня же другие гости пожалуют, поумнее. Тогда так просто не отделаешься. Хаскульву на корабль тебя не отправили, а теперь поздно. Да и не все ясно было, когда кунс Хаскульв ветрило поднял. Если хочешь, пойдешь вместе с Геллахом на Кайлисбрекку. Не хочешь — у кнеса окажешься. Ни я, ни Ранкварт тогда не выручим. Как считаешь?

Зорко раздумывал недолго: единожды встав на дорогу, с нее уже не сойти. Потому и стояли печища веннов от дороги в стороне. Галирад не принял его, и был ли тому виною Гурцат, чьи люди вдруг оказались в Лесном Углу в неурочное для Зорко время, но уворачиваться от выпавшей доли толку не было. К тому же Зорко, кажется, нашел то, к чему стремился: тисненный на коже узор ждал его в краю морских вельхов, но уже вырубленный в камне, если Турлох не врал. Не столь уж неблагосклонна оказывалась к нему судьба!

— С Геллахом пойду, коли возьмет, — в третий раз за последние сутки сказал венн.

— Возьмет. Вельхи просто так в ученики не зовут, — ободрил его Ульфтаг.

И тут в ворота постучали вдругорядь.

— Кто еще пришел? — проворчал Ульфтаг. — Этих молодцев, что на дворе пиво пьют, не опасайся: ничего они не приметят. А если и приметят, то быстро о том забудут.

И Ульфтаг вышел встречать новых гостей.

На сей раз это были сегваны.

— Здравствуй, Ульфтаг. — Зорко узнал голос Вольфарта. Правда, был лагман, по всему, суров сегодня. — Это чьи люди на дворе у тебя?

— Старшины дружинного, Тишака, люди, — объяснил Ульфтаг.

— Ладно, — отвечал Вольфарт. — Не пустишь ли в дом?

— Заходи, лагман. И ты заходи, Турлаф.

«Годи пожаловал», — понял Зорко. «Не за мной ли?» — всколыхнуло душу сомнение.

Открылась дверь дома, и Зорко услышал, что вошли вместе с Ульфтагом не двое, но пятеро! На всякий случай Зорко отошел от окошка и отступил в глубь чертога, к задней двери.

Передняя дверь отворилась, и вошел Ульфтаг, а за ним Вольфарт и Турлаф, весь в одежде из лисьих и волчьих хвостов, а еще трое воинов.

— Вот он, — удовлетворенно выдохнул годи. — И колдовство его с ним, — кивнул он на разложенные на полу холсты.

Зорко в который раз с неприязнью, а теперь уже и с дурным предчувствием взглянул на старика. Лик у того был точно у оборотня, словно порознь жили на лице губы, нос, брови и глаза — левый и правый по отдельности. Узкое лицо и впрямь походило чем-то на волчью морду. Особенно же отвращал злой колючий взор годи.

— Турлаф-годи, чем тебя гость наш прогневил, Зорко Зоревич? — Грузный на первый взгляд Ульфтаг мигом очутился меж пришедшими и Зорко.

— А вот погляди, Ульфтаг-кунс. — И годи, выхватив из-за пазухи некий сверток, дал ему самому развернуться на весу.

Зорко посмотрел и ахнул: это была та самая картина, где войско неведомого черного бога выходило из трещин мира неисчислимым потоком. Ульфтаг же, знакомый с нарлакскими, и с аррантскими, и с шо-ситайнскими даже работами, и ухом не повел.

— И что же? — грозно спросил он.

— То, Ульфтаг-кунс, — отвечал зло Вольфарт-лагман. — Вот кости гадальные, что Турлаф представил. Варгр-оборотень гость твой, получается. — Из кармана Вольфарт извлек пару плоских костей, треснувших крест-накрест и испещренных какими-то угловатыми знаками. Это были сегванские буквицы, по которым, как объяснял Андвар, еще и гадали. — По закону нашему оборотня под запором держать следует, если не сразу убить.

— Он Хёггом послан, — глухо, как из-под земли, сказал годи — кричать нельзя было: на дворе сидели сольвеннские дружинники, Хлус и Притыка, и пили пиво. — Хальфдира извел и людей его, каких смог. На Иттрун черную немочь навел. И сюда явился теперь. Но Храмн нас не оставил и упредил. Не упорствуй, Ульфтаг-кунс. Наш закон сильнее тебя.

— Отойди, Ульфтаг, — кивнул Вольфарт. — Тому, кто на тинге лгал, уже кара определена. А варгру — и смерть недостаточное наказание.

— Видишь, как мечется волк, западню почуяв, — опять выдохнул годи, указуя на Зорко. — Схватите его!

— Выведете сквозь заднюю дверь, — приказал Вольфарт, — чтобы сольвенны не слыхали. Отойди, Ульфтаг!

— Нет, Вольфарт, не отойду, — отвечал Ульфтаг. — Ты, Турлаф-годи, мнишь о себе много, считаю, — обратился он к жрецу. — Пока я и Ранкварт на то согласия не дадим, ни единый волос с его головы не упадет, — властно рек Ульфтаг. — А когда Хаскульв вернется, тебе и вовсе худо станет, если он что прознает о таких делах твоих, — предупредил он годи.

— Схватить его! — мрачно повторил старик воинам. — Не то тень Хёгга Прежнего падет на вас!

И воины послушались. Но и Зорко был готов уже к этому. Едва сверкнули клинки, как венн юркнул в следующее помещение и захлопнул дверь.

«Лишь бы Ульфтага не тронули!» — подумал венн. Его собственный меч был как раз здесь.

— Бьертхельм! Алмунд! Сторвалл! Труде! — как разъяренный медведь, зарычал Ульфтаг.

Удары кулаков и мечей обрушились на дверь, в чертоге же, где остались Ульфтаг, годи и лагман, послышался шум борьбы и что-то рухнуло на пол. В ответ на призыв кунса тут же загремело железо, дверь позади Зорко открылась, и в чертог выскочил огромный Бьертхельм с обнаженным клинком.

— Где кунс! — рявкнул он, увидев Зорко.

— Там! — Венн продолжал держать дверь, хотя с той стороны и напирали трое.

— В сторону! — Бьертхельм бесцеремонно дернул Зорко за плечо, и тот отлетел к противоположной стене. Дверь распахнулась, и в проеме выросла фигура воина из тех, что привели годи и Вольфарт. Зорко увидел, что мощный Ульфтаг сбил годи с ног и теперь схватился с Вольфартом-лагманом. Бьертхельм сунулся в дверь, но вдруг отпрянул, и клинок противника, направленный в него, ударил по косяку. В ответ Бьертхельм, забывший уже о ночных ранах, метнулся вперед и череном меча с силой двинул в подбородок обидчику. Тот, не охнув даже, повалился навзничь. Ловко уйдя от двух сразу клинков, Бьертхельм одним махом меча загнал обоих воинов в угол. В то же время распахнулась дверь, ведшая ко входу, и трое воинов, призванных Ульфтагом, ворвались в чертог. Едва не споткнувшись о лежащего прямо перед проходом годи, первый воин так хватил Вольфарта кулачищем в висок, что тот обмяк, а двое его товарищей вместе с Бьертхельмом скоро прижали супротивников к стене и разоружили.

— Вяжите всех, — распорядился Ульфтаг. — Труде, у тебя язык, что змея на муравейнике. Иди развлеки дружинников, чтобы сюда не сунулись.

Один из троих, черноволосый и усатый, с выражением лица таким, точно знал некий секрет, от которого все со смеху покатятся, кивнул и вышел.

Зорко первым делом посмотрел на холсты: они были в целости.

— Видишь, Зорко Зоревич, — молвил Ульфтаг, — еще одна напасть. До времени я их здесь подержу. Но если Оле-кунс обо всем узнает, он Ранкварта слушать не станет. Будут тинг созывать, и там тебе худо придется. Видел, как Турлаф ножом бьет?

Зорко стало зябко при этих словах.

— Сегодня Геллах вернуться должен. Скоро он уходит на Кайлисбрекку, если Турлох верно тебе все сказал. Ты пойдешь с ним. И холсты сверни. Если в Аррантиаде кто-нибудь умеет такое делать, то я уподоблюсь киту и достану со дна горсть песка, — заявил Ульфтаг.

Немногословный Бьертхельм меж тем разглядывал холст, украденный годи.

— Это не Хёгг. Это тьма, откуда он пришел.

Глава 13

Холодное железо

Целый день должен был провести Зорко в длинном доме на дворе у кунса Ульфтага. Годи Турлафа и Вольфарта с воинами пришлось отпустить, не то их хватились бы. Что мог натворить разозленный и обиженный годи за это время, даже мудрый Ульфтаг представить не мог.

Зорко, как кунс и велел, опять туго свернул холсты и спрятал в короб поглубже. И снова хотел он сжечь проклятый холст, да теперь Ульфтаг его удержал. Ожидание тянулось и тянулось: на дворе шла обыденная работа, то и дело хлопала дверь в воротах, а Зорко всякий раз прислушивался, не пришла ли какая новая напасть. Кунс ушел куда-то по своим делам, и только молчаливый Бьертхельм, сидя на лавке в соседнем чертоге, вырезывал из дерева дудку, покрывая ее незатейливым рисунком, и насвистывал при этом заунывную корабельную песню сегванов.

Колокол спустя после полудня прибежала вдруг Фрейдис. Ее Бьертхельм в дом пустил.

— Пошли, Зорко, — сказала девица. — Хаскульв весть прислал. К нему поплывешь.

— Это как же? — не понял Зорко.

— Сольгейр-кунс из похода возвращался. Корабль Хаскульва с ним встретился. Сольгейр — тоже морской кунс и друг Хаскульва. Он тебя отвезет к Хаскульву на корабль. А Хаскульв в море дождется Геллаха.

— А почем ты знаешь, что Геллах меня возьмет и гнева кнесова не побоится? — усомнился Зорко.

— Ранкварт-кунс сказал, что в море свой кнес — Хаскульв, — изрекла Фрейдис.

Против этого Зорко доводов не нашел.

— Скорее, — торопила Фрейдис. — Ранкварт сказал: кнес может приказать ни один корабль из Галирада не пускать.

— А Ульфтаг где? — полюбопытствовал Зорко, уже забрасывая короб на спину.

— Сказали, к вельхам поехал. С Геллахом говорить.

Бьертхельм нехотя отложил в сторону незаконченную работу — дудка была готова только наполовину — и стал облачаться в кольчугу.

— И ты, Бьертхельм, с нами? — спросил Зорко.

— Ранкварт велел, — ответил сегван. — Труде! — позвал он, выглянув в окошко. — Иди сюда, ты мне нужен!

Красный от свежего пива, вошел Труде. Был он уже без кольчуги и меча, но на ногах держался твердо и смотрел ясно.

— Сольвенны на скамье спят, прямо во дворе! — громко сообщил он. — Считаю, старшина дружинный не будет слишком доволен ими!

— Скажи, Труде, как можно незаметно выйти со двора, чтобы дойти до причала? — прямо спросил его Бьертхельм.

Труде непонимающе уставился на товарища:

— Как выйти, знаю. Зачем?

— Гостя нужно проводить на причал. Сольгейр вернулся. Он отвезет его к Хаскульву, — внятно объяснил все Бьертхельм.

— Сейчас, — кивнул Труде.

Через некоторое время он появился, уже в кольчуге и рубахе поверх нее.

— Идем, — сказал Труде и повел всех сквозь длинный дом.

В задней стене оказалась еще одна дверь, выведшая в узкую щель меж домом и каким-то сараем, откуда явственно пахло вяленой рыбой. Свернув налево, они оказались в тупике: путь закрывал высокий тын, которым были обнесены все сегванские дворы. На всякий случай Труде обернулся назад: там никого не было. Этот проход меж домом и сараем справа был наглухо перегорожен забором.

Труде наклонился, нашарил что-то в росшем у тына густом бурьяне, потянул с силой… и, к удивлению всех, вырвал вместе с травой и неглубоким слоем земли толстый дубовый щит с прикрепленным к нему мощным железным кольцом. В земле открылся лаз, уходящий сажени на три вглубь.

— Пройдем здесь, — объяснил Труде. — Здесь лаз. Он выводит в канаву в соседнем проулке. Проулок ведет к боковой улице, а она спускается на пристань. Там меньше всего людей, потому что она узкая и повозка пройти не может.

— Узкую нору легче засыпать! — проворчал Бьертхельм. — Веди ты, Труде. Я пойду сзади и закрою лаз.

Труде кивнул и стал спускаться по выщербленным каменным ступеням.

В проходе было сыровато, с выложенных гранитом стен сочилась вода, стекая в желобок, бежавший внизу. Высотой чуть меньше сажени, лаз мог пропустить даже Бьертхельма и Труде, а ширина его составляла два локтя, так что двигаться вперед было нетрудно. Ровный пол, тоже выложенный камнем, обещал, что по дороге в темноте никто не упадет и не расшибется. Едва Бьертхельм позади закрыл за собой щитом отверстие в земле, непроглядная темнота плотно окутала их. Зорко расставил руки и коснулся влажных шероховатых стен. Мелкими шажками, чтобы не наткнуться на шлепающего впереди по лужицам сегвана, он двинулся за ним.

Лазом, должно быть, пользовались редко: стены были покрыты плесенью и толстым мхом. Пахло затхлостью и гнилью. Ни единого звука с поверхности сюда не доносилось, хотя повозки проезжали по улицам сегванского конца довольно часто. Только падающие капли и шарканье и шлепанье обуви нарушали безмолвие потайной норы.

Наконец Труде, а вслед за ним и все остальные миновали поворот, и впереди замаячил серым пятном свет осеннего галирадского дня. Жестом показав Зорко, чтобы тот остановился, Труде направился к выходу наружу. По пути сегван запнулся о корень и ухнул сапогом чуть не по колено в глубокую рытвину с водой. Сверху с шорохом и всплеском осыпались комья сырой земли.

Труде, раздвинув корни и траву, потянулся вверх и вперед и тут же выругался тихо по-сегвански, едва не свалившись ничком куда-то дальше, но уцепившись за торчащий из стены прохода корень, оказавшийся надежным.

— Пошли. На улице нет никого. В канаве вода после дождей. Не сорвитесь, — предупредил он и двинулся обратно.

Вылезая и перепрыгивая махом через канаву, Труде, конечно же, сорвался, поскользнувшись на глине и запачкав белые в широкую синюю полосу штаны. Если бы кто оказался в это время сверху, он бы, кто бы ни был, несомненно, испугался и стал звать на помощь или, окажись это воин, огрел бы Труде чем-нибудь увесистым. Но им повезло: сегван спугнул лишь собаку, ощерившуюся и начавшую рычать при появлении из-под земли незнакомого страшилища. Однако, принюхавшись и уразумев, что это вовсе не страшилище, но пива испивший изрядно сегванский воин, собака дважды тявкнула для острастки и затрусила по своим собачьим делам.

Когда все четверо выбрались на свет, продравшись через жесткую осоку и перепутанные корни кустов, они увидели, что оказались в глухом переулке меж высоченных изгородей.

— Справа — двор Оле-кунса, слева — Асгейрда. Мы под его двором прошли. Улица боковая — там, — вытянул он руку. — Нам туда. Пошли.

— Подожди, Труде. — Фрейдис приблизилась к нему с пучком травы и отерла хоть немного грязь и жижу с его рубахи.

— После отстирать отдай, — сказала она назидательно. — Не следует мужу в нечистой одежде на люди являться.

Боковая улица и вправду оказалась узенькой, немощеной, она втиснулась между оградами сегванских дворов и внешней стеной сегванского конца, бывшей одновременно и внешней стеной Галирада. Этот участок стены являл собой крепкий тын четырехсаженной высоты, поставленный в два ряда над глубоким оврагом, крутой спуск в который начинался сразу за тыном. По дну оврага тек мелкий ручей, а сам овраг густо зарос бузиной, бурьяном и крапивой. По зиме он становился почти неодолимым препятствием, потому что ручей покрывался льдом лишь в самый лютый мороз, и лед этот был тонок. Провалившийся в ручей человек тут же обмерзал. Летом же продраться сквозь колючие заросли и взобраться на вал также было непросто.

Тяжелые осады Галирад пережил уже давно, когда он был еще небольшим городком, начавшим прибирать под свою руку многочисленные окрестные племена, роды и верви сольвеннов, вельхов и немногие тогда поселки береговых сегванов. Сегванский же конец появился позже, и единственной тревогой некоторое время оставались дерзкие вылазки вольнолюбивых и мятежных морских кунсов, кои успешно были отбиты теми же сегванами, уже поселившимися за стенами влиятельного города.

С тех пор тын неоднократно подновляли и укрепляли. С внутренней стороны вдоль тына шел помост, по коему ночью в мирное время ходили стражи. Через каждые тридцать — сорок саженей над тыном возвышалась башенка саженей в шесть. Там дозорную службу несли денно и нощно, больше наблюдая за морем. Со стороны суши за оврагом начинались поля и огороды да виднелись недальние печища. Когда-то самые древние из них вели войну с юным Галирадом. Если же какой-нибудь сильный и бесстрашный захватчик все же одолел бы овраг и перевалил через тын, он оказался бы здесь, в узкой теснине боковых улиц, перед новыми крепкими стенами — оградами сегванских дворов, каждый из коих мог стать самостоятельной крепостью, как и было в сегванских поселках на побережье и островах, и немало врагов полегло перед этим вторым кольцом обороны.

Вот по этой улице и шли к недальнему морю Зорко и его провожатые, и мерный шум крушецовых волн. Бегом не бежали, но поспешали. Дозорные на башенках вряд ли обратили бы на них внимание: у них были свои заботы. Но вот перехватить беглеца на такой улице было бы проще простого.

Они прошли уже саженей семьдесят, когда из проулка вдруг выступили вооруженные люди. Это были сегваны, а вместе с ними несколько сольвеннских дружинников. Дурное предчувствие не обмануло Бьертхельма.

— Это не люди кнеса, — сказал Труде, вытаскивая меч из ножен за левым плечом. — Это боярские стражники.

— Погоди, Труде, — заметил Бьертхельм, не спеша извлекать свой меч. — Свернем в сторону. На людной улице они драться не станут.

— Боярские — станут, — со знанием дела возразил Труде, но все же послушал более опытного Бьертхельма и повернул было назад.

Но и там уже стоял заслон: опять же сегваны и боярские ратники. Зорко приметил, что у сольвеннов на шеломах укреплен беличий хвост, а у тех, кто носил иные шлемы, тот же беличий хвост был пришит к одежде или прицеплен к щиту или броне.

— Из Прастенова колена воины, — определил Бьертхельм. — Эти жалеть не станут, не поможет тебе, Труде, твой язык.

С этими словами сегванский богатырь вытащил свой страшный меч. Только сейчас, при свете дня, пока враг еще не приблизился, Зорко оценил его длину и вес: такой, если и не прорубил бы доспех или шлем, сломал бы не одно ребро.

— С боярскими завывалами быстро вы снюхались! — не обращая внимания, закричал Труде сегванам. — Рыбы долины мусорных куч — имя вам!

— Язык прикуси, брехун! — громко ответил один из сольвеннов.

— Это люди Оле, — негромко сказал Бьертхельм. — С ними тебе лучше не вздорить.

— Пока я буду вести перебранку, нам может прийти подмога, — так же негромко отвечал Труде и продолжил: — Ты бы молчал, муж женовидный, скамьи украшенье! Пивом опился: дрова лишь рубить может меч твоей речи!

Сольвенн, не вовсе понимавший вычурную сегванскую брань, несколько опешил и примолк, ожидая помощи от рядом вставших сегванов, а те, уразумевшие, что хотел сказать Труде, невольно ухмыльнулись: у рунопевца Ульфтага и воины были под стать кунсу!

— Сам замолчи, пагуба деревьев меда хмельного! — придумали наконец, как достойно ответить хулителю люди Оле-кунса. — Чинно беседуй, вождь войска лавки, мужей не порочь!

— Ты бы молчал, — ни на мгновение не запинаясь, закричал в ответ Труде, — скала твоих плеч совсем источилась! Мечом твой меч Хригга перерубить — леченье из лучших!

Сегваны дружно захохотали, да так, точно целый табун лошадей разом заржал.

— Да что на этого пустомелю смотреть! — разъярился чернобородый сольвенн в богатом шеломе. — Бей его, а венна сиволапого хватай!

Сегваны перестали гоготать и вместе с сольвеннами, выстроив впереди щитников, двинулись медленно на троих мужчин и Фрейдис: видать, знали, каков есть Бьертхельм в бою. Но речи Труде свое дело сделали: сегваны, а они составляли чуть более половины отряда, были теперь не столь хладнокровны, сосредоточенны и злы, как давеча.

Достал меч и Зорко.

— Эва, гляди, и болдырь веннский зубами клацает! — гаркнул кто-то из сольвеннов.

Будь Зорко не из рода Серых Псов, он бы, может, и смолчал. Случайно, нарочно ли дал языку такую волю обидчик, но лаять Зорко болдырем ему всяко не следовало.

— Тебя, варгас, за язык не тянули! — огрызнулся он глухо.

Заговаривать перед боем с врагом не следовало, но уж тут стерпеть никак было нельзя. Хоть и не кричал венн, а обидчик, должно быть, услышал, зане только усмехнулся в ответ злобно: мыслил, должно быть, что легко с венном разделается, гораздо более сегванов опасаясь.

— Ты, Фрейдис, посредине вставай. А вы — спинами ко мне и друг к другу, — распорядился Бьертхельм. — Если Фрейдис схватят, нож к горлу приставят, что делать станем?

Сделали так, как сказал Бьертхельм. А сам Бьертхельм, выстроив немногих своих соратников, был уж словно и не здесь, да и не в самом себе как будто: взгляд его шалым и злым сделался, как у волка, ежели мог бы тот волк брагой опиться, а изо рта едва пена не капала.

Труде перехватил изумленный взгляд Зорко и пояснил:

— Бьертхельм — волк битвы; все его страшатся. У Оле таких людей нет.

Зорко не знал, что значит «волк битвы», но вспомнил, как ночью тот прорубил с двух ударов две неслабые кольчужные брони на манах, и решил, что такое прозвище Бьертхельму весьма под стать.

Меж тем думать времени уже не осталось, ибо противники подступили вплотную.

— Нечего ждать! Бей их! А девку не трожь: пригодится! — горлопанили сольвенны, не знавшие, чего стоит в бою Бьертхельм. Сегваны знали, потому осторожничали.

Оскорбитель Зорко первым решился и выскочил вперед, потянувшись к венну мечом. Зорко, хоть и не ратился никогда до этого похода с людьми, знал, как себя оборонить: венны в лесах не одним бортничеством занимались, как про них в побасенках говорилось. Юношей, в возраст входивших, учили и мечом владеть, и не худо учили.

Венн ловко поймал удар, шедший по дуге, и убрал сольвеннский меч в сторону, разворачивая противника и заставляя того подставить незащищенный бок. Бьертхельм, словно и не глядя в сторону Зорко, вдруг резко повел клинком в сторону, точно отмахиваясь от назойливой мухи, и, казалось бы, слегка лишь задел сольвенна как раз по этому боку. Жалобно звякнули кольца брони, хрустнули кости. Сольвенн, не охнув, упал на дорогу. Кровь сочилась из раны, как вода родничка сквозь болотный мох. Она была первой, и теперь Бьертхельм считался зачинщиком. Ему предстояло принять главную мощь атаки многочисленных противников.

Зорко во второй раз за несколько дней дрался за сегванов против сольвеннов. На этот раз, правда, и против него вышли сегваны. Зорко учили уважать всех людей, но ближе всех все же ему должны были быть люди его верви. За ними шли ближайшие веннские роды, потом все венны, после сольвенны. О прочих матери рода не поминали. И вот прочие оказались теперь ближе, чем те, кто должен был поддержать его. Сегваны, арранты, вельхи — они по заслугам или просто за так приходили ему на помощь. Сольвенны — так уж вышло — гнали его, как собаки волчонка.

И в первый раз врагов было много больше, но сейчас Зорко чувствовал, что дело обстояло хуже: не было сзади надежной стены с потайной дверью, за которой пряталась Иттрун. Женщина за спиной была — Фрейдис, — а стены не было.

Думать, однако, стало некогда: словно огромный стальной еж накатывался на троих защищающихся. И колючки этого ежа были куда как прочны и остры! Зорко, бывший, как и давеча ночью, без доспеха, скоро понял, что Бьертхельм и Труде, зная это, стараются по мере сил прикрыть его. Рядом не было кунса Халъфдира, могущего одним мечом держать целый строй и при этом еще и предвидеть бой наперед, но Бьертхельм восполнял отсутствие такого умения звериной яростью и искусным — не плоше, чем у кунса убитого, — владением клинком. Как ни пытались сольвенны приблизиться к нему, Бьертхельм обрушивал на их щиты такие удары, что даже успевшие поднять руку и заслониться отступали назад, не в силах устоять перед такой мощью. Если же под меч богатыря попадал клинок, то искры сыпались и вражий меч уходил вовсе не туда, куда был направлен. Противники же его уже несли потери: Зорко, как ни был занят, успел это заметить.

Труде бился не так яростно, но не менее успешно: против него оказались как раз соплеменники-сегваны, не слишком спешившие схватиться с Бьертхельмом. Труде вроде бы делал совсем немного движений, его меч никого не атаковал, но неизменно пресекал любой удар, шедший против него.

Зорко вообще не вовсе понимал, что он делает: рука сама собой управляла смертоносной сталью, кованной кузнецом в родном печище. Кузнец добавлял в сплав отвары каких-то трав и еще что-то, неизвестное Зорко. «Бери, — сказал тогда кузнец, — никакое колдовство ему не страшно. Коли сам дурнем не будешь, он и руку направит, если туго придется». Дурнем Зорко, похоже, не был, потому что, хоть и был он без кольчуги, ни единого укуса вражьей стали не получил.

Сталь со звоном билась о сталь, слышно было хриплое дыхание сражающихся и короткие вскрики, когда беспощадный меч неутомимого Бьертхельма находил новую жертву. Поэтому, когда со стороны пристани появился еще один отряд сегванов, это явилось полной неожиданностью и для обороняющихся, и для нападавших. Но те быстро сообразили, что это подошло подкрепление: свежие люди сменили тех, кому уж невмоготу было удерживать буйного Бьертхельма, и с новой силой навалились на него.

— Торвальд-кунс людей прислал, — негромко сказал Труде.

У вновь подошедших были боевые топоры. Как биться топором или против топора, Зорко знал премного. Но тут в руках у него был меч, да и против него вместе с топорами шли в ход ножи. Отбив направленный сверху удар топора, Зорко не успевал остановить удар кинжала, шедший слева и снизу. Он отшатнулся назад, сколь мог. Острое лезвие располосовало на нем рубаху и ожгло ребра. Еще немного, и нож светлобородого сегвана в вороненом шлеме с выкружками распорол бы ему грудь. Досталось наконец и Бьертхельму: кольчуга на левом плече была разорвана и кровь выступила из длинной раны. Но Бьертхельм, казалось, не замечал ничего, продолжая молотить мечом с прежней силой.

Что там делала за спиной Фрейдис, Зорко видеть не мог. Осознание, однако, того, что позади него женщина, да еще не просто какая-нибудь, а сильно ему, Зорко, помогшая, заставило венна встрепенуться и продолжить бесполезный бой.

Но тут к лязгу железа вокруг их троицы добавился шум другого боя и крики по-сегвански. На мгновение получив возможность глянуть сквозь кольцо наседавших на него противников, Зорко увидел молодого черноволосого сегвана в высоком шлеме, в куртке кожаной, кольцами обшитой, вместо кольчуги. И Зорко узнал его: это был Асгвайр. Кунс, живший здесь, по соседству с Оле, вывел своих людей и вышел сам, чтобы зачем-то отбить Зорко и его провожатых.

То ли задора у людей Асгейрда было побольше, то ли один Бьертхельм и вправду так вымотал воинов Оле-кунса, а только сегваны Асгейрда вмиг разметали строй сольвеннов и их союзников и пробились навстречу Зорко.

— Уходите к морю! — закричал Асгейрд. — Кнесовы гридни сюда уже скачут!

Однако одолеть с наскока воинов Торвальда было непросто: они загородили улицу и, выстроив щитовую стену, не давали к себе подступиться. Тогда Бьертхельм, оставив своих товарищей на попечение Асгейрда и его дружины, взобрался, словно кот, на высокий помост, шедший вдоль тына, и прямо оттуда спрыгнул вниз, оказавшись разом позади дружинников Торвальда. Те не сразу уразумели, что задумал Бьертхельм, и прыжок застал их врасплох. Бьертхельм напал один на восьмерых, стоявших в заднем ряду, и снова затрещали, разрываясь и вминаясь в живую плоть, кольца кольчужных броней.

Бьертхельм, словно щука сквозь тучу мальков, пробился без всякого для себя ущерба сквозь строй дружинников Торвальда, и в образованную брешь сразу вклинились воины Асгейрда. Подхватив под локоть Фрейдис, вовсе не испуганную и не утратившую сознания, а лишь бледную как полотно, Труде бросился вперед. Меч, рассекший ему щеку, смахнул Труде еще и половину черного уса. Ухватив левой рукой короб, бросился вперед и Зорко. Смахнув, будто уже давно это делал, вставшего на пути сольвенна, так что тот взвыл, ухватившись за ключицу, Зорко теперь видел впереди только черные ладные сапоги Труде, все испачканные грязной жижей канавы, крепкие башмаки Фрейдис и вязанные из тонкой шерсти ее чулки да шедшую все сильнее под уклон дорогу, из тела которой желтыми вкраплениями торчал известняк. Сзади еще звенели мечи. Зорко оглянулся: воины разных сегванских родов и сольвенны перемешались, и воинов, кажется, стало больше. Должно быть, к Оле-кунсу опять привели подмогу. Кунс Асгейрд и Бьертхельм вдвоем прикрывали бегство, размахивая своими огромными мечами.

Кончилась длинная глухая изгородь, и перед Зорко явилась пристань и море. У пристани покачивался длинный черный сегванский корабль, и вздымал над стоявшими у кромки людьми просмоленную ощеренную морду страшный зверь. Выход на пристань был перекрыт воинами в ярко горящих бронях со щитами, выкрашенными в цвета, доселе не виданные Зорко в сегванском конце: это пришел с моря кунс Сольгейр.

Труде, Фрейдис и Зорко воины пропустили, и они с разбега влетели по сходне прямиком на сегванскую ладью. Зорко, едва пристроив свой короб, метнулся было назад — помочь сегванам оборониться, но тут же был схвачен за кисть чьей-то могучей рукой, а потом венн как-то неуклюже и с размаху плюхнулся на лавку: руку заломили так, что иного не оставалось.

— Теперь посиди, — прозвучал откуда-то сверху негромкий, но внятный голос. Впрочем, если обладателю этого голоса потребовалось бы перекричать штормовой ветер или скрежет и лязг битвы, ему бы это удалось. Зорко, повинуясь приказу, не двинулся с места и возвел очи небу: над ним стоял высоченный сегван — выше, пожалуй, кунса Хальфдира и даже выше Бьертхельма, хоть и не так плотен и широкоплеч. На лицо он выглядел вряд ли старше Хаскульва, но глаза свидетельствовали другое: лет сегвану было не менее, чем убитому Хальфдиру. Во взгляде его, как и во взгляде Ульфтага, нельзя было заметить ничего, кроме звериной силы, настороженности и любопытства, точно сытый лесной волк, внезапно вышедший из чащи на поляну, глядит на тебя изучающе. Нос у сегвана был кривой, должно быть, прежде когда-то сломанный, лоб пересекали три глубокие продольные морщины. Длинные бело-желтые волосы сегван убрал сзади в хвост, а бородищу отрастил густую и длинную: должно быть, в плавании не до бритья было. Сегван был в изрядном доспехе, явно купленном или захваченном где-то в дальних землях.

— Меня зовут Сольгейр, — сказал сегван, кладя Зорко руку на плечо, предупреждая его, чтобы не вставал. — А ты Зорко Зоревич, значит. Сиди. Ты славно бился. Сейчас мы отплывем.

Меж тем бой в улочке уже сейчас должен был выкатиться на пристань: кунсу Асгейрду удалось заново собрать своих людей, и они теперь дружно, но быстро откатывались вниз. А сверху наседали уже не сегваны, а сольвенны. Зорко не углядел в первых рядах кнесовых гридней, но там, позади, уже мелькнула конская голова — значит, люди кнеса подошли. И если сегваны схватятся с ними, беды не миновать, и стрясется эта беда из-за Зорко. А если не схватятся? Кроме сражающихся и пришедших с моря, на пристани не было никого: сегванский конец и его пристань словно вымерли.

— Никто не хочет класть свою голову в битве за кнеса, — пояснил Сольгейр, замечая взгляд Зорко. — Другие не хотят класть голову после, на плахе перед домом кнеса, — добавил кунс.

— Зачем же Асгейрд вышел? — спросил Зорко.

— Оле должен ему немного жизней, — ухмыльнулся Сольгейр. — Асгейрд получил их.

Бой выплеснулся на пристань, и тут люди Асгейрда, согласованно и резко разорвав промежуток меж собой и накатившимся на них строем, отступили поспешно за стену щитов, выставленную воинами Асгейрда. Вместе с ними отошел и Бьертхельм. Сегван по-прежнему не получил ни единой серьезной раны, но взгляд его был совершенно безумен, и изо рта капала слюна. Бьертхельм готов был биться еще и еще, но сам кунс Асгейрд и еще трое его самых могучих воинов, крепко ухватив Бьертхельма за плечи, вели его на корабль. Еще один воин нес меч Бьертхельма, весь ржавый от крови.

— Бьертхельм — великий воин. Таких больше нет на побережье, — заметил Сольгейр. — Ты впервые вышел в битву? — неожиданно спросил он.

— На большую? Да, — отвечал венн.

— Тогда хорошо, что ты не видишь тех, кто остался там на земле. — Сольгейр кивнул в сторону улицы. — Видишь меч Бьртхельма? Он рубит голову одним ударом.

Зорко видел порванных медведем или загрызенных волками. Видел и тех, над кем успели потрудиться вороны, — лесная жизнь не проста, и люди в печище иной раз погибали по нелепости, по беспечности или по несчастному стечению обстоятельств. Но человека с только что отрубленной головой или даже рукой венну видеть не доводилось. И он представил себе на миг такое, да не в единственном числе, а во множестве, вспомнил старые веннские и недавно слышанные сегванские были и басни о битвах. Он увидел вдруг взглядом живописца, прозревающим неведомое, только что покинутую улицу. Да, Сольгейр был прав: это нужно было представить, прежде чем узреть воочию!

Тем временем Бьертхельма водворили на корабль. Люди Сольгейра стали медленно пятиться к сходне. Сольвенны и сегваны, подошед на четыре сажени к строю воинов морского кунса, вдруг остановились в замешательстве. Сегванам, понятно, не больно хотелось рубиться со своими, но что же сольвенны, кои составляли в этом отряде большинство, среди коих были опытные и бесстрашные кнесовы гридни и конные воины?

— Главного ищут, — усмехнулся злобно Сольгейр.

И верно, сольвенны оборачивались вправо, влево, даже назад ухитрялись посмотреть, переглядывались, несмотря на то что прямо перед ними был другой, вряд ли менее сильный строй. А дружины Асгейрда и Сольгейра времени не теряли. Вот они уже сжались у сходни, вот уж воины Асгейрда выстроились в два ряда… и пропустили, одного за другим, всех людей Сольгейра по сходне на корабль! Последним троим пришлось уже прыгать, потому что сходню сшиб прямо в воду сам Сольгейр.

И тут же рывок опрокинул Зорко навзничь! Дружный хохот сегванов приветствовал это событие. Выбравшись из-под лавки, не обращая внимания на смех — он не был обидным, а морских шуток по-сегвански венн пока не понимал, — Зорко немедленно обратился к берегу: он ожидал, что брошенные воины Асгейрда будут сейчас же изрублены или сброшены в море. Но нет! На пустой пристани, быстро уходящей назад, стояли друг против друга два отряда воинов: один невеликий — десятка три, другой вчетверо или впятеро больше. Стояли и даже не думали схватиться. Берег уходил прочь, и на этот раз надолго.

Хроника 3

Посвящение солью

Глава 1

В доме морского кунса

Осознание этого и слитный возглас «Хей! Хей!» севших на весла сегванов вернули Зорко к действительности. Солнце пробило облака и ослепительно мерцало на волнах, ветер посвежел, ладья плавно и ритмично закачалась на воде. Ровными, долгими рывками корабль двинулся по волнам как по знакомой тропе. Да так и было: из года в год уходили корабли сегванов от этой пристани; и кормчий, и гребцы давно уже знали, каким путем идти, и не уклонялись от него. Чайки пристраивались вслед за кораблем и долго реяли над мачтой, держась наравне, а потом поднимались ввысь или сворачивали, чтобы схватить рыбу. Их сменяли другие.

— Можешь спрятать меч. Он больше тебе не нужен. Пока. — Кунс Сольгейр опустился на лавку рядом с Зорко. — Не тревожься за Асгейрда и его людей. Они останутся невредимы.

Кунс был так спокоен, даже безмятежен, что Зорко засомневался, понимает ли сегван, что говорит.

— Почему думаешь так, Сольгейр-кунс? — спросил венн.

— Ты еще многого здесь не понимаешь. — Кунс мягко, но решительно забрал меч из руки венна. — Не думай дурного. Сегодня будешь у Хаскульва. Где мечом учился владеть?

— В печище у себя, — пожал плечами Зорко. — Где же еще?

— Это славно, — кивнул сегван. — Гурцату долгая дорога до Галирада. И дорогая.

«Опять Гурцат! — подумал Зорко. — Да что ж это такое: до степи версты немереные, а он будто бы тут, под лавкой схоронился! — Зорко едва удержался, чтобы не заглянуть и впрямь под лавку. — И как его ни помянут, все к худу!»

— Сольгейр-кунс, спросить тебя хочу, — обратился к сегвану венн.

— Говори, — кивнул Сольгейр, глядя на ставшие уже маленькими фигурки людей на пристани. Сольвеннский отряд уходил, уходил по средней, широкой улице. В боковую пошли лишь немногие: раненых и поверженных подбирать, как понял Зорко. Сегваны пока остались на пристани, глядя, как уходит корабль.

— Может, хоть ты мне поведаешь, что же такое здесь творится? Неужто из-за меня такой переполох по всему Галираду пошел? И что это все Гурцата-степняка поминают через слово? И что это сеча так завершилась вдруг? Почто столько людей порубили, а потом и разошлись? Коли для потехи, так больно потеха дорога!

— Расскажу, пожалуй, — согласился Сольгейр-кунс. — Хаскульв тоже мог бы, но Хаскульв не все знает. Он здесь был. Я — в море. Слушай.

И кунс Сольгейр начал говорить. Он не мог говорить так же чисто по-сольвеннски, как Ранкварт, или так же складно, как Ульфтаг, но этот негромкий, но мощный хрипловатый голос умел завораживать, так что Зорко, отчетливо видя мир под ярким осенним солнцем и слыша все — от скрипа весел и вскриков чаек до песни, что негромко напевала Фрейдис, — будто растворился в этом голосе, внимая только ему и впитывая его слова.

— Ты, пожалуй, себя коришь сейчас, Зорко Зоревич, что столько крови из-за тебя пролито. За то также винишься, что в сегванском конце случилась распря. Еще думаешь, что кнес теперь сегванов со свету сживет и будет в Галираде вражда и сеча.

Кунс замолчал, будто приглашая Зорко сказать что-нибудь на это.

— Думаю, так, Сольгейр-кунс, — подтвердил Зорко. — Причины лишь не вижу тому.

— Трудно ее увидеть, — согласился кунс. — А если нет ее, то еще труднее. Странный народ вы, венны. Если бы ты был причиной распрям, разве стоит за то корить себя? Судьбы не минуют даже боги. Но сейчас все не так. Ты оказался жребием. Если не ты, был бы другой. Ты стал не самым плохим жребием.

— Мудрено ты говоришь, кунс Сольгейр, — заметил Зорко. — Пирос Никосич, аррант ученый, и тот попроще иной раз. Однако я речи твои разумею. Только окольной дорогой не ходи больше: нет от того проку. Ума не наберешься, а запутаешься скоро.

— Верно говоришь, — не стал спорить кунс. — Я предупредить тебя хотел, чтобы ты без тревоги меня слушал. Распря в сегванском конце — дело привычное. Не всякая распря в городе решается: за тем кнес следит. Когда в распре два рода, им кнеса не одолеть. В море вражда идет и на дальних берегах. Когда же роды на две стороны встают, то кнес слаб оказывается дело уладить. Сейчас и вовсе непросто вышло: сегваны, кнес, бояре — все свои выгоды имеют, и никто уступить не хочет. Виной — не ты. Распря не вчера началась.

Кунс опять умолк, следя за тем, как кормчий управляет рулевым веслом: длинный сегванский корабль, повинуясь опытной руке, резал волны как острый нож холстину, и постройки на берегу все мельчали, зато острова в бухте вырастали. Днем они вовсе не казались таинственными: камень, сосны, березы, песок. Кое-где стояли рыбацкие домики или сегванские дворы.

— Когда же? — поторопил Зорко кунса.

— Плавание долгим было, — зачем-то сказал сегван. — Распря началась, когда Гурцат напал на Аша-Вахишту и Вельхский берег. Галирад — большой город. У него много земель, и никто не хочет на него нападать. Но Галирад не нужен своим землям. Галирад живет торговлей с дальними берегами, потому он силен и богат. Если этой торговли не будет, Галирад станет рыбацкой деревней. Большой мост рухнет, потому что станет не нужен. Вельхи уйдут отсюда, а сегваны расселятся на побережье.

Бояре и сегваны первыми поняли это, когда Гурцат стал грозить вельхским городам. Тогда одни решили замириться со степняками, а другие не побоялись поднять меч. Когда Гурцат пошел на Саккарем, задумался и кнес. Ничего не делается просто так. Морские кунсы живут не разбоем, как говорят про них в Аррантиаде, Нарлаке и Саккареме. Только очень старые роды с островов могут жить так. Мы живем торговлей. Гурцат, если он победит в войне, не даст нам торговать. Он ведет войну со всеми и побеждает. Если с ним не воевать, он все равно пойдет на Галирад. Но бояре думают не так. Многие бояре. И кунсы не все думают так. Люди Оле убили многих людей Асгейрда и потопили их корабль, когда люди Асгейрда хотели выбить сотню степняков из Пеколсхольма на Кайлисбрекке. Люди Оле сначала хотели того же, но потом испугались, что Гурцат отомстит им и помешали людям Асгвайрда.

Когда Хальфдир решил воевать с Гурцатом и разбил его людей на Кайлисбрекке, многие кунсы возмутились. Но с Хальфдиром трудно спорить: он самый сильный морской кунс, и ему не нужен галирадский кнес. Ранкварт долго не мог решиться, но потом взял сторону Хальфдира. Ульфтаг сделал то же. Кунс Оле решил, что лучше держаться Прастейна-кунса, потому что он силен в Галираде и даже кнес его слушает.

— А Вольфарт-лагман? — спросил Зорко.

— Вольфарт слаб и злопамятен, — отвечал Сольгейр. — Он подобен змее без ядовитого зуба. Отец его и дед были законоговорителями, и Вольфарт не худший лагман. В делах же кунсов он не имеет влияния. Когда кнес узнал, что Хальфдир убил послов Гурцата, он сильно разгневался. Прастейн сказал ему, что следует усмирить морских кунсов, но кнес не хотел этого, потому что Гурцат еще далеко, а морские кунсы могут потопить много галирадских кораблей, — тут Сольгейр улыбнулся, как улыбнулась бы щука, если б умела. — Тогда кнес позвал Ранкварта, и они говорили долго, но из этого ничего не вышло. Прастейн рассказал об этом всем, и новость скоро дошла до Кайлисбрекке и до Нарлака. В Нарлаке немало потешались, а на Кайлисбрекке все сильно опечалились.

Потом Хальфдир приплыл на побережье с большой силой и позвал еще Хаскульва, своего брата, и еще нескольких морских кунсов. Они ушли далеко в Дикоземье и перехватили там послов Гурцата в Нарлак. Потом Хальфдир уговорил Прастейна приехать в Лесной Угол, и Прастейн задумал обмануть Хальфдира. Дальше ты все знаешь сам. Хаскульв рассказал мне, как все было. Если ты хочешь, ты можешь стать сильным человеком. Твой меч довольно остер, а ум еще острее и проворнее, чем меч; это значит, и меч может стать сильнее. Твой меч повернул меч Прастейна, и Хальфдир победил. Потом ты говорил на тинге, и кунсы не успели перессориться раньше срока. Теперь будет большой тинг, и распря не начнется, пока он не свершится.

Когда ты поверг на площади вора из Аша-Вахишты, сольвеннские кунсы поняли, что ты и есть тот самый венн из Лесного Угла. Они послали за тобой своих людей, потому что кнес не хотел ссориться с Ранквартом. Но маны решили отомстить, и двоих из них убили в сегванском конце, и кнесу пришлось объявить о твоем розыске. Когда Турлаф нашел твой раскрашенный холст и сказал об этом Вольфарту, тот побежал к Оле, а Оле понял, что ты можешь быть только у Ульфтага, и не побоялся вывести на улицу своих воинов, потому что решил, что обвинение годи — достаточная для этого причина. Но кунс Асгейрд решил, что Оле не прав, потому что учинил бой с людьми Ранкварта и Ульфтага во время перемирия перед большим тингом, и посчитал должным сопротивляться Оле. Когда ты, Труде и Бьертхельм — главные обидчики Оле и сольвеннских кунсов — оказались на моем корабле, схватка остановилась. Биться с людьми морских кунсов не хочет никто, даже кнес. Биться дальше с Асгейрдом сольвенны не могут, потому что у них нет приказа воевать с Асгейрдом, а есть только приказ схватить тебя. Поэтому они мешкали, когда еще могли исполнить поручение. Людям Оле также не было больше причины продолжать бой, поскольку они тоже ловили тебя, а битва с Асгейрдом нарушала мир по закону.

— Я рассказал тебе все, — заключил Сольгейр. — Но теперь ты в безопасности: корабли сольвеннских кнесов все у пристаней и не собираются выходить в море. Они знают, что это слишком опасно, — снова ухмыльнулся кунс.

— Я-то в спокойствии, — откликнулся Зорко. — Благодарствую, Сольгейр-кунс. Только вот беда едва лишь поднимается. Сам говоришь, Гурцат со всем миром войну затеял. Когда так, а вы еще и меж собой ратиться собрались, ничего доброго не получится. Крепко ли стоит этот самый Саккарем?

— Шад будет сидеть в Мельсине, а Гурцат будет ходить под стенами, как волк вокруг овчарни, — ответил Сольгейр. — В Аша-Вахиште просто не успели закрыть ворота, когда всадники из степи гнали войско шада к столице.

«Может, так и увязнет там, в полуденных краях?» — подумал Зорко.

Сольгейр, посчитав дело сделанным, поднялся и пошел на нос, чтобы оттуда, если что, распоряжаться на ладье. Постройки Галирада сделались уже трудно различимыми, и только луковицы теремов еще возвышались заметно над городом. Сольгейр забрал в сторону от островов, уводя корабль на полночь и чуть на восход, и теперь они шли на едва видневшийся в дымке мыс, замыкавший залив, образованный устьем Светыни.

Фрейдис пела какую-то долгую песню с мерным, как прибой, рефреном, и сегваны гребли согласно пению. Труде смотрел безучастно на острова, то и дело трогая обвязанную рассеченную щеку. Бьертхельм, которому помогли снять кольчугу — без посторонней помощи он этого сделать не мог, зане рана на левом его плече была нешуточной, — сидел теперь перевязанный, спиной к мачте. На лице его и следа не осталось от той ярости и свирепости даже, что видел Зорко перед боем. Сегванский богатырь сидел, точно старик, у которого одна радость в жизни осталась — погреть остывшее и усталое от груза множества лет тело свое под солнцем.

Глава 2

Лицом к прошлому

Теперь, когда Сольгейр поведал ему о том, что Зорко не разглядел, он получил время и возможность подумать. Подумать о том, зачем так лихо закружила его тропка-судьба, и что тому причиной, и чего ожидать от этого пути, ставшего вовсе незнакомым, далее.

Зорко не просто так ушел из печища Серых Псов: просто уходили только Звездным Мостом к острову Ирию. Слухами земля полнится: прилюдно не вспоминали, но украдкой по избам вспоминали случаи, когда получалось так, что кого-то род Серых Псов недосчитывался вовсе не по причине смерти. Были те, кто сам уходил из верви и рода. Почему уходили, о том толком никто сказать не мог. Не потому, что опасались, а просто потому, что не понимали: и действительно, зачем человеку бросать такой надежный и проверенный уклад и устав, который один только и есть на земле такой — самый тебе справедливый, исконный. Так матери жили, и бабки, и прабабки, и многие-многие поколения, почитай еще от матери Живы.

Зорко и сам прежде представить не мог, что есть нечто лучшее помимо широкой излучины великой Светыни, текущей неизвестно откуда неизвестно куда, черного зеркала Нечуй-озера в братине высоких песчаных откосов и большого, бескрайнего леса, середь коего то там, то здесь ютились на холмах и широких полянах веннские печища, словно лучины в ночи согревавшие друг друга в огромную холодную зиму. И только дорога серой лентой вилась сквозь лес, принося тревогу и лихо из неведомых стран, да так же и унося его, не встретив здесь на пути своем ни единого жилья.

Но вот Зорко подрос, ездить стал и летом, и по зиме в соседние печища. Выучился работать с кожей и краской, понял, каков нрав у разных холстов, навострился ловко чертить узоры, потом кузнецу немного подсоблял, увидел, что таят в себе металл и огонь. А еще узнал он, как говорить с деревом, чтобы из-под ножа резчика вышел не обрубок живой некогда древесной плоти, но образ, которому дерево стало телом, возродившись вновь. Также и вовсе неживая вещь — мертвее некуда — кость, и та воскресала, когда появлялись вдруг на ней линии и фигуры, и даже когда просто черты и резы покрывали ее, образуя буквицы. А буквицы были узором куда более занятным и непростым, нежели все иные, зане таили в себе великий секрет единства черты и слова, сошедшихся некогда в пустынном еще времени и давших начало реклам и речи. Именно в рядах буквиц была самая великая в мире дорога, ведшая не только сквозь страны и земли, но и сквозь времена, и идти по ней можно было сразу и вперед, и назад, и вбок, и в любую вообще сторону.

И едва понял это Зорко, понял он и другое: от этой дороги уже не уберечься, и она уведет из дому неизбежно, вернее, чем обыкновенная серая полоса утоптанной земли. В путях звезд на небе, в струях Светыни, в древесных прожилках и сплетениях корней и ветвей, в контурах вещей и в расплывчатости облаков читал Зорко непонятные слова на непонятном языке. Он не вовсе понимал, что они значат, но звучание их отдавалось в сердце и отпечатывалось в памяти, как узор или буквицы на деревянной доске, отливалось как олово, заполнившее форму. И чем больше знал он и помнил, тем больше была потребность говорить. Но время для камней, воды, травы и деревьев и для человека текло по-разному, и, покуда дерево собиралось сказать слово, человек успевал пережить и высказать столько, что дерево не поспевало за ним.

И камень не мог вдруг обернуться человеком, и Зорко не мог стать камнем. Он представлял лишь, как видит мир камень, но лечь вот так в мох на несчетные тьмы лет не желал. Оставалось одно: идти к людям и говорить с ними.

Но в родном печище мало кто понимал и мало кто хотел понять те речения мира, которые переводил Зорко на человечий язык, вырезая по дереву и кости, рисуя краской на холсте, чеканя по бронзовому и медному листу и украшая кожу тиснением. Особенно не по нраву пришлись кудесникам холсты, где рисовал Зорко то, что видел вокруг. Старший из кудесников, статный и величественный старик Рокот Искревич, долго выспрашивал Зорко, откуда выдумал он нарисовать так тень. И то надо было знать кудеснику, почто рисует Зорко не так, как делали это прежде. Увидев же на холсте собаку, на кою Плава нарадоваться не могла, все сличая живого Басалая, вертевшегося тут же у ног, и нарисованного, кудесник и вовсе осерчал и приказал холсты пожечь, а Зорко велел более красками не заниматься.

Мало того, кудесник повел Зорко к матерям рода, чтобы хоть те вразумили непутевого молодца да наказали его примерно, чтобы лишнего не выдумывал. Зорко так дело уразумел, что опасался кудесник вредного колдовства и порчи, что могут навести такие картины.

Матери рода велели все показать, что успел Зорко сотворить. Старшая, женщина строгая, пятерых дочерей поднявшая, резьбу и чеканку посмотрев и кожи с ними, сказала: «Добрая работа. Не берись только судить о том, чего ведать людям не дано. И впредь лучше того не делай, чего прежде не делали. Не велено нам от Правды и обычаев отступать, и не потому, что прихоть такая, а затем, чтобы от добра добра не искали: от гордыни да своеволия всякая беда случается! Посмотри, как прежде делали, и поступай так же». Когда же показал Зорко холсты свои — не хотел он этого делать, но на обман матерей рода совесть идти не велела, — гневно посмотрела большими черными очами своими Свияга Некрасевна. А как дошла очередь до холста тосо, где были Плава с псом охотничьим Клычкой явлены, и вовсе мрачнее тучи стала: «Так вот ты чем гордыню свою тешишь, Зорко! Когда на выверты твои, что на дереве ты учинил да на коже, думала, по молодости, по глупости. Оказалось, прав Рокот Искревич: не из младости, не по глупости, а по умыслу недоброму. Когда не хочешь, чтобы перед всем родом тебя ославили и наказали, иди и сожги мазню всю эту непотребную! Огонь — наш заступник, он стерпит, он и очистит. А чтобы не вздумал ты впредь худыми делами да думами неправыми зло на род наш навлекать, будешь отныне в поле работать, чтобы мать-земля тебя вразумила, коли мы не углядели, а сам ты в гордыне своей упорствуешь! Вот зарок тебе: ни к коже, ни к дереву, ни к холсту, ни к металлу, ни к кости тебе не касаться никаким орудием, узор наносящим. До конца земных дней твоих не касаться! А чары от тебя, коли есть, Рокот Искревич отведет». И другие матери рода подобное сказали и со старшей согласились.

Зорко на это поклонился только и сказал: «Благодарствую за науку вам, Свияга Некрасевна. Будет по слову вашему». Но в первый раз тогда Зорко знал, это говоря, что не исполнит воли матерей рода, что слова своего не сдержит. Холстины кудесник-ведун наказал в торбу сложить и ему отдать. Зорко отдал, едва не плача, а на следующий день вновь подступил к нему старик Рокот: куда, отступник, мазню свою поганую дел? Оказалось, что торбу у кудесника кто-то выкрал ночью и либо подменил на такую же, либо холсты, что Зорко писал, вытащил, а простые, на коих он просто краски пробовал, подложил. Кудесник все колдовством объявил и то, что было, пожег. «Пачкотня вредная, дескать, сама в пачкотню и превратилась, когда чары развеялись» — так он объяснил то, что образы с холстов исчезли и пятнами цветными заменились. Но Зорко о том не знал, и никто не знал, кроме матерей рода и других ведунов. Рокот долго тогда за Зорко следил, все вызнать хотел, где тот холсты свои прячет, да только не нашел ничего и успокоился.

А Зорко он всяким обрядам подверг, и страшился парень, что и впрямь разгневал он богов, и поделом ему такая кара. Но ничего не случилось, и кроме растерянности и недоумения ничего не испытал Зорко. Боги промолчали и не дали никакого знака ни в пользу правоты Зорко, ни против.

А на душу камень лег: не мог Зорко соблюсти запрет матери рода и запрет нарушил. А следить за ним никто не следил: не могли помыслить, что можно такой запрет нарушить, да Зорко со своим художеством никому и не показывался. Уходил куда подальше, где редко кто из печища бывает, и там работал. И еще один из всех в печище начал он с проезжими людьми разговоры вести об иных краях и тамошних обычаях. А потом старик калейс объявился. Не сказать, чтобы шибко влекли Зорко чужие края, но понимал он, чем дальше, тем яснее, что только там сможет он тем заняться, к чему душа лежит, что ему судьбой предписано. Свияга Некрасевна вскоре — год минул — гнев на милость сменила: Зорко и вправду не только в художестве, но и в рукомесле изрядный толк знал; может быть, и просили за него мастера, и холсты красить да с кожей работать дозволено было ему, а после и по дереву резать разрешили. Только это уже не могло отвратить Зорко от принятого решения: не было ему места в роду, какое бы и ему по нраву было, и роду не в тягость. А раз так, то и следовало уходить.

И была Плава. Печище у Серых Псов большое было, но все друг друга знали, и дети у всех росли, почитай, вместе. И Зорко с Плавой друг друга сызмальства знали. Знали и знали, покуда не встретили оба девятнадцатую весну. Словно кто с глаз у Зорко пелену снял, и посмотрел он на Плаву по-иному, а как посмотрел, то глаз уж отвести не мог. И не опустил взора, когда Плава его ответным взглядом подарила.

С тех пор не разлучались они и никого вокруг не видели. Плава все знала, что Зорко творит, и только радовалась, когда были у него удачи, и утешала, если вдруг не получалось что. Но про то, чтобы свадьбу играть, речи не заходило: знала она, что Зорко уйдет, а все равно расстаться с ним не хотела и толков по печищу не боялась. Да и не было толков: если кто и смотрел косо, так только Рокот, но и тот лишь за тем следил, чтобы Зорко опять непотребства малевать ни принялся. Не уследил.

Зорко и Плава в то же лето — двадцатое уже у обоих — стали мужем и женой, только никто об этом не знал. А может, и знали, да не говорили. Такое, чтобы молодец и девица до свадьбы любились, не было редкостью. Но тут дело в другом состояло: кому бы понравилось, что хорошая девушка, да с таким непутевым, как Зорко, встречалась? Ясно было, что такой или по добру из печища уйдет, или вовсе будет изгнан, как волк-оборотень. Может, кому-то и не нравилось это, но Зорко и Плава больше смотрели за тем, как бы снова ведун, или матери рода, или кто другой не узнали, что Зорко к прежним своим занятиям вернулся, нежели любовь свою от чужих глаз таили.

Так четыре солнцеворота минуло. И вот, потянулись дорогой уже не одни купцы, а и беженцы. Вздыбила курганы Вечная Степь и выпустила в мир конные тысячи. Зорко все больше стал пропадать вечерами у дороги: проезжие любили останавливаться у росстани, где большой торный торговый путь пересекался с зеленым, посередь которого росла трава. Этот малый путь вился лесом и болотами до печища рода Гирвасов. Гирвасом звался легченый, не обремененный ездовой упряжью олень. К слову, лошадь хороша была для летних плотных дорог, для утоптанного зимника. В весеннюю распутицу и осенние грязи, в глубоком лесном снегу, кой начинался тут же, едва отойди от дороги, первым средством для езды был сохатый, либо олень. Сольвенны некоторые знали об этом, и тем более дикими и страшными казались им венны: где это видано, чтобы обычный человек сохатого запрягал? А где сохатый, там, глядишь, и волк в упряжь полезет, и медведь, а там и вовсе нечисть какая! Может, оттого и пошли по торгу галирадскому побасенки, будто у веннов медведи в лаптях по печищам ходят, а зимой в избах у печи спят.

И вот в этот неуютный мир, где венна за медведя считали, должен был уйти Зорко. А Зорко думал теперь, ушел бы он по большой дороге, утоптанной, если бы не объявился в степях Гурцат? Если б не Гурцат, не появился бы в роду Серых Псов гость — старый калейс. Не шли бы по дороге вельхи, чьи изделия, искусства и песни так бередили в сердце тягу к дальним берегам. Не увидел бы Зорко столько диковинных и красивых вещей, что везли с собой переселявшиеся вельхи, калейсы и неудачливые купцы, приплывшие на восходные берега как раз в год, когда прошлась по этим берегам кровавой косой степняцкая сабля.

Провожали Зорко мать с отцом и сестрами, ведун — не Рокот Искревич, а тот, что помладше, — Латыня Нежданич и старшая мать рода.

— Иди, Зорко. Путь тебе полотном. Лихом дом родной не поминай, только сюда и можешь вернуться ты. И не забудь, чему тебя здесь учили. Живи по Правде, как предки заповедовали, — сказала Свияга Некрасевна. — Пусть и в дальних краях знают, что у Серых Псов живут праведно.

Зорко ответил, как должно, словами благодарности, благословили его родители и наставники, с тем и пошел.

Плава простилась с ним позже, когда вышла, как и договорились они, из-за огромного валуна, похожего на волчью голову, что издавна лежал у зеленой дороги. Плава не плакала, словно знала что-то, чего не знал Зорко, не хотела только говорить. Чтобы вернее сбылось. Но грусти не спрячешь, и увидел ее, эту грусть. Она была похожа на одинокую звезду, когда все небо безлунно и закрыто сплошь пеленой, и горит эта звезда, мерцая и мрея, одна в пустой ночи, высоко над миром, и ни один голос, кроме ветра, не доносится до нее. И ни одно из слабо светящихся внизу печищ не ответит. Зорко помнил, кажется, каждый локон ее волос и каждую черточку, и вкус этих губ не смог бы перебить никакой иной, будь он сколь угодно сладок.

Последним же, с кем расстался Зорко, оказался Клычка — тот самый охотничий пес, живший у Плавы на дворе, с которым Зорко рисовал ее. Большой и серый, с черной почти спиной и рыжеватыми подпалинами за острыми, стоящими торчком ушами, Клычка, на взгляд Зорко, более походил на того первого Серого Пса, от которого и пошло название рода, чем тот, что был изображен на коже, висевшей у места схода. Коже этой, конечно, было немало лет, а все ж не казалась она Зорко такой древней, чтобы помнить еще первого Серого Пса: вельхи везли с собой куда более старые кожи, а также владели хитрыми составами, помогающими коже молодиться долгие годы. У веннов таких премудростей не знали. А рисунок на коже был уж и вовсе невыразителен и даже невзрачен.

Таких мыслей Зорко никому не поверял, даже Плаве. От них нисколько не уменьшалась любовь его к родным местам и вера в родовых богов, но, по разумению Зорко, если уж рисовать Серого Пса, то красиво, чтобы как живой был. Или чтобы как у вельхов: не сразу и скажешь по виду, пес это или басенное чудище, на пса похожее, но мигом поймешь, по сути: пес. Ныне, когда лежала в коробе книга с ликами аррантских богов, которых Пирос Никосич так не уважал, Зорко еще более утвердился в своем мнении.

Из двух легенд, что говорили о первом Сером Псе, куда более известна была та, где сказывалось про пса, что за людей заступился, когда боги на тех разгневались. Не мог понять Зорко, как это пес с богами говорил о таком: у собак свои слова были, как и у всего в мире, у богов — свои. Боги, конечно, могли язык собачий разуметь, да ведь у псов и слов таких не было, чтобы высказать речи, что первому Псу приписывались.

Была и иная легенда, которую тоже знали все, но рассказывали и вспоминали редко. Но не жаловали ее матери рода, и ведуны к ней никогда не обращались. А Зорко она куда более по нраву пришлась.

В давние времена, когда людей на земле было мало, венны и сольвенны жили еще единым народом, сегванов на побережье вовсе не знали, а вельхи проживали повсюду от Галирада до Вечной Степи, предки рода Серого Пса обитали южнее отрога Самоцветных гор, что уходил почти до восходных побережий. Сейчас в том месте, где отрог подходит к морю, как знал теперь Зорко, лежала земля Аша-Вахишта. Но в стародавние времена часть веннов жила чуть южнее и гораздо дальше в глубь земли: до моря оттуда далеко было.

Жили неплохо, но с полудня пришел страшный враг. Каков он был, о том легенда молчала. Невнятно было даже, люди то или какие иные племена, но не это было важно. Пришельцы подступили внезапно и были жестоки. Биться с ними венны смогли недолго и стали отступать через горы на полночь. Враги гнали их все выше, туда, где на перевалах уже лежит снег. Кого-то убили, иные замерзли или сорвались с обрывов. Через перевал ушла только одна девушка, совсем еще юная. На полночь от гор было гораздо холоднее. Начал идти снег, а жилья не было. Девушка зарылась в листья и еловый лапник, но холод побеждал, и она уже думала, что замерзла и видит предсмертный сон, когда из лесной темноты вдруг вышел огромный серый зверь, которого она вначале приняла за волка.

Но это был пес. Он лег рядом и согрел ее, а потом еще целых три года носил ей пищу. Через несколько месяцев после той ночи у нее родились дети — близнецы, брат и сестра. С тех пор и начался род Серых Псов.

Зорко знал, что эта легенда — чистая, настоящая сказка, но была она куда интереснее первой. И ничего страшного не видел он в том, чтобы считаться потомком Серого Пса: собаки были куда разумнее и добрее, чем иной раз могли быть люди…

Но мысли его опять вернулись к Гурцату, как вспомнил он вдруг, что на полуночных склонах того хребта, через кой пришлось перевалить тогда разбитым веннам, жили ныне горные вельхи, а на вельхов теперь наседал с полудня Гурцат.

И опять, если бы не Гурцат, случилась бы история в Лесном Углу? Конечно, лишь случаем Зорко пришел в погост тем самым злосчастным днем, когда съехались туда Хальфдир и Прастен. Но разве не было в той случайности воли богов? Разве человек способен предвидеть случайности, что с ним произойдут? А раз не способен сам человек, то, значит, тут дела богов. И боги привели его в Лесной Угол в положенный ими срок.

Зорко заново воскресил в памяти черный морок и черную грозу. Снова видел он Хальфдира и Хольгера, Бутрима, Прастена и двоих степняков. Почему же именно степняк не испугался черной молнии, почему его не убило ее ударами? Потому ли, что у него не было выбора, а потому и не было страха? Или видел он черную молнию допрежь и знал, что от нее ждать? А если знал, то откуда? Ужели колдун был? Да и кто сказал, что он жив остался? — подумал вдруг Зорко.

Но тут же понял, что не прав. Лазутчики галирадского кнеса не только под стенами города ходили, но забирались в такие края, откуда до Галирада не одну седмицу ехать нужно. Гонцы от них и сообщили, что прознали в степи о том, как негостеприимно с послами к нарлакским государям в Лесном Углу обошлись. Оттого и всполошились бояре галирадские и сам кнес.

И дальше, если б не Гурцат, не плыл бы сейчас Зорко в ладье кунса Сольгейра, и кунс Сольгейр это куда как доходчиво растолковал.

Выходило, будто не один Зорко был виноват в том, что с ним случилось. Едва вышел он за порог — да и раньше, лишь подошел он к перекрестку торной дороги и зеленой и заговорил с калейсами, тень всадника, тень Гурцатова коня и самого степного полководца на нем, что простерлась теперь через всю землю, от Галирада до самого полудня, до Саккарема, вечно бежала рядом с ним, пятная и следы, и путь впереди. И немудрено, что отовсюду пришлось Зорко уходить: разве можно где-то остановиться, когда рядом тащится такой призрак? Ничего доброго о Гурцате Зорко не слышал: всюду, куда приходил он сам или его отряды, были только война, пожары и смерть. И тень его не могла быть лучше: наоборот, разве что хуже. И разве мог он, Зорко, противоборствовать такому призраку, а коли и мог, то чем? Может, вельхи за морем подскажут ему, как жить так, чтобы на тебя тень не пала и чтобы на других тени не уронить?

Глава 3

Ратники моря

Тень от пробегавшего по небу облака закрыла ненадолго ладью. Зорко посмотрел вверх: облако было небольшим, да вообще облака в этот час были над заливом редки. На вершине мачты, стоя на двух вовсе нешироких досках, покачивался в согласии с кораблем и волной дозорный сегван. Вдруг он повернулся вправо, замер настороженно, точно заметил что-то, всмотрелся, поднеся ладонь к глазам, а потом, обратившись вниз, крикнул:

— Сольгейр! Три корабля на полночь и закат! Это бариджи!

— Маны! — только и сказал в ответ Сольгейр.

Зорко обратился туда, куда смотрел дозорный на мачте, но не увидел ничего: должно быть, корабли манов покуда были скрыты за овидом, и глазастый сегван с высоты видел то, чего не видели все остальные.

Никто из гребцов и воинов словно бы не слышал этой переклички. Все продолжали заниматься тем, чем и занимались; веслами и парусами.

— Ветер помогает им. Они нас нагонят, — сказал Сольгейр.

Половина воинов покинули весла, и опять, в который раз за сегодняшний бурный день, загремело железо: сегваны облачались в кольчуги. Когда доспехи были надеты, они сменили тех, кто был на веслах еще без защиты, и ладья, лишь немного сбавив ход, быстро двигалась к мысу, представшему уже вполне вещественным.

— У нас есть кольчуга для тебя, — подошел к молча наблюдавшему за происходящим венну Сольгейр. — Ильмунд пал в Шо-Ситайне. Возьми.

Сольгейр положил перед Зорко настоящую кольчужную рубаху мелкого плетения, серебристую и льющуюся, как стальной ручей. Зорко никогда не надевал кольчуги: в печище Серых Псов такие вещи были ни к чему, и только в двух или трех домах сохранились старые кольчуги, с тех еще, наверно, времен, когда живы были легенды.

Но проезжие торговцы кольчуги везли, и Зорко знал и как следует носить этот доспех, и сколько он весит.

Сольгейр, похоже, понял, почему медлит Зорко.

— Если ты никогда не носил кольчугу, не стоит думать, что это тебе никогда не понадобится. Лучше пустить три стрелы мимо и уцелеть, чем направить точно весь тул и быть убитым одной последней.

— Если я пущу мимо три стрелы, ты можешь выбросить меня за борт, — гордо ответил Зорко, вытаскивая из короба рубаху из грубого льна.

— Кольчуга слишком дорогая вещь, чтобы бросать ее за борт, — ухмыльнулся кунс. — Если ты не боишься битвы, ты можешь умирать спокойно. А если ты еще и не врешь, ты можешь и выжить. Жаль, Бьертхельм не сможет нам помочь.

Но Бьертхельм, похоже, мгновенно оправился от всех ран и утопил в волнах усталость. Он уже не сидел, а стоял у мачты, выпрямившись во весь свой немалый рост и вглядываясь в даль.

— Возьми шлем, Бьертхельм! — крикнули ему с кормы.

— Не давайте шлем Бьертхельму, не то он перестанет бояться самого Хрора! — ответил кто-то на носу.

— Хрор будет биться с нами, и мне нечего его бояться. Дайте мне шлем, — рек Бьертхельм.

Увидев, что Бьертхельм с ними, Зорко приободрился: битва была той стороной жизни, в которой прицепившаяся к Зорко тень степного владыки становилась живой, и, чтобы победить ее, Зорко должен был сражаться. Но это были его самые первые бои, и рядом с Бьертхельмом делать эти самые трудные шаги было легче.

Едва успел Зорко надеть кольчугу и застегнуть пояс, как корабли манов один за другим возникли на закатном овиде. Это были крутобокие суда с острыми обводами, саженей десяти в длину и двух — двух с половиной саженей вширь. Их мачты — по две на корабле — несли паруса, расширяющиеся книзу. Сам корабль словно бы прогибался плавно от носа к корме. Корма была высока и срез ее был прям и переходила в прямоугольную надстройку. Она, помимо решетчатых окошек, закрытых чем-то блестящим, была раскрашена разноцветными причудливыми цветами и резьбой.

Как ни проворен был черный змей ладьи Сольгейра, но ветер и впрямь благоприятствовал манам. К тому же их корабли, должно быть, и при равных условиях не уступили бы сегванскому кораблю в ходе. Маны выстроили свои суда борт к борту и шли ладье наперерез, прижимая одновременно ее к низкому каменистому берегу, поросшему темным ельником. Высадиться на такой берег, если вдруг настала б необходимость, было бы очень нелегко. Даже Зорко, ничего не знавший о морской войне, представлял, что бой предстоит тяжкий. Корабли манов были явно вместительнее ладьи, и кто знал, сколько воинов скрывается на каждом из них.

Сегваны повесили вдоль бортов большие круглые щиты — хорониться от вражьих стрел. Зорко, понимая, в чем его главное умение, то и дело посматривая на приближающегося супротивника, снаряжал боевой лук. Сегваны поглядывали на это грозное оружие и одобрительно кивали: их луки были по преимуществу длинными и гибкими, но простыми. Составной лук Зорко с костяными накладками бил и дальше, и точнее. Зорко, правда, не знал, каковы луки у манов.

Три корабля — бариджи, как назвал их дозорный, — приближались быстро. Уже видно было, что маны тоже прячут у бортов своих стрелков, а щиты у них большие и прямоугольные. На высокой корме, поднимавшейся над водой как небольшая башня, и на приподнятом носу собирались воины со щитами и саблями, а еще были какие-то люди вовсе без тяжелого оружия, но с какими-то горшками.

— Смолу грейте! — распорядился Сольгейр.

Трое сегванов вытащили на палубу большой чан со смолой, в толстом железном сосуде раздули угли, разожгли огонь и чан повесили на цепях. Жар был точно рассчитан за века походов, и скоро загустевшая смола начала течь и пузыриться. Сейчас же принесли паклю.

— Труде, скажи, что это за горшки у манов? — спросил Зорко сегвана, собиравшегося вступить в бой, несмотря на раненую щеку и другие раны поменьше.

— Аррантский огонь, — отвечал сегван.

— Зачем же огонь в горшки прятать? — опешил Зорко. — Не проще ли стрелу метнуть?

— Стрелу погасить просто, — объяснил сегван, — плесни лишь водой. Аррантский огонь вода не сразу возьмет, и занимается он так, будто весь корабль смолой пропитан. Если и вправду луком владеешь, бей по тем, кто при огне.

— А у сегванов такого огня нет? — еще спросил Зорко.

— Нет. Секрет арранты хранят. И еще в Аша-Вахиште знают, и в Саккареме, говорят.

Зорко стало не по себе: против меча и лука он знал, как сразиться. Но вот против колдовского огня, который водой не залить и в коем целый корабль зараз как лучинка сгорает, он биться не умел. Сольгейр, однако, в Аррантиаде не раз был, знал, как огонь кудесный проще одолеть.

— Песок несите! — опять распорядился кунс, и те же трое, что разогрели смолу, извлекли на свет три немалых короба с песком и поставили их посреди палубы и чуть ближе к носу и к корме. На этих троих не было кольчужного доспеха, только плотные куртки из кожи. От стрелы такая куртка оборонить не могла. И шлемов на людях этих не было, только шапки из войлока.

— Кто это? — опять обратился Зорко к Труде.

— Рабы, — просто отвечал сегван. — Не каждый воин может позволить себе кольчугу. Сольгейр удачлив в походах, поэтому вся его дружина в доспехах.

Тех, кого Труде назвал рабами, не остались, однако, вовсе беззащитными. Выполнив приказ кунса, они закрылись широкими круглыми щитами, не металлическими правда, а дощатыми, обтянутыми кожей, на кою еще нашиты были тонкие пластины бронзы. Пущенная прямо стрела враз пробила бы такую защиту, но от стрелы, летящей полого, этот щит спасти мог.

Из помещения, что — скрывала высокая корма одного из кораблей манов — того, что шел посредине, — вышел человек немалого роста, стройный, одетый в богатые шелка, парчу, атлас, с блестящими украшениями из каменьев и золота. На поясе у него висел широкий кривой меч, а верхняя одежда, судя по всему, скрывала под собой кольчужную рубаху. Голову человека защищал высокий шишак, посеребренный и даже позолоченный.

— Гурганы, — пояснил Труде, смотревший туда же, куда и Зорко.

— Это сын кунса гурганов — принц Паренди. Я видел его две зимы назад, — сказал сегван, оказавшийся справа от Зорко. — Паренди на их наречии значит «счастье».

— Невеликое счастье быть изгнанным из дому и просить милостыню, — заметил пришедший вновь на середину палубы кунс Сольгейр. — Лучше умереть в море. Если Храмну будет угодно и мы выдержим этот бой, волчья пасть из золота будет висеть на ожерелье у того, кто отправит принца к ашаванам.

Ответом кунсу был воинственный и радостный клич.

— Кто такие ашаваны? — опять не понял Зорко.

— Те, кого маны считают своими светлыми богами, — пояснил тот же сегван справа.

На кораблях из Аша-Вахишты услышали клич сегванов и, должно быть приняв его за боевой вызов, ответили. Старец в черной одежде и белом платке выкрикнул что-то нараспев, да так пронзительно, что было отчетливо слышно на всех четырех кораблях, и без малого две сотни голосов подхватили последние слова этого выкрика на незнакомом, отрывистом языке.

Зорко вдруг весь насторожился, точно пес, почуявший чужой запах. Это было предчувствие человека, знающего, что такое лук и стрела. Летучая смерть была в воздухе. Зорко не видел, кто выпустил эту первую стрелу и куда, но мигом схоронился за висевший на борту щит. Мгновение, другое ничего не происходило, и вдруг зловещий стук металла о металл вывел притихшее было пространство над морем из оцепенения. Стрела с корабля манов ударила в верхнюю кромку щита, за которым спрятался Зорко.

— Кто метнет стрелу до их кораблей?! — крикнул кунс Сольгейр.

Зорко не стал отвечать. Сколько оставалось до ближнего корабля, с которого, быстрее всего, и выпустили эту стрелу? Стрелять венну было не впервой, и он умел точно определить расстояние. Саженей полтораста, может, немного более. Зорко вытащил из тула длинную березовую стрелу, крашенную черным. По черному шел серебристый зигзаг. Вместе с бронебойным, граненым наконечником, стрела походила на гадюку. Зорко сам, под присмотром мастера-стрельника Кулаги, снабжал свои стрелы узорами и краской. Было это уже после того, как матери рода разрешили Зорко вернуться к рукомеслу, Кулага хвалил умение Зорко, говорил, что его стрелы должны бить метко и жалить больно. На охоте это получалось. Что же до моря…

Корабль раскачивало. Добро еще, что волна была невелика. Зорко умел бить и птицу, высоко в небе летящую, с лодки, и даже крупную рыбину сквозь прозрачную воду, но волнение в заводях Светыни и даже волны, ходившие при свежем ветре на Нечуй-озере, не могли равняться с морскими. Зорко долго выцеливал, ловя удачный миг, принимая нутром ритм покачиваний корабля. Никто из сегванов, как видно, не решался на выстрел с такого расстояния, и только сильный веннский лук способен был послать врагу смертоносное известие.

Когда корабельный борт поднялся на высшую свою точку, Зорко резко — до глаза — натянул тетиву, и стрела, и впрямь как выскользнувшая из неприметной норы гадюка, устремилась вперед. Зорко целил так же, как и удалой стрелок из манов, сиречь чуть выше щита, скрывавшего человека у борта. Сегванский щит выдержал удар. Зорко знал, что его стрела, когда выстрел будет рассчитан верно, щит пробьет.

Так и вышло. Несколько времени — Зорко почудилось, что очень долго, — ничего не случалось. Сегваны видели, что венн спустил тетиву, и тоже с интересом смотрели, что из этого выйдет. И вдруг — никакого звука слышно не было за дальностью — маны на среднем корабле всполошились, кто-то кинулся к щиту, что стоял как раз посредине палубы. Зорко еще не совсем понял, что случилось, но сегваны, знавшие толк в морских схватках, разразились новым кличем. Зорко уразумел наконец, что попал!

Начало бою было положено. Маны, видать, осерчали сильно после удачного выстрела со стороны сегванов. Их луки ничем не уступали, а то и превосходили в мощи веннский лук, и стрелы не то чтобы дождем посыпались, но раз за разом, через равные промежутки времени, новая стая их накрывала ладью. Не всякий выстрел ложился точно, но и промахи были редки.

Стрелы попадали в борта, в парус, перелетали через щиты и достигали людей, сидевших с другого борта, звенели о металл и с тупым дребезжащим звуком тыкались в дерево. Пока они не могли причинить существенного ущерба, но чем ближе были бариджи манов, тем опаснее становились их луки. Вот уже и первый щит оказался пробитым насквозь бронебойным стальным наконечником, и жало на каких-то полвершка не дошло до лица воина.

Плохо было и то, что сами сегваны под таким обстрелом не могли толком ответить на стрелы манов. И грести не могли спокойно, чтобы заставить манов за собой гоняться. Сольгейр, однако, оставался спокоен, и, только расстояние сократилось до того, чтобы и сегванский лук мог разить наверняка, кунс просто махнул рукой, подав знак. Рабы поднесли ему лук и закрыли щитом. Сольгейр натянул тетиву, поднялся на миг, дождавшись ничтожного перерыва, когда стрелы манов не падали на ладью, и выстрелил из натянутого до уха длинного лука. И вслед за ним, точно повторив его прием, воины с луками поднимались, прикрытые щитами, кои держали их товарищи, менее искушенные в лучной стрельбе, и выпускали из луков смерть.

Помогать Зорко взялся тот самый воин справа, что так хорошо знал про манов и их вождя. Венн пока поднимался в первый раз и выпускал стрелу мгновенно, по наитию, успел заметить себе, куда лучше выстрелить в следующий раз. Вторая его стрела, как понял Зорко, цели не достигла, хотя ударила в мачту корабля манов.

— Первый промах, Зорко Зоревич! — услышал он за спиной голос кунса.

Венн не ответил ничего, но теперь он уже знал, куда послать новую стрелу. Тех, кто суетился возле горшков, куда заточен был таинственный аррантский огонь, тоже закрывали щитами, но щиты эти были из досок и кожи, а то и плетенными из тростника: не слишком ценил, должно быть, сын шада этих людей. Луку Зорко такие преграды преградами стать не могли.

И Зорко, уже садясь, чтобы наладить новую стрелу, увидел, как на носу кто-то взмахнул неуклюже руками и упал за щиты.

Но и стрелы манов становились все грознее. Вот полетели и огненные вестники, обернутые горящей паклей. Это еще не был страшный аррантский огонь. Обильно омоченные морской волной, сырые толстые доски, из коих был создан сегванский корабль, загораться не спешили. Даже парус, пропитанный солеными сырыми ветрами и брызгами, лишь лениво тлел, и тление это распространялось не намного. Ответные огненные стрелы сегванов были неприятнее. Должно быть, дерево, из коего строились бариджи, больше боялось огня, и манам пришлось прибегнуть к помощи ковшей с водой, чтобы не дать пожару разгореться. Маны, однако, были хитры и, для того чтобы вылить воду, не высовывались сами, а использовали ковши на длинной рукояти, кои просовывали из-за щитов.

Зорко, сколь он видел, бил пока без промаха, но и сегваны уже несли потери. Двое воинов лежали если и не убитыми, то недвижными. Еще пятеро или семеро были ранены. Стрелы манов сыпались все гуще. Стреляли поочередно со всех трех их кораблей, и ладья оказалась под беспрерывным обстрелом. Подсчитать, кто брал верх в этом поединке с помощью луков, было немыслимо, но по лицу кунса Сольгейра Зорко видел, что тот не слишком недоволен происходящим.

Перестрелка подходила к концу тем быстрее, чем ближе подходили бариджи. Их борта не были высоки, но все возвышались над бортами ладьи на два локтя. И это тоже не могло быть сегванам подмогой. Вот борт ближнего корабля, на коем Зорко поранил или убил с десяток, а то и более народу, оказался в десяти саженях от ладьи. Зорко уже мог видеть сквозь щель меж щитами, что принц Аша-Вахишты носит черную, аккуратно подстриженную бороду, а над пластиной, защищающей нос, у него на шлеме укреплено золотое изваяние волчьей ощеренной морды. Маны что-то выкрикивали и потрясали кровожадно мечами, а с высокой кормы их стрелки могли бить по сегванам почти сверху вниз.

Но тут Сольгейр опять махнул кому-то рукой, и верткая, как веретено, сегванская ладья внезапно разом развернулась и пошла вдоль борта бариджи встречным курсом, да еще приподнятая волной, так что кромки корабельных бортов оказались почти вровень. И стрелки сегванские своего не упустили: дважды стрельный залп — с правого, а потом, когда воины правого пригнулись, с левого борта — обрушился на манов. Сколько было их убито и жестоко ранено — некоторые наконечники сегванских стрел были не просто острием, но напротив, расширялись, да еще имели зазубрины, и раны от них были велики и страшны, — того никто не считал. Видно было только, что правый борт бариджи оказался выкошен, будто пойменный луг после прохода молодых здоровых косарей.

Досадовал один только Зорко: он улучил-таки момент и поймал принца. Стрела, предназначенная ему, ударила чуть выше, чем метил венн, угодила прямиком в золотую волчью пасть на шлеме, соскользнула с нее и ушла в сторону, кого-то задев, но не слишком ранив.

— Вторая! — услышал Зорко за спиной. Кунс Сольгейр, довольно ухмыляясь, стоял у мачты с луком в руках: его выстрел, по всему, был удачен. Вслед сегванам неслись вопли проклятий.

Маны, однако, были корабельщиками ничуть не хуже сегванов. Пока на корабле принца Паренди приходили в себя, два других корабля повторили маневр сегванской ладьи и взяли ее в клещи. От одного корабля кормчий сегванов сумел увернуться, и тот прошел мимо. Стрелки на нем упустили возможность бить по сегванам прицельно, потому как ладья повернулась бортом к носу их корабля. Зато на другой баридже кормчий предугадал хитрость кормчего сегванского, и вот корабли стали борт к борту, в двух саженях друг от друга.

Сегваны успели убрать весла, чтобы тяжелый борт корабля манов не сокрушил их, ибо когда по ряду весел идет чужой корабль, удержать весло невозможно, и тяжелое дерево нещадно выбивает с лавки гребцов.

Но большего они не успели. Маны со своего корабля мигом переметнули на сегванский длинные бронзовые багры с железными крючьями и, дружно взявшись, подтянули ладью к себе. Рубить багры было бесполезно, разве лишь Бьертхельм сумел бы сумасшедшим ударом рассечь бронзу мечом.

И тут Зорко увидел, как страшен аррантский огонь. С носа и с кормы бариджи полетели на ладью глиняные горшки: было их десятка два, не меньше. Раскалываясь, они извергали что-то текучее и жирное, маслянистое, что мгновенно вспыхивало и растекалось по палубе. Сегваны были привычны к страшнейшим ранам: руку отруби, а все равно будет сражаться, но рассерженный огонь жалит сильнее, чем лютое железо. Тот, на кого попал огонь из горшков, был уже не жилец: на воздухе человек сгорал, как факел, а прыгнувших от страшной боли в воду утаскивала в пучину тяжелая кольчуга.

Хорошо еще, что некоторые воины сумели отразить смертоносные сосуды с огнем щитами, и те даже если и разбились, то вместе с пламенем упали в волны. За первой огненной атакой последовала и вторая, но теперь сегваны уже были к ней готовы, и щиты их отбили смертоносный удар, но долго так сопротивляться было невозможно: стрелки манов в упор били по сегванам из своих страшных луков.

Скольких людей потерял разом кунс Сольгейр, Зорко даже боялся считать, да и считать было недосуг. Сам кунс оказался не задет ни стрелой, ни огнем.

— Сеча! — крикнул он, будто огромный черный ворон, и первым, словно и впрямь был птицей, ухватился за бронзовый багор и перемахнул на палубу бариджи. И сегваны — оказалось, не столь уж много их пало, как думалось Зорко, или ему просто почудилось, что они по-прежнему многочисленны, — как волчья стая, нападающая на сохатого вслед за сделавшим первый бросок вожаком, один за другим бросились на абордаж. Зорко успел, пользуясь поднявшейся суматохой, выпустить три стрелы, сразив троих метателей аррантского огня, но вот и воин, прикрывавший его щитом, перемахнул через борт, и венну не осталось ничего иного, как последовать за остальными. Сегванская ладья горела на носу, на корме и посредине, начал заниматься парус, и вряд ли корабль удалось бы спасти, если бы только какое-нибудь великое чудо не спасло экипаж.

«И все из-за меня!» — со злобой отчаяния успел помыслить Зорко в тот краткий миг, когда перелетал над свинцовой морской бездной с корабля на корабль.

Он оказался на палубе, уже скользкой от крови. Рассматривать новый корабль, прикидывая его достоинства и недостатки, времени не было. Тут же перед ним мелькнул знакомый уже белый платок, державшийся на голове с помощью ленты. Зорко уже не думал, что ему делать: краткий бой рядом с Бьертхельмом и Труде быстро научил венна бить сразу, иначе убьют тебя. Ман — это, должно быть, оказался простой моряк, гребец — упал с рассеченной головой. И тут же чей-то клинок скользнул по плечу Зорко, едва не задев шею. Венн тут же шарахнулся в сторону, пригнувшись и одновременно разворачиваясь: пригодился опыт охотника, ведущего зимой схватку с тремя волками разом. Тогда Зорко выручили подоспевшие друзья. Были товарищи и теперь, но железо ранило злее волчьих клыков, а волки о двух ногах — волки-гурганы — были куда лютее серых из веннских чащ.

Развернувшись, Зорко узрел перед собой мана в шишаке и маске, затянутого в длинную до колен кольчугу, в наручах и поножах. В руке у него был страшный, изогнутый как сабля, широкий меч. Этот самый меч едва не лишил Зорко жизни.

«Жаль, не могу я, как Бьертхельм, кольчугу рубить!» — подумал венн и одновременно со всей силы, описав мечом широкую дугу, с разворота рубанул мана сбоку. Щит тому не помог: не ждал ман от Зорко такой прыти, вот и не успел закрыться. Затрещали рвущиеся железные кольца, и противник Зорко повалился на доски палубы, будто мешок с мякиной.

«Неужто!» — мелькнула у Зорко мысль. Но над поверженным стоял Бьертхельм: тело мана было рассечено от левой ключицы до сердца его мечом.

— Славный удар! — заметил сегван, пользуясь как-то невероятно возникшей в этом беспрерывном корабельном бою остановкой. Зорко глянул на убитого: кольчуга на левом боку его была прорублена, хотя и не так глубоко, как от меча Бьертхельма.

И снова завязался бой. Манов было вдвое больше, чем северян, но сегваны превосходили своих врагов опытом и яростью. Недаром команды двух или трех ладей брали на восходных берегах даже небольшие крепости и нападали на целые караваны судов, хорошо охраняемые боевыми кораблями. Сегванам не было соперников в уличном и корабельном бою, если только враг не слишком превосходил их числом.

Сейчас случилось именно так. Другой корабль манов вскоре подошел к горящей, но еще далеко не разрушенной ладье с другого борта, и воины с этой, почти не тронутой сегванскими стрелами бариджи, перебираясь через покинутый сегванами корабль — двое или трое оставшихся на нем рабов были мгновенно изрублены кривыми мечами, — шли на подмогу своим соотечественникам.

Зорко удалось пробиться к высокой корме чужого корабля. Здесь же оказались Бьертхельм и Труде. Невысокая — в сажень — лесенка вела на крышу надстройки. Сегваны в боевом порыве ворвались туда и сбросили оказавшихся там метателей аррантского огня в воду. Горшки с огнем в небольшом числе еще стояли там, готовые к бою. Неизвестно, кому из воинов кунса Сольгейра первому пришла мысль использовать это страшное оружие, но горшок, перекинутый сильным броском через ладью, упал на нос второго корабля манов, и тут же огненный ручей потек по палубе.

Лучники манов не остались в долгу. Тот, кто метнул аррантский огонь, уже лежал с пробитым горлом рядом с маном, пронзенным серой стрелой с белыми треугольниками-клыками: это была стрела Зорко. Хоронясь за щитами, коими маны закрывали от стрел своих метателей огня, сегваны принялись осыпать манов их же оружием. Ответом им были длинные стрелы манов.

На носу бариджи то и дело взлетал и опускался клинок кунса Сольгейра. Словно заколдованный, кунс пробивался к носовому возвышению, расчищая себе мечом дорогу так, будто крапиву сшибал. Растерявшись при виде такой мощи и ратного искусства, маны откатывались назад и теснились на носу. Подхватив валявшийся у ног чей-то лук — свой остался в ладье, под лавкой — Зорко быстро приладил тетиву и, зная, что сзади врагов больше нет, прикрытый спереди Труде и Бьертхельмом, принялся метать стрелы в тех манов, что взобрались на нос. Расстояние было невелико — саженей пятнадцать, да и время прицелиться было. Ни единый выстрел не пропадал впустую. Вскоре меч кунса Сольгейра поднялся последний раз, и последний защитник на носу с предсмертным воплем полетел за борт.

Бой теперь шел за середину палубы. Стараясь сбросить последних защитников бариджи с левого борта, сегваны одновременно пытались не пустить на захваченный корабль тех манов, что перебирались через горящую ладью. И это, до времени, удавалось.

Зорко, увидев, что на носу манов не осталось, принялся за перестрелку с лучниками другого корабля. Конечно, одному венну-охотнику было трудно соперничать с опытными стрельцами-воинами, но и теперь Зорко сопутствовала удача: лук манов оказался и прочнее веннского, и мощнее, и гибче, и бил он точнее. И Зорко, не отдавая уже себе отчета, выпускал стрелу за стрелой.

Зорко и не заметил, как третий корабль манов, где сегваны нанесли манам самый великий урон, оставшись при этом невредимыми, подошел к ним с левого борта, и маны, которым, казалось, судьбой назначено утонуть, дружно попрыгали на спасительную палубу. Кое-кто из сегванов хотел было за ними последовать, да Сольгейр не дал.

— Куда?! — закричал он так, что чайки затихли, удивившись. — Хёгг еще не так сыт, чтобы поперхнуться вашим мясом! Назад!

Принц Аша-Вахишты по-прежнему не уходил с палубы, несмотря на предупреждение Зорко. Видимо, кормчего сразила сегванская стрела, и принц сам теперь командовал судном.

Зорко успел подстрелить кого-то, но тут бариджа в свой черед огрызнулась стрелами, и сегванам пришлось затаиться. Не уступая крику Сольгейра, над морем раздался гортанный клич принца, искаженный маской. Мало кто мог понять, что он кричит, но было ясно, что он отдает своим людям новый приказ.

Маны все теми же баграми оттолкнули бариджу принца от брошенного корабля, захваченного теперь сегванами. Не прекращая стрельбы, корабль Паренди быстро удалился на десять саженей. На удивление, маны с другого корабля тоже стали перебираться назад через уже изрядно выгоревшую ладью, прыгая прямо в огонь и поспешно взбираясь по веслам и баграм на борт своего судна. Оставшиеся мужественно прикрывали их отход и гибли под сегванскими мечами. Бьертхельм и Сольгейр, словно две неодолимые стальные мельницы, двигались навстречу друг другу, к середине бариджи, вытесняя манов с корабля.

И тут, когда манов осталось вовсе немного, не более десятка, стал ясен замысел Паренди: в бариджу, недавно принадлежавшую ему, а теперь захваченную Сольгейром, опять полетели горшки с аррантским огнем. Мало того, что судно уже занялось от горящей рядом ладьи — пожар с левого борта просто некому было тушить, — так теперь новое пламя вспыхнуло на брошенной хозяевами палубе. Корабль манов, приняв на борт всех, кто успел до условленного мгновения перебраться через ладью, отошел от горящих судов, оставив немногих воинов на растерзание сегванским клинкам. И эти немногие сражались так, точно могли еще спастись.

Корабли горели, и Зорко уже становилось трудно дышать, несмотря на довольно свежий ветер. Уже и жар дал себя почувствовать. А с двух бариджей продолжали стрелять и метать огонь. Сольгейр, наконец, вышиб за борт последнего защитника-мана, просто ударив ему в лицо череном меча.

— Отродье Хёгга! — выдохнул кунс. — Они решили сделать нас великанами огня! На весла!

Сегванов оставалось не более трех десятков, весел же было вдвое больше, но им было не привыкать грести против самого лютого и сильного ветра в открытом море. Они даже сквозь бурю могли провести ладью туда, куда им было нужно. Вытянув из воды лишние весла, сегваны заняли места убитых гребцов. Палуба была залита кровью и завалена телами павших. Отрубленные руки, кисти, пальцы, ноги и даже головы были всюду. Сегваны и маны — и манов было гораздо больше, в основном гребцов и рабов, — лежали вперемешку, и оставшимся в живых некогда было их разделить и убрать. Бариджа грозила обернуться одним погребальным костром для всех, и Сольгейр предпринимал последнюю попытку выжить и победить.

Зорко тоже взялся было за весло, но кунс, весь в крови врагов, пахнущий дымом и потом, с опаленной бородой, но по-прежнему рассудительный и невозмутимый, остановил его:

— Это занятие не для тебя, венн! Ты не справишься с веслом. У тебя есть лук, и Хрор не обделил тебя своими дарами. Ты промахнулся дважды, но Храмн благоволит тебе!

Сольгейр для верности, должно быть, оттолкнул Зорко от весла, отчего венн едва не свалился навзничь. Поскользнувшись на теплой крови, он устоял все же на ногах. Сольгейр, уже, казалось, забыв о нем, сам взялся за рулевое весло. И сам начал петь. Песня его была такой же, как все сегванские песни: долгая и мерная, как прибой, и говорилось в ней наверняка о мечах, походах, сражении, крови и золоте, но сейчас, в бою, среди дыма и огня, песня эта звучала по-особому грозно и страшно, будто и впрямь над кораблем вился огромный ворон бога Хригга, и взмахи его исполинских крыл только раздували пламя ярости и битвы.

Перевернув несколько мертвых тел, Зорко отыскал три тула, полные стрел, и направился на корму. Пожар еще не успел добраться туда, и Зорко почувствовал себя лучше. Забыв о том, что смерть его уже близка, он окинул взглядом море. Пока шел бой, течение и ветер успели отнести их мористее мыса, куда они шли, ближе к островам, и теперь что до берега большой земли, что до островов было одинаково далеко. Это значило, что дойти до берега они не успеют: бариджа сгорит прежде. Из двух кораблей манов ближе к ним был корабль принца. Людей на нем осталось едва половина экипажа, а знатные воины-гурганы, как мыслил Зорко, не были охочи сидеть на веслах, как сегваны. Если сам принц не заставит их грести, этот корабль можно было нагнать! Ладья сегванов, продолжая пылать, уже погружалась в волны…

Но понимали это и маны, и второй их корабль, почти невредимый, шел на выручку первому, перерезая курс, взятый Сольгейром. Стрелы сыпались на палубу не иссякая, но щиты манов, защищающие гребцов, оказались из стали более крепкой, нежели сегванская. Венн понял, что был весьма самонадеян, считая, что пробьет своей стрелой такой щит за сто саженей. Между ними и кораблем манов оставалось саженей тридцать, но ни один щит не был пробит. Сольгейр вел бариджу так умело, что неизменно подставлял манам или нос, или скулу корабля, но никак не поворачивался к ним бортом. Стрелы летели навесом, по дуге, и на таком малом расстоянии не могли быть пущены с большой силой, иначе они просто перелетели бы через корабль. Сегванов осталось немного и сидели они редко, так что лишь отменно точное попадание в горло или в лицо могло отправить воина в чертоги Храмна чуть раньше, чем это сделал бы огонь.

Зорко же, приникая то к одному промежутку меж щитами, то к другому, мог бить точно промеж щитов на корабле манов, и ни одна из его стрел не упала в воду и не ткнулась в щиты. Маны давно приметили одинокого стрелка и всячески старались достать его, но, видно, Сольгейр был прав: Храмн благоволил сегодня венну, а может, то небесный воин Гром держал над Зорко свой щит, который мог становиться то прозрачным, то туманным, то сверкающим.

Пытаясь охранить своего принца от горящего корабля с обезумевшими от ярости сегванами, маны сделали ошибку. Бариджа Паренди шла куда медленнее корабля, захваченного сегванами, и второй корабль манов, оберегая своего ведущего, должен был неизбежно дождаться, пока Сольгейр подойдет к нему вплотную. А кунсу только этого и было нужно! Умело маневрируя, он заставил-таки манов развернуть свой корабль к нему бортом, чтобы перекрыть сегванам путь к принцу, и Сольгейр, вместо того чтобы тоже развернуться и дальше продолжать соперничество в скорости и ловкости, бросил свою бариджу прямо вперед, на таран!

Расстояние оказалось слишком мало, и удара было не избежать. Маны еще попытались увести свое судно хоть немного в сторону и даже успели его развернуть, но этого оказалось мало. Только что удар пришелся не прямиком в борт, а чуть косо. Сегваны, заранее зная, что предпримет их кунс, перед самым столкновением оставили весла и бросились вперед, на нос. На корме остался один Зорко.

Удар последовал, и он был страшен! Гигантская сила сорвала Зорко с места, хоть и держался он что есть силы за вбитые зачем-то в настил медные скобы, и понесла его вперед, к мачте. Больно ударившись ногой, венн не сразу сумел подняться из-за придавивших его ноги весел, разлетевшихся по палубе точно щепки.

Страшный треск и скрип разъятого корабельного тела сопровождал этот таран. Мачта на горящем судне зашаталась, растяжки и крепления не сдержали ее, и она, сокрушая все на пути своего падения и накрывая корабли тлеющим парусом, рухнула вперед, на корабль манов. Скольких зашибло при этом падении и были то сегваны, маны или и те, и другие, Зорко не видел. Он, судя по треску дерева, понимал только, что корабль, на котором он еще оставался, теперь не только объят пламенем, но еще и тонет! И Зорко, забыв осторожность, кинулся вперед: меч был при нем, и впервые надежду на то, что черное покрывало смерти и на этот раз не закроет ему свет дня, возложил он на меч, а не на резец или кисть.

Нос ведомого Сольгейром корабля ударил прямиком в борт другому кораблю. Несмотря на то что горное дерево, из коего строили маны свои суда, было удивительно легким и крепким, пробоина в борту оказалась огромной. Кунс Сольгейр хорошо знал свое дело! Впереди, перед Зорко, полыхал огонь, но оставаться на палубе, изрядно наклонившейся вниз и вправо, было бессмысленно. Можно было скинуть кольчугу и броситься вплавь, но кто бы стал спасать его, когда шел бой? А доплыть до берега Зорко и подавно не смог бы: как ни закален был венн, подобно чуть ли не всем своим соплеменникам, а осенняя морская вода не отпустила бы жертву, попавшую в самую ее пасть. Внизу была студеная вода, впереди пылало пламя. Воздух дрожал от жара, и за пеленой дыма и маревом горячего воздуха с трудом Зорко мог видеть, как сегваны, прорвавшиеся через огонь и перепрыгнувшие на вражеский корабль, уже начали новую неравную схватку. Содрав с лежащего на палубе зарубленного мана плащ, который поменьше запятнан был кровью, и прикрыв им лицо, Зорко разбежался, глубоко вдохнул и нырнул в пламя.

Зорко знал, что значит пахнуло жаром в лицо: знал он и жар костра, и жар печи, и жар кузни, и даже огонь пожара. Но теперь не просто жаром, а настоящим огнем обдало не только лицо, но и все тело! Хотелось отвернуться по привычке, как отворачиваются от костра или печи, но отворачиваться было некуда! Особенно же хотелось закрыть глаза, но и этого никак нельзя было делать: вздыбленное дерево, проломы в палубе и пропасть меж двумя столкнувшимися кораблями — все эти препятствия грозили гибелью при малейшей неосторожности. Зорко чувствовал, что опалил брови, бороду и ресницы, чувствовал, как обгорают волосы, не убранные под шлем, и понимал, что сейчас займется плащ, которым он прикрывается. Оставался один выход — скорее вперед, и Зорко спешил, как мог!

Наконец он пробрался на нос и, отбросив уже тлеющий плащ, ухватившись за планку фальшборта, перемахнул через двухсаженную препону, разделявшую корабли. Внизу, сквозь нагромождение вывороченных бревен и ломаных досок, была видна черная вода.

Едва оказался Зорко на чужом корабле, как тут же должен был упасть ничком: маленькое, но тяжелое копье-дротик просвистело как раз там, где мгновение назад была грудь Зорко. Уже грохнувшись на палубу, Зорко понял, что не захватил с собой щит и теперь становился уязвим для любой слабо пущенной стрелы, копья или даже длинного меча. Сражаться без щита и остаться невредимым, как Бьертхельм, венн покуда не умел, да и не шибко надеялся научиться.

— Щит ему дайте! — тут же услышал он все тот же голос — страшный голос кунса Сольгейра. «Из железа он сделан, что ли?» — вдруг подумалось венну, когда, больно хлопнув его по обожженной жаром спине, свалился на него прилетевший откуда-то круглый щит. Мысль Зорко относилась, понятно, не к щиту, а к кунсу сегванскому.

Далее, впрочем, размышлять не пришлось. Кто-то, перепрыгнув через лежащего Зорко, схватился с кем-то на мечах, потому как звон раздался над самым ухом у венна. Лежать больше было нельзя. Осторожно перекатившись на левый бок, Зорко подтянул к себе щит и, просовывая руку в лямку, заодно осмотрелся.

Снова шел бой, жестокий и беспощадный. Сегваны, вопреки всем свалившимся на них бедам, ухитрились не рассыпаться, но удержать строй. Теперь, стоя щитом к щиту, они могли довольно успешно удерживать небольшой участок палубы, отвоеванный ими при таране. Зорко свалился прямиком под ноги дерущимся, и оказавшемуся над ним сегвану, тому самому, что прикрывал Зорко щитом при лучной перестрелке, пришлось строй нарушить и сражаться одному сразу с двумя или тремя противниками. Венн, увидев такое, мигом вскочил и, вытащив меч, вклинился меж своим защитником и воином слева. Подставив щит под рубящий удар, направленный в основание шеи, Зорко в ответ коротко и хлестко ударил клинком по кисти мана, собиравшегося было подрубить ноги у его соратника, имени коего Зорко пока не знал.

Стеганая перчатка с нашитыми на нее пластинами не выдержала острой тяжелой стали, и раненая кисть выронила оружие. Должно быть, меч Зорко сильно ранил мана, и тот — венн успел увидеть его лицо, узкое и смуглое, пропеченное солнцем, — глянул на Зорко с ненавистью бешеного зверя и спрятался за спины других манов. Враги были, как казалось Зорко, все похожи на первого его неудачливого супротивника — Намеди: высокие, стройные, жилистые, поджарые, узколицые, с тонким крючковатым носом и большими, глубоко сидящими глазами. И взгляд у всех был тяжелый, сверлящий. Ни дать ни взять — волки-оборотни! И теперь, когда большинство из них были в масках — пускай в самых разных, — Зорко думалось, что под каждой скрывается не человеческое лицо, а мохнатая волчья морда и оскаленная пасть. Только глаза у этих волков были злобные по-человечьи!

Манов было раза в три больше, чем сегванов. И когда бы люди кунса Сольгейра не вынесли уже двух страшных схваток — первую, когда рвались на абордаж, и вторую, когда отбивались от абордажа уже на чужом корабле, — и были свежи, вряд ли бы даже такое превосходство манов в силе смогло бы остановить северных воителей. Конечно, и маны уже поучаствовали в битве, и многие из них были ранены, но все же они не рубились столько без перерыва, и не надо было им сидеть на веслах — все за них делали рабы-гребцы.

Сегваны держали строй, но маны наседали. Бьертхельм и сам Сольгейр одни сражались так, точно бой едва начался. Все прочие, не исключая и Зорко, могли лишь обороняться, держать строй и только изредка пугать врага резким и коротким броском вперед. И помощи ожидать, как тогда в Лесном Углу ждал своих кунс Хальфдир, не приходилось. И Сольгейр не мог теперь в одиночку пойти на целый строй, как сделал тогда Хальфдир. Был бы в этом строю принц Паренди, как тогда боярин Прастен, и прижми Сольгейр этому волчьему принцу меч к горлу, может, и остановились бы маны. А так любые подвиги Сольгейра обернулись бы ничем. Знал это кунс и потому бился в одном строю со своей дружиной.

Зорко уже оглох от стонов, криков, скрежета, звона и лязга. От гари и жара перехватывало дыхание. Пот заливал глаза, и все виделось будто сквозь марево. Только руки и тело работали так, будто их кто отделил от существа Зорко и управлял теперь его членами, не спрашивая хозяина. Привыкший к долгой ходьбе или бегу на охоте, тяжелой работе в поле и ремеслу, венн и не подозревал, сколько он может выдержать. И выручали, ой как выручали те уроки с более тяжелыми против обыкновенного мечами, коими заставляли заниматься всех юношей в печище. Как ни давно ушла с веннской земли последняя война, а память рода, хранимая матерями, была жива: помнился в неизведанных глубинах душевных тот разгром, когда уцелела лишь одна, поднявшая род от Серого Пса-предка, и не желалось вновь такого детям и внукам. Вот и умел каждый венн, будь он сызмальства приучен к пашне и пажити, держать в руках боевой меч и оградить от разбоя и надругательства себя и семью.

Зорко ранили, и он видел, как кровь проступает на разрезанной правой кольчужной рукавице, видел, что и предплечье на кольчуге порвано, и оттуда сочится красная густая влага, и что от плеча течет, пропитывая рубаху, нечто липкое. Сколько ран нанес он своим противникам, венн упомнить не мог. Помнил лишь, что маска перед ним менялась трижды: сначала была с рисунком волка — куда ж без него! — потом выпуклая, как кабанье рыло, а теперь и вовсе смотрел на него чешуйчатый мерзкий змей неизвестной породы, должно быть, в землях манов обитал такой. Уж лучше была б это настоящая гадюка из веннских болот: каждый венн, и Зорко тоже, знал заговор против змеи, чтобы та ушла и не жалила.

Зорко отвел очередной удар змеиной маски, когда сверху раздался истошный вопль на пронзительном и полным шипящих и свистящих звуков манском наречии. Орал наверняка человек, сидящий на верхушке мачты и следящий за горизонтом. Что он там увидел, Зорко понять не мог.

— Храмнсдальг! О чем он кричал! — прозвучал над битвой властный голос Сольгейра.

— Корабль на горизонте! — прохрипел что есть силы сосед Зорко справа, тот самый его защитник и спаситель, хорошо знавший Аша-Вахишту.

Дозорный на мачте снова завопил, на сей раз еще истошнее и пронзительнее. Маны в ответ дружно завыли, точно и впрямь стая волков, и с удвоенной силой обрушились на сегванов, будто их кто-то плетьми огрел или подпалил сзади их волчьи хвосты.

— Что за… — загремел Сольгейр, желая узнать, что за корабль узрел там ман, но закончить вопрос не сумел.

Волна, случившаяся вдруг выше обычных, подняла сцепленные корабли и ухнула их вниз, а потом снова вздыбила и снова ринула. Раздался скрежет, треск, скрип, и корабль, на котором сегваны шли на таран, расцепился с бариджей, где они теперь вели бой, и стал стремительно тонуть. В борту же судна, подвергшегося тарану, теперь открылась огромная пробоина, раньше закрытая носом тонущего корабля. Вода хлынула туда бесшумно, но неостановимо, и Зорко сразу заметил, как палуба под ногами кренится и оседает.

Строй рассыпался как с одной, так и с другой стороны. На свое счастье, Зорко, попятившись к носу, оказался рядом с Труде, Храмнсдальгом и еще двумя сегванами. Сгрудившись вместе, они встали друг к другу спинами и вновь не дали манам перерезать себя поодиночке.

— Вон там меч Бьертхельма! — выдохнул Труде. — Надо пробиться к нему.

Труде, конечно, был прав, но маны словно озверели, и осуществить замысел оказалось чрезвычайно нелегко. То Труде, то Храмнсдальг выдвигались вперед и отвоевывали локоть за локтем расстояние, отделяющее их от непобедимого воина, но все это было очень медленно! Зорко думалось, что корабль погружается в волны куда быстрее!

В третий раз заголосил дозорный, и на этот раз Сольгейр, чей голос донесся откуда-то из самой гущи схватки, от мачты, сумел задать свой вопрос:

— Что за корабль!

— Сегваны! — что есть силы выкрикнул Храмнсдальг, обрушивая меч прямо на шлем мана, посередь лба. Посеребренный шлем треснул, брызнул мозг, и ман повалился под ноги победителю. В ответ один из манов полоснул Храмнсдальга по животу. Кольчуга не выдержала острой стали с восходных берегов и кое-где подалась… Сегван попытался еще ответить обидчику, но ноги его подкосились, и он упал на колени. Удар боевого топора сверху вниз раздробил ему шейные позвонки, и Храмнсдальг, ткнувшись лицом в доски палубы, замер.

Меч Труде отрубил кисть руки, сжимавшей этот топор, и Зорко вместе с тремя сегванами сделали еще шаг навстречу Бьертхельму. Тот, как ни пьян был он битвой, должно быть, тоже заметил их и с двумя товарищами, едва, впрочем, могущими отбиваться из-за полученных ран, сам пробивался к ним.

Новый толчок сотряс корабль. Вода, наверное, вышибла какую-то перегородку внутри, и теперь судно перекосило. Нос его ушел вниз, корма же задралась, и Зорко и всем остальным опять пришлось лихорадочно озираться, балансировать, чтобы не упасть на и без того скользкой от крови и загроможденной телами палубе, и искать товарищей, чтобы остаться в живых. Зорко успел взглянуть и за борт: вода плескалась в двух локтях ниже борта. Овид, а смотрел венн в сторону островов, был чист. То есть острова, понятно, никуда не исчезли, но вот никаких кораблей не было и в помине.

Рядом возник какой-то ман в окровавленной кольчуге и разбитой маске: пол-лица было закрыто, а вторая половина, левая, осталась без защиты. Длинный ус и полбороды и все то же черное злобное сверлящее око — вот и все, что успел увидеть Зорко, прежде чем, уходя от косого удара, грозившего рассечь его от левого плеча, припал на левое колено. Меч просвистел над головой в полвершке, а Зорко в ответ подрубил ману правую ногу. Тот грохнулся навзничь, загремел доспехами, и Зорко, обрушив меч ему на горло, напрочь отсек врагу голову.

Оглядевшись, наконец, толком, Зорко увидел, что кунс Сольгейр, Труде и еще четверо сегванов сбились тесно у мачты, а прочие воины и комесы опять оказались рассеянными по кораблю и где-то уже были убиты в свалке, а где-то еще сопротивлялись. Пользуясь случаем, пока маны не перекрыли ему путь, венн метнулся к мачте и снова очутился рядом с Труде. Повязка, закрывавшая балагуру Труде рассеченную щеку, теперь была неизвестно где, и лицо сегвана было подобно лицу какого-то заморского бога, виденного Зорко в лавке диковин у Пироса. У того бога, как у только что поверженного Зорко мана, лицо тоже состояло будто из двух половинок: правая была улыбчивой, здоровой, красивой, левая же — перекошенной, злобной и безобразной, да вдобавок оскаленной и украшенной шрамом.

— Хорошо бьешься, венн! — сказал Сольгейр, будто говорил о резьбе по дереву. — Возьми у этого гургана топор и руби мачту. Ты должен это уметь лучше нас.

К мачте был пригвожден копьем один из манов. Страшный по силе удар пробил его чешуйчатые доспехи чуть ниже груди. В окоченевших пальцах он продолжал сжимать рукоять боевого топора. Для рубки деревьев такой топор подходил мало, но другого под рукой не было.

— Если ты хочешь повременить с чертогами Храмна, нам надо на чем-то плыть, — пояснил Сольгейр свое приказание, полагая, что Зорко его не понимает и не желает, чтобы его считали никчемным воином.

Зорко между тем сразу понял, зачем кунсу нужна срубленная мачта: толстое дерево вполне способно было удержать на плаву нескольких здоровых мужчин в кольчугах, а перекладина, предназначенная для паруса, не дала бы круглому дереву вертеться. Значит, сегванский корабль, кой увидел дозорный, не был басней!

Прикрытый щитами и мечами сегванов, Зорко принялся за работу. Боевой топор был пусть и неудобен, но прочен и остер, и даже твердое мачтовое дерево быстро поддавалось ему. Не обращая внимания на происходящее вокруг — бой давно перестал его удивлять, — Зорко спокойно, точно в лесу сосну, рубил корабельную мачту. Сзади кричали, стонали, звенели оружием, но венн всем существом своим ощущал одно: корабль уже не раскачивается на волнах, а лишь едва ходит из стороны в сторону. Еще немного, и никакой, даже самый умелый воин не спасет их от самого страшного и неисчислимого врага: от моря.

Зорко даже не услышал за шумом сражения, как мачта затрещала. Только по вздрагиванию ее высоченного тела он понял, что сейчас дерево начнет валиться. И точно, расчет Зорко оказался верен: мачта стала падать, и не к носу или к корме, а на борт. Венн едва успел отпихнуть стоявшего как раз с той стороны, куда должна падать мачта, Труде. Ствол, вырывая растяжки вместе с державшими их деревянными частями, накренился и с оглушительным треском рухнул, дробя в щепы фальшборт и подминая тех, кто зазевался.

И тут же они ощутили, как пучится под ногами палуба. Маны бросились в последнюю атаку, но ей уже не дано было осуществиться. Море выдавило из трюма скопившийся внутри корабля воздух и, выламывая доски настила, хлынуло наружу.

Зорко едва успел пробежать несколько шагов вдоль мачты и бросился на нее, что есть силы обхватив дерево руками и ногами. Что сделали Сольгейр, Труде и все остальные, венн уже не видел. Корабль в последний раз охнул — видно, вырвался на поверхность последний воздух — и стремительно пошел в глубину, закручивая на месте своего погружения огромную воронку.

Зорко как-то сразу почувствовал тяжесть своих кольчужных доспехов. Вода, о глубине которой его заставила позабыть битва, теперь была рядом. Волны, поднятые тонущим судном, перехлестывали через мачту, вертя ее так и сяк и грозя вовсе перевернуть. Одна только мощная перекладина и парус на ней не давали волнам свершить свое дело. Вот теперь море не казалось Зорко живым существом! Холодную бесчувственную злобу, исходящую из черного зева волны, ощущала душа и боялась. Боялась, что студеные воды и неизведанные черные глуби погасят ее трепетную искру-звезду и никогда не подняться ей больше на Звездный Мост. Именно оттуда, из этих глубин, и выходило войско Худича — злобного и таинственного бога, имя которого произносили редко и глухо, а облика коего и вовсе не ведал никто, да и не хотел ведать.

Опомнившись после первой холодной оплеухи, мигом остудившей и битвенный жар, и огонь недавнего пожара, Зорко увидел, что на бревне он не один. Позади него, ловко оседлав дерево, словно лошадь, восседал кунс Сольгейр. В мокрой и блестящей оттого кольчуге, в обрывках снастей, с водорослями на рукаве, кунс казался скорее не слишком аккуратным водяным с опаленной и растрепанной бородой, нежели беспощадным предводителем грозной боевой дружины. От дружины, впрочем, остались лишь двое воинов. Труде, которому тоже посчастливилось спастись, был человеком Ульфтага.

Сольгейр не спешил распроститься с мечом. То и дело он заносил его коротким взмахом и опускал. Над водой стоял непрерывный крик: гурганы выли едва не по-волчьи. Должно быть, молились, поелику на зов о спасении это похоже не было. Тех, кто не попал на поверхность прочного, явно не тканного ветрила, уже не было видно: кольчуги, сделанные на совесть и спасшие от стольких ударов мечей и укусов стрел, теперь стали причиной смерти. Остальные же еще цеплялись за парус, рею и куски канатов и снастей. И манов среди них было большинство. Из сегванскйх воинов один только неуемный Бьертхельм барахтался, как грузный морской зверь, борясь с пучиной, ухватившись за хвост толстой веревки, которой привязывался к перекладине парус.

Сольгейр добивал манов. Всех, до кого только мог дотянуться длиннющей своей рукой. Без жалости и пощады. Труде и двое сегванов, как и Зорко, могли лишь с трудом удерживаться на скользком бревне. Бьертхельм, наконец, подтянулся к перекладине и повис на ней, тяжело отдуваясь. Лицо его было бледно. Похоже, силы воина были на исходе, как и давеча, когда закончилась схватка на берегу и Бьертхельма под руки пришлось вести на ладью. Отдышавшись, сегван, медленно перебирая могучими своими руками дерево, стал подбираться ближе к стволу мачты. Зорко вспомнил, что кольчуга у Бьертхельма была особенно тяжелая, до колен.

Но как раз там, где мачта и рей соединялись, на бревно ухитрился выбраться один из манов. Это был уже немолодой, чернобородый воин, носивший кольчугу с позолоченными пластинами на груди. Шлем его, должно быть, пошел ко дну, и теперь забранные назад заплетенные в девять мелких кос, длинные и черные волосы его змеями висели по плечам. В правой руке у него был длинный острый кинжал, который он и сумел вытащить и всадить в тело мачты и благодаря этому спастись. Ман глядел на Бьертхельма взглядом голодного волка, только и дожидаясь, когда можно будет всадить в сегвана свой железный клык.

А Бьертхельм, казалось, и не замечал опасности, все более приближаясь к врагу. Даже здесь, когда все они стояли на шатком пути над бездной, между жизнью и звездным мостом, ни сегваны, ни маны не хотели опустить оружие. И только он один, Зорко, венн, из-за которого и разгорелся весь этот кровавый бой, в котором погибли едва не полторы сотни человек, готов был сделать это.

Не таков был Сольгейр. Увидев, что затеял ман, кунс, только что сидевший на бревне, вскочил на него и пошел вперед, балансируя, каждый миг рискуя поскользнуться и упасть. Добравшись до Зорко, кунс остановился на мгновение, потом сказал глухо и хрипло:

— Терпи, венн!

И подкованным своим сапогом наступил Зорко на спину. Жесткая кольчуга не дала подошве вдавиться в тело, но кунс был высок и тяжел, к тому же облачен в кольчугу. Зорко едва не взвыл, подобно гурганам. Хорошо, что и Сольгейр знал это и сумел единым шагом миновать Зорко. Странно, однако после этого венн вдруг почувствовал, что руки его сжимают дерево мачты достаточно крепко, чтобы не сорваться. Медленно, осторожно, но уже без страха, Зорко стал подниматься, чтобы сесть верхом, как Сольгейр.

Когда это у него получилось, Зорко первым делом огляделся. Берега и острова по-прежнему мрели где-то в недосягаемой дали, едва видные сквозь дымку. Саженях в тридцати покачивался в волнах какой-то обгорелый обломок дерева. Приглядевшись, Зорко чуть не охнул: страшная обугленная голова огромного клыкастого змея по-прежнему гордо торчала из воды. Это была ладья кунса Сольгейра, принявшая на себя колдовскую силу аррантского огня, сожженная, но не сдавшаяся волнам. Вдали, так, что даже расстояние трудно было назвать, маячил какой-то корабль, распустив паруса на двух наклоненных вперед мачтах. Принц Паренди уходил в сторону Галирада, бросив своих людей, как и прежде бросил корабль. Желание сразить врага, унявшееся было в сердце, вспыхнуло вдруг с новой силой: Зорко жалел о том, что предназначенная принцу стрела миновала цель.

Сольгейр тем временем, переступая медленно, но все увереннее, продвигался в сторону мана. Тот, конечно, видел грозного кунса, но Бьертхельму до мана было куда ближе, чем Сольгейру. И ман видел это и ухмылялся злой волчьей ухмылкой. Сольгейр, уже всерьез рискуя упасть, попробовал прибавить шагу. Вот он шагнул пошире раз, другой… и побежал по скользкому стволу, точно под ним была не срубленная мачта, колеблемая волнами над бездонной хлябью, а просто сухое бревно, лежащее на земле посреди двора. Увидев это, ман, тоже с великим риском для себя, соскользнул с бревна, левой рукой ухватился за перекладину, а правой вонзил кинжал прямо в горло Бьертхельму, только подобравшемуся к спасительной мачте. Брызнула кровь, и могучий сегван, не раз спасший Зорко жизнь, сам распластался недвижный по воде. Но лишь на мгновение. Руки его больше не держались за плавучее дерево, тяжкое железо повлекло его вниз, и тело Бьертхельма кануло в неведомую бездну.

А Сольгейр был уже над маном и хотел было нанести ему последний удар, как тот, изловчившись, перерезал горло сам себе. Меч Сольгейра только поднял фонтан из водяных брызг и щепок. Мана на поверхности уже не было.

Сольгейр, постояв немного во весь рост, только махнул рукой, обернулся на полночь и восход, высмотрел там что-то и понуро опустился на бревна, усевшись на их перекрестье. Сражаться было больше не с кем. Все, кто смог хоть немного задержаться на кромке жизни после гибели корабля, теперь были уже по ту сторону. Только пятеро, из коих пятерых имен двоих Зорко и вовсе не знал, остались здесь, посреди моря, на жалких обломках.

Зорко вдруг понял, что хочет пить. Хочет так, что, кажется, готов осушить колодец целиком. Перед глазами вдруг возникло видение родничка у подножия холма, поросшего ельником, что был в двух верстах к полудню и закату от печища Серых Псов.

— Что ты увидел там, Сольгейр? — подняв голову, едва слышно вымолвил Труде: губы у него были разбиты.

— Корабль, — коротко отозвался Сольгейр. — Это Хаскульв.

Глава 4

Подарок моря

Не дождавшись Сольгейра в условленном месте у мыса в условленный час, Хаскульв справедливо рассудил, что задержать морского кунса могли только враги. Но Хаскульв опоздал.

Два кунса сидели теперь друг против друга на скамье и негромко переговаривались. О чем был их разговор, Зорко не слышал, да и не хотел слышать. Рядом с ним лежал Труде, переодетый в сухое и чистое и закутанный в шкуры. Сегвана мучила лихорадка Ледея, что не дает человеку и в печи согреться. Зорко знал травы, что могут помочь от Ледеи, знал и другой способ. Но на корабле трав не было. Нельзя было поступить и по-иному. Мужчину от Ледеи могло спасти животворное тепло женского тела, но и женщина, будь она у Труде — а у такого храброго воина, да еще и острого на язык, она наверняка была, — теперь осталась далеко в Галираде.

Ладья шла на полночь и восход, к мысу, замыкавшему залив, в который впадала великая Светынь. Там, у мыса, Хаскульв должен был дождаться вельхского мастера Геллаха, чтобы переправить Зорко к нему на корабль. Там же, на самом носу, стоял сегванский поселок. Там и предстояло высадить больного Труде, чтобы остающиеся до времени в Галираде Сольгейр и двое его воинов отвезли его на двор к Ульфтагу.

Прежде чем идти к мысу, корабль Хаскульва подошел к сгоревшей ладье Сольгейра. Плавать на ней больше не привелось бы никому. Дерево прогорело до угольев, и черные борта лишь на вершок возвышались над волной. Один только черный дракон уцелел и недвижным змеиным взором оглядывал пустую даль. Сольгейр, взяв топор, спустился на черные доски и, громко вознеся молитву и бросив в воды пищу и совершив возлияние, принялся рубить дракону шею, чтобы забрать его с собой. Дракон этот не был побежден ни в одном сражении, и ему предстояло венчать собой новый корабль Сольгейра.

Куда пропала Фрейдис, не знал никто. Должно быть, ее сразила стрела или меч какого-нибудь ошалелого мана, а может быть, она утонула или, того хуже, сгинула в аррантском огне. Гибель в сражении на море была для сегванов обычным делом. Никто не горевал и не предавался унынию. По тем, кто пал в битве, сотворили скорый погребальный обряд, принесли в жертву Храмну, Хрору и Хриггу черного петуха, свинью и ягненка — животных и птицу иногда возили на особенно больших сегванских ладьях для того, чтобы в долгом пути получать в пищу свежее мясо. Потом, уже на берегу, будет по павшим шумная и долгая тризна. Ныне же сегваны были в походе, и ничто не могло сбить их с однажды выбранного курса: сегваны верили в богов, но боги были хозяевами в своих чертогах и мирах; здесь, на земле, сегваны верили в себя.

— На волнах ларец! — раздался сверху крик дозорного.

У сегванов не было в обычае постоянно держать кого-то на макушке мачты, но здесь, в виду берегов, и особенно после того, что произошло только что, дозорного выставили. Он и увидел на воде какой-то предмет, похожий на ларец.

— Какой ларец, Локнит? — гаркнул в ответ Хаскульв.

— Плетеный короб из бересты! Сольвенны любят такие! — был ответ.

Зорко чуть не подскочил на месте: это не могло быть что-либо другое, как только его короб! С чего бы это по океан-морю близ устья Светыни стали плавать берестяные короба? Зорко уж смирился с мыслью, что к Геллаху придется идти с пустыми руками, зане все работы Зорко и все его приспособления для рукомесла и художества сгорели в огне или канули в пучину. Но боги и на этот раз оказались к Зорко благосклонны: знать, лук его не дал более ни единого промаха, и предсказание Сольгейра-кунса сбылось.

Но жизнь среди сегванов научила и без того не слишком суетливого Зорко спокойствию и сдержанности. Он встал и сказал громко:

— Кунс Хаскульв, я не буду неблагодарен тебе, если ты позволишь подобрать этот короб. Это мои вещи.

— Если море не приняло их, они будут у тебя, Зорко Зоревич, — отвечал кунс. — Торгейс, разверни ладью!

Из бересты плели даже котелки, которые вполне можно было вешать над огнем, чтобы кипятить в них воду и даже варить кашу, настолько плотным и ладным было это плетение. Так же был изготовлен и короб, с которым отправился Зорко в путь. Ни единая капля морской воды не проникла внутрь. Загадкой оставалось только, как попал короб в море. Зорко, сколько он помнил, спрятал свои пожитки под лавку, когда стало ясно, что боя не миновать.

Помнил, однако, Зорко и то, как запирал он крышку: через последнюю дырочку в кожаном ремне, опоясывавшем короб, был продет бронзовый язычок. Теперь же язычок оказался продет лишь сквозь предпоследнее отверстие: должно быть, у закрывавшего не отыскалось силы или времени в достатке, чтобы затворить короб как было. «Не Фрейдис ли короб мой по морю пустила, допрежь чем…» Допрежь чем что, Зорко не знал. Мать учила его веровать в светлое: солнце, грозу, огонь, тепло, добро, — и венн не хотел думать о зле, пока сам с ним не столкнулся.

Расстегнув замок, Зорко откинул крышку и внимательно перебрал вещи. Все осталось на месте, только вдруг обнаружилась безделица — гладкая деревянная дощечка со странными резанными на ней знаками, коей раньше не было. Знаки походили и на веннские, и на те буквицы, что рисовали ученые вельхи, за тайной коих и отправлялся Зорко на восходные берега. Жаль, не привелось потолковать о них с кунсом Ульфтагом!

Но откуда попала к нему эта дощечка, и кто вырезал на ней эти знаки, и о чем должны были они рассказать? И кому? Не ему ли, Зорко? Не Фрейдис ли вложила это в короб? И если она, то к чему?

— Цела твоя работа, Зорко Зоревич? — вдруг услышал венн голос Хаскульва. Кунс и в ладье, как и везде, не изменял рысьей своей походке, возникая за спиной бесшумно.

— Благодарствуй, Хаскульв-кунс, все цело, — ответствовал Зорко. — Не скажешь ли, что эти буквицы свидетельствуют?

— Это древние руны наших островов, — объяснил кунс. — Они служат для гадания. Раньше Храмн писал на них свои законы, и люди приходили к нему, и он наставлял их. Потом Хригг научил людей гадать по ним, а для письма придумал новые руны. Теперь мало кто умеет писать древними рунами и читать их. Я не сведущ в этом.

Посчитав, что сказал достаточно, Хаскульв ушел на нос.

— Я могу прочесть их, если тебе нужно, Зорко, — сказал вдруг лежащий тихо рядом Труде.

Сегван, несмотря на лихорадку, вовсе не бредил, а только молчал, облизывая пересохшим языком разбитые губы и глядя в разъяснившееся бледное и высокое небо.

— Ульфтаг научил меня этому, — добавил он. — Это не так трудно, как думают. Покажи мне их.

— Прочти, Труде, будь милостив. — И Зорко показал сегвану дощечку.

Труде приподнял голову, чтобы легче было читать, — и Зорко помог сегвану, поддержав его затылок рукой, — и посмотрел на буквицы. Потом пошевелил губами, не говоря ни слова, и, наконец, попросил:

— Нагнись ко мне. Такое не пристало говорить в собрании.

«Да что ж там написано? — с волнением подумал венн, наклоняясь к Труде. — Уж не заклятие ли какое?»

— «Тропой кораблей за жаром прекрасной в слезах богини, Хригга сестры, отправилась я».

— А что это значит? — спросил Зорко, уже начиная догадываться. Как ни вычурно говорили порой сегваны, а смысл этих слов ясен был и без толкования.

Труде в ответ улыбнулся только и кивнул.

Глава 5

В туман уходить легче

Труде и Сольгейра с его людьми отправили на берег.

Зорко сказал суровому кунсу слова благодарности и хотел было еще и в утешение что-либо добавить, но не стал. Не таковы были сегваны, чтобы нуждаться в таких словах.

— Если на земле не примут тебя, приходи ко мне на море, венн, — сказал на прощание Сольгейр. — Это не последний мой корабль. Я расскажу о нем Ульфтагу, и ты еще услышишь сагу о Сольгейре: про славный бой, достойный чертогов Храмна, ее будут петь на всех берегах. Считаю, там будет и твое имя.

Хаскульв обо всем рассказал потом Зорко, когда три дня ходили они близ Гранитного носа, прозванного так за великие россыпи камня-дикаря на самом своем оконечье. Серые и красноватые валуны и каменья, вкруг коих раскиданы были осколки поменьше, камни, камешки и просто мелкая крошка длинным языком выметнулись в море, и седые волны прихотливо обегали эту твердь. Впрочем, тот же Хаскульв утверждал, что и этот гранит простоит недолго. Море проглотит и его, хотя из ныне живущих только боги увидят это.

О Сольгейре же Хаскульв сказал, что у кунса есть пять кораблей и что все добро, что привез он с собой, успели выгрузить на пристани, в Вельхском конце. А то, что дружина Сольгейра уничтожила последнюю боевую силу манов, пусть и сама полегла, так это даже к лучшему: в Галираде будет спокойнее. Принца Паренди Хаскульв обозвал варгром, но когда Зорко стал сожалеть о том, что его промах как раз и стоил того, что бессовестный гурган теперь жив, кунс лишь головой покачал и ответил:

— Беспокоиться за жизнь варгра не стоит. Его все равно кто-нибудь убьет. Паренди обижен на Гурцата и вхож к кнесу. Он станет говорить кнесу о том, как плох Гурцат. Это может нам пригодиться. Кнес, может быть, сам убьет гургана, как только тот оскалится.

В другой раз Зорко спросил Хаскульва об Иттрун. Горе иссушило деву, и Зорко, сочувствовавший ей, беспокоился, не пристала ли к ней лихорадка Глядея, что происходит от неисправимого горя и не дает человеку уснуть, пока не придут к нему странные и страшные видения и лишат разума.

— Иттрун теперь живет на острове, недалеко отсюда. Там стоит двор, который принадлежит моей сестре. Ее надежно охраняют. Не следует девице после такого горя быть среди распри. Сестра Хригга добра. Она не дала ей вместе со слезами выплакать разум.

Так Зорко узнал, что Великая Мать у сегванов приходится Хриггу сестрой. Хрор и Хригг были братьями главному богу сегванов — Храмну, но их почему-то еще называли его сыновьями. А сестра была только у Хригга, потому что Фьёргюн, ту самую прекрасную богиню в слезах, всегда звали сестрой Хригга и никогда сестрой Храмна или Хрора.

— Это оттого, — говорил Хаскульв, — что Храмн — древнейший и мудрейший из троих. Он создал камни, чтобы укрепить землю, которую все время размывал прибой, и деревья, чтобы скрепить камни, землю и воду. Из союза скалы и прибоя вышел могучий Хрор, от союза дерева и земли — искусный Хригг. Оттого Хрор и Хригг — сыновья Храмна, и потому же они — его братья, ибо велики в мощи своей. Потом Храмн взял в жены землю Ёрд, и тогда родилась Фьёргюн. Потому Фьёргюн зовут сестрой Хригга. Она и Хригг очень похожи, как близнецы. Фьёргюн покровительствует женщинам, любви и шитью. И еще она заступается за всех, когда считает, что другие боги чрезмерно жестокосердны.

На третий день на море пал великий туман, приползший с полуночи. Сегваны говорили, что это огромный кит, что обычно лежит на дне моря или плавает незримо на недостижимых для всякой иной твари глубинах, поднялся к поверхности, там, где лед покрывает границы владений Хёгга, и пускает фонтаны, и оттого поднимаются великие пары и туманы, и полуночный ветер гонит их к землям, где обитают люди. Зорко всю жизнь думал, что туман — это теплое дыхание Матери-Земли и холодное дыхание Отца-Неба, смешавшиеся меж собой. Но так было в веннских краях. Должно быть, здесь, на море, «земле сегванов», как на сегванский лад, причудливо, назвал море сам Зорко, все происходило иначе.

В тумане, казалось Зорко, легче легкого было упустить Геллаха, но сегваны не беспокоились. Когда туманы вставали столь плотно, что напрочь скрывали берега, любой сегван запросто говорил, едва бросив взгляд на волны, сколько саженей до Гранитного носа и как далеко отнесло от него ладью. Тревожился Хаскульв лишь за то, чтобы не навеяло бурю, тогда труднее будет переправить Зорко на корабль к вельхам; но покуда Храмн был благосклонен.

Когда на четвертый день поутру в одном из немногих разрывов туманной пелены вдруг мелькнули очертания большого корабля, Зорко даже не удивился, услышав голос дозорного, стоящего на сей раз на носу, обнимая за крутую шею резного чудо-дракона:

— Корабль в ста саженях! Вельхи!

Вельхский корабль по сравнению с сегванским был велик и тяжел. Ладья сегванов походила на веретено, если глянуть сверху, или на морского змея, коли смотреть спереди или сбоку, то вельхское судно, как ни посмотри на него, напоминало деревянный сундук, зато очень устойчивый и прочный. Доски обшивки не были пригнаны стык в стык и не шли гладко слой за слоем, но накрывали одна другую. Пробить такой борт не всегда мог даже медный таран аррантского боевого корабля. Руль у этого корабля подвешивался сбоку, почти сзади, и был будто плавник у рыбины. Кормчий не ворочал тяжелым веслом, а поворачивал его жердью, прикрепленной сверху к лопасти. Сегванская ладья, конечно, была куда подвижнее, но с таким тяжелым судном, как вельхское, трудно было сладить одним рулевым веслом.

На вельхском корабле тоже заметили сегванов, но не испугались, а пошли навстречу. Подойдя саженей на тридцать, вельхи поставили парус так, чтобы не приближаться больше к сегванам, но и не удаляться от них. А весел на вельхском корабле не было вовсе.

— Во имя Храмна! Чья это лодка! — донесся до Зорко чей-то крик.

Это звали с корабля вельхов, звали по-сегвански.

— Кунс Хаскульв здесь! — закричал в ответ кунс. — Хочу говорить с тобой!

Туман и шелест волн словно съедали звуки, но расстояние было невелико, и кунсу даже не пришлось складывать ладони раковиной.

— Говори, Хаскульв! — закричали в ответ. — Геллах, сын Брианда, здесь!

— Приветствую тебя, Геллах! У нас есть человек, который должен перейти к тебе! Знаешь ты об этом?

— Да! — подтвердил Геллах, и Зорко не то чтобы испугался, но новое чувство волнения и ожидания охватило его. В четвертый раз менялся мир, в который он должен был войти, и вместе с этим миром ему предстояло перенестись далеко отсюда.

— Я жду этого человека! Пусть он скажет слово!

— Покажи, что ты здесь, — повернулся Хаскульв к Зорко. — Это Геллах.

— Привет тебе, Геллах, сын Брианда! Зорко, сын Зори, зовут меня!

— И тебе привет! — уже по-сольвеннски прокричали из-за тумана, который опять серыми лоскутьями заволакивал все вокруг, так что вельхский корабль предстал едва видимым призрачным силуэтом. — Хочешь ли ты принять у меня ученичество?

— Хочу! Берешь ли ты, Геллах, меня в ученики?! — отвечал Зорко.

— Беру! — был ответ. — За тобой идет наш челн!

— Сейчас ты увидишь карру вельхов, — пояснил Хаскульв. — Предания говорят, что на этих челнах они обошли когда-то всю Длинную Землю и посетили многие иные берега, каких теперь уже нет.

Надо было прощаться. Кроме Хаскульва, мало кто был знаком здесь Зорко. Наткнувшись на сегванов, он вместо мирной работы в поле и теплой деревенской зимовки где-нибудь в сольвеннской деревне близ Галирада получил кровавую битву, изгнание, преследования, странные видения и дальний путь по морской зыби. Но те же сегваны поддерживали и оберегали его, будто он был сыном самого главного кунса, а не случайным гостем из дальней дикой земли. Вовсе не так встречали его сольвенны.

— Благодарствуй за все, Хаскульв-кунс, — поклонился сегвану Зорко. — Не серчай, коли что не так сделал я. И другим кунсам и воинам мой привет передай.

— И тебе счастливой дороги, — отвечал Хаскульв. — Да будет гладкой тропа твоего корабля. Я плаваю по всем морям, и мы можем встретиться когда-нибудь.

Зорко полез в короб и вынул резной мужской гребень.

— Возьми это от меня, Хаскульв-кунс. У веннов нет золота, но арранту Пиросу понравились мои работы. И ты не сказал о них худого.

— Это добрая работа, — согласился кунс. — Такую не будет слишком стыдно поместить в своем доме и мне. Ты был хорошим воином, Зорко Зоревич, и уважал наши законы. Храмн будет благосклонен к тебе, и Фьёргюн подарит тебе немало веселья. Следующим летом Ульфтаг собирается на Кайлисбрекку. Если вы встретитесь, тебя будет ждать слово привета. Дочь моего брата велела, чтобы я отдал тебе это…

Кунс развязал карман и достал оттуда маленький серебряный оберег. Это был конь без упряжи и седла, но не мчащийся куда-то стремглав, а мирно бродящий по полю или лугу. Голова коня была поднята, и копыта, казалось, так сейчас и ударят о землю. Сколь помнил Зорко, сегваны таких не делали. Оберег похож был более на те, что иногда можно было найти в домах веннских печищ, где шла охота на оленей и кабанов.

— Передай и ты ей это. — Зорко извлек из короба прямоугольное зеркальце в оправе из резного ясеня на витиевато сделанной ручке. — Скажи, что ей не будет слишком стыдно заглянуть сюда.

Зеркальное стекло Зорко выменял еще в печище Серых Псов у проезжих калейсов.

— Ульфтаг прав, твое весло речи весьма проворно, — ухмыльнулся Хаскульв. — Я передам Иттрун твои слова. Считаю, она не будет слишком расстроена ими. Тебе пора. Вельхи пришли.

И вправду, из тумана, чуть слышно плеща веслами по умиротворенной жертвами воде, вынырнул длинный челн шести саженей в длину. Челн шел на веслах, причем гребли только четверо — по два весла с каждой стороны, и сидели гребцы не в два ряда, а, по причине узости судна, друг за другом. Пятым был рулевой, управлявший небольшим боковым веслом.

Что-то показалось Зорко странным во всем облике этого челна. Приглядевшись, венн понял, что так смущало его: челн был сделан из кожи!

Описав правильную дугу, челн встал борт к борту с ладьей. Вельхам бросили конец, и один из них, в узком черном плаще, с волосами цвета спелой пшеницы, принял веревку и закрепил ее за деревянное ушко на планшире челна.

— Приветствую тебя, кунс Хаскульв, — улыбнулся загорелый вельх с обветренным лицом морского скитальца. — Давно не видел тебя.

— И тебе привет, Лейтах, сын Коннаха, — отвечал Хаскульв. — Три зимы минуло с тех пор. И эта встреча не сулит быть долгой.

— Лагнах был милостив к тебе и ко мне в эти зимы и лета, — возразил Лейтах. — Ты еще расскажешь мне о своих подвигах. Верно ли говорят, что ты сокрушил здесь корабли гурганов и только волчий принц спасся от твоих воронов?

— Нетрудно сказать, — отвечал Хаскульв. — Это сделал не я, но кунс Сольгейр с дружиной. Зорко Зоревич бился в этой сече. Он с охотою поведает тебе о ней.

— Это великая победа, — согласился Лейтах. — Я и мои спутники с превеликой радостью услышим повесть о ней. Но нам пора, Зорко Зоревич, — обратился он к венну. — Учитель Геллах ждет тебя.

Зорко не заставил вельхов долго задерживаться у борта ладьи. Сегванов, особенно морских кунсов, сколь бы дружеские намерения они ни выказывали, боялись все моря, и если Лейтах мог непринужденно перемолвиться словом с почему-то знакомым ему Хаскульвом, то его товарищам, очевидно, было не по себе. Венн передал Лейтаху короб, который вельх с удовольствием осмотрел, отметив, видать, прочность плетения: вельхи, как уразумел Зорко, были куда как искусны в работе с кожами, но вот плести из коры так, как это умели сольвенны и венны, не умели. Даже лаптей не носили.

Следом забрался в челн и сам Зорко. Сначала он хотел было спрыгнуть, но побоялся повредить кожаное днище странного челна.

— Не бойся, Зорко Зоревич. Это кожа кита. Она выдержит пятерых таких, как ты, — заметил Лейтах.

— До свидания, Хаскульв! — в один голос крикнули Лейтах и Зорко, как только вельх отвязал фал и отдал его сегванскому воину.

— Да благоволит вам воля Храмна и да заступится за вас Фьёргюн! — был ответ.

И челн, или карра, как называли эту лодку вельхи, стремительно пошла по мелкой зыби. Хаскульв стоял у борта, высокий и суровый, ровно несгибаемая сосна на высоком полуночном берегу под неистовым ветром. Бог Храмн со своими братьями верно выбрали людей, которым отдать свои не слишком щедрые дары. Все, что им недоставало, сегваны добывали сами.

Карра являла собой несколько больших лоскутов прочнейшей и толстой черной кожи, сшитых толстыми крепкими нитками. Кожа была натянута на легкий, но прочный ясеневый остов, и изнутри челн выглядел и впрямь как внутренности какого-то морского дива.

— Скажи, Лейтах, правду ли говорят басни, что на таких челнах вельхи обогнули вокруг всю землю? — спросил Зорко.

— Всю Длинную Землю, как называют ее сегваны, — поправил вельх. — Это не легенды. Когда мы придем в страну Туманной Росы, ты увидишь книгу об этом плавании, а равно о многих иных удивительных плаваниях и дальних землях и морях. Правда ли, что ты бился против гурганов принца Паренди? — полюбопытствовал Лейтах в свою очередь.

— Правда, — кивнул Зорко.

— А верно ли, что ни один гурган не остался без раны?

— Может быть, — пожал плечами Зорко. — Только сам принц наверняка такой раны избежал.

Видя, что венн, в отличие от сегванов, не слишком любит похваляться своими ратными подвигами, Лейтах оставил расспросы и занялся веслом. Карра ходко бежала вперед, и чем отчетливее и ближе становился большой корабль вельхов, тем дальше и дальше уходила в туман ладья сегванов. Уже и высокая фигура кунса не видна была, и только высокий форштевень с головой чудища еще был живым напоминанием Зорко о последних бурных днях.

Тихо журчала и шелестела вдоль кожаного борта волна, уходя, и Зорко вместе с ней отпускал страшные и кровавые воспоминания, и они уходили. Оставались только вырезанные словно по сердцу сегванские буквицы на гладкой дощечке. Не по его, Зорко, сердцу вырезанные, по чужому. Но кровь, проступающая из этих порезов, смешивалась с его кровью, и получалось взамен гремучее неведомое зелье. Он не узнал до конца Фрейдис, да и не было у него на это времени. А теперь — где она? Но темные рыжие волосы и смеющийся рот с ровными и красивыми белыми зубами венн запомнил. Не был не прав кунс Хаскульв, сказав Зорко, что Фьёргюн богато одарит его. Да только не одним весельем.

Задумавшись, Зорко и не заметил, как карра уже причалила к борту большого корабля. Оттуда спустили толстую снасть, и Лейтах первым ловко взобрался наверх: борт был в четыре локтя высотой. Затем подняли короб, а за ним последовал и сам венн.

Корабль вельхов был пузатый, вместительный и прочный. Одного взгляда достаточно было, чтобы ощутить исполинскую силу дерева, из коего был он выстроен. Никакой, даже самой тяжелой волне, что ходили где-то там, вдали от берегов, как рассказывали сегваны, не дано было разбить эти доски. Думалось, что весь лес, из деревьев коего они родились, и все окрестные леса, и те, что стоят за ними до самых Самоцветных гор, — все они спокойно и уверенно участвуют в крепости этого корабля. И все леса, сведенные людьми и просто ушедшие с лика земного, — их души тоже были здесь и вместе с человеком завоевывали великое море.

Гребцы взбирались на борт и вытаскивали на палубу карру, а Зорко осматривался. Настил был чисто прибран. Вдоль бортов лежали какие-то плотно набитые мешки. У кормы выстроено было нечто вроде домика. Там, должно быть, жил главный на корабле человек — искусник Геллах.

Мачта была прямой, и только один, подвязанный сейчас, чтобы не ловить лишнего ветра, парус висел на перекладине. Сегваны рисовали на своих беленых парусах продольные красные полосы. Вельхи своих ветрил не красили вовсе, даром что были великими мастерами по краске холстов.

Вельхи были хозяевами этого корабля, и это Зорко чувствовал так же, как по-особому чувствовал себя среди сегванов. Сегваны, молчаливые и рослые, стойкие, как северные сосны, были таковы во всем, даже в распре на мечах, даже обуянные боевой яростью, как Бьертхельм. Арранты были любопытны и живы, точно дети, но тут же мудры и хитры, как те люди, коих рисовали они на своих черных блестящих сосудах красноватой краской. Маны-гурганы явили себя и вправду волками-оборотнями, свирепыми, как голодные по зиме серые, и жестокими, как могут быть только люди. Сольвенны — те, с которыми довелось Зорко повстречаться, — и вовсе возмутили венна своим житьем не по-людски: всяк точно без головы жил, все кивал на того, кто постарше. Люд на торжище — на гридней, те — на бояр, бояре — на кнеса. Самого кнеса Зорко не видел, но подозревал, что тот, должно быть, кивает на богов, если вдруг какая незадача. И всяк поступал по-своему, а не по Правде.

Вельхи предстали иными. Зорко, взойдя на корабль их, будто опять очутился в лавке всяких диковин либо у книжной лавки на Большом мосту. Вроде и совсем немного людей на палубе было, а точно весь корабль был полон чем-то таким, чему Зорко не мог подобрать название. Должно быть, так следовало ощущать мысли. Но не просто тени и видения, а помыслы, обращенные думающим в несказанные слова и образы. Словно тысячи историй разом слышал и видел Зорко. И все они, точно тропы в неизведанном лесу, перевивались, играли в прятки одна с другой и тут же со всеми, перетекали одна в другую, и не было видно им начала и конца. Точно лепестки и листья, как на вышивке вельхской или тиснении на кожаном ошейнике, вились вокруг сердцевинки чудесного цветка, но все проходили мимо нее, ее скрывая.

Навстречу Зорко шагнул невысокий, с венна ростом, пожилой уже вельх, но назвать его стариком было бы рановато. С темно-пепельными вьющимися волосами цвета древесной коры, с мелким и живым лицом, покрытым мелкими-мелкими морщинками, на коем как-то особенно жили большие и глубоко сидящие карие глаза. Геллах, а это был, несомненно, он, одет был в красную рубаху и штаны синетного цвета. Конечно, был вельх богат, раз имел целый корабль с добром и двор в Галираде, но богатство свое напоказ не выставлял, как делали это сегваны и арранты. Однако золотой браслет на руке Зорко приметил, как и оберег-корову из доброго серебра, что на поясе висел.

Корова была, как и все у вельхов, и не совсем корова даже, а быстрее то, как представляет корову человек, ни о какой особенной корове — своей, к примеру, — не думающий. То есть была то корова вообще. Угадывались у ней рога, и ноги вроде были, и полное круглое тело присутствовало, но будто иной, диковинный образ жил в этом теле. Как можно представить себе богатство? Кто-то подумал бы о ларе с золотом, кто-то — о большом дворе, Зорко вообразил бы себе овины, полные сушащихся снопов. В корове-обереге, висевшей на поясе у Геллаха, было явлено богатство безо всяких черточек и отличий. Богатство, как оно есть единое, все его изобилие и множество. Только уши у коровы этой были красные, покрытые киноварью.

На шее Геллах увидел иной оберег, при виде коего Зорко мигом позабыл невеселые думы: три человеческих тела, переплетенные как три ствола, растущие из единого и образующие притом крест, располагались на листках травы, похожей на кислицу. Очерки же травы и тел были вытравлены на золотом круге. Сам круг ложился на тело кобылицы, вскачь летящей невесть куда. В отличие от коровы, что на обереге, лошадь исполнена была тщательно и верно, как настоящая, растяжкой бегущая по ровному широкому лугу. Хвост и грива — густые, волос к волосу — так и развевались. И не было на этой лошади ни седла, ни упряжи.

Геллах — носил он, как и положено вельху, бороду подстриженную и ухоженную, а вот усы не растил — заметил, конечно, как смотрит венн на его украшения, но пока просто приветствовал его:

— Здравствуй, Зорко! Теперь, когда ты здесь, прими покровительство мое и наших богов.

— И тебе поздорову, Геллах, сын Бриана, — отвечал Зорко. — И богам твоим поклон. Не ведаю только, как звать их.

— Скоро они сами расскажут о себе, — ответил серьезно Геллах.

Зорко взглянул вдруг на его руки: пальцы у вельха были длинные, сильные и ловкие.

— А я будто слышу, как говорит кто-то, — заметил Зорко. — Только слов не разобрать, будто в этом тумане: все вокруг есть, а сокрыто. Не они ли это меж собой беседуют?

— И они, — подтвердил Геллах. — Тебе дан верный слух. Ступай пока с Лейтахом. Он покажет тебе, где ты будешь жить, пока мы идем на восходные берега.

Геллах подошел к борту, за которым, в туманном мареве, едва проступали очертания сегванской ладьи с гордым змеем на носу, и прокричал:

— Прощай, Хаскульв! Мы уходим! Да ниспошлет тебе Храмн удачу!

— Прощай, Геллах! — донеслось в ответ. — Боги да не оставят достойных!

— Прощай, Хаскульв-кунс! Не поминай лихом! — крикнул и Зорко.

— Прощай, Зорко Зоревич! Приходи к нам, если будешь в затруднении!

Вельхи принялись развязывать узлы, что держали в узде широкое ветрило. Парус стал наполняться ветром, и вельхский корабль, разворачиваясь, сделал последний поклон в сторону галирадских земель.

Освободили свой парус и сегваны. Ладья кунса Хаскульва растаяла за туманом, а вскоре пропала и темная, едва угадывающаяся вдали полоска и самого полуденного овида — земля. Корабль Геллаха остался наедине с морем.

Глава 6

Морестранники

Внутри корабль оказался разделен на несколько частей сплошными перегородками. Зорко отвели место в помещении, где жили и спали моряки и все спутники Геллаха. В ясную погоду, как объяснил Зорко Лейтах, ночевали обычно прямо на палубе, ибо воздух там был свежее. Внутри судна было душно и сильно пахло овцами и козами, которых везли с собой, чтобы есть свежее мясо. Все остальное пространство во чреве корабля было забито запасами пищи и воды, и еще множеством деревянных ларей, коробов и бочонков, и еще мешков. Зорко показалось, что он попал в лавку какого-то купца и сейчас, поднявшись назад по крутому узкому всходу, очутится снова в Галираде, на торгу.

Но то было наваждение, последнее воспоминание о городе, которого Зорко так толком и не увидел. Наверху стоял у руля седой длинноносый кормчий в черном плаще, как и у Лейтаха. Румяный и лысый дородный вельх с длиннющими висячими усами потрошил рыбу, железный котел стоял на трех ногах. Бронзовый браслет, казалось, вот-вот лопнет на его могучем запястье. Двое гребцов, что сопровождали Лейтаха в карре, оба молодые, черноволосые и статные, управлялись с ветрилом, закрепляя его так, как приказывал кормчий. У самого носа, стараясь увидеть хоть что-нибудь за туманом, стоял еще один молодой вельх, светловолосый, похожий на сегвана. Но, в отличие от сегванов или веннов, обычно носивших волосы распущенными, вельхи убирали их под налобный ремень или даже, кто побогаче, под серебряный или медный посеребренный обруч. Был такой ремень и у дозорного, вязанный из шерсти, с нашитыми на него мелкими стеклянными шариками.

День клонился к закату, и осеннее солнце уже не в силах было растопить туман. Пока не перестанет ветер с полуночи, корабль и будет идти сквозь пелену в неизвестность. Зорко, во второй лишь раз вышедший в море и впервые идущий в дальний поход, не испугался ни холодной волны, ни боевых огненосных кораблей, но туман его беспокоил.

«Как же, — думал венн, — пойдут вельхи дальше, ежели туман так и не рассеется? Ни звезд, ни луны, ни солнца даже не видно, да и берег невесть где. А ну, попадется какой нос скалистый, или просто каменья будут со дна торчать. Напорется корабль днищем — и поминай как звали! А если и не попадется, то как дознаться, верно идем или вовсе нет?»

Вельхи, впрочем, ничуть не тревожились. Подгоняемый несильным полуночным ветерком, тяжелый корабль шел и шел по мелким волнам, катившимся с полуночи ряд за рядом, пусть не так скоро, как сегванский «морской змей», но ходко.

Из отверстия в палубе, ведшего вниз, вылез Лейтах. Увидал, как осматривается венн кругом, и понял причины его рассеянности и беспокойства.

— Вряд ли стоит тревожиться, Зорко Зоревич, — сказал он, подошедши и остановившись рядом с венном. — Ты не знаешь, как мы находим дорогу в густом тумане, чтобы не сбиться с пути и не наткнуться на камни и мель? Раньше это было действительно опасно. Но земля и все, что есть на ней, имеет свой смысл и свойства. Пойдем, я покажу тебе одну простую вещь.

И вельх повел Зорко в надстройку, что стояла на палубе. Войдя в дверь, которая открывалась в сторону кормы, Лейтах и Зорко оказались в просторных сенях. Здесь, заключенная в стеклянный сосуд, открытый сверху, теплилась восковая свеча. Никогда не видел Зорко стеклянного изделия столь тонкой работы, но Лейтах вовсе не это хотел показать венну. Тут же, на резной подставке, закрепленный в ней, чтобы не выскочить во время качки, покоился еще один стеклянный сосуд, заделанный наглухо. Внутри него плескалась прозрачная чистая вода. В воде, пронзенное стеклянной же спицей, плавало плоское деревянное кольцо, а уж на нем вытянулась, рассекая круг, стальная блестящая рыбина. Иной раз рыбина стукалась о спицу, иной раз кольцо хотело уплыть из середины к стенке сосуда, но рыбина все норовила вытянуться в одном направлении, будто указуя что-то.

— А куда это рыба все уплыть стремится? — спросил Зорко.

— Ты прав, Зорко, — подтвердил догадку венна Лейтах. — Но стремится уплыть не рыба. Это стремление, заключенное в металле. Если вместо этой изящной фигурки укрепить на кольце обычную иголку для шитья, она явит то же стремление.

— А если колечко стальное или другую игрушку покруглее? — усомнился Зорко в подобных проявлениях природы обычного железа.

— Нет, всенепременно нужно, чтобы предмет был вытянут, как игла, — объяснил Лейтах. — Ты прозорлив, — заметил он с уважением. — Эта игла из стали всегда стремится указать на звезду, что вечно стоит на полуночи. И в тучи, и даже днем мы всегда знаем, где полночь.

— Нешто и Кол-звезда из железа сделана? — спросил Зорко даже и не вельха, а самого себя.

— Мудрецы Аррантиады говорят, что подобное льнет к подобному, — тонкая улыбка тронула губы Лейтаха. — Почему бы не сказать, что полуночная звезда похожа на иглу или рыбу?

— Не похожа она ни на иглу, ни на рыбу, — проворчал венн. — Змей и веревка тож меж собой сходны. Однако ж, сколь веревкой ни верти, а змея не приманишь. Змей живую плоть чует. Из чего вещь сделана, в том и сходство. Железо к железу тянуться должно.

— Верно молвишь. — Лейтах в полумраке явно улыбался, что Зорко, хорошо видевший в темноте, не мог не приметить. Пытал его вельх, не иначе! — Вот смотри, все люди сотворены из плоти. Каждому боги дали кровь, кости, руки, ноги, глаза. Скажи, в чем же причина столь многих раздоров и войн?

— А в том, что в непочтении к Правде живут, что богами и предками заповедана, — уверенно отвечал Зорко. — Слово богов — закон. Когда его не чтят, непотребство и случается…

— А ты сам всегда ли верно толкуешь слова? — спросил вдруг вельх, перестав сразу улыбаться.

— Коли ясно сказать, так и верно, — отвечал Зорко.

— Как же случилось, что ты ныне здесь, а род твой на Светыни, в дальнем далеке? — без ехидства, но требуя честного ответа вопросил Лейтах. — Правда ведь у вас одна?

— Не про всякого в Правде сказано, — замялся немного Зорко. — Про то, что не сказано, матери рода решают и кудесники.

— А ты согласен с тем, что они решили? — не унимался Лейтах. — Ты точно знаешь, что они не могли ошибиться? Есть у них вещь, подобная этой железной рыбе, определяющая истину?

Будь Зорко в родном печище, он бы, пожалуй, повел вельха к матерям рода, чтоб они его, не в меру говорливого, уму-разуму поучили. В Галираде, случись такой разговор где-нибудь на торжище, венн отвернулся бы и ушел. Здесь, в красноватой полутьме, в виду волшебной железной рыбины, что упрямо тыкалась мордой на полночь, Зорко задумался еще раз: если б нашел он нужные слова, чтобы сказать их матерям рода без дерзости, но с достоинством, позволили бы ему остаться и жить своей волей в том не столь уж многом, к чему он стремился? Или опять отвергли бы его, теперь уж бесповоротно? Нет, пожалуй, они поступили справедливо, и он, Зорко, был прав, что согласился с ними. Он был прав, но согласен ли?

А еще он чувствовал, что вельху нужно было, чтобы Зорко указал ему те весы, коими он, Зорко, сын Зори, венн из рода Серых Псов — вот как много было у него имен, и каждое обязывало по-своему! — отмерял доброе и дурное. Ему следовало назвать то, благодаря чему смел он говорить: «Я знаю!»

— И глуздырю ведомо, — ответил Зорко, — что есть Правда у каждого рода и языца, и у всякого своими богами данная. А коли судим по единому слову, то и в согласии я со своим родом. Я не изгой, а путник, и по слову Правды своей живу.

— Много ты слов сказал, — опять явил улыбку вельх: должно быть, доволен остался. — Выходит, словом едины люди?

— И словом, — согласился Зорко.

— Если я заговорю на языке вельхов, как ты меня поймешь? — опять стал допытываться Лейтах.

— Толмача призовем. А еще можно руками показать или нарисовать, — пожал плечами Зорко.

Он помнил, как, когда только начал ходить посмотреть на мимоезжие обозы, не зная ни слова на ином наречии, объяснялся с калейсами и вельхами жестами или чертил палочкой по земле, когда было и вовсе непонятно.

— Если твой чертеж будет красив, поймут ли тебя лучше? — тут же прицепился к слову вельх.

— Когда разберутся, что к чему, то и увидят, красиво или напротив, — рассудил Зорко. — А коли несуразно чертить, то не то что не залюбуются, а и не поймут ничего и смотреть даже не станут. Чего ж проще? — удивился в конце концов венн.

Ответом Лейтаха, к удивлению Зорко, был веселый, от души, смех.

— Попадись тебе шо-ситайнский демон, загадывающий загадки, он бы лопнул от злобы! — воскликнул вельх. — А я смеюсь, значит, я пока далек от бездны!

Зорко тут же вспомнил шо-ситайнских стражей, охранявших покой Пироса. Попадись им какой демон, он бы не от смеха лопнул, а от сабель.

— Пойдем, я провожу тебя к наставнику Геллаху, — отсмеявшись, уже серьезно сказал Лейтах. — Он будет говорить с тобой. Но пусть оставит тебя волнение: ты принят в ученики.

Вельх поворотился, чтобы отворить дверь, ведущую в покой, выстроенный на палубе.

— Погоди, — остановил его ненадолго Зорко. — Ты меня сейчас разными словесами испытывал, все ждал, что я на твои речи отвечать стану. По тому ли решил, что я достоин учеником Геллаха быть?

— Нет, вовсе нет, — просто отвечал Лейтах. — Геллах берет в ученики любого, кто просит об этом. У Пироса он видел то, что способны создать твои руки. Но он должен знать, чему следует учить тебя.

— И чему же? — недоверчиво спросил Зорко. — Или он слышал, что мы тут говорили?

— Он заранее сказал, каков ты. Я лишь убедился в том, что он прав, — развел руками Лейтах. — Но войдем же!

Он распахнул дверь, и перед ними открылась светлая горница. Свет проникал сюда из небольших оконец, забранных стеклом. Но больше всего света давало большое прямоугольное окно в потолке крыши. Стекло это было до того чисто, что нависавший над покоем Геллаха парус был ясно виден каждой своей складкой и каждым стежком.

Геллах сидел у стола на небольшой скамеечке за раскрытой перед ним огромной книгой, испещренной мелкими округлыми буквицами — аррантскими. Рядом лежала такая же книга, но место, на котором была она открыта, было пусто, и теперь Геллах сам, вооружась тонким пером и маленькой блестящей стальной рогулькой, вычерчивал что-то по пустому пространству листа. Одна нога рогульки твердо устанавливалась в нужную точку, другая же, повинуясь тонким и точным движениям длинных пальцев мастера, выписывала круг.

Завершив движение, Геллах встал и обратился к вошедшим.

— Входи, Зорко, и садись, — пригласил он венна. — В чем убедила тебя беседа, Лейтах?

— Ты был прав, Геллах, — отозвался провожатый Зорко.

— И в чем я был прав, Лейтах? — тут же опять спросил наставник.

— Не выходя со двора, можно познать мир, — не задумываясь, откликнулся Лейтах.

— Но чтобы понять это, надо доплыть до Шо-Ситайна, — усмехнулся Геллах. — Благодарю тебя, Лейтах, ступай, — добавил он мягко.

Слегка поклонившись, Лейтах затворил за собой дверь.

Зорко, слушая вельхов, тем временем посмотрел, что там за круги чертил Геллах на странице. По тонкой коже вились, перетекая друг в друга, бесконечные и безначальные кольца, то раскручивающиеся посолонь, то свивающиеся наоборот. Окружности эти, сочетаясь с линиями и диковинными округлыми фигурами, заполняли пустой лист по краям, оставляя середину пустой.

— Это аррантская рукопись, — пояснил Геллах, увидев интерес Зорко к лежащей на столе работе. — Она говорит об искусстве соразмерного изображения людей, животных и предметов, а также чертежей земель. Я пытаюсь переложить ее на язык вельхов и снабдить приличными для ее смысла рисунками.

— Ты будешь учить меня аррантскому? — спросил Зорко.

— Всеобязательно, — кивнул Геллах. — Язык Аррантиады звучен и прекрасен. Иной раз я думаю, что дивное мастерство аррантов суть плод от красоты их языка, а не язык — росток красоты аррантских изображений, как полагают многие.

— Я не знаю. У меня есть книга на языке аррантов, но я не могу ее прочесть, — поведал Зорко. — А без того я не разумею тех картин, что в ней помещены.

— Я научу тебя аррантскому. Прости мне мою неосведомленность: умеет ли твой народ записывать изреченное? — осведомился Геллах.

— У нас есть буквицы. Ими записана наша Правда.

— А что еще, кроме закона? — продолжал выказывать любопытство вельх.

— Грамоты пишут, если из рода в род надо передать важное или договориться о чем, а договор скрепить перед богами, — объяснил Зорко.

— А для иного?

— Для чего же еще? — пожал плечами Зорко. — Я пока сам думаю, что это арранты в таких толстенных книгах пишут?

— А как же передавать знания? Как делиться с другими тем, на что вразумили тебя боги? — вопросил Геллах.

— На то матери рода есть, кудесники и просто старики да родители. Наставники еще, — рассказал венн, удивляясь немного неосведомленности мастера. — Лепо ли на такое буквицы изводить? А на что боги нас вразумили, то и передаем из века в век.

— А если что новое узнаете? — опять спросил вельх, и Зорко показалась хитринка в его взгляде.

— Что боги и предки дали, то и добро. Иного не ведаем. Так матери рода говорят, — отвечал Зорко.

— Разве боги всем дают одно? Почему ж люди столь разные? — принялся выспрашивать Геллах, как только что делал это Лейтах. Но наставник делал это по-иному: Лейтах пытался, получив ответ, доказать что-то. Геллах просто желал знать.

— И одно дают, и располагают розно, — отвечал Зорко. — Что дадено тебе, сам с тем и живи, а другим и так видно будет, каков ты есть.

— Так ли ты поступаешь, как сейчас сказал? — спросил вельх, опять усаживаясь на скамью за столом.

Зорко задумался ненадолго.

— Нет, — честно отвечал он. — Однако и то по мне видно. Да и ты вот спросил — не зря, видать.

— Не зря, — согласился вельх. — Мир мудро устроен. Если боги захотели говорить через тебя — говори; если нет — слушай, что говорят те, кому это дано, и передавай тем, кто не слышит. Я научу тебя словам. Что говорить, и говорить ли вообще, ты решишь сам. Теперь твой черед. Можешь спрашивать меня о чем угодно.

Зорко не все понял из того, что сказал ему только что Геллах. Однако он уяснил, что читать по-аррантски вельх его научит. А еще понял то, что никто здесь не будет ставить ему запретов, но он сам должен будет поставить их.

— Скажи, Геллах, много ли теперь у тебя таких, как я?

— Этот год не слишком щедр на новых учеников. Кроме тебя у меня есть еще шестеро. Скоро вы познакомитесь.

— А много ли стран ты видел?

— Немало, — усмехнулся Геллах.

— Больше, чем Пирос?

— Думаю, что меньше, — вновь улыбнулся Геллах. — И много меньше, чем сегваны и саккаремцы. В моей лавке свои диковины, — добавил он.

— Правду ли сказал Турлох, что ты суров с учениками?

— Правду, если ученик не знает, зачем он пришел ко мне.

— Я пришел за этим…

Зорко в который раз полез за пазуху и извлек оттуда подарок черного пса.

— Хочу знать, зачем это и как.

— Позволь, — попросил Геллах и взял ошейник.

Он повертел его, рассмотрел внимательно, пошевелил губами беззвучно, кивнул зачем-то сам себе и возвратил находку Зорко.

— Такие вещи сами рассказывают о себе, если хотят. Я могу лишь пояснить, что значит каждая часть этого предмета, но не знаю наверняка, что являет он в целом. Сейчас лишь скажу, что тебе повезло: не отдавай никому этот ошейник, и тебе может открыться больше, нежели ты сам предполагаешь. Но не удивляйся, если станешь свидетелем вещей и явлений необычайных и необъяснимых. Не удивляйся и тому, если ничего подобного не произойдет.

Зорко по-новому, с некоторой опаской взглянул на ошейник: не зашевелится ли он сейчас в руке? Ошейник не шевелился.

— Скажи тогда, добрая ли это вещь або худая? — спросил венн.

— Ни одна вещь не станет доброй или злой, пока не будет использована на добро или во зло, — ответил Геллах. — Одним языком можно судить о боге, и им же можно клеветать.

— Что ж тогда посчитать за добро? А что за зло? — Зорко вовсе не нужен был ответ, но получалось, что теперь он принялся испытывать Геллаха.

— А ты разве сам не знаешь? — отвечал Геллах. — Хорошо, так отвечу: добро там, где намерения твои истинны; зло — там, где ложны. Помни всегда: ты — суть жребий. По тебе, как по лучине длинной или короткой, судьба на других гадает. Только ты — не лучина, когда о намерениях своих думаешь. С кем ни столкнет тебя жизнь, знай: ты — его жребий. Выйдешь выше — дашь добро; умалишься — выйдет горе. Истинно ли поступил, что пришел ко мне, а не остался у Пироса?

Зорко не надо было долго думать: останься он в Галираде, глядишь, тремя кораблями дело бы не обошлось! Да и кто растолковал бы ему так про чудной ошейник?

— Истинно, — твердо отвечал венн.

Корабль меж тем, без труда преодолевая мелкие волны, шел на восход, и стальная рыбина в стеклянном шаре непреложно указывала полночь.

Хроника 4

Золотые сумерки

Глава 1

Волшебный дом

Осенью скала Нок-Бран становится коричневато-рыжей оттого, что трава, доходящая до груди каменного исполина, желтеет, а после и вовсе жухнет. Никто не рад такой перемене, только чайки, как и всегда, кричат пронзительно в вечно висящем над скалой облаке соленых брызг и дерутся из-за рыбы. Рыбу, правда, никто не спрашивает, нравится ли ей осень.

Овцы, которых вельхи из прибрежных селений выгоняют пастись на высокие луга, уже не приходят на склоны Нок-Брана, и духам, живущим в скале — а в какой приличной скале на восходных берегах не живут духи? — уже никто не мешает танцевать под неверной осенней луной свои танцы. Луна осенняя считается неверной у здешних людей, да и на всем побережье, из-за того, что частые осенние шквалы несут с собой рваные мглистые облака и лунный свет, прорываясь сквозь просветы, мреет и меркнет. Духи же, напротив, более доверяют именно осенним лунам, ведь издавна считается — и, судя по поведению духов, так оно и есть, — что чем ближе тот день, когда светлое и темное время делят сутки поровну, тем тоньше граница меж страной духов и землей людей. А при луне эта граница даже становится видимой — для духов и для людей с особо тонким зрением.

Конечно, нет ничего страшного в том, чтобы перейти эту границу с той или иной стороны: на сделавшего этот шаг не обрушится тотчас небесный огонь, и он не упадет тут же замертво. Однако неправильным будет думать, что можно переходить туда-сюда сколько тебе заблагорассудится раз, без всяких последствий. Духи ничего не делают просто так, и только если им попадется вовсе скучный и глупый человек, сделают вид, что его не заметили. А всякий другой, в ком есть своя изюминка, даже если он и не захочет смотреть на танцы духов, имеет все возможности попасть к ним. И наоборот, если какой-нибудь дух часто появляется вблизи людских жилищ или дорог, его приводит туда не праздное любопытство: у духов скучать некогда, там полным-полно своих, невиданных для нас занятий и развлечений, значит, существует причина, и весьма веская, чтобы обитатель страны духов показался людям. Это может быть своя корысть, или поручение, данное духом поважнее, и какой-то искренний интерес — например, и духам занятно узнать, как сделана та или иная прекрасная вещь, — и даже дружба, и, разумеется, любовь.

Однажды Зорко, когда у него случилось время, не занятое работой и обучением, отправился тропкой через узкую лощину, что лежит позади Нок-Брана, к древним руинам на холмах. Никто, даже Геллах и старик поэт Мернок, не знали доподлинно, кто воздвиг эту каменную крепость с одной башней в двадцать пять локтей высотой. Некоторые глыбы, составлявшие это странное сооружение, обвалились, а иных и вовсе не хватало, хотя, по всей видимости, прежде они находились на положенных местах. Некоторые из этих недостающих глыб лежали рядом, по склонам холма или у его подножия. Иные же исчезли, словно кто-то взял, да и унес их неведомо куда, чтобы на другом холме, далеко отсюда, строить новую крепость.

Геллах полагал, что это построили вельхи когда-то в давние времена, когда были у них свои кнесы, жестоко воевавшие друг с другом либо с какими-то врагами, подступавшими с моря или с суши. Припомнив походы сегванов или Гурцатовы рати, пропавшие на время где-то на полуденных окраинах Вечной Степи, Зорко готов был согласиться, что прав Геллах.

Мернок говорил иное. Будто бы это великаны строили каменные раты — так называли вельхи такие крепости на холмах. Великанов было немного даже тогда, когда в неизмеримо давние годы пришли они на почти пустые восходные берега. А после, много времени спустя, стало и того меньше, потому что из холмов и скал вышли Сыновья Камней, которые были поменьше великанов, но были искусны в кузнечном деле и обработке камня. Их было больше, и оружие их было лучше. Великаны владели тайными волшебными знаниями и до поры держали оборону, укрепившись на вершинах холмов и переносясь через овраги и распадки по воздуху, совершая исполинские прыжки. Но потом им пришлось уйти и выстроить свои дома в других, дальних краях. А каменные плиты, на коих начертаны были их волшебные буквицы, великаны унесли с собой, чтобы новые дома были столь же крепки. Старые же постройки, покинутые хозяевами, обветшали и умалились, съежились со временем, как ссыхается тело старика. Дома эти были живы волшебством великанов, и чем сильнее выветривалось и пропадало с течением лет это волшебство, тем меньше становились дома.

Сыновья Камня тоже уступили потом место иным племенам нелюдей и сами стали непонятной басней, но какие-то отблески и тени былого еще жили в этих развалинах, и, прежде чем учиться работе с камнем, Геллах посоветовал Зорко не полениться и дойти хоть раз до рата на холме.

«Как-то был случай, — рассказал Зорко Кормак, сын Тулликолти, бывший прежде учеником Геллаха, а ныне ставший его помощником, — что мне пришлось идти с праздника в селении Глесху, что значит на вашем языке Любимая Зеленая Лужайка, обратно, к Нок-Брану.

Возвращался я почти в сумерки, и солнце едва выглядывало из-за холмов и было красным, и облака, сквозь которые оно еще поблескивало, тоже светились, словно их облили жаркой медью. Все это, конечно, предвещало назавтра лихой ветер, а мне надо было идти в лодке на островки, но было так красиво, что и не жаль было рук, на которых день спустя появятся мозоли. Все было недвижно, и вереск пообок тропки ничуть не шевелился. И такой он получался в этом медном отсвете — наполовину лиловый, а на другую половину словно киноварью покрашенный. Я еще подумал, что такого же цвета уши у скотины, что держат духи. Подумал и дальше пошел.

Холмы, когда над ними вот так стоит заходящее солнце, могут вдруг всякое показать из того, что было, а то и из того, чему суждено случиться. То кто-нибудь видит, как над вершиной сражаются два воинства духов, то великаны скачут на своих конях безо всяких седел по горам, обрывам и откосам, то твоя бабка, которая ныне старуха, видится еще молодой совсем миленькою девушкой и кормит кур во дворе. В давнее я не прочь посмотреть, а вот увидеть будущее опасаюсь: ни к чему это честному человеку, который в жизни не ищет иного значения, кроме как прожить достойно.

Другое дело, что сам рад бы взойти в такой час на вершину холма, потому что увидишь сразу не только простор, но и время. Оно лежит на всем точно тонкая позолота, и видно, какою одна и та же скала была и десять, и сто, и тысячу лет назад. Будто не на шесть сторон смотришь, а боги дали тебе зрение еще и на седьмую. А то, что на наши холмы, луга и скалы стоит посмотреть во всякий день, ты и сам убедился.

И вот, миновал я холмы и пошел лощиной. Нок-Бран встал прямо передо мной и солнцу последнему бок подставил. В лощине же стало совсем темно. Хорошо, что лес там светлый, дуброва, а не то и вовсе можно сбиться с тропы. Иду я и чувствую, будто за мной следом кто-то ступает легко и неслышно. Обернулся — никого нет. Что ж, думаю, и так бывает, что мерещится, и дальше пошел. Саженей тридцать прошел и опять слышу тот же звук. Тогда я быстро остановился и теперь уж точно услышал, как кто-то позади сделал шага два и остановился. Но я опять никого не увидел, а потому пошел дальше, и побыстрее. Здешние духи не злобны, но кто его знает, какой из них может пожаловать к нам, когда закат встает над холмами и перемешивает времена, будто пар над озером поутру. Но только дошел я до двух камней, после коих тропа карабкается вверх, покидая лощину, меня сзади окликнули.

— Кормак, сын Тулла, остановись ненадолго! — позвал меня женский голос.

Тут я, конечно, не мог не остановиться, потому что голос показался мне знакомым, только я никак не мог припомнить, чей же он.

Я обернулся и увидел, что позади меня стоит красивая женщина, в голубой тунике и черном плаще с серебряной фибулой, а волосы у нее медные, как закат. И она была прекрасна, как никакая земная женщина быть не может: кожа как снег, а на щеках румянец, как зимняя заря.

— Послушай меня, Кормак МакТулликолти, — сказала она. — Сегодня ты долго смотрел на закат над холмами и вереск и немало потешил мое сердце. Смело отправляйся завтра на лодке: если даже ветер будет очень свеж, твои ладони останутся невредимыми.

Сказала так и исчезла. А на следующий день мне и вправду повезло, потому что хоть ветер, как и положено, дул вовсю, на три локтя вокруг моего челна вода оставалась тиха, как в пруду, и я благополучно добрался до островков и назад. И рыбы поймал очень много.

А женщину я потом вспомнил, Геллах рассказывал про нее: это была Бадб, владычица заката и рассвета».

С тем Кормак отставил прочь кружку с чуть хмельным напитком, настоянным на яблоках, и отправился к наковаленке и небольшой печи. Кормак происходил из здешних мест и родился, почитай, на подоле у Нок-Брана. Он был из семьи простых рыбаков, а потому не слишком проникся книжной ученостью и едва разбирал круглые аррантские буквицы, но в изготовлении украшений из серебра ему не было равных.

Зорко больше нравилось объяснение, которое давал Мернок. Особенно занимало его то, как это древние исполины перепрыгивали с холма на холм. Вот, должно быть, земля тряслась! Впрочем, они, верно, умели так опуститься после прыжка, чтобы травинка не шелохнулась, иначе бы все их постройки от таких корчей земных развалились бы куда раньше. Тот же Мернок и еще другие старики и бродячие сказители, коих в вельхских землях отыскалось премного, любили истории про могучего богатыря по прозвищу Кулимор, что означало Черный Пес. Во-первых, Зорко одобрял имя древнего воина, а во-вторых, чтил его за то, что он не только мечом и иным оружием владел лучше всех, но и знал множество песен и всяких законов, что были в вельхской Правде, и всегда согласно этим законам поступал и умел справедливо судить поступки других. Этот воин тоже умел прыгать так ловко, что перескакивал разом через семь валов, семь рвов и семь частоколов, а ходить умел так тихо, что и ночные мотыльки не тревожились.

И еще помнил Зорко, как появился на его пути черный пес и как нашелся среди поляны след, будто и впрямь человек прилетел или подпрыгнул выше леса стоячего и облака ходячего и опустился точно посреди гари. Ошейник-талисман Зорко повсюду носил с собой и часто думал о том, что ж значат его буквицы. Геллах и другие вельхи тоже глядели на эти руны, как они их звали, но ничего путного сказать не могли. Вернее, Геллах-вельх прочел тисненное на кожаном ошейнике предсказание, но вот что оно в себе заключало и как должно было ему сбыться, истолковать не мог.

«Предоставим носителям пережитков получить свою долю; трудно выделить бедному человеку его порцию: будет убыток в кладовой из-за него», — гласила надпись. Зорко и помыслить не мог, чтобы веннская Правда названа была пережитком, да и себя бедным человеком никак не считал: мешочек с сегванским золотом уцелел во всех передрягах, а житье у вельхов длилось неспешно и бестревожно.

По пути к холмам Зорко прошел меж тех двух камней, о которых говорил Кормак. Были эти камни вполне обычными, неровными валунами и формой своей ничто не напоминали, разве что лежали так, будто открывали дорогу куда-то. Дальше начинался узкий лог меж гребнем, который венчал Нок-Бран, и грядой высоких крутых холмов. По этим холмам тоже вилась тропа, и кое-где вдоль нее остались россыпи явно отесанного камня и даже фундаменты и ряда два-три камней от невысоких стен, когда-то прикрывавших эту тропку. Была она древнее, чем можно было подумать сначала, и уводила в глушь холмов, как в глушь времен. Дальше, за холмами и сосновым лесом, стояло большое селение вельхов, которое можно было бы и городом назвать, если б вельхи строили палаты, подобно сольвеннам или аррантам. Но нет, селение это выглядело так же, как и Вельхский конец в Галираде, а уж кто был там вместо кнеса, да и была ли там управа вроде кнесинской, как у сольвеннов, или родовой, как у веннов, или же заправлял всем сход вроде сегванского тинга, Зорко и вовсе покуда не мог понять. Вельхи были древним племенем, едва ли не столь же древним, как арранты, и трудно было быстро уразуметь их порядки.

Лог этот, хоть и был глубок и длинен, и вправду был светел из-за того, что населяли его дубы и клены, росшие на почтительном друг от друга расстоянии. Солнце только вскарабкалось на самую вершину своего пути и пронизало тонкими золотистыми лучиками прохладный, и влажноватый, и необычайно прозрачный воздух месяца грудена. В прозрачности этой виделось все окружающее столь ясным и свежим, несмотря на осеннее увядание, что Зорко показалось даже, будто и он сам стал каким-то иным, новым и слитным и согласным со всем здесь видимым. И оттого же было не по себе: из страны полусветов венн точно забрел невзначай в страну иную, где свет лишь один и льется он понемногу отовсюду, делая предметы и то, из чего они сделаны, более настоящими, чем это было обычно.

Внезапно до слуха Зорко, вместе с шепотом ветра и птичьей перекличкой в вершинах, донеслось журчание воды. Где-то впереди, не так уж далеко, за первым, наверно, поворотом, бежал по камням мелкий ручей. Ничего страшного, впрочем, в том не было, кроме того, что Зорко точно знал: лог этот сухой, и никакого ручья в нем нет!

Духи, живущие в возвышенностях и ложбинах вельхского края, большие затейники, они часто любят показать человеку то, чего нет здесь на самом деле. Но проделывают они это столь искусно, что человек безоглядно доверяет тому, что ему показали. К примеру, друг Мернока, бродячий сказитель Снерхус (бродяжничество, правда, не мешало ему появляться всегда в чистой черной тунике, которой будто не коснулась дорожная пыль, и гладко выбритыми щеками и подбородком: Снерхус, подражая знатным вельхам, носил лишь длинные висячие усы), любил порассказать о том, как ручей на его пути вдруг потек красным, а на другом берегу он увидел настоящего духа, одетого в зеленый камзол и темно-зеленый плащ с красным подбоем. Они приветствовали друг друга поклонами и сошлись наконец так, что меж ними остался лишь мелкий поток шириной в три сажени.

— Не знаешь ли ты, уважаемый, хороша ли рыба в этом ручье? — почтительно обратился к Снерхусу дух.

— Досточтимый господин, я не был здесь уже полгода как, — отвечал на это Снерхус, — но в тот последний раз мне удалось изловить тут простой снастью трех изрядных крошиц.

Так они беседовали некоторое время о рыбной ловле. Наконец дух поблагодарил Снерхуса за приятную беседу и указал ему место, где стоит перейти ручей вброд.

— И постарайся не слишком широко шагать в сторону, — предупредил он и с тем исчез, а вода в ручье вновь обрела бесцветность.

Снерхус решил доверится духу и стал перебираться через поток именно там, где тот указал. Дойдя до середины, он достал из сумки на поясе мелкую монетку и швырнул ее в воду, так что она упала в трех шагах справа от места, где стоял он сам. Монета, как и положено ей, пошла ко дну и, достигнув песчаного с редкими камнями дна, не зарылась в песок, а прошла сквозь него и стала уходить все вниз и вниз в неведомые глубины, а песок был будто прозрачным, и через него это погружение было видно…

Зорко миновал поворот, и тропинка и вправду вывела его к ручью. Вода в нем была коряново-золотистой, будто та брага, что сегваны и вельхи называли пивом. По берегам рос невысокий тростник, а там, где тропа подходила к воде, лежал большой плоский камень, словно приглашая присесть. На противном берегу ручья все было точь-в-точь таким же, как и обычно, и никакой дух Зорко не встречал.

Венн подошел к берегу и присел-таки на камень, поставив рядом неизменный свой короб. Там лежали одеяла и немного еды, поскольку Зорко собирался провести в великанских развалинах ночь. Вода текла, закручивая золотистые прожилки вокруг тростинок и камешков, слегка пенилась у берегов. Дно устилали камешки помельче, и рыбья мелочь то и дело порскала плавниками и сновала туда-сюда.

Зорко понял, что ему хочется пить, хотя день вовсе не был жарким. Вытащив из короба глиняную кружку, он зачерпнул из ручья. Сделал глоток и обомлел: в кружке было настоящее вельхское пиво!

Венн, несмотря что зазорным считал пить хмельное без серьезнейшего для того повода, все ж изменил немного свои привычки. И вельхским обычаям перечить не хотелось, и даже не моглось уже. Плохих родов-племен нет в свете — так Зорко учили в печище Серых Псов. Распущенные — есть, то правда, а плохих — нет. А коли так, то у каждого племени свои законы, которые, как и боги этого народа, в том месте, где народ проживает, силу имеют.

Родные боги Зорко были далеко. Силу их, как и силу духов-предков, он ощущал и вспоминал о них всечасно. Но и вельхские боги и духи то и дело давали знать о себе, и Зорко видел таинственный свет, что был у них, и тянулся к этому свету, и шел вслед за ним. И законы вельхов и обычаи скоро стали для него своими, и постепенно становилась своей эта древняя земля.

Вельхи пили пиво или слабое яблочное вино, и напитки эти не туманили дум и не томили душу, но лишь освежали и согревали, и удивительно проясняли взгляд и слух. Казалось, в каждом глотке сидел маленький шустрый дух, заставлявший по-новому присмотреться к предметам и веществу, из коего они состоят, увидеть, поймать неуловимое, чтобы поскорее воплотить его в стойкую и образную форму красоты.

И большие, настоящие духи не прочь были отведать вельхского пива. Прямо под лавкой у Мойертаха — рыбака из деревни в одном дне водного пути от Нок-Брана — жил дух, который был покладист и домовит, потому что посуда в доме Мойертаха последний раз билась… никто и не упомнит когда, а куры исправно неслись и скотина не болела. Однако у духа этого была охота раз в седмицу играть по ночам на вельхской дудке. Делал он это славно и ладно, и многие, особенно парни и девушки, которым любо было погулять допоздна, даже приходили его слушать и подпевали иногда, если музыка была особенно веселой или, наоборот, печальной. Но Мойертаху это порой надоедало, и он приносил из клети кувшин с темно-золотистым пивом и ставил его под лавку, а сам спокойно ложился спать, уже не опасаясь, что его потревожат. Дух, должно быть, любил этот вид пива больше, чем музыку, и дальнейшую часть ночи проводил тихо. Наутро кувшин оказывался пуст, и Мойертах клялся самыми страшными клятвами, что сам даже не притрагивался к напитку.

От того пива, что попало в кружку Зорко, этот дух точно бы не отказался! Сделав последний глоток, венн нарочно наклонился к ручью, чтобы проверить, не дурачит ли его вельхский леший. Но по ручью текло свежее пиво, и Зорко не удержался, чтобы попить прямо из ручья.

Только венн кончил пить и отер от пены губы, как позади раздался глухой стук, ровно что-то упало в траву с высоты. Зорко обернулся и увидел перед собой молодое яблоневое дерево, которого давеча тут не было. По всему, выросло оно за то время, пока он сидел у ручья и пил. Дерево вымахало саженей на пять и было усыпано спелыми золотисто-румяными плодами. Мигом опустив взор, венн увидел то, что послужило причиной стука: в зеленой густой мураве под деревом лежало большое — вершок с четвертью в поперечнике — яблоко, точь-в-точь такое, как те, что повисли на ветках.

В середине месяца грудена яблоки уж давно были собраны даже и на вельхских восходных берегах и уж никак не могли оставаться на ветвях, да и трава уже не могла быть зеленой и шелковистой, и листья вовсю опадали. Зорко знал, что все это чародейство, и, окажись такое в веннской чаще, поскорее сотворил бы молитву Грому, чтобы грянул тот грозно и изгнал наваждение, да предков бы кликнул в помощь, чтобы вразумили. Здесь было не то: в краю вельхов межа страны духов и людей была столь зыбкой, что порой пропадала вовсе, и проникнуть из одной страны в другую человек мог без всякого труда и даже без опаски, когда относился к духам с почтением. Сами вельхи к этому настолько привыкли, что запросто, по-соседски жили бок о бок со своими духами. Мало того, они столько помнили о тех давних временах, когда боги еще жили на земле среди людей, что души их, казалось, были покойны и чисты, словно тихие глубокие воды, и духи любили собираться вкруг этих вод и глядеться в них, видя там свои отражения, может быть более ясные, чем образы их зачарованной страны.

И Зорко ничуть не испугался, что вдруг, ненароком, забрел в страну духов. А может, это сами духи решили открыть перед ним невидимые ворота, а он и вошел в них, не заметив створок и столбов. Венн поднял яблоко и, доброму дереву поклонившись, решил откушать: вряд ли упало оно просто так. Не иначе как его испытывали: доверяет ли?

Яблоко оказалось крепким, сочным и вкусным. Венн с хрустом ел его, сидя на солнцем нагретом камне и вдыхая легкий прохладный воздух, а у ног журчал пивом негромкий ручей. Золотые и багряные листья кружились плавно, покачиваясь, точно пузатые купеческие корабли, приближаясь к последней пристани — дремлющей уже осенней дремой земле. А среди этой тихой осени островком-травенем пребывала волшебная яблоня, уходящая корнями в теплую зеленую мураву.

Что-то прошуршало по траве и цокнуло о твердую плотную землю на тропе, и Зорко услышал и ощутил за спиной его теплое дыхание. Венн не спешил поворотиться. Существо посопело, а потом сделало пару цокающих шагов вперед. По звуку венн понял, что у существа этого четыре лапы.

Из-за плеча высунулась большая и черная собачья голова. Пес постоял немного, поглядывая на Зорко умными большими и круглыми карими глазами, а потом помахал пушистым хвостом, подобрался и уселся рядом с человеком, смотря на то, как ручей крутит мелкие веточки и высохшие травинки, наклоняя потешно голову и востря то одно, то другое ухо: слушал, как журчит.

Пес был тот самый, что встретился Зорко на далекой теперь росстани в двух шагах от родного дома, только без ошейника.

«Неспроста ты пришел», — подумал венн и погладил зверя по загривку, потом за ушами почесал. Серые Псы не зря такое прозвание носили, не за одну легенду из прошлого: никого из них, даже малое дитя, ни одна собака не смела тронуть. Залаять, зарычать — могла, но чтобы зубы оскалить — нет, никогда. Дан был этот секрет и Зорко. Пес сначала вздрогнул чуть, напряг спину, а потом сразу разнежился, стал хвостом дорогу подметать.

— Будет, будет! — похвалил собаку Зорко. — Нешто ошейник тебе вернуть?

Он полез было за пазуху, но тут пес поднялся, подошел к ручью, воду понюхал и стал аккуратно, без шума почти, лакать. А после, как ни в чем не бывало, перешел ручей и встал на том берегу, задом к Зорко, чуть поворотясь к венну правым плечом. Пес оглядывался на Зорко выразительно: пошли, дескать, дальше.

Венн нагнулся, зачерпнул ладонью: в ручье текла обычная вода. Студеная, чистая и мягкая, а отнюдь не пиво. И яблоня позади изникла куда-то, сменившись серым валуном, лежавшим в пожухлой вялой траве.

На всякий случай Зорко бросил в ручей камешек: не провалится ли сквозь дно? Не провалился, и венн смело шагнул в ручей. Было мелко, и вода едва доходила ему до середины голени. Перейдя через ручей, венн встал рядом с собакой.

— Ну, веди, — сказал.

Пес еще раз посмотрел на человека, удостоверился, что тот намерен идти дальше, и затрусил вперед.

Лейтах рассказывал, что в трех днях пути от Нок-Брана есть старый заброшенный дом с двором. Раньше там жила одна семья, и из поколения в поколение двор переходил от отца старшему сыну. Но вот случилось так, что последний хозяин умер, оставив лишь дочерей. Те разъехались с мужьями по ближним и дальним селениям, а младшая и вовсе уплыла в Галирад. Все, и отец Лейтаха тоже, говорили, что она была самой красивой девушкой в округе и духи обязательно забрали бы ее к себе.

Мать девушек умерла еще до того, как уехала младшая, и дом опустел. Выстроен был он на совесть и ветшать не собирался, а потому духи, конечно, облюбовали его. Черная собака, если кто шел мимо ночью или в сумерки, всегда бежала рядом с прохожим, не приближаясь, впрочем, к нему, держась на расстоянии сажени. А после, когда человек выходил за низкую каменную ограду, что отмечала поле, бывшее во владении той семьи, садилась у прохода и все сидела так и смотрела вслед, покуда можно было ее видеть и пока силуэт ее не сливался с ночным сумраком.

Чем дальше к закату, тем более сужалась лощина, а склоны ее становились все выше и круче. Деревья толпились уже довольно густо, и раскидистым и широким дубам негде становилось разрастись. Они уступили место кленам, и высоко еще стоявшее солнце тонкими золотыми лучами пронизало красноватую с желтой каймой листву.

Лощина эта завершается тропой, которая вьется, поворачивая то вправо, то влево, по крутому довольно склону, поднимаясь в холмы. Место это также известное, и часто видят здесь высокую, статную и красивую женщину, которая иной раз поднимается вверх по тропе, а иной раз сходит вниз. Поговаривают, это жена одного из вельхских кнесов, что правил в этих местах когда-то, лет с тысячу назад. Воевали тогда по всякому поводу, особенно вздорили из-за овец и коров, и, если у кого в стадах появлялась особенно замечательная чем-то скотина, тотчас съезжались охотники за нее поторговаться. А если хозяин не уступал или торг выигрывал тот, кто, по мнению соперника его, никак выигрывать не должен был, у воинов по всему восходному берегу мечи, что были в ножнах, на четверть мизинца из ножен выступали, а те мечи, что висели на стене, начинали вертеться, как неуемные, пока их не снимали со стен и не начинали готовить к бою. Был меч и у черноволосой королевы в белом одеянии, но она-то, хоть и владела искусно оружием, не променяла любовь на бранные утехи.

Псу надоело бежать впереди, и он теперь отбегал и вправо, и влево и позволял себе отстать, чтобы принюхаться к чему-нибудь замечательному. Иной раз пес оказывался впереди, потому как не хотел следовать прихотливым изгибам тропы и преодолевал подъемы напрямик. Склон завален был каменьями и густо порос лещиной, так что Зорко ломиться сквозь подлесок не хотел. А тропа в самых крутых местах сменялась крепкими гранитными ступенями. Их вытесали или сложили тут в те же самые давние времена, когда вельхи морские жили при многих кнесах. Тогда люди, хотя и воевали много и были горды и яростны, проливая свою и чужую кровь, любили, как ни дивно, более тесать камень и возводить стены и башни, нежели ковать и усмирять такое податливое с виду железо.

«Тогда люди не только верили в духов, но и умели распорядиться той силой, какой сейчас у нас, людей, не осталось, — говорил об этом все тот же старый Снерхус. — Вся сила эта ныне осталась у духов, и они поделились бы ею, но люди обратили свои сердца к холодному железу, а духи его не любят. Это довольно чувственные создания и, хоть бывают могучими, предпочитают более тонкие вещи: серебро, к примеру, или камень».

Клены сменились рябинами, уже вовсю полыхавшими, а лещина пропала в густой высокой осоке, когда Зорко выбрался наконец в неглубокую ложбинку меж двумя круглыми и лысыми совершенно холмами. Солнце, то возникавшее в просветах, то скрывавшееся за камнями, откосами и листвой, прошло уже середину своего пути и медленно стало клониться к закату. Идти оставалось уже недолго, но Зорко знал, как скоры сумерки грудена-месяца, а потому прибавил шагу. Хотя ему и говорили, что в долине ручья Черной Ольхи, кой течет как раз под холмом, где стоят руины замка великанов, полно и камыша для ложа, и сухого дерева, и дерева вообще, венн поторапливался.

На дальних холмах, вблизи горизонта, в синей дымке виднелись исполинские силуэты всадников, разъезжавших верхом на лошадях с мечами в руках и то и дело сшибавшихся меж собой. Это духи потешались во владении оружием, а может, показывали и одну из многих своих непонятных битв. Звона стали, однако, слышно не было, и над серо-зеленой травой, что чем ближе к макушке холма, тем становилась короче, звенела согретая последним солнышком тишина.

Пес увидел духов и заворчал глухо и зло, а потом вовсе забыл о них и перебегал теперь от камня к камню, безошибочно отыскивая камни эти среди травы. Некоторые камни были обыкновенными валунами, но на иных были высечены какие-то знаки и даже целые строки. Такие, особенно если это были не простые камни, а плоские плиты, считались дверьми в мир духов, и просто так даже целая упряжка лошадей не могла бы ни на пядь сдвинуть такую плиту с места.

Зато каждый раз, как разлившиеся по холмам сумерки становились густыми, как сливки, плиты эти с легкостью необычайной откидывались, будто крышки у сундуков, и духи длиннющими вереницами выбегали и вылетали из-под холмов наружу, особенно по осени, когда воздух необыкновенно свеж и прозрачен, будто горный хрусталь: кажется, щелкни по нему, и он тут же зазвенит. И всю ночь они разъезжали верхом по холмам, горам, равнинам и долам на призрачных своих лошадях и разгуливали по округе, а самые скорые успевали сбегать в дальние деревни и урочища и танцевали под луной и без на вершинах холмов и лесных полянах. А в утренней полутьме опять целые сонмы духов неслись к заветным окнам, чтобы на светлое время суток удалиться внутрь холмов. Впрочем, многие чудесно чувствовали себя и при свете дня.

Взобравшись на вершину того холма, что справа, Зорко на соседнем холме увидел развалины невеликого какого-то сооружения из белого плитняка. Посреди стоял продолговатый остроконечный почти камень, расколотый неведомой силой на три осколка: два больших и один поменьше. Камень сей окружали четверо ворот в сажень высотой, сложенные из трех грубо отесанных глыб: двух стоячих и одной сверху на них возложенной. Смотрели ворота строго на полдень, полночь, восход и закат. Только с полдневных ворот верхняя глыба упала и треснула. Чуть ниже по склону холма ранее была не то ограда, не то просто кольцо из стоячих и лежачих глыб с узкими проходами меж ними.

Навряд ли все это нагромождение камней могло послужить кому-то убежищем от врага, хотя, схоронившись за внешним каменным кольцом, через проходы удобно было стрелять из луков в подступавшего врага. Можно было бы и пересидеть, если бы вдруг задумали подступить волки в темную зимнюю ночь, встречая непрошеных серых гостей факелами и копьями у тех же проходов.

Псу, впрочем, камни тоже не понравились. Он замер настороженно, уставившись на них, потом потянулся, задрал морду и потянул носом воздух, потом вздыбил шерсть, ощерился и грозно зарычал.

— Здесь-то тебе что не нравится? — заговорил с собакой Зорко. — Я думал, ты пес чародейный, а ты, выходит, обыкновенный?

Пес не унимался, нервно ходил кругами, переминался с лапы на лапу и рычал непрерывно, иногда негромко подлаивая. Зорко сам — стал внимательно рассматривать противоположный серо-зеленый склон и в небольшой ложбине приметил среди высокой травы и боярышника черную дыру в обрамлении серых камней, поддерживающих свод.

— Вот оно что! Ну, не серчай. — Венн потрепал собаку по широкой сильной спине.

Дыра в склоне не могла быть не чем иным, кроме как волчьим логовом. Сейчас, по теплой вельхской осени, волки не были опасны, потому что добычи кругом было вдоволь, но встречаться с серыми венн не шибко хотел. Постройка старая на холме была, должно быть, святилищем из стародавнего некого времени, когда и вельхов в этих местах еще не было. Кто жил тогда здесь и в каких богов веровал, об этом и басен не осталось, а потому был этот холм пустым, и не было в нем никаких духов. Только волки, чья звериная кровь хранила вести о вещах и вовсе для людей незапамятных, знали тех, кто населял этот холм, и ведали, как с ними ужиться.

Старый кром великанов виднелся уже верстах в трех. Правда, это птице небесной надо было лететь три версты, а Зорко с собакой предстояло петлять еще меж холмов по узкой, заброшенной тропке, что отбегала к развалинам от тропы главной. Ходили по этой малой тропке редко, в основном пастухи, что гоняли овец подальше и повыше в холмы, где травы было больше, а земля была жирнее. И еще были те, кто, как Зорко, шел в холмы сумерничать и говорить с духами.

Те, кто населяет мир потусторонний, обычно с большим любопытством встречают тех, кто к ним приходит, и охотно дают хотя бы взглянуть на то, как все у них устроено. Правда, мало кто оказывается способен понять что-либо в этой чужой все же жизни, озаренной не солнцем и не луной, а вернее, не только ими, но светом, исходящим из неведомых глубин изначального времени, когда ни солнца, ни луны еще не было в помине.

Страна духов таит множество вещей удивительных и прекрасных, а также накопила несметные россыпи сокровищ. Нельзя, разумеется, говорить, что золото и самоцветы валяются там под ногами вместо земли и песка, и те, кто подобное утверждает, или бессовестно лгут, или поддались наваждению, что навеяли им духи ради своей потехи либо еще для каких-то своих целей. Есть в стране духов и земля, и песок, и травы, и деревья, и звери, и вообще все, что есть в мире земном, но есть там и многое другое, в том числе радость и горе, любовь и ненависть, что не перемешаны меж собой, как у нас, и пребывают в первозданном своем виде, острые и сверкающие, как клинки.

Вот за этим и приходили к духам те, кто ночевал в старом кроме на холмах. Все вещи, что выходят из рук мастера, таят в себе отпечаток того запредельного, чего нет у нас, и в любой искусно сделанной вещи, в любой музыке, в любой песне, что представляется нам прекрасной, есть эта неизбывная печаль по ясности этой и чистоте, что есть у духов. И тот, кто смог хоть на мгновение узреть эту чистоту и увидеть вещи ясными и незамутненными, навсегда оставит в душе память об этом. А память эта частичками будет передана всем творениям его, и безначальная свежесть и искренность никогда не оставят сей мир.

Среди выщербленных и потрескавшихся стен, столбов, перекрытий Зорко отыскал сводчатую нишу, где места вполне достало бы и для пятерых. Снаружи вход в нишу защищен был огромной известняковой глыбой, оставлявшей меж собой и покатым сводом просвет до двух локтей высотой, а с другой стороны закрывала это убежище от ветров стена сухой кладки из серого полевого камня, что возведена была в позднейшее время знаменитым и доселе в этих местах сказителем и духовидцем Глиннеу. О том, каков собой был Глиннеу, говорят разное, но когда заговаривают о том, что все женщины и девы на восходных берегах были от него без ума, этому не приходится удивляться, потому как помимо дивной музыки и прекрасных песен умел Глиннеу и все иное, и стена эта небольшая была столь надежна и прочна, что сделала бы честь даже дому владельца стад.

Внутри Зорко нашел охапки сена, довольно старого впрочем, дрова и хворост в количестве достаточном, чтобы провести одну ночь, и две охапки хмеля, собранного не далее как за два дня. Запах еще не выветрился, и белые шишечки не засохли. Одна пожилая женщина из деревни в двух днях пешего пути на полночь от Нок-Брана, большая искусница по части приготовления пива, рассказывала, что духи делают пиво у себя в стране и существа, что попроще, до сих пор обитающие в глуши холмов, обликом похожие на веннских полевиков и полудниц, как раз по осени тоже варят отменное пиво и собирают для него особый, только им ведомый хмель. Чего только не добавляют они в свои котлы, даже опавшие листья, но все равно напиток получается таким, какой людям ни за что не приготовить. Некоторые этот напиток пробовали, но было таких немного: народец лесов и холмов, в отличие от духов, весьма пуглив и дичится людей. Несмотря на остатки древнего волшебства, они не могут соперничать с людьми ни числом, ни величиной и потому редко пускают их к себе. Зато уж те, кто вхож к обитателям холмов, считаются их друзьями, и им выказывают большое уважение.

Времени до заката оставалось еще достаточно, чтобы наведаться к подножию холма, к ручью Черной Ольхи. Ручей тек в глубоком и широком распадке, темной водой струясь медленно меж землистых берегов, вливаясь затем, у полуденного склона Нок-Брана, в реку Тулли. Зимой, если зима выдавалась суровой, неспешное течение позволяло морозцу замостить ручей льдом и завалить сверху снегом, и тогда по весне вода подтапливала берега и заливала часть долины. Хмель любит расти в таких местах, и, наверно, и здесь вельхская нежить собирала его в месяце кресене.

Вельхские зимы, впрочем, вовсе не походили на веннские и были куда теплее и мягче. Даже ручей Черной Ольхи не каждую зиму останавливался, а быстротечная говорливая Тулли замерзала столь редко, что на всю округу едва трое или четверо о том помнили. Да и реки были здесь не в пример меньше тех, что текли в веннских лесах, а в существование такой огромной реки, как великая Светынь, некоторые и вовсе не верили. И озер столь же обширных, сколь Нечуй-озеро, несходные берега не знали, но зато озера здешние были синие-синие посреди изумрудных совершенно лугов, такие прекрасные, что глаз не отвесть.

Камыш на ручье шелестел в легком низовом ветерке и пел свою вечную влажную песню, и ему отвечали ветвистые и кряжистые серебристые ивы, росшие у самой воды, красуясь серебром своим на темно-зеленом, почти черном цвете ольховой листвы.

Зорко сидел на большом камне, один бок которого омывала вода, и болтал ногами, опущенными в ручей. Вода, хотя и стоял груден-месяц, была теплой и ласковой, мягкой и обволакивающей, убаюкивающей, уносящей усталость и пыль неблизкой дороги. Зачавкала вязкая и сырая земля, и пес, подошедший сзади после того, как вдоволь нагулялся по ольховому леску, понюхал воду, чихнул смешно и осторожно погрузил в поток передние лапы. Он остановился так, замерев и проверяя свои ощущения. Потом забрался в воду по брюхо и поплыл, погрузив голову чуть не до ушей, только черный нос уверенно торчал над поверхностью и сопел шумно. Проплыв туда-сюда саженей пять, пес выбрался на берег и отряхнулся, вертя всем телом, будто веретеном, от носа до кончика хвоста.

Зорко все это время чувствовал, что кто-то за ним наблюдает, но, кто это был, венн сказать не мог. Да и не мешал ему этот взгляд ничуть, потому что был рассеянным и направлен был отовсюду и на все, и на него, Зорко, и тут же сквозь него. Может, это ручей изучал окрестности, проникая в происходящее чутьем единого гибкого тела своего от истока до устья, а может, лес ольховый стерег свой покой, или холмы неусыпно следили за током времени.

Когда Зорко возвратился к руинам, призрачные всадники у восточного овида уже закончили свои скачки и изникли куда-то, оставив после себя еле слышный ветер, доносящий шепот невнятного и неведомого языка и хмельной вкус отдаленной недоступной тайны. Солнце стояло уже совсем низко: если вытянуть перед собой руки и одной ладонью подхватить его под нижний его край, а другой ладонью накрыть сверху макушку дальнего холма, то меж ладонями по вышине выйдет локоть, не более.

В такие часы духи еще не выходят на поверхность холмов, и напрасно сейчас ходить и пытаться их обнаружить, заглядывая под каждый куст волчника или боярышника, проверяя каждую ложбину. Душа, однако, уже полна предчувствия удивительного, и тому, кто готов воспринять и принять сердцем то, что готовят ему сумерки, являются несомненные знаки того, что ожидания его не будут обмануты. То вдруг зашуршит что-то по траве, будто торопливые чьи-то шаги, то вздрогнет почва, словно поблизости ударили о нее конские копыта, то отзвук голоса, то вспыхнувший и погасший внезапно свет явятся из ниоткуда и канут в никуда, то на углях костра возникнут и исчезнут тут же огненные письмена, так что и прочесть их не успеешь.

В круге, выложенном камнями, Зорко развел небольшой огонь. Небольшое помещение, впрочем, тут же заполнилось приятным теплом, и венн даже снял куртку. Камень, из которого сложены были древние крепости, обладал свойством не съедать даримое очагом тепло, но лишь не выпускать его наружу, а ветру и хладу, правившим за стенами, напротив, не давал доступа внутрь. Позже, когда солнце зайдет совсем и пытливые звезды начнут заглядывать под свод, чтобы посмотреть, кто это сегодня зажег в холмах одинокий огонь, отвечая им, Зорко намеревался занавесить проем широким плащом и так обезопасить себя от утреннего морозца, что поутру уже серебрил зеленую пока траву холмов инеем.

Пес, пока Зорко грел в берестяном котле воду и готовил себе ужин, уходил куда-то и время от времени появлялся, проверяя, на месте ли венн и все ли с ним ладно. Наверное, пес охотился, скорее всего мышковал, потому что, принюхиваясь к запаху готовящейся еды, не просил у Зорко кусочки, а снова пропадал.

Закат Зорко пропустить не смел. Открыться ночи, не поблагодарив небесный огонь, не проводив солнечное колесо повозки бога Дажа, было против обычаев веннских, и допрежь всего против себя. По ночам часть души человека возвращалась на небо вместе с этой повозкой и горела там звездой, одной из многих, а наутро снова возвращалась, вместе с солнцем. Делалось это для того, чтобы ни один человек, на свет рожденный по благословению богов, не остался ночью без их призора, когда без света в мире всякие удивительные вещи могут твориться и душа во сне уходит бродить по земле. Могут увести душу к себе навьи-предки, когда загостится она у них, либо духи неведомые, вроде встречника, или волшебные птицы, как Сирин, могут завлечь ее к себе или просто унести, или, что всего страшнее, может попасть она к Худичу в черные трещины, и оттуда уж назад не выбраться. Но когда сохранил хоть частицу души в своих владениях рачительный Даж, не останется человек пустым и бездушным и помнить будет о добром и худом, и совесть его, что внутренним светочем служит, не погаснет.

Духов вельхских Зорко не страшился, а солнце проводив как следует, и тем более.

На стенах башни и каменных столбах разрушенной крепости читал Зорко оставленные исчезнувшим племенем знаки. Вернее сказать, не читал, а смотрел, зане даже самые старые письмена, что знал Геллах, были моложе них. Венн выучился быстро читать и писать по-аррантски, и по-сегвански тоже, разъяснил ему Геллах и смысл вельхских рун, и даже по-саккаремски начинал венн понемногу говорить и разбираться в причудливой вязи буквиц далекого полуденного народа, но некому было рассказать ему о том, что скрывали руины.

Мойертах, впрочем, толковал, что и без наставника можно дознаться о том, что писано на этих стенах. «Всякий знак, — поучал вельх, — несет в себе смысл. Смысл же рождает в нас чувство. Если ты способен слушать себя, то от чувства сумеешь дойти до смысла. Даже если не сумеешь ты доподлинно узнать то, что хотели поведать нам ушедшие отсюда в безвестные века, тебе откроется то, что они чувствовали».

Может, и прав был сказитель, но покуда венн не мог дознаться, о чем свидетельствуют вырезанные на камне буквицы. В той нише, которую венн выбрал для ночлега, все стены были испещрены надписями, но с каким словом, с каким чувством скрестились когда-то пути каждого знака, венн, сколь ни гадал, ничего путного не придумал. И Зорко просто сидел и смотрел на озаренную багрово-медным костровым светом белую стену как на картину, не пытая каждую черту поодиночке, но рассматривая все писанное сразу, целиком, как есть.

Пес, закончивший наконец свою охоту, пришел и, угостившись остатками чечевичной похлебки, устроился у Зорко под боком, согревая человека щедрым живым теплом.

К ночи поднялся ветер, и огни звезд трепетали и мрели в его неистовых порывах, будто слезящиеся глаза. Шумел под холмом ольховник, шелестели кусты, и ко звукам этим примешивались какое-то бормотание, конское ржание, обрывки возгласов, плача и смеха, музыки арфы, бубна и свирели, песен. Новый натиск ветра надул плащ, закрывающий проем, будто ветрило, и сдвинул один из камней, коими прижат был к стене нижний край ткани. Пламя костра тут же съежилось и заметалось из стороны в сторону, беспорядочно, как космы, разбрасывая свои языки. Буквы на стене задергались, стали расплываться, сливаться где-то, а кое-где разделяться, образуя нечто целокупное, превращаясь в картину.

Ветер дул уже не порывами, а ровно, не переставая и сильно. Откуда-то из глубины, сокрытой буквицами, долетел вой, принадлежащий определенно волку, скликающему стаю. Зорко стало зябко, и он обернулся, чтобы поправить оттопырившуюся занавесь. Стены позади более не было. Не было, впрочем, и ничего иного. Мгла, густая, ровно кисель, клубилась и перетекала вокруг, но была она не вовсе черной и беспросветной, а уже темно-лиловой, будто небо перед восходом, когда до солнца еще далеко, но тьма ночная уже начинает отступать. Ровный бледный свет разливался откуда-то извне, скрытый пока пеленой. Рядом с Зорко остался только участок земляного пола, устланный сеном, камышом и хмелем, хворост, костер и черный пес, заново заворчавший, едва услышал волка.

А буквицы впереди продолжали преображаться, и Зорко, не успевая удивляться происходящим вокруг волшебным переменам, удивлялся тому, как это он не мог догадаться, что скрывает за собой каждый знак. Вот две соседних буквицы слились, и на их месте появилась рощица, вот еще одна разлилась ручьем, вот одна превратилась в гору, вельми высокую, а три одинаковых с нею перекинулись холмами. Сквозь еще видимый камень стены, ставший вдруг прозрачным, Зорко открывался подернутый дымкой полусумрака и тумана образ того же места, где он ныне находился, но преображенный неизъяснимо.

Гора на самом деле была гораздо ниже, да и холмы не были столь круты. Ольховник теперь совсем забился в распадок, а здесь он царил и на холмах, одевая некоторые полностью. И камни, и плиты, что лежали безжизненными и расколотыми, поднялись вдруг и соединились, вознеся вновь к лиловеющему небу стены и вежи. Волчий вой доносился откуда-то с полудня и заката, а совсем рядом, слева от себя, Зорко услышал внезапно явственный перестук серебряных молоточков.

Марево и туман пропали, как не было. Он был в той же нише, что и четверть колокола — вряд ли больше — тому назад. Только стены вокруг были не выщербленными и потрескавшимися, а гладкими и ровными. Надпись на стене осталась, только стала она не такой длинной, как запомнил ее венн. Костер, камыш, хмель, и пес, и еще сам Зорко, наверно, только и остались неизменными.

Ветер уже не рвал занавешивавший проем плащ. Да и проема никакого не было. Стена с высокой дверью посредине, не такая мощная правда, как та, на коей были выбиты буквы, закрывала нишу. Плащ Зорко лежал тут же, у стены. Дверь была сделана из толстого крепкого дуба, из того, видать, что рос в лощине меж холмами и Нок-Браном. Перезвон молоточков чистым серебром звучал за нею. Зорко толкнул дверь и вышел вон. Пес, втиснувшись меж человеком и косяком, выскочил наружу первым.

За дверью открылся большой зал, свод которого поддерживали могучие деревянные столбы, тесанные из ясеня. Столбы, украшенные резьбой, изображавшей листья, ветви и стебли, венчались резными головами оленей, кабанов, собак и воронов.

В чертоге, пол коего выложен был крупным гладко отесанным пористым камнем, сверху устланным свежим зеленым камышом, царил предутренний полумрак. Посреди чертога пылал кузнечный горн. Две невысокие кряжистые фигуры склонились у огня. Крепыши в два с половиной локтя ростом, одетые в коричневые рубахи и серые порты, в ярко-красных с синим узором остроконечные шапочки и яловой кожи башмаки, ковали из серебра тонкие украшения или заготовки к ним. Они ничуть не походили на мальчиков или карликов. Нет, это были обычные, хорошо сложенные взрослые мужчины, только небольшого роста. Впрочем, рост этот почти не замечался, настолько настоящими и соразмерными выглядели их фигуры. Да они не только выглядели, но и были настоящими.

Пес, увидев кузнецов, неожиданно завертел хвостом и побежал к ним, радостно повизгивая, позабыв разом о волчьем вое, что по-прежнему доносился снаружи. Теперь выл уже не один волк: звери перекликались, и было их не два и не три, а все пять.

«А говорили, здесь великаны живут», — подумал Зорко.

Пес ткнулся мордой в опущенную ненадолго ладонь одного из кузнецов, буйные ярко-рыжие пряди которого выбились из-под шапочки. Тот вздрогнул слегка, а потом, увидев собаку, почесал пса за ушами. Тот, хоть и был в холке едва ниже человека, замер и потянулся блаженно.

Рыжий обернулся и увидел венна.

— Здравствуй, Зорко, — молвил он по-вельхски. Голос у него был густой и приятный, точно прозрачный желтый мед, и слышались в нем нотки, похожие на кошачье мурлыкание. А лицом малый человек оказался приятен: не стар еще, но весь в тоненьких морщинках, не полон и не худ, румян и добр. Глаза у него были зеленые, ровно трава ранним летом. Ровная рыжая бородка окаймляла щеки и подбородок.

— И тебе поздорову, кузнец, — поклонился в ответ венн. — Откуда, коли не тайна, меня знаешь?

— Я всех в округе знаю, — улыбнулся человек своим маленьким ртом, яркими и сочными губами. — А звать меня Кредне. А друга моего — Лухтах.

Второй кузнец тоже обернулся и кивнул венну. Был он худ и смугл, а глаза у него были свинцово-серые, и борода была черная, подлиннее, чем у Кредне. Кивнул и снова принялся за работу.

— А мне сказывали, что здесь великаны живут, — сказал вдруг Зорко.

— Великаны, говоришь? — усмехнулся Кредне, и в каждой морщинке его засветилось по маленькой смешной хитринке. — А ну, пойдем-ка…

Он взял Зорко за руку — ладонь у кузнеца была шершавая и очень крепкая, будто из дуба, — и они вместе с собакой вышли через двустворчатые высокие двери наружу.

Над холмами медленно вставало утро, но мгла и туман все еще заполняли низины и стлались над травой по склонам холмов. Ветер дул свежий и сильный, и волчьи песни вдали не прерывались.

— Смотри, — сказал Кредне, отходя от стены дома шагов на двадцать.

Рыжий кузнец встал так, чтобы ветер дул ему прямо в спину, и расставил в стороны руки. Рукава его рубахи, собранные серебряными обручами на запястьях, были широки, да и порты у кузнеца большой узостью не отличались, так что Кредне уподобился мачте с ветрилом. И тут губы человечка зашевелились, и Зорко почуял, как сила ветра стала прибывать с каждым мгновением. Пес развеселился и принялся носиться вокруг кузнеца, оглушительно лая, но лай его все менее и менее различался за нарастающим шумом ветра. И вместе с ветром мгла и туман вздыбились вдруг разом, огромной волной достали до небес и полетели, взметнутые и разлохмаченные, по воле разъяренных вихрей.

Дивная и ужасная перемена произошла в маленьком кузнеце, он стал точно надуваться по мере возрастания ветра, словно мех из тонкой кожи раздувается, наполняясь дымом костра. Он рос, точно растет парус, поймавший ветер, точно туча, вываливающая свое огромное тело из-за овида. Кузнец наполнялся ветром и рос, приобретая размеры и вовсе исполинские. Вот он перерос Зорко. Вот стал роста саженного. Вот уж и крыша дома оказалась ниже его. Вот и самая высокая ольха стала ему равна. Вот и холм, на коем они стояли, виделся едва ли больше кузнеца. А вот и дальняя гора увидела в нем своего родича.

Единым махом, словно и впрямь был мехом, наполненным горячим дымом, Кредне взмыл в воздух и перенесся через холм, опустившись на вершине следом стоящего. Острая маковка красной шапки его терялась где-то в грозных тучах. И стало вокруг темно, точно глаз выколи, и вокруг была только буря и мгла. Рядом с собой Зорко, едва находящий в себе силы противостоять урагану, ощутил чье-то тело. Это пес, испуганный и дрожащий, жался меж ним и стеной.

— Что скажешь? — прогремел откуда-то сверху голос кузнеца. — Правду ли говорят сказители?

— Да! — что есть мочи прокричал Зорко.

И тут же ветер стал стихать, и мгла и тьма съежились и опали, вновь схлынув в овраги и распадки. Кузнец стоял рядом, с хитрецой улыбаясь и почесывая дрожавшего от удивления и возбуждения пса. Внутри по-прежнему ровно и деловито звенел молоточек Лухтаха.

— Пойдем, Зорко. — Кредне приоткрыл створку двери. — Будешь учиться у нас. И помни: этот серебряный звон стоит дороже, чем все стада у Дермотта Хаттанаха и чем все серебро в его сундуках… А надо сказать, что Дермотт Хаттанах был самым богатым человеком в окрестностях Нок-Брана на пять дней пути в любую сторону.

Глава 2

Бой у Тор Туаттах

На полдень от Нок-Брана лежит лукоморье, замыкаемое длинным скалистым носом. К лукоморью спускается обширный зеленый луг, чем дальше от берега, тем больше уходящий в обычные для страны вельхов холмы. На холмах этих полным-полно остатков древних стен и башен и всяких других каменных укреплений, многие из коих подземные. А нос, закрывающий луку, является самым большим домом для всяческих духов и иных странных и древних существ и сущностей, издавна населяющих эти берега. Говорят, и говорят не зря, будто где-то у самого оконечья мыса, где утесы встают едва не отвесно и смотрят на волны с высоты в сорок саженей, есть огромная пещера, вход в которую, правда, весьма узок и забит наполовину песком, галькой и водорослями. Эта пещера и есть дверь в подземную страну.

Пастухи, с другой стороны, очень любят пасти на этом мысу овец и коз, потому что трава здесь на удивление хороша. И хотя есть поверье, что скотина, поевшая траву, на которой танцевали под луной духи, неизбежно сама уйдет в мир духов, никакого убытка стадам, которые пасутся на мысу, доселе не было. Напротив, от них всегда много молока, шерсти и мяса, и приплод неплохой. А если и попадает какая животина к духам, то, должно быть, они возвращают взятое сторицей.

Один из пастухов, молодой Брайди, подтвердил, что раз одна из коз в его стаде, пестрая, черная с белым, ухитрилась как-то соскочить по узким тропкам вниз, к воде, и забрела, должно быть, в ту самую пещеру. А потом в крепостце, где есть подземные покои, слышно было, как коза бродит под землей, цокает копытцами и блеет. Крепость эта между тем располагается на холмах, в четырех верстах от мыса. Однако никаких неприятностей оттого со всем остальным стадом не случилось, а козленок, что остался от этой козы, всегда был накормлен и весел. Пастухи все в один голос утверждают, что коза выходила, кормила его, а после уходила обрат